© НИКИТА КИРСАНОВ

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » © НИКИТА КИРСАНОВ » «Прекрасен наш союз...» » Скуратов Дмитрий Петрович.


Скуратов Дмитрий Петрович.

Сообщений 1 страница 7 из 7

1

ДМИТРИЙ ПЕТРОВИЧ СКУРАТОВ

(18.06. или 10.07.1802 - 14.05.1885).

Отставной прапорщик л.-гв. Преображенского полка.

Из дворян Тульской губернии. Родился в с. Журавино Чернского уезда.

Отец - отставной ротмистр Пётр Алексеевич Скуратов (1748 - 1810-е), мать - Мария Александровна Страхова.

Начал службу подпрапорщиком в л.-гв. Преображенском полку в 1819 г., после экзамена произведён в юнкеры. Вышел в отставку прапорщиком по домашним обстоятельствам - 1822. Служил «частным секретарём» при попечителе С.-Петербургского учебного округа С.С. Уварове (1821). В 1824-1826 гг. находился за границей (Франция), изучал политическую экономию.

Принадлежал к родственному и дружескому окружению Е.П. Оболенского и семейства Капнистов.

Согласно показаниям А.В. Поджио и В.М. Голицына, возможно, принадлежал к Северному обществу (принят Е.П. Оболенским (?), 1823). К следствию не привлекался.

С 1826 г. жил в Москве и своём имении Московской губернии. Предприниматель, основатель бумагопрядильной фабрики в Наро-Фоминске (1830-е гг.), в 1860-е гг. разорился. Чиновник особых поручений при министре внутренних дел (1860-е гг.), цензор.

Один из основателей Общества содействия русской промышленности и торговли. Писатель по экономическим вопросам, публицист, сотрудничал в периодических изданиях 1850-1860-х гг. Сторонник протекционистской политики, оппонент министра финансов М.Х. Рейтерна. Автор статей по экономическим вопросам в журналах и газетах «Вестник промышленности», «Русском вестнике», «Неделе», «Северной почте», «Биржевых ведомостях», «Петербургских ведомостях», «Северной пчеле», «Коммерческой газете». Автор записки о народном образовании (1884).

Скончался в своём имении с. Жукове Симбирского уезда, где и похоронен.

Жена - Фаина Алексеевна Пушкина (1.04.1807 - 16.02.1883, Жуково Симбирского уезда).

Дети:

Ольга (р. 9.01.1833), с 1852 замужем за Дмитрием Павловичем Еремеевым (1830-1894);

Александр (р. 13.03.1835);

Алексей (р. 1838), гвардии капитан;

Борис (р. 21.02.1839);

Михаил (р. 7.09.1840);

Христина (р. 1842), в замужестве Рахманинова.

Сёстры:

Елизавета (р. 1790);

Мария (р. 1791);

Анна (р. 1807), замужем за Николаем Дмитриевичем Лукиным.

Братья:

Павел (23.10.1793 - май 1829), штабс-капитан (1812), женат на княжне Екатерине Борисовне Голицыной (1799 - 1879);

Алексей (1800 - 8.12.1835, с. Найденка Тамбовского уезда), подпоручик лейб-гвардии Преображенского полка, женат на княжне Марии Борисовне Голицыной (1789 - 1832).

Александр, отставной подпоручик л.-гв. Преображенского полка.

***

Поджио 1984: 222-223; Голицын 1976: 217.

Биографические данные: Корсакова 1904: 624-625; Некролог: Экономист. 1885. №21.

2

История села Большое Скуратово

Деревня Журавино – так называлось село Большое Скуратово в начале 17 века. В 1615 году деревней владел окольничий, князь Иван Васильевич Голицын, думный боярин, главный судья Владимирского приказа. Князь попал в опалу и в 1624 году за «ослушание» был сослан в Вятку, где и скончался в 1626 году. Деревня перешла во владение к князю Андрею Даниловичу Сицкому, а затем к его сыну. В 1630 году за стольником, боярином князем Юрьем Андреевичем Сицким в поместье деревни Журавиной записано 4 двора деловых людей, 27 крестьянских и 6 бобыльских дворов. За ним также «деревня Ершова, а в ней 19 крестьянских и 16 бобыльских дворов». Князь Ю.А. Сицкой был воеводой в Астрахани, наместником в Нижнем Новгороде, в 1642-43 годах присутствовал в Разбойном приказе.

Скончался боярин князь Ю.А. Сицкой 3 августа 1644 года. Поместье перешло к его жене, боярыне княгине Фетинье Владимировне Сицкой, за которой в 1646 году в деревнях Журавиной и Ершовой значилось 117 дворов и 301 душ крепостных крестьян. Дом боярыни находился в селе Ершово, что в версте от деревни Журавино. В случае набега крымских татар у княгини был осадный двор в чернской крепости. В 1651 году княгиня Ф.В. Сицкая была «мамкой» царевны Евдокии Алексеевны, а затем постриглась в монастырь, где и умерла 26 августа 1672 года. Незадолго до ухода в монастырь боярыня княгиня Фетинья Владимировна Сицкая продала деревню окольничему Петру Дмитриевичу Скуратову, за ним в 1685 году «пашни паханные 25 четвертей, да 78 крестьянских дворов в деревне Журавиной, что после стало село Рожествено».

Скуратовы вели свою родословную от шляхтича Станислава Бельского, который «приехал из Польши служить к великому князю Василию Дмитриевичу, а герб его месяц, да две сабли, переломлены, на верху корона с пером павлиным таков как свидетельствует о том книга рыцарства польского гербарь» (герб рода Скуратовых внесен в Гербовник Дворянских родов Российской империи 4 части на 109 странице). Скуратовы служили стольниками, воеводами были «записаны на Москве в боярских книгах дворянами». Так, Дмитрий Федорович Скуратов, в 1616 году был воеводой в Мценске и за «мужественное стояние, в голоде, наготе и во всем оскудении и кровопролитии жалован на поместья и вотчины».

Петр Дмитриевич Скуратов около пятидесяти лет был на государевой службе, сражался под Конотопом, был воеводой в Малороссии, служил в Москве и бывал в посольствах, скончался в 1687 году в чине ближнего окольничего. Его сын стольник Иван Петрович был убит в 1700 году в первом Нарвском походе Петра Великого.

В 1700 году имение в деревне Журавиной перешло к Ивану Ивановичу Скуратову, капитан - цалмейстеру (интенданту военно-морского флота Петра Великого, в его обязанности входили получение денег в казначействах и раздача жалованья чинам флота и рабочим верфей), отцу известного мореплавателя Алексея Ивановича Скуратова, который был единственным ребенком в семье.

В 1720 году, после смерти первой жены Авдотьи, капитан Иван Иванович Скуратов вторично женился на девице Дарье Васильевне Кафтыревой и вскоре отправился в далекую Астрахань, где и умер на военной службе в июле 1724 года. Его молодая жена недолго была вдовой. Однажды проездом к месту службы в деревне Журавиной остановился капитан-кавалерист Александр Васильевич Потемкин, участник Полтавской битвы и Прутского похода. Молодая вдова приглянулась лихому кавалеристу, она тоже видимо ничего не имела против, и он увозит молодую избранницу в свое имение Чижево, близ Смоленска. Венчанию молодых мешало одно препятствие - капитан А.В. Потемкин уже был женат, однако им удалось уговорить первую жену Марину Ивановну уйти в монастырь, и брак был официально оформлен. Так в этой семье в 1739 году родился мальчик, которому суждено было войти в историю России под славным именем Григория Александровича Потемкина, фельдмаршала и светлейшего князя Таврического, фаворита Екатерины II.

Алексей Иванович Скуратов, прапрадед И.С. Тургенева, будущий военный моряк и исследователь Северного морского пути, родился примерно в 1706 году в деревне Журавино и, продолжая семейные традиции, поступил в 1718 году в Морскую академию, куда принимали по приказу Петра Великого сыновей «дворянских, из домов боярских и других чинов от 12 до 17 лет, добровольно хотящих иных же паче со принуждением».

Времена тогда были суровые и порядки строгие. Учиться в академии было трудно, за проступки на воспитанников накладывали штрафы, за неуплату которых били плетьми на школьном дворе, пока родители не уплатят штраф. Многие ученики Академии злоупотребляли спиртными напитками, любили подраться с солдатами и матросами, обчистить торговые лавки. Жалованье ученикам часто задерживали, они «ходили босиком и просили милостыню». Некоторые ученики бежали из Морской академии, их возвращали и наказывали кнутами и батогами. Служба во флоте была очень трудной и опасной, из-за недостатка вакансий чинопроизводство было медленным. До производства в первый офицерский чин мичмана, нужно было прослужить гардемарином 6 лет и 9 месяцев. Ученикам Академии нужно было быть большими патриотами военно-морского флота, чтобы учиться и служить в таких непростых условиях.

Алексей Скуратов окончил Морскую академию 2 марта 1721 года в составе первого выпуска и был направлен в чине гардемарина на практику в Ревель. В отзыве коменданта Ревельского порта говориться: «Алексей Иванов сын Скуратов, дворянский сын, взят из академии в гардемарины в 1721 году. Науки обучил круглую навигацию, геодезию и такелажную совершенно, такоже и артиллерию и рисовать умеет».

Отслужив положенные 6 лет гардемарином, он был в 1726 году произведен в мичманы. Учеба в Морской академии и служба требовали больших расходов, для расплаты с долгами «Лета 1726 декабря в 15 день, Морского флота мичман Алексей Иванов сын Скуратов, продал он Алексей для совершенной своей нужды и расплаты долгов своих, Капитану Михаилу, да Ивану Киприановым детям Сухотиным, во Мценском уезде, Сатыевском стану, в деревне Лыковой, тридцать четыре четверти с третьником…».

В 1726 году мичман Алексей Скуратов был приставлен к гардемаринам для обучения их «указным наукам». В декабре 1729 года за обучение гардемарин просил повышения рангом и 11 января 1730 года произведен в унтер-лейтенанты галерного флота, а в 1733 году в лейтенанты корабельного флота. Отцовское имение в деревне Журавино было справлено за ним «по определению вотчинной коллегии» только 17 июня 1735 года.

В 1735 году лейтенант Алексей Скуратов решил на свои деньги построить в своей деревне церковь и 16 мая 1735 года пишет прошение Преосвященному Леониду архиепископу Сарскому и Подонскому с позволением строить ему «вновь церковь во имя Рождества Пресвятые Богородицы во означенной его деревне Журавино. А под ту церковь под усадьбу попу с причетники отдает он земли двадцать четвертей, да сена двадцать копен…». Храм во имя Рождества Пресвятой Богородицы был вскоре построен, и по нему село получило свое второе название – Рождественское.

В 1736-1739 годах лейтенант А.И. Скуратов участвовал в очень сложной и трагичной Великой Северной экспедиции, пройдя за три года на деревянном шлюпе, от Архангельска до Березова и обратно. Отряд, на двух утлых, деревянных судах вышел летом 1736 года из Архангельского порта. Задача предстояла нелегкая – обогнуть полуостров Ямал и достичь в устье Оби города Обдорска (Салехарда). Командовали судами уроженцы Тульского края – ботом «Первый» лейтенант «Скуратов», ботом «Второй» лейтенант И.М. Сухотин.

Плаванье выдалось очень трудным, погодные условия были тяжелыми, а деревянные суда малопригодными для плавания во льдах.

В августе у острова Голец они встретили еще одно экспедиционное судно «Обь», под командой лейтенанта С. Малыгина. «Обь» сильно пострадала во льдах. Лейтенант Малыгин, принял командование отрядом, отправил поврежденную «Обь» в Архангельск под командой лейтенанта И.М. Сухотина.

В 1737 году, преодолев все трудности, боты «Первый» и «Второй», достигли Обской губы. Разместив команду на зимовку в Березове, лейтенант С. Малыгин уехал с докладом в Петербург, а лейтенант Скуратов остался командовать отрядом. С огромными трудностями отряд вернулся в Архангельск только во второй половине августа 1739 года. После прибытия в Петербург лейтенанту А.И. Скуратову Адмиралтейств – коллегия поручила «учинить общую карту от Архангельска до Березова», которая была лучшей долгие годы.

В 1740-х годах Алексей Иванович Скуратов служил на разных кораблях и за неимением вакансии был 5 сентября 1751 произведен в капитаны 3-го ранга галерного флота. По болезни отпущен домой 18 декабря 1753 года и 20 декабря 1765 года императрицей Екатериной II «Высочайше пожалован капитаном во второй ранг, состоящий против сухопутного подполковника».

Умер Алексей Иванович Скуратов после 1765 года и похоронен, вероятно, у построенной им Богородицко-Рождественской церкви в селе Журавино Рождественское тож, которое получило свое третье название Большое Скуратово.

О мореплавателе А.И. Скуратове существует довольно обширная литература, правда не всегда верная. Так Марина Ганичева в своей работе «Арктический плаватель лейтенант Скуратов», называет жену мореплавателя Марфой Петровной: «С Марфой Петровной в ладу и согласии прожили они на чернской земле, в родной стороне». Однако жену Алексея Скуратова звали не Марфа Петровна, а Мария Васильевна, в девичестве Ртищева, она приходилась родственницей Льву Николаевичу Толстому.

У Алексея Ивановича Скуратова были два сына, ротмистр Киевского кирасирского полка Михаил Алексеевич (умер холостым) и ротмистр Петр Алексеевич, дочери: Варвара, Пелагея (крестила Алексея Николаевича Тургенева, дядю писателя, похоронена у Рождественской церкви в селе Б-Скуратово) и Екатерина, в замужестве Апухтина, прабабка И.С. Тургенева.

Петр Алексеевич Скуратов (1748 - до1822) крестил Сергея Николаевича Тургенева, отца писателя, ротмистр кирасирского полка, поселился после отставки в родовом Скуратово, был женат на Александре Павловне, дочери майора Страхова, за которой получил хорошее приданое. Имел трех сыновей, из которых наиболее известен Дмитрий Петрович Скуратов (18.06.1802 - 14.05.1885), один из основателей Общества содействия Русской промышленности и торговли, был женат на Фаине Александровне Пушкиной (Мусиной-Пушкиной).

Службу Дмитрий Петрович Скуратов начал юнкером лейб-гвардии Преображенского полка, был 1 ноября 1819 года произведен подпрапорщиком, но военная служба не задалась, он увольняется из полка в 1823 году в том же унтер-офицерском чине и устраивается канцелярским чиновником в комитет правления Академии наук, где получает долгожданный чин коллежского регистратора. В 1828 году он переводится в Московскую удельную контору, где дослужился до коллежского секретаря. В этом же 1828 году Дмитрий Петрович продает родовое имение Большое Скуратово своему свояку, генералу от инфантерии князю Ивану Леонтьевичу Шаховскому, женатому на Софье Алексеевне Пушкиной (Мусиной-Пушкиной).

Князь Иван Леонтьевич Шаховской построил в Большом Скуратове хорошую усадьбу, выделил деньги на ремонт церкви. Во владении князя находилось более тысячи десятин земли, 1200 корней яблоней и груш, 1200 десятин леса и т.д. Занимался выращиванием зерновых культур на семена. Был в его имении конный завод, на котором разводили лошадей арденской породы, а также молочный скот, овец каракуль и т.п. Для получения большего дохода был построен винокуренный завод.

В 1860 году имение досталось старшему сыну князя Алексею Ивановичу Шаховскому, генералу от инфантерии, командиру корпуса в русско-турецкой войне 1877-1878 годов и кавалеру многих российских орденов.

Трагически сложилась судьба последних владельцев села Большое Скуратово. Князь Леонтий Алексеевич Шаховской, полковник Кавалергардского полка, был казнен в 1918 году отрядом Северокавказского ЧК в Пятигорске. Его брат, князь Владимир Алексеевич Шаховской, полковник гвардии, преподаватель Николаевской академии Генерального штаба, был расстрелян большевиками в 1918 году.

Дом князей Шаховских в Большом Скуратове был уничтожен, сохранились перестроенные дома для рабочих, отдельные фрагменты построек спиртзавода и частично парковые насаждения. Восстанавливается построенная в 1735 году Алексеем Ивановичем Скуратовым Рождественская церковь.

В.А. Зайцев, директор музея-заповедника И.С. Тургенева "Бежин луг".

3

Дмитрий Петрович Скуратов

Экономист и цензор.

(18.06.1802  - 14.05.1885).

Оставшись круглым сиротой в раннем детстве, Скуратов до 16-летнего возраста безвыездно прожил в своей родной деревне.

В 1818 он поехал в Петербург, а в следующем 1819 сдал экзамен и поступил юнкером в лейб-гвардии Преображенский полк. Гвардейские офицеры сошлись со Скуратовым, полюбили его, но прозвали "диким ребёнком" за то, что он не примкнул ни к одному из "тайных" политических кружков, образовавшихся в то время среди офицеров некоторых полков гвардии, и доказывал офицерам, что они затевают пустое и не найдут сочувствия своим замыслам в народе.

Так как Скуратов был очень близорук, а в то время военным не дозволялось носить очки, то через два года он вышел в отставку и поступил частным секретарём к попечителю Петербургского учебного округа С.С. Уварову; но и тут не суждено ему было долго оставаться, а пришлось ехать за границу с больной сестрой.

Во время своего заграничного пребывания Скуратов основательно изучил французский и немецкий языки и политическую экономию, и эти знания оказали ему впоследствии громадную услугу.

По возвращении в Россию, Скуратов продал своё родовое тульское имение Скуратово, а вместо него купил в Верейском уезде Московской губернии село Наро-Фоминское, где в середине 1830-х завёл бумагопрядильную фабрику, которая пошла прекрасно и приносила большой доход.

В 1861, когда возникла в Северо-Американских Соединённых Штатах война между северными и южными Штатами и произошёл хлопчатобумажный кризис, Скуратов лишился всего своего состояния, но мужественно перенёс постигшее его разорение и поступил на службу сначала чиновником особых поручений к министру Внутренних Дел, а потом цензором.

Скуратов принадлежал к тому небольшому кружку русских экономистов-протекционистов, которые с конца 1850-х пытались уберечь Россию от последователей учения свободной торговли. В этом направлении Скуратов, по просьбе московских купцов, написал записку, но она не нашла сочувствия ни у министра финансов А.X. Рейтерна, ни у петербургских чиновников вообще.

Когда Рейтерн задумал восстановить курс русского рубля посредством заграничного займа в 70 миллионов, Скуратов подал ему также записку, в которой доказывал, что стремление поднять курс рубля чисто искусственным путём, без заботы о развитии промышленности, послужит лишь к бесполезной трате государственных средств и к обременению русских финансов. Рейтерн оставил и эту записку Скуратова без внимания: заем был заключён, курс восстановлен на несколько месяцев, а затем пал ещё ниже.

Скуратов был одним из основателей "Общества содействия русской промышленности и торговле" и деятельным его членом в течение нескольких лет. Кроме экономических вопросов он интересовался и другими современными общественными вопросами, а в особенности вопросом о народном образовании. Статьи его печатались иногда отдельными брошюрами, большею же частью помещались в разных журналах, а именно: в "Вестнике Промышленности", "Русском Вестнике", "Северной Почте", "Неделе", "Биржевых Ведомостях", "Коммерческой Газете", "Торговом Сборнике", "Пчеле" и "Петербургских Ведомостях".

Должность цензора была особенно ответственна в 1860-х, в разгар либерально-прогрессивного движения, но Скуратов умело и с достоинством выходил из затруднительного положения, благодаря всестороннему знакомству с вопросами дня и с иностранной литературой в подлинниках.

Редактор-издатель газеты "Экономист" А.А. Красильников приводит следующие характерные случаи из цензорской деятельности Скуратова: "Просматривая перевод “Истории Англии” Маколея, он нашёл в нём такие ультрарадикальные суждения, каких Маколей никогда не мог иметь. По справке с подлинным текстом оказалось, что таковой был искажён вставкою собственных измышлений переводчика. Вычеркнув всё лишнее, Скуратов на полях корректуры написал красными чернилами точный перевод текста Маколея.

Возмущённый такою поправкою издатель, г-н Тиблен, явясь на другой день для объяснения, заявил с негодованием, что он никак не ожидал, чтоб г-н цензор, не довольствуясь вымарыванием не нравящихся ему мест в сочинении такого авторитетного писателя, как Маколей, мог дозволить себе ещё заменять их своими собственными измышлениями, и что в Западной Европе ни один цензор не решится поступать таким образом. Спросив издателя, понимает ли он по-английски и получа утвердительный ответ, Скуратов предложил ему сличить текст его переводчика с английским текстом Маколея.

Провожая сильно сконфуженного издателя, Скуратов, в свою очередь, заметил ему, что он уверен, что в Западной Европе ни один издатель не дозволит себе издавать так умышленно искажённых переводов известных писателей". За пропуск статьи против залога государственных имуществ во вновь учреждённом банке барона Френкеля (1866) Скуратов едва не лишился места цензора, - его спасла предусмотрительность: так как он послал эту статью к цензору Министерства Финансов, который также её одобрил, то он отделался лишь замечанием, что должен был иметь такт не посылать ему этой статьи. Дельных статей Скуратов никогда не задерживал; но если он встречал в них резкие, не идущие к делу выражения и суждения, то настаивал, чтобы авторы смягчили их, повторяя свою любимую поговорку: "то же бы слово, да не так ты молвил".

Несмотря на постигшую его в последние годы болезнь, Скуратов сохранил до самой смерти все свои умственные способности, и не более как месяца за два до кончины была составлена им записка о народном образовании.

Составлено на основании некролога Д.П. Скуратова, помещенного в петербургском журнале "Экономист", 1885, № 21, и рассказов дочери Скуратова, Христины Дмитриевны Рахманиновой.

В. Корсакова

4

Произошли от шляхтича

21 февраля 1857 года, согласно документам Тамбовского госархива, владелец села Павловское (Павловка) Усманского уезда Тамбовской губернии Дмитрий Петрович Скуратов «свидетельствовал» в губернском благородном собрании, что «гвардии подпоручик Яков Павлович Скуратов одного с ним дворянского происхождения, а именно от ротмистра Петра Алексеевича Скуратова, у которого был старший сын Павел, второй – Алексей, третий - Дмитрий. У Павла родился сын Яков Павлович. И первым родоначальником рода Скуратовых является шляхтич Станислав Бельский».

К сожалению, точной даты основания Павловки в архивах мы не встретим. Хотя в некоторых краеведческих публикациях её относят к 16 веку и связывают с пресловутым Малютой Скуратовым. Но, публикуя такие сведения, авторы порой не задумываются, что это чистейшей воды вымысел. Нынешний Добринский район в 16 веке считался «диким полем», здесь можно было встретить кочующих крымских татар и ногаев. Освоение тучных добринских чернозёмов началось в начале 18 века, а расцвет колонизации края падает на конец 18-начало  19-го  веков.

Но все-таки в Российском государственном историческом  архиве Санкт-Петербурга имеется документ, относящийся к середине 19-го века. Здесь отмечается, что в «селении всего 151 двор и проживают 340 душ мужеского пола и 321 душа женского пола». По данным Российского государственного архива древних актов, в Москве, в фонде «Экономические примечания к планам Генерального межевания  Усманского уезда Тамбовской губернии»  конца 18-го столетия упоминается деревня Павловка (не село!), возникшая на земле, которая была продана Межевой канцелярией Петру и Михаилу Алексеевичу Скуратовым, и это селение располагалось «…при вырытых колодезях, земля чернозём, хлеб и покосы хороши, лес дровяной, крестьяне на пашне». В 1812 году в селении был построен барский особняк с колоннами, сохранившийся до сей поры, но находящийся в аварийном состоянии.

Пётр и Михаил Скуратовы - это сыновья полярного исследователя, мореплавателя Алексея Ивановича Скуратова (1706 - 1767), чьё имя мы и по сей день можем найти на географической карте нашего Отечества. Алексею Ивановичу принадлежали земли в Тульской губернии (там до сей поры есть селение, где сохранились дворянский  дом, парк), а сам мореплаватель со своими детьми был внесён в шестую часть родословной книги дворянского собрания Тульской губернии. Именно из Тульской губернии ведут корни «наших» добринских Скуратовых.

Землю в Усманском уезде купил сын Алексея Ивановича – Пётр, а позднее Павловка перешла к Павлу Петровичу. У последнего был брат Алексей. Интересен тот факт, что оба братья были женаты на родных сёстрах княжеского рода Голицыных - Марии и Екатерине. А они приходились родными сёстрами Николаю Борисовичу – опекуну сына Юрия, неоднократно бывавшего в Новочеркутино. Вот поистине пути Господни неисповедимы! Так что внуки полярного исследователя были колонизаторами Тамбовского края.

В Тамбовском госархиве имеется дело, датированное 5 октября 1822 года. В этом деле говорится, что по определению Усманского уездного суда была произведена «раздельная запись с представлением доверенностей, надлежащих выдать отставному штабс-капитану Павлу Скуратову и мичману  флота Николаю Бунину…» на движимое и недвижимое имущество в разных губерниях и уездах в связи со смертью родителя, ротмистра Петра и дяди ротмистра-Михаила Алексеевича, в том числе село Павловское Усманского уезда с 341 душой».

Отставной моряк, первый краевед Тамбовщины, метеоролог, видный общественный деятель Н.А. Бунин скупал немало земель и, по-видимому, владел землями в районе Павловки, отсюда началась судебная тяжба отставных моряка и пехотинца. Николай Анатольевич проиграл, и была составлена копия документа, удостоверяющего право владения Павловкой Павлом Петровичем Скуратовым, принадлежавшее ранее его брату, губернскому секретарю Дмитрию Петровичу.                          

Документ подтверждал, что Павел Петрович – штабс-капитан и кавалер, участник Бородинского сражения и заграничных походов Русской Армии. По документам он родился 23 октября (по старому стилю) 1793 года, умер в мае 1829 года. Как и большинство дворянских недорослей, он начал службу подпрапорщиком в привилегированном лейб-гвардии Преображенском полку. За год   до начала Отечественной войны ему присваивают звание  прапорщика. Он участвует в военных действиях  с  Наполеоном. В 1813 году он поручик, через два года - штабс-капитан. Его награждают орденом Святой Анны 4-й степени. Павел Петрович обошёл в чине своего отца Петра Алексеевича, вышедшего в отставку в скромном звании ротмистра. Ушёл будущий владелец Павловки в отставку в чине штабс-капитана не из армии, а из Инспекторского департамента Военного министерства.                          

30 июня 1836 года по документам Тамбовского госархива произошло очередное соглашение между князем Д.Б. Голицыным и прапорщиком Яковом Павловичем Скуратовым (то есть между дядей и племянником). Дмитрий Борисович выступал опекуном «девицы», племянницы Марьи Павловны Скуратовой. В это время умерла уже мать брата и сестры, жена покойного Павла Петровича – Екатерина Борисовна (урождённая Голицына). Брат и сестра «полюбовно» решили вопрос о наследии,  и уже 22 мая 1853 года Яков Павлович  пишет прошение на имя губернского секретаря Авксентия Петровича Романова о внесении его детей - Михаила и Петра в  дворянскую родословную  книгу  Тамбовской  губернии.

После смерти Якова Павловича владельцем Павловки стал его младший сын Пётр. 15 февраля 1871 года губернский землемер составил «полюбовную сказку о размежевании дачи (деревни?) Павловки  между Петром Яковлевичем Скуратовым и купчихой 1-й  гильдии  Екатериной Павловной Буфеевой», которая была урождённой Скуратовой. Позднее размежевание дачи между Буфеевой и титулярным советником И.И. Ивановым происходило в марте - мае 1871 года. Первой принадлежало 628 десятин 527 саженей. Как доносил липецкий уездный землемер Данилов, это были  «две соединённые  обмежеванные дачи Усманского уезда под названием деревни Павловка и бывшей казённой земли, отдаваемой от Тамбовской казенной палаты в оброк владения помещика Скуратова и коломенской купчихи Буфеевой».

5

От Ивана Калиты до помещика Скуратова

В. Ипатов

Прежде, чем мы начнём своё повествование о глубоких корнях истории города Наро-Фоминска, то сначала введём нашего читателя в небольшой экскурс, поясняя тем самым, откуда Наро-Фоминск взял своё название и как он возник. А родился он из одноимённого села, получившего статус города в 1926 году.

Как село  Наро-Фоминское оно упоминается в источниках с конца первой половины XIX века, образовавшееся путём слияния деревни Нары или, как её ещё называли в прошлом Малой Нарой и древнего села Фоминское. Об этом писали в своём прошлом и краеведы нашего города. Ну, а  источники, на которые ссылается, автор этих строк, вопреки существующим по этому поводу сомнениям, выложены  в книгах   нашей электронной библиотеки на «Книжной полке» сайта, с которыми в любое время любители истории, занимающиеся краеведением, имеют возможность самостоятельно  ознакомиться и убедиться в состоятельности, излагаемых нами суждений.

Сама же деревня Нара или опять же Малая Нара появилась лишь после того, как село Фоминское, с принадлежащими ему землями и крепостными крестьянами было приобретено титулярным советником Дмитрием Петровичем Скуратовым и поручиком Николаем Дмитриевичем Лукиным. По поводу приобретения этого землевладения А.А. Половцев в своём «Биографическом словаре» 1904 г. издания напишет, что Д.П. Скуратов (1802 – 1885 гг.) в раннем детстве остался сиротой и до 16 лет жил в своём родовом имении Скуратово Тульской губернии. В 1818 г. он уехал в Петербург и в следующем году поступил юнкером в лейб-гвардейский Преображенский полк. Офицеры полка его полюбили, но прозвали «диким ребёнком» из-за того, что он не примкнул ни к одному тайному обществу декабристов, к деятельности которых относился не одобрительно, считая это пустым занятием.

Ввиду близорукости и не дозволения в то время гвардейским офицерам носить очки, вынужден был выйти в отставку. Затем с больной сестрой Анной уехал за границу, где изучил французский и немецкий языки, и при этом увлёкся политэкономией. Вернувшись в Россию, продал своё тульское имение и купил в Верейском уезде село Наро-Фоминское, где в половине 1830-х гг. завёл бумагопрядильную фабрику, приносившую ему немалый доход. Его сестра  вышла замуж за Николая Дмитриевича Лукина, с которым Скуратов и открыл это совместное предприятие, а с ними рядом построили вторую фабрику и князья Щербатовы.

К истории этих фабрик, как и самим Щербатовым,  мы ещё вернёмся, а пока продолжим свой рассказ о Наре и селе Фоминском. В деревне Малой Наре или опять же Наре, названной так по наименованию реки, разделявшей село пополам, у Скуратова и Лукина было 35 крестьянских дворов, в которых проживали 130 женщин и вместе с ними 131 мужчина. Эта деревня лежала по  правую сторону реки Нары, рядом с возведённой фабрикой.  А работали на ней всё те же крепостные крестьяне  из проданного Скуратовым тульского имения и другие крестьянские семьи, приобретённые им и Лукиным  у других их владельцев.  В селе Наро-Фоминском у Скуратова и Лукина была церковь и 46 крестьянских дворов с проживающими в них 121-й женщиной и 184-мя мужчинами.  Кроме этого, они владели просуществовавшими по настоящее время деревнями Афанасовкой и Ивановкой, входящими в городскую черту современного Наро-Фоминска.

Видимо Скуратовым и Лукиным эти деревни, включая Нару (Малую Нару) и были основаны, так как сведения о них впервые появились лишь в «Указателе селений и жителей уездов Московской губернии» Карла Нистрема 1852 года издания, а до этого на топографических картах Верейского уезда не встречались. Кстати в «Указателе селений» К. Нистрема не указывается и наименование церкви, которой они владели вместе с селом в Наро-Фоминске, но это отдельная история. Как видно из приведённых Нистремом данных, Наро-Фоминск в то время был достаточно крупным общим селением, включающим в себя не многим более 70 крестьянских дворов, в которых проживало 566 человек и все они практически занимались фабричным производством. 
     
Село Фоминское по сравнению с деревней Нарой (Малой Нарой) имеет более древнюю историю и впервые упоминается в Духовной грамоте Ивана Калиты, следующими строками «А се даю сыну своему Ивану: Звенигород, Кремичну, Рузу, Фоминьское, Суходол, Великую слободу, Замошьскую слободу, Угожь, Ростовци, Окатьеву слободку, Скирминовьское, Тростну, Негучю; а села: село Рюховское, село Каменичьское, село Рузьское, село Белжиньское, село Максимовское, село Андреевское, село Вяземьское, село Домонтовьское, село в Замошьской слободе, село Семциньское». 

Мы не случайно привели из этого великокняжеского документа  название всех сёл, которые достались сыну Калиты – Ивану Красному, занявшего после смерти Семеона Гордого  с 1353 года великокняжеский престол. Всё дело в том, что из покон веков в нашем прошлом было принято называть сёлами лишь те населённые местности с проживающими в них крестьянами, в которых располагались церкви, к сельцу же относилось крестьянские селения, в котором находился лишь дом помещика. Ну, а в деревне были лишь крестьянские избы. Вот и Владимир Иванович Даль (1801 – 1871), известный русский учёный, писатель, лексикограф, в своём «Толковом словаре живого великорусского языка» так и пишет: «Село - обстроенное и заселённое крестьянами место, в коем есть церковь». 

Как принято считать в кругу историков, Духовная грамота Ивана Калиты была составлена в 1328 году, хотя по этому поводу существуют и другие мнения, но мы ссылаемся лишь на принимаемую исторической наукой: «Хрестоматию по истории СССР», Т. I. Сост. В. Лебедев и др. М., 1940 г.. И на основе этого  делаем свой вывод, что в селе Каменском и в селе Рюховском на реке Наре, которые завещал своему сыну Ивану, его отец Иван Данилович, как и в других сёлах, записанных в его Духовной грамоте, а их было около 40-ка, ещё с 1328 года существовали церкви. Причём из них Никольская в Каменске, самая древняя,  сохранившаяся в Подмосковье до настоящего времени.

Как известно, первые каменные храмы в Москве стали строиться при Иване Калите, и первый из них - это Успенский собор, заложенный в 1326 году, со временем из-за ветхости перестроенный. Первое официальное обследование Никольского храма в Каменске производилось в середине 50-х годов прошлого столетия. Известный в прошлом архитектор-реставратор и исследователь древнерусского зодчества Борис Львович Альтшуллер (1926–1998 гг.) в то время предполагал, что этот храм был возведён во времена Дмитрия Донского. Но не менее авторитетный в этой области учёный, профессор, доктор архитектуры и заслуженный работник культуры России Заграевский Сергей Вольфгангович относит строительство каменной церкви в селе Каменском ранее года упоминания этого села в духовной грамоте Ивана Калиты.

Но из исследований Б. Л. Альтшуллера и С. В. Заграевского уже следует сделать основной вывод, что Никольская церковь изначально была белокаменной и построенной из местного известняка, а значит, на чём основывается и сам автор этих строк, возведена она была не позднее 1328 года, то есть уже в первой половине XIVв. а не на рубеже  XV –XVIвв, как полагалось ранее. Кроме этого, Сергей Вольфгангович утверждает, «что в первой половине XIV века Каменское было единственной пограничной крепостью Московского княжества, одновременно являвшейся пограничной для Орды». Это утверждение интересно для нас тем, что говорит о южной границе Московского княжества проходившей, при Иване Калите по реке Наре.

В период же княжения Дмитрия Донского границы Московского княжества отодвинулись далее, и свою роль как крепости село Каменское конечно потеряло. Но вместе с тем возникает вопрос: а действительно ли село Каменское в то время могло играть роль лишь единственного пограничного опорного пункта? Напомним лишь о том, что кроме села Каменского, в завещании Калиты упоминается и село Рюховское. Автор этих строк убеждён, что Рюховское - это не что иное, как деревня Ерюхино, располагавшаяся на возвышенном левом берегу реки Нары и отражённая на топографической карте Горихвостова 1774 года. Ныне существующая, деревня Ерюхино находящаяся на другом правом берегу реки появилось позднее.

Правда, следует заметить, что на этой карте в отличие от села Каменского, где отмечено значком наличие в ней Никольской церкви, в Ерюхино такой отметки на той же карте нет. Но вероятнее всего, существовавшая в Ерюхино церковь была утеряна ещё в Смутное время и из-за отсутствия её востребованности  более не возобновлялась. По описанию владений Боровского - Пафнутиева монастыря из «Дозора 1613 года» Ерюхино упоминается уже только, как пустошь.

В Смутное время пострадала и Никольская церковь в Каменске. В писцовых книгах 1629 г. есть запись: «в с. Каменском храм каменный Николы Чудотворца стоит пуст обвалился». Лишь в 1649 году после восстановления его вновь освятили.  В свою очередь, ссылаясь на выводы С.В. Заграевского, так же считаем, что храмы в Каменске и Рюховском (Ерюхино)  играли роль пограничных опорных пунктов Московского княжества, располагавшиеся по левому берегу в среднем течении реки Нары. Далее его граница от Ерюхино и Каменского проходила по её нижнему течению до самого впадения реки Нары у Серпухова в Оку. По её нижнему руслу лежали и упомянутые Калитой  Серпухов и Наронижское, а вместе с ними сёла Серпуховское и Нарское, доставшиеся его следующему сыну князю Андрею Ивановичу. Но последнее из них село Нарское не следует отожествлять с историей Наро-Фоминска, что не обоснованно допускают  в своих публичных изданиях, некоторые авторы, и которое фактически к  прошлому  нашего города не имеет отношения, поскольку находилось во владениях серпуховского князя.

Но, если мы встречаем в завещании Ивана Калиты упоминание о Каменском и Рюховским на реке Наре, как сёлах то каким статусом обладало в то время Фоминское, мы не знаем. Нет конкретного ответа на этот вопрос и в завещании Ивана Красного. И только из Духовной грамоты Дмитрия Донского 1389 года узнаём, что Фоминское являлось Звенигородской волостью, которая досталась сначала его сыну Юрию, а затем и внуку звенигородскому и галицкому князю Дмитрию Юрьевичу Шемяке, отравленному собственным поваром. В древнем русском праве волость означала территорию, находившуюся под одной властью, и поэтому первые летописцы называли волостями княжества и земли. Кстати и  архимандрит Леонид в миру Лев Александрович Кавелин в своей книге «Московский Звенигород и его уезд в церковно-археологическом отношении», которая была издана ещё в 1878 году московской синодальной типографией также относит Фоминское к волости, с момента упоминания  об этом Дмитрием Донским. Сам архимандрит Леонид был известным во второй половине XIX в. как: богослов, историк, археограф, библиограф,  переводчик и Почётный член Императорского Православного Палестинского Общества. В 1877–1891 гг. он являлся наместником Троице - Сергиевой лавры.

Им были написаны книги о храмах в Боровске, представляющие интерес для наро-фоминских краеведов, о церквях и монастырях Калужской епархии, многие другие, включая и «Московский Звенигород и его уезд в церковно-археологическом отношении». В ней он приводит и первых удельных звенигородских князей и владельцев её волостей, начиная с 1328 г. и по 1570 год, и которыми по своему порядку были: Иван Красный, сын Калиты (1328–1359); Иван Иванович Малый, сын Ивана Красного, умер в отрочестве (1359–1364); Юрий Дмитриевич, второй сын Дмитрия Донского (1389–1434); Василий Юрьевич Косой (1434–1436); Андрей Васильевич Большой, третий сын Василия Тёмного (1462–1491); Юрий Иванович, князь Дмитровский, второй сын Ивана III (1505–1533); Владимир Андреевич Старицкий, двоюродный брат Ивана Грозного (1566–11 декабря 1569).  Иван Васильевич обменял в 1566 г. Звенигород и его волости,  на  Верею и Вышгород которыми  прежде владел Владимир Старицкий. Сам он до этого обмена дважды бывал в этих полюбившихся ему местах на реке Протве, где пировал и развлекался соколиной охотой. После этого Верея и Вышгородская волость стали дворцовой землёй, которую Иван Грозный включил в опричнину.  В XVII в. Фоминское входило в состав Вышегородского стана Верейского уезда.

Вероятно, уже после убийства Владимира Старицкого опричниками Ивана Грозного Звенигород с волостями, включая и Фоминское, тоже, как и Вышгород с Вереёй, вошли в дворцовые земли. Ну, а затем оно могло быть пожаловано либо царём Иваном Васильевичем, либо его сыном Фёдором Ивановичем князьям Барятинским в «кормление» за их государственную службу. В то время жалованье, а по-нынешнему времени зарплату в денежном выражении не платили, а жаловали лишь земельными вотчинами, от которых их владельцы и кормились, отсюда и появилось понятие жалованье.

Княжеский род Барятинских достаточно древний и являлся одной из ветвей Черниговских князей, потомков Рюрика. Брал он своё начало от князя Мезецкого, получившего в удел Барятинскую волость, ныне деревня Барятино Мещёвского района. Из родословной Черниговских князей следовало, что сын великого князя Киевской Руси Владимира Святославовича, крестившего русскую землю, великий князь Ярослав Владимирович посадил своего сына  - великого князя Святослава Ярославовича на княжение в Чернигов, и от него пошли князья Черниговские. Великий князь Михаил Всеволодович Черниговский, правнук великого князя Святослава Ярославовича, назвал пятого сына князем Юрием, который был прозван Тарусским и Оболенским. У князя Юрия был второй сын — князь Всеволод. Его сын Андрей Всеволодович Мезецкий и получил в удел Барятинскую волость.

От трёх из четырёх его сыновей - князей Григория, Фёдора и Льва Александровичей - пошли три ветви этого рода. Барятинские служили российскому престолу в знатных чинах и жалованы были от государей поместьями. В XVI столетии представители рода Барятинских от Литвы перешли на службу московским царям (Барятино в то время было под литовцами) и, видимо, тогда они уже были жалованы, либо Иваном Грозным, или его сыном Фёдором Ивановичем дворцовой землёй в Фоминском. По этому поводу в «Верейской десятине» братьев Холмогоровых встречаем строки: «По писцовым верейским книгам 7137 г. (1629) в Вышегородском стане значится: «за князем Семёном Петровым сыном Барятинским поместье отца его». Отцом Семёна Петровича был Петр Андреевич Барятинский, в 1594 г., тюменский воевода, в период правления царя Фёдора Ивановича. Сам князь Семён Петрович Барятинский в 1632 году был воеводой в Кромах, о чём есть запись в боярских книгах, а его сын Яков Семёнович в 1679 г. был воеводой Белгородского полка, охранявшего южные границы от набегов крымских татар. Ему посвятил несколько строк   в  своей книге «Изюмская черта», изданной Воронежским университетом в 1980 г., доктор исторических наук В.П. Загоровский.

Ну, а первое упоминание о Фоминском как о селе впервые встречается в «Верейской десятине» опять же у братьев Холмогоровых под 1680 г., принадлежавшем князю Якову Семёновичу Барятинскому, тут же встречаются и сведения о служившем в Никольской церкви сельском священнике Панкрате.  Однако у В.И. и Г.И. Холмогоровых, известных в отечественной истории архивистов, написавших уникальный многотомный труд «Исторические материалы о церквях и сёлах XVI – XVIII вв.», включавший в себя: Боровскую, Верейскую, Пехрянскую, Звенигородскую, Загородскую и другие  десятины, относительно истории возведения церкви в Фоминском, да и о прошлом самого этого села ничего нет.  И только из «Калужской старины» 1904 года издания Калужского церковного историко-археологического общества, в его 4-м томе встречаем и узнаём, что на церковной земле Георгия страстотерпца деревни Фоминское, её владельцем князем Семёном Петровичем Барятинским на реке Гвозне и Наре возведена была деревянная Никольская церковь в 1654 году.

Таким образом, именно, с 1654 года Фоминское приобрело статус села. Но, мы продолжим свой рассказ со следующей, не менее интересной книги «Земли Московской губернии XVIII века. Карты уездов. Описание землевладений». Её с группой авторов создал Владимир Святославович Кусов (1935 г. – 2009 г.) – российский историк-картограф и доктор географических наук. На составленной ими карте землевладений Верейского уезда 1766 г. – 1770 г. село Фоминское Суходольского стана Боровского уезда с прилегаемыми землями в 1768 г. принадлежало коллежскому советнику князю Алексею Алексеевичу Путятину и его жене Анастасии Ивановне, в девичестве княжне Барятинской.

Общая площадь этого землевладения с пашнями, лесом, сенными покосами, дорогами и рекой составляла 3896 десятин и 9 сажень. В селе было 50 дворов со 188-ю крестьянами, и стояла деревянная церковь Николая Чудотворца. На карте, составленной в 1768 г. по результатам межевания и представленной нами читателю её фрагментом, село Фоминское лежало по обе стороны реки Нары.

Рядом с усадьбой на правом берегу речки Гвозни, до впадения её в Нару, вместе  с кладбищем стояла и деревянная Никольская церковь, сгоревшая в 1812 году при отступлении французов из Москвы. Место её нахождения, как и самого кладбища, отмечено на карте крестом. В аннотированном каталоге «Подмосковные усадьбы» Андрея Борисовича Чижкова, изданном в 2006 г., среди дворянских усадеб Наро-Фоминского района есть сведения и об усадьбе «Нара», принадлежавшей князьям Щербатовым, ныне занимаемой городским парком имени Воровского.

Сама эта княжеская усадьба была основана во второй половине XVIII века княгиней Анастасьей Ивановной Путятиной. Здесь следует заметить, что в XVIII веке в истории России происходил расцвет усадебного строительства, что было в то время не только популярным среди дворянства, но и превращалось в неудержимую страсть. Однако установить последовательно всех владельцев села Фоминского от князя Якова Семёновича Барятинского и до княжны Анастасии Барятинской, в замужестве Путятиной, автору этих строк так и не удалось.

Не удалось  узнать, и кем были родители самой Анастасии Ивановны. Оставалось лишь предполагать, что её отцом мог быть Иван Семёнович Барятинский (1683–1745 гг.), а село Фоминское, возможно, перешло к ней в качестве приданого при замужестве за князя Путятина. Правда, из некоторых других источников следует, что у И.С.  Барятинского был всего лишь один сын. Вместе с тем, замечу, что и  Алексей Алексеевич Путятин стал не меньшей загадкой для автора этих строк. Лишь в Интернете из сайта «Русские новости» о восстановлении в селе Хирино Нижегородской области храма усекновения главы Иоанна Предтечи нахожу информацию, что этим селом владел князь Алексей Алексеевич Путятин, скончавшийся в Москве 21 апреля 1790 г. «вдов и бездетен».

Втайне от своих прямых наследников князей Шаховских он завещал село Хирино своему дальнему родственнику Н.А. Путятину (1749–1830 гг.) и его потомкам в «вечное потомственное владение». Но поверенные Н.А. Путятина, постоянно проживавшего за границей, продали Хиринскую вотчину в 1817 г. После этого мне остаётся лишь предположить, что А.А. Путятин, пережив свою супругу и не имея от неё потомства, стал владельцем села Фоминского и находившейся в нём княжеской усадьбы вплоть до своей смерти. Не исключено, что и само оно вместе с прилегающими землями были завещаны его дальнему родственнику Н.А. Путятину, поверенные которого всё это продали после его кончины в 1830 году. Но это лишь догадки и предположение, как могло быть.

Ну, а самим селом Фоминским с  середины 1830-х годов, с чего мы и начали свой краеведческий очерк, стали владеть Дмитрий Петрович Скуратов и его шурин Николай Дмитриевич Лукин, которые открыли в нём бумагопрядильную фабрику. Сами того не подозревая, они дали первый, свежий импульс в экономическое, социальное и культурное развитие самого села, а затем и города Наро-Фоминска.

6

Наро-Фоминская фабрика и её владельцы

Валерий Ипатов

Начиная историю Наро-Фоминской бумагопрядильной фабрики,  из источников XIX века становится известно,  что  первыми её основателями были  помещик Дмитрий Петрович Скуратов и поручик Николай Дмитриевич Лукин, который был женат на сестре  Скуратова – Анне. Об Анюте Петровне Скуратовой и её братьях, в том числе и самом  Николае Дмитриевиче Лукине свои воспоминания оставила Екатерина Алексеевна Сабанеева (1829 – 1889) «Воспоминания о былом. 1770 – 1828», впервые  опубликованные под редакцией Б.Л. Модзалевского  в журнале «Исторический вестник»  за 1900 год.

В этих воспоминаниях Екатерины Алексеевны  наш читатель, если пожелает, встретит  упоминание  и о Кашкине,  одном из участников  возведения  фабрики и родственнике Сабанеевой. Кстати воспоминания Сабанеевой доступны и в Интернете на одном из его сайтов исторической литературы. 

О самом Скуратове, ссылаясь  на «Биографический словарь» А.А. Половцева 1904 года выпуска мы ранее вели свой рассказ в очерке об истории Наро-Фоминска. И при этом сделали  свой вывод, что при  образованной  фабрике именно их владельцы  создали  деревню Малая Нара, в которой жили  семьи  фабричных, приобретённые из крепостных различных губерний центральной России. Из  «Военно – статистического обозрения Российской империи», изданного в  1849 году, село Фоминское уже называли, как Наро-Фоминское  в  котором  располагалась дворянская усадьба,  принадлежащая генерал-аншефу и Московскому губернатору князю Алексею Григорьевичу Щербатову и его жене княгине Софье Степановне в девичестве Апраксиной.

Эта княжеская усадьба называлась Щербатовыми  Нарой. Думается, чтобы не было путаницы в названиях усадьбы Нара и образованной деревней Скуратов, как владелец  Фоминского  назвал её Малой Нарой. Но, как бы там ни было, из различных источников XIX века село Наро-Фоминское называли то Малой Нарой, а то и просто Нарой. Как село Нара оно указано и на карте Верейского уезда, опубликованной в «Атласе промышленности Московской губернии». Этот «Атлас» 1845 года издания, составленный Л. Самойловым  представлял  собой перечень фабрик в уездах Московский губернии с данными о владельце, местонахождении, числе машин и рабочих, сумме годового производства. Из этого перечня следовало, что  при деревне Малой Норе (так указано в перечне) было две бумагопрядильных фабрики. Одна  из  них  принадлежала Скуратову Дмитрию Петровичу и Лукину Николаю Дмитриевичу. 

Всего на  ней работало 440 человек. Использовались 32 машины, приводимые в движение одной паровой и одной водноприводной. Общая сумма годового производства составляла 207 036 рублей серебром. Вторая фабрика, находящаяся тут же  при деревне Малой Норе (Наре) принадлежала князю Алексею Григорьевичу Щербатову, его супруге Софье Степановне и князю Иллариону Васильевичу Васильчикову, а  в компании с ними участвовали опять же Скуратов и Лукин. На этой фабрике использовалось уже 98 машин. Из них были две паровых. А работало  на этой фабрике 1104 человека. 

Сумма годового производства составляла 370 тыс. рублей серебром.  Как видно фабрика Щербатовых была крупнее и доходнее. Поскольку, водноприводные машины на ней не использовались, а только 2 паровые, значит и находилась она дальше от реки Нары.  А вот на  фабрике Скуратова и Лукина, как следует из «Атласа» Самойлова использовались водноприводные механизмы. Это означает что,  на реке Нара существовала плотина. О ней впервые мы узнаём всё из  того же, упомянутого нами «Военно – статистического обозрения Российской империи», где указывается, что в селе Наро-Фоминском через реку Нару, кроме моста в 28 сажень была устроена ещё и дамба до 15 сажень. По нынешним меркам это немного более 30 метров.  В свою очередь заметим, если обратить внимание на приводимую нами карту результатов межевания села Фоминское, то воочию можно видеть  отмеченный на ней контур водохранилища,  которое вероятнее всего  было  образовано благодаря возведённой дамбе ещё в середине второй половины XVIII  века. Его водная поверхность показана и на карте В.С. Кусова.

Для справки лишь заметим, что  дамба это не что иное, как гидротехническое сооружение, или плотина, с помощью которой   осуществлялось движение водноприводных механизмов на мельницах. В начале XVIII века подобные устройства приводили в движение ткацкие станки на текстильных фабриках. Но вот какую роль играла в  XVIII веке эта дамба, была ли здесь мельница, или иное производство нам неизвестно, так как в материалах В.С. Кусова о ней ничего нет, но то, что она существовала в то время очевидный факт. Существует эта плотина и ныне на своём историческом месте. Возможно, что наличие этой дамбы ещё во второй половине XVIII века и предопределило Скуратовым возведение рядом с рекой бумагопрядильной фабрики.   

Следующие весьма любопытные сведения находим в «Указателе селений  и жителей Московской губернии» составленном и изданным Карлом Нистремом в 1852 году. Он сообщает уже не о двух бумагопрядильных фабриках при  деревне Малая Нора (Нара), а четырёх, где владельцами кроме Щербатовых, Васильчикова, Скуратова и Лукина своими фабриками владели ещё и граф Уваров, передавший её в аренду князю Голицыну, а другой владел полковник Орфано. О нём мало, что известно в истории Наро-Фоминска и поэтому познакомим с ним своего читателя поближе. Скорее всего, именно  Скуратов  привлёк его к основанию  на своей земле  фабрики, и поводом  могли послужить их родственные отношения.

Дело в том, что сам Дмитрий Петрович Скуратов был женат на Фаине Алексеевне в девичестве Мусиной-Пушкиной, у которой была родная сестра Ольга Алексеевна, вышедшая  замуж,  за Герасима Дмитриевича Орфано. Сам же Г.Д. Орфано до своей предпринимательской деятельности был полковником греческой службы и участником восстания Ипсиланти за освобождение Греции от турецкого ига. Александр Ипсиланти до того, как возглавить это восстание находился на русской службе. Принимал участие в войнах 1812 и 1813 годов, и дослужился до генерал-майора. В бою под Дрезденом потерял руку. В тот период времени на русской службе было немало офицеров греческого происхождения,  переживавших за национальные интересы греческого народа, поэтому с горячим желанием, они, как и Орфано, приняли своё участие в этом восстании.  Началось оно 6 марта 1821 г., с перехода вооружённого отряда Ипсиланти через реку Прут, где он призвал народ дунайских княжеств к восстанию. Но,  это восстание не получило массовой поддержки греков  из-за ошибок самого Ипсиланти  в результате чего потерпело поражение. Видимо поняв, несостоятельность  этого предприятия Г.Д. Орфано вернулся в Россию, где и женился на О.А. Мусиной-Пушкиной.

В свою очередь основание в Малой Наре  фабрики, не было для Орфано незнакомым делом, поскольку его тесть и отец дочерей Фаины и Ольги – Алексей Михайлович Мусин-Пушкин (1771 – 1825), владел суконной фабрикой в деревне Ваулино недалеко от Тропарёва Можайского уезда, о чём сообщают можайские  краеведы.  К этому необходимо добавить, что дочь А.М. Мусина-Пушкина – Ольга  была рождена до законного брака.  Но, тем не менее, за ней были сохранены все права её отца.  В своём прошлом, Алексей Михайлович (дальний родственник поэта А.С. Пушкина) был командиром Рижского драгунского полка и дослужился до генерал-майора, а в 1820 году, видимо уже в отставке  стал секретарём Московского общества сельских хозяев. 

В качестве приданого, за своей дочерью  Ольгой он передал ваулинскую фабрику своему  зятю Г.Д. Орфано, которая впоследствии переделывается  при нём из суконной в ткацкую. Затем она перешла к  двум сыновьям Ольги Алексеевны и Герасима Дмитриевича  – Александру  и Алексею.  Наверно по крови отца, боровшегося в своё время за национальную свободу Греции, им тоже передались революционные настроения, возбуждаемые народовольцами. В результате их обоих привлекают по делу «лондонских пропагандистов». Это дело превратилось в одно из крупнейших политических процессов 60-х годов XIX века, в котором фигурировало свыше 70 человек обвинявшихся в  сотрудничестве с А.И. Герценом и Н.П. Огарёвым.

Так, называемый «Процесс 32-х» слушался  с 7 июля 1862 по 27 апреля 1865 года. Из всех них, кого отправили, на каторгу, кого в ссылку или под полицейских надзор, а кого, как Алексея и Александра  Герасимовичей Орфано на этом процессе оправдали. Среди оправданных, был и писатель Тургенев. В свою очередь широкую известность получила книга Александра Орфано «В чём должна заключаться истинная вера каждого человека», которая содержала, в себе опровержение её автора  религиозно-философскому учению Льва Толстого. Сама эта книга по настоящее время представляет интерес для богословов, религиоведов, философов интересна она и литературоведам, а также исследователям творчества Л.Н. Толстого. Продолжая свой рассказ об истории Наро-Фоминской фабрики и её владельцах, несколько строк отведём компаньонам князя А.Г. Щербатова во владении фабриками в Малой Наре князьям Васильчикову и Голицыну.

Илларион Васильевич Васильчиков,  был женат на дочери Щербатова – Екатерине  Алексеевне (1818-1869). Он участвовал  в войне 1812 года, с 1823 года генерал от кавалерии, что соответствовало полному генералу или генерал-аншефу. В 1838 году назначен председателем Государственного совета и председателем Комитета министров. Год спустя возведён в княжеское достоинство.  Был одним из самых доверенных лиц Николая I.

Князь Сергей Фёдорович Голицын, арендовавший свою фабрику у Уварова, тоже являлся зятем А.Г. Щербатова и был женат на его дочери Ольге Алексеевне. Но, в 1849 году князь С.Ф. Голицын трагически  погиб на охоте. Арендовал он свою фабрику у Сергея Семёновича Уварова (1786 – 1855) будущего министра народного просвещения. В 1818 году он был назначен Президентом Академии наук. В  1821 году Уваров становится директором департамента мануфактур и внутренней торговли, оставляя при этом за собой президентство в Академии наук.       

Переходя от владельцев Наро-Фоминской фабрики непосредственно к  событиям происходивших в ней самой, воспользуемся  краеведческими исследованиями сотрудницы Наро-Фоминского архива Натальи Ростиславовны Хорошевой. Её изыскания из истории фабрики  помогут из уже сказанного нами ранее, дополнить всю картину  событий  того времени с момента, когда село Наро-Фоминское  в 30-х годах XIX века стало  владением помещика Д.П. Скуратова. 

В них Н.Р. Хорошева напишет: «завести бумагопрядильную мануфактуру Верейского уезда на земле, принадлежащей к деревне Малой Наре вместе с поручиком Н.Д. Лукиным, князем А.Г. Щербатовым и его супругой С.С. Щербатовой, гвардии полковником Н.Е. Паниным и губернским секретарём  С.Н. Кашкиным» было заявлено 16 августа 1834 г. в Верейском земском суде». А далее она продолжит: «В документах Московской губернской канцелярии сохранился рапорт Верейского суда от 4 февраля 1840 г. за №599, где указано, что «Ныне сие бумагопрядильное заведение именуется СОФЬИНСКОЮ бумагопрядильной фабрикою, находясь в совершенной готовности, имеет быть пущено» на что дано разрешение Московского губернатора.

И тут  же Наталья Ростиславна приводит  строки из газеты «Московские Губернские Ведомости» того времени издания, сообщавшие следующее: «Владельцы  имели сначала намерение набрать вольных работников, но по недостатку промышленного духа в крестьянах предложение сие оказалось неудобоисполнительным. Ныне же наиболее число работников составляют крепостные крестьяне». В 1844 году 925 крестьян принадлежали владельцам фабрики, а 306 работали «по контрактам помещиков», то есть, уже мы добавляем, сдавались помещиками в аренду.  Всего из «Атласа промышленности» Самойлова на 2-х Наро-Фоминских фабриках трудились 1544 крепостных.

Мы не пишем рабочих, поскольку этот социальный класс и двигатель будущих революций в России только лишь, как пролетариат начинал своё зарождение. А способствовал ему в этом, прежде всего рост  российской промышленности. Заметим, что именно во второй половине XIX века в Московской губернии начинает быстрыми темпами  развиваться текстильная промышленность. Коснулось это и Наро-Фоминской прядильно-ткацкой фабрики, на которой дела  шли хорошо, а  её владельцы   имели хорошие доходы. 

Таким образом, включая архивные изыскания Н.Р. Хорошевой, мы можем восстановить хронологию происходивших в начальной истории фабрики событий. Во первых знаем,  что решение о заведении фабрики принимается  в 1834 году. Во-вторых – в  1840 году она в кооперации с другими владельцами,  была уже готова к эксплуатации.  В середине XIX века, при деревне Малой Наре  из приведённого «Указателя селений» Карла Нистрема нам известно о 4-х фабриках,  на владельцах которых мы останавливались в начале нашего рассказа. При этом эти фабрики расширялись,  укрупнялись и, в конце концов, это уже в – третьих – объединились в одну. Это объединение начало своё осуществление с 16 августа 1849 г. с утверждения товарищества, именуемом, как фирма «ЛУКИН, СКУРАТОВ И К».

Важную роль в этом сыграло расширение в 1853 г. ткацкого производства на 300 станков.  это товарищество с приобретением Софьинской бумагопрядильной фабрики при Малой Наре получило название «КОМПАНИЯ  НАРСКИХ МАНУФАКТУР», его Устав  был утверждён императором  19 июня 1858-го года. А капитал назначался в 750 тысяч рублей  серебром, и состоял из всего совместного имущества товарищества.

Однако в  США, основного экспортёра хлопка происходит в 1861 – 1865 годы Гражданская война между Севером и Югом,  из-за чего вывоз его оттуда в Россию резко сократился, а цены поднялись в несколько раз. Многие предприятия, работавшие на хлопке, а не на шерсти, как другие в Московской губернии,  понесли убытки и среди них,  Наро-Фоминская бумагопрядильная фабрика. При этом следует заметить, что в 1861 году происходит отмена крепостного права, а поскольку работавшие на ней крепостные крестьяне, которым даровалась свобода, перестали  зависеть от подневольного труда.

Всё это не могло не оказать своего экономического влияния на дальнейшее ухудшение  её фабричного производства. Не готовый видимо перестроиться к новым  экономическим условиям, Скуратов разорился и вынужден был продать фабрику, а вместе с ней и принадлежащее ему имущество, своим прежним компаньонам князьям Щербатовым.  Мужественно перенеся постигшее его разорение, Дмитрий Петрович не потерял себя в своей новой жизни и поступил на службу сначала чиновником по особым поручениям к Министру внутренних дел, а потом цензором этого ведомства. К нашему суждению, о не принятии Скуратовым новых складывающихся в России экономических условий, говорит  тот факт, что сам он принадлежал   кругу русских экономистов-протекционистов, которые с конца 50-х годов XIX века пытались противостоять  последователям учения о свободной торговле, а сам  он придерживался старых патриархальных взглядов эпохи крепостничества. О его патриархальности в своих воспоминаниях упоминает и Е.А. Сабанеева.

Ещё в своей молодости, будучи гвардейским офицером Скуратов, не поощрял свободомыслия декабристов, ратовавших за конституцию и отмену крепостной неволи.  С отменой крепостного права, крестьяне получили только личную свободу, но не экономическую, оставаясь при этом безземельными. На Наро-Фоминской фабрике работали в основном крепостные  подневольные и зависимые от своих владельцев. Вот эта смена  условий и не возможность перестроиться к ним,  и лишь потом  только снижение экспорта хлопка из США, и повышение на него цен могло послужить, причиной  убыточности фабрики и её последующему разорению.

В свою очередь, новая должность цензора накладывала на Дмитрия Петровича особую ответственность, тем более что в 1860-х годах начинало набирать силу  либерально-прогрессивное движение. Несмотря на новые веяния в обществе и своему критическому отношению к ним, Скуратову, тем не менее,  приходилось с достоинством выходить из затруднительного положения, что ему удавалось достигать благодаря своим широким знаниям рассматриваемых вопросов, знакомству с иностранной литературой, которую читал только в подлинниках. Скуратов был одним из основателей «Общества содействия русской промышленности и торговле» и деятельным его членом на протяжении нескольких лет. Он публиковался в различных изданиях, среди которых: «Вестник промышленности», «Северная почта», «Биржевые ведомости», «Коммерческая газета», «Торговый сборник» и  многие другие.

Дмитрий Петрович интересовался различными вопросами, но особенно темой народного образования. Ещё в 1843 году он при Наро-Фоминской фабрике основывает школу для детей из семей крепостных ,работающих на ней .  По поводу вопросов народного образования им была издана  в 1870 году книга «Задача земства в деле народного образования». Скончался он 14 мая 1885 года, о чём в петербургском журнале «Экономист», 1885 г., № 21, включая и на основе рассказа дочери Скуратова, Хр. Дм. Рахманиновой был опубликован некролог о смерти и кратким повествованием, о его активной жизненной деятельности во благо Отечества.

Ну, а в 1864 году московский промышленник Василий Иванович Якунчиков, в компании с другими  предпринимателями   приобрёл в селе Наро-Фоминское  бумаго-прядильную и ткацкую фабрики, которые были преобразованы в Воскресенскую мануфактуру. С 1854 года он был женат на Екатерине Владимировне Алексеевой (1833 – 1858) дочери купца Владимира Семёновича Алексеева. Если купцы Алексеевы принадлежали к одной из самых старых московских купеческих фамилий, берущих своё начало с 1776 года, то о Василии Ивановиче Якунчикове и его родителях  в отечественной истории практически ничего не известно.

Лишь с середины XIX века он стал занимать в рядах купечества своё ведущее место и достиг на этом поприще известности, как промышленник, меценат и общественный деятель.  В  записках «Москва купеческая» её автор Павел Бурышкин, впервые изданных в Америке в 1954 году (в  России в 1991 г.) напишет: «Якунчиковы были также одной из московских купеческих фамилий, которая довольно скоро отстала от торгово-промышленной деятельности и ушла в дворянство. Их имя было известно с первой четверти прошлого(XIX  - пр. автора) столетия, но почетное место в рядах московского купечества они заняли несколько позднее, благодаря Василию Ивановичу Якунчикову».

В одном из краеведческих материалов «Покинули Россию навсегда» её автор Наталья Дорожкина  сообщает, что Василий Иванович берёт свой род от Касимовских купцов Рязанской губернии. Он был племянником Михаила Абрамовича Якунчикова, который с 1790-х гг. вместе со своим двоюродным братом Лукьяном Прохоровичем занимался питейными откупами. Затем Лукьян Прохорович в 1806 г. основал у села Русина Ковровского уезда Владимирской губернии хрустальную фабрику, просуществовавшую до 1840-х годов. После его смерти она досталась его жене и наследникам. Ну, а Михаил Абрамович занимался торговлей хлеба и другими товарами. Из работы кандидата исторических наук Д.Ю. Филиппова «Пофамильный состав касимовского купечества конца XVIII– начала XX вв.» следует, что Якунчиковы входили в состав наиболее крупнейших представителей касимовского купечества.

О самом Михаиле Абрамовиче удалось найти сведения лишь в «Справочном историческом указателе лиц, родившихся в XVII и XVIII столетиях, по надгробным надписям Александро-Невской лавры и упраздненных Петербургских кладбищ», опубликованном в одной из частей журнала «Русский архив» за 1883 год, в котором есть следующая запись: «Якунчиков Михаил Авраамович, ком. с, потомственный почётный гражданин, Касимовской  1-й гильдии купец, кавалер орд. Св. Владимира 4 с., скончался 4 апреля 1849  года на 70 году жизни (На паперти церкви Сошествия Св. Духа, в Алекс. Невской Лавре)». От себя лишь замечу, что имя Абрам - это усечённая форма древнееврейского имени Авраам.

Таким образом, дядя Василия Ивановича Якунчикова, скончавшийся в 70-летнем возрасте, родился в 1779 году. Он являлся коммерческим советником и почётным гражданином города Касимова, который за свои заслуги был награждён  орденом Святого Владимира 4-й степени. Погребён на паперти, то есть у входа в церковь Сошествия Святого Духа Александро–Невской  Лавры города Санкт-Петербурга.

Также у Благовещенской церкви Александро-Невской Лавры похоронена Якунчикова Александра Михайловна, родившаяся 11 мая 1850 года, скончавшаяся 29 ноября 1872 года (вероятно племянница В.И. Якунчикова). У этой же церкви в Лавре захоронен и Якунчиков Михаил Иванович, родившийся 30 августа 1816 года и умерший 15 февраля 1869 года. Не родной ли это брат Василия Ивановича Якунчикова?  Трудно припомнить источник, но где-то у Рязанских краеведов приходилось встречать, что у него был родной брат Михаил. И возможно, что  Михаил Авраамович и  Михаил Иванович, занимавшиеся в Санкт–Петербурге предпринимательской деятельностью, финансировали обучение и проживание Василия Ивановича  в Англии.

О том, что он продолжительное время жил и учился там, пишет упомянутый выше Павел Бурышкин, приводя в своих записках письмо В.А. Кокорева к В.И. Якунчикову: «Ваше любезное письмо перенесло мои мысли к воспоминаниям о событиях, бывших в 1846 году, в котором я в первый раз имел удовольствие познакомиться  с Вами на откупных торгах в Ярославле. Как сейчас представляю себе красивого юношу, с шапкой кудрявых волос на голове, с розовыми щеками, созерцательным взглядом на окружающее. Потом этот юноша уехал надолго в Англию, воспринял там только то, что пригодно для России, и возвратился домой, нисколько не утратив русских чувств и русского направления. Этот юноша – Вы, продолжающий свое коммерческое поприще с достоинством и честью для родины. Много с тех пор протекло воды».

Василию Ивановичу в 1846 году было всего 19 лет, и маловероятно, что в этом возрасте он активно без  совета опытного наставника какими являлись его брат и дядя, занимался торгово-промышленной деятельностью. Скорее всего, он имел желание прежде учиться, чем и занимался в Англии до своего возвращения в Россию. Англия в первой половине XIX века занимала в мировой экономике лидирующее положение. К этому времени в ней завершился промышленный переворот, и она стала  первой в мире индустриальной страной. В Англии в то время сложились  передовая форма правления, устойчивые демократические институты и активно формирующееся гражданское общество. У них было чему поучиться молодым российским предпринимателям, тем более, что в то время между этими странами существовали  тесные дипломатические и культурные связи. Но проживание и обучение в этой стране было недешёвым.

Вероятно, Василий Иванович всё же получал из России финансовые средства на своё обучение от брата Михаила Ивановича и своего дяди Михаила Авраамовича Якунчикова. Складывается впечатление, что сам Михаил Авраамович был бездетным и опекал своих племянников. Видимо, лишь из-за его смерти в 1849 году Василий Иванович Якунчиков и вернулся в Россию. Затем он женился первым браком в 1854 году  на Екатерине Владимировне Алексеевой. В этой семье  у них родились трое детей: Владимир (1855 – 1916), Елизавета (1856 – 1937), Наталья (1858 – 1931).

Мы чуть ранее упоминали, что   Екатерина Владимировна Алексеева, принадлежала к одной из самых старых московских купеческих фамилий. Её основателем был Алексей Петрович Алексеев (1724-1775), фамилия которого в списках московского купечества берет своё начало с 1776 года. От него  пошли различные родовые ветви этой многочисленной и разносторонней талантами семьи Алексеевых, достигших успеха не только в торговых и общественных делах, но и в мире искусства. Достаточно лишь сказать, что из этого рода вышел народный артист СССР и создатель Московского художественного театра известный всему миру Константин Сергеевич Станиславский (1863-1938). Но  он в своей семье был не единственным, увлеченным театром человеком.

Его брат Борис Сергеевич также выступал на театральных подмостках. Посвятили себя сцене и три его сестры: Мария Сергеевна Оленина-Лонг была певицей, на сцене Художественного театра под фамилией Алеева выступала Анна Сергеевна Штекер, стала артисткой и Зинаида Сергеевна Соколова. Не чужда театральному миру была и сама Екатерина Владимировна Якунчикова, которая приходилась им всем двоюродной сестрой. Сын Василия Ивановича и Екатерины Владимировны - Владимир Васильевич Якунчиков впоследствии женился на Марии Федоровне Мамонтовой, принадлежащей семье известных России того времени промышленников и меценатов.

Сам он после того, как отец отошёл от торгово-промышленных дел стал владельцем Воскресенской мануфактуры. Его сестра  Елизавета Васильевна (1856-1937) вышла замуж за своего двоюродного брата Владимира Григорьевича Сапожникова, связанного по линии матери с этой тоже известной Московской купеческой фамилией. А в 1858 году у Екатерины Владимировны и Василия Ивановича Якунчиковых родился третий ребёнок - дочь Наталия Васильевна. В 1882 году она стала женой известного русского художника Василия Дмитриевича Паленова. Но так случилось, что после её рождения Екатерина Владимировна скончалась.  Вероятно, роды дочери отрицательно отразились на её здоровье, приведшие к  преждевременной смерти.  Все заботы, по воспитанию детей легли на плечи отца и родственников Екатерины Владимировны.

Второй брак В.И. Якунчикова состоялся в 1861 году на Зинаиде Николаевне Мамонтовой, мать которой не одобряла  выбора своей дочери. Но, тем не менее, их брак в целом сложился удачно  и у них родились девять детей: Сергей,  (1862-1862), Зинаида (1863 или 1864 – 1929), Василий (1865 – 1880), Ольга (1867 – 1917), Вера (1870 – 1870), Мария (1870 – 1902), Вера (1871 – 1923), Николай (1873 – 1931), Елена (примерно 1882 -1888).   

Правда, к сожалению, из них до взрослого возраста   дожили лишь семеро, двое из девяти Сергей и Вера  скончались вскоре после своего появления на свет.   Тем не менее, следует отметить, что женская половина семьи Якунчиковых была не менее знаменитой, чем мужская. Но это был уже другой этап в жизни В.И. Якунчикова, выходца из касимовских купцов Рязанской губернии и о котором немало написано его биографами, включая и наро-фоминскими краеведами.

В 1907 году Владимир Васильевич Якунчиков, старший сын Василия Ивановича, ставший главным хозяином   продал фабрику, которая перешла во владение крупных фабрикантов  - «Эмиль Циндель и К». Это коммерческое предприятие было создано в 1874 году в Москве. А его правление располагалось в доме графа Шереметева в Большом Черкасском переулке. Первыми председателями этого товарищества стали И. К. Прове (1874–1901), А. Л. Кноп (1901–1917).

Отцом и основателем самой фирмы «Эмиль Циндель» следует считать Эмиля Ивановича Цинделя (1811–1874). Он родился в немецком городе Эльзасе и, как многие талантливые иностранцы, приезжавшие в Россию в XVIII и начале XIX веков, в надежде  найти в этой стране востребованность своим знаниям и предприимчивости, в чём не ошибся, приехал в Москву. Но, прежде карьера Эмиля Цинделя и его предпринимательской деятельности начиналась с того, что  в 1823 году швейцарец Бухер в Кожевниках на реке Москве открыл мастерскую по набивке ситца. Набивкой тканей называют нанесение на неё путём тиснения красящими веществами узоров или рисунков. Ранее это осуществляли с помощью деревянных форм, а затем и с применением машин. 

В 1825 году владельцем  мастерской  Бухера становится Г. Фрауенфельдер, который в 1833 году пригласил к себе на работу Г. Штейнбаха, уроженца германского города Мюльгаузена. После смерти Фрауенфельдера  Г.Штейнбах женится на его вдове и становится полноправным владельцем мастерской. После отъезда Г. Штейнбаха в 1836 году из Москвы следующим владельцем этого предприятия становится его брат И. Штейнбах. А после его отъезда в Мюльгаузен в 1847 году все дела он передал своему зятю Эмилю Ивановичу Циндель. При руководстве Эмиля Ивановича это уже не мастерская по набивке ситца, а фабрика, оснащённая новыми по тому времени технологиями и машинами, которая выдвинулась на первое место среди ситценабивных предприятий России. На её основе и было образовано "Товарищество ситценабивной мануфактуры «Эмиль Циндель»".

Замечательное качество продукции этого товарищества неоднократно удостаивались высоких наград, в том числе права изображения государственного герба Российской империи на вывесках, рекламе, ярлыках (в 1856, 1882, 1896). Как раз на здании фабрики в селе Наро-Фоминском над рекламой товарищества и были изображены три российских государственных герба. Сам Эмиль Иванович в 1861 году получает золотую медаль на мануфактурной выставке в Санкт-Петербурге. Но в январе 1874 года во время деловой поездки Э.И. Циндель скончался, а его дело перешло наследникам, которые 15 апреля 1874 года основывают «Товарищество ситценабивной мануфактуры «Эмиль Циндель» в Москве».

В 1889 фирма «Эмиль Циндель» открывает в Москве собственные торговые отделения. По инициативе правления товарищества «Эмиль Циндель» в 1900 году создано Общество потребителей Кожевнического фабрично-заводского района Москвы. И здесь приведём строки из краеведческих исследований  всё той же  Натальи Ростиславовны Хорошевой, которая напишет : «Более двадцати лет коммерческой частью мануфактуры "Эмиль Циндель" заведовал Андрей Любимович Керков. Благодаря ему товариществом в 1907 г. и были приобретены прядильная и ткацкая фабрики Воскресенской мануфактуры Верейского уезда, Московской губ., которые формально хоть и являлись самостоятельным предприятием, но все важнейшие вопросы решались на заседании правления Товарищества "Эмиль Циндель".

В 1908–1909 гг. предпринималась попытка полного объединения этих предприятий, но из-за технических трудностей (большие денежные расходы при реорганизации) полное слияние предприятий так и не осуществилось». Следует сказать, что сначала на прядильной фабрике вырабатывали пряжу из хлопка, которая поступала на вторую ткацкую. Ну, а далее их продукция поступала на ситценабивную фабрику товарищества Э. Циндель в Москве, на которой выпускали уже набивные сатины и батисты, мебельные ткани, материалы для портьер, занавесок и гардин. В 1917 году все фабрики Товарищества «Эмиль Циндель», включая и Наро-Фоминскую, были национализированы новой властью. С этого времени берёт своё начало уже другая история Наро-Фоминской фабрики.

7

«Предполагаемые декабристы»

Если ознакомиться с показаниями А.В. Поджио в деле отставного офицера Преображенского полка Д.П. Зыкова от 6 апреля 1826 г., то рядом с показаниями о Зыкове неожиданно обнаруживается свидетельство, касающееся ещё одного бывшего офицера-преображенца Дмитрия Петровича Скуратова: «Не могу сказать, принадлежал ли он (Зыков; в ходе следствия выяснится, что принадлежал. - П.И.) обществу, но если он был принят, то не кем другим, как князем Оболенским, с коим он был весьма дружен. То же самое скажу и о Дмитрии Скуратове, вышедшим из прапорщиков Преображенского полка по статским делам. Не могу также сказать, принадлежал ли и сей к обществу, ибо все сии сношения возобновились уже перед отъездом моим (в связи с переводом в армию в октябре-ноябре 1823 г. - П.И.). Оболенский был дружен как с одним, так и с другим, но наверное трудно мне сказать... Впрочем, если даже они были и приняты, не думаю, чтоб было какое-нибудь с их стороны содействие...»

Далее в своём показании Поджио свидетельствовал о тождественности взглядов как Зыкова, так и Скуратова взглядам членов тайного общества, заявляя лишь об их умеренности, позволявшей им признавать преимущества конституционного устройства, но в то же время неприложимость его к «государству нашему». Но, кроме того, Поджио фактически сообщил о близости Скуратова к тайному обществу и знании им цели этого общества: «Как Зыков, так и Скуратов не могли сомневаться в цели нашей, для сего достаточны были частые сношения их со мной, с Валерианом Голицыным (в 1821-1824 гг. также преображенский офицер. - П.И.), с Никитой Муравьёвым и в особенности с к[нязем] Оболенским...»

В результате специального опроса следователи выяснили, что Зыкова принял в общество именно Е.П. Оболенский. О Д. Скуратове в связи с показаниями Поджто никому, в том числе Оболенскому, вопросов не задавалось.

Казалось бы, контекст упоминания фамилии Скуратова позволяет безоговорочно отнести его к числу членов тайного общества: налицо знание им цели общества, его «частые сношения» с В.М. Голицыным, Е.П. Оболенским, Н.М. Муравьёвым и, наконец, с самим Поджио. Скуратов упоминается здесь с наряду с установленным следствием участником Северного общества Зыковым, Поджио не отрицает принадлежности Скуратова к обществу.

Достоверность сообщения Поджио основывается на том, что он был дружен со своим товарищем по полку Скуратовым, прекрасно знал его взгляды и круг связей. В том же 1823 г. Поджио вошёл в число активных участников тайного общества в Петербурге, сблизил с ним своих товарищей по Преображенскому полку; он был напрямую связан с Оболенским, и с другими упомянутыми им членами общества. Поэтому его, безусловно, нельзя не считать достаточно осведомлённым человеком, - в частности, он, без сомнения, знал, кто из его полковых товарищей был причастен к обществу.

Однако уверенно отнести Скуратова к числу членов Северного общества не позволяет неопределённый, предположительный характер показания, большое количество оговорок, сделанных Поджио. Сам Поджио отказывался сообщить степень причастности Зыкова и Скуратова к тайному обществу, переадресовывая этот вопрос Оболенскому: «Но что точно ли обещали они своё содействие и какого рода сие всё, должен знать к[нязь] Оболенский». Не брался он окончательно разрешить вопрос о формальном принятии Зыкова и Скуратова в тайное общество, более всего настаивая на своей непричастности к их приёму: «...если точно окажутся... Зыков... и Скуратов принадлежащими точно обществу, то твёрдым словом подтвержу... что я их не принимал».

Письменный ответ (показание) мог содержать отклик на темы, затронутые при устном допросе. Исследователю неизвестен объём и содержание информации, прозвучавшей на устном допросе. В этом, как представляется, следует искать причину того, что в показании Поджио о Зыкове неожиданно появляется имя Дмитрия Скуратова. Во всяком случае, текст письменного ответа содержит сведения об устном показании на ту же тему: «Как о штабс-капитане Зыкове, так и о г[осподине] Скуратове я ещё имел честь докладывать изустно его императорскому высочеству великому князю Михаилу Павловичу, что хотя я знал их за свободомыслящих людей, однако же о принадлежности их к обществу удостоверительно не знал, но что к[нязь] Оболенский о сём должен быть сведущ».

Интересна и следующая фраза, говорящая как будто в пользу того, что Следственный комитет расследовал причастность Скуратова к тайному обществу ещё до показания Поджио: «Его императорское высочество изволил мне сказать, что о вышеупомянутых двух лицах им было известно, и потому я думал дело их известнее показаниями других, достаточнейшими моих».

По-видимому, речь шла о том, что фамилия Скуратова прозвучала на следствии ранее показания Поджио, в показаниях Оболенского. Действительно, Скуратов был другом и родственником этого видного деятеля тайных обществ, переписывался с ним. Скуратовы - московское семейство, входившее в ближайшее родственное и дружеское окружение Оболенских и Кашкиных.

Факт дружеского общения Оболенского и Д. Скуратова зафиксирован на следствии самим Оболенским, которого спрашивали о Скуратове в связи с обнаруженными в его бумагах письмами. Из них следовало, что Скуратов доставлял письма Оболенского его двоюродному брату С.Н. Кашкину. В ответ Оболенский покзал о Скуратове: «...молодой человек, служивший юнкером в Преображенском полку, откуда он вышел в отставку в 1823-м году. Его семейство связано родством и самою короткою дружбою с семейством Кашкиных и с моим. Уезжая отсюда, я ему точно давал письма к Кашкину».

Поджио относит описываемые им отношения Скуратова с членами тайного общества к 1823 г. Как известно, в этот год наметилось заметное оживление в деятельности Северного общества в Петербурге, что выразилось в численном росте его рядов, причём в л.-гв. Преображенском полку в общество были приняты В.М. Голицын (август 1823 г.), Д.П. Зыков (лето 1823 г.), Ф.В. Вольский (декабрь 1823 г.). Приняты они были именно Оболенским при активном участии Поджио. Очевидно, к этой группе офицеров был близок в период своей службы в Преображенском полку юнкер Д. Скуратов.

О том, что Скуратов был достаточно тесно связан с членами Северного общества, свидетельствуют показания ещё одного активного участника тайного общества в эти годы, В.М. Голицына. В первом допросе, записанном В.В. Левашовым, отвечая на вопрос: «Кого вы в бывшем вашем полку (Преображенском. - П.И.) знали сочленами или участниками общества», он дал противоречивое и достаточно неопределённое показание: «Никогда не знал участников общества в полку, токмо по мнениям и мыслям некоторых, как-то: Поджио, двух Скуратовых и многих, которых не упомню, в оном они могли быть».

Важно отметить, что Голицын считал Скуратовых «участниками общества» вследствие их «мнений» и «мыслей», очевидно, достаточно характерных для круга «свободомыслящих», составлявшего питательную среду декабристских обществ. В сущности, это сообщение о том, что Скуратовы если и не были формальными участниками декабристской конспирации, то рассматривались как ближайшие кандидаты в её члены.

Как видим, показание Голицына касается и другого Скуратова, служившего в Преображенском полку в те же годы. Обращение к полковой истории даёт сведения об Александре Петровиче Скуратове, вышедшем в отставку в ноябре 1822 г. Степень его близости к Северному обществу может быть сходной с причастностью его брата. Но в отношении Александра Скуратова других свидетельств, кроме показаний В.М. Голицына, не обнаружено.

Подводя итог, следует отметить, что о близости Скуратовых к тайному обществу свидетельствовали осведомлённые свидетели - их близкие товарищи, сослуживцы по полку Поджио и Голицын. Первый из них указывал на Оболенского, как на лицо, возможно, принявшее Д. Скуратова в тайное общество. Оболенский же был родственником и другом Скуратова; косвенно о принятии Скуратова в тайное общество свидетельствует тот факт, что другое лицо, на которое подобным образом указал Поджио, также полковой товарищ Скуратова Д.П. Зыков, действительно был принят Оболенским.

Несмотря на неоднократные упоминания фамилии Скуратовых в показаниях, Следственный комитет, по-видимому, не обратил на них внимания. Во всяком случае, они не были учтены Боровковым при составлении «Алфавита». В то же время интерес следствия к Д. Скуратову (может быть, кратковременный) косвенно фиксируется в письменных показаниях Поджио. Мы не располагаем данными о каких-либо полицейских мерах в отношении Д. Скуратова, хотя следствием были вскрыты факты, свидетельствующие о его тесных связях с Оболенским и другими, а показания Поджио и Голицына говорили о возможном участии Скуратовых в Северном обществе.

В качестве своеобразного отголоска причастности Д. Скуратова к тайному обществу, в котором состояли многие лица из его ближайшего окружения, следует рассматривать воспоминания его дочери Х.Д. Рахманиновой, использованные в статье, посвящённой Скуратову в «Русском биографическом словаре». Согласно рассказам дочери, Скуратов, появившись в Петербурге в 1818 г., «не примкнул ни к одному тайному политическому кружку», которые в то время существовали в столице, выступал «против них», доказывая, что то, что они «затевают», не приведёт ни к чему хорошему.

Появление этого свидетельства видится неслучайным и чрезвычайно характерным фактом. По-видимому, в его основе лежит рассказ отца, стремившегося показать, что он не разделял взгляды заговорщиков-декабристов, инициировавших военное выступление 14 декабря 1825 г. Если Скуратов не примыкал близко к участникам политических кружков, тогда почему он знал об их существовании и намерениях? Очевидно, он вращался среди членов тайного общества, поэтому ему, по-видимому, и пришлось прибегнуть к оправдывающему рассказу о своём несогласии с «затеями» участников заговора (возможно, здесь имеются в виду планы переворота).

Кроме того, на восприятие «затей» членов тайного общества могли наложиться позднейшие события, - в частности, «бунт» 14 декабря. Но ведь, заметим, многие состоявшие в тайных союзах выступали против военного переворота, при этом являясь полноправными членами общества. Иначе говоря, возражения против радикальных средств достижения цели тайного общества не были препятствием для членства в нём. Возможно, так было и в случае с Д.П. Скуратовым.

Так или иначе, свидетельство Х.Д. Рахманиновой, несомненно, доказывает одно: «свободомыслящий» (по выражению Поджио) Скуратов был хорошо осведомлён о существовании тайного общества. Он был человеком, с которым откровенно обсуждались намерения конспираторов, - тесно связанным с целым рядом участников общества, прекрасно знавшим о потаённых планах. Скорее всего, Скуратов принадлежал к членам Северного общества и, возможно, был принят в 1823 г. Оболенским.

П. Ильин


Вы здесь » © НИКИТА КИРСАНОВ » «Прекрасен наш союз...» » Скуратов Дмитрий Петрович.