© НИКИТА КИРСАНОВ

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » © НИКИТА КИРСАНОВ » «Кованные из чистой стали» » Штейнгейль Владимир Иванович.


Штейнгейль Владимир Иванович.

Сообщений 21 страница 26 из 26

21

№ 5

СПб. 23 ноября [18]59

Вчерась ввечеру получил твоё письмо, любезный брат о Христе и несчастии, и спешу сказать тебе душевное спасибо за то, что ещё-таки вспомнил старика, уже почти до оглушения пришибленного и старостию, и болезнию, и обстоятельствами.

Да, без греха сказать можно, что последний фазис страдания для меня тяжелее предшедших. Ни сил, ни духа тех уже нет. Меня и Шамиль не занимал, и не видал я его1. Совершенно согласен с тобою, что в подведении итогов видится много утешительного. Всякое утро, просыпаясь, твержу себе: «а ведь лучше бы не просыпаться!» Все эти развития идей, поднимание вопросов, гуманные стремления по пути к прогрессу мне кажутся обаянием, чтоб не сказать - надуванием. А посмотри, как сквозит эгоизм, гордость и своекорыстие. И что бы ни делали, что бы ни говорили, человечество - увы! не будет лучшим.

«Хотяще быти законоучители, не разумеша ни яже глаголют, ни о них же утверждают», - говорит св. Павел в сегодняшнем Апостоле! Законы всевышнего нам не постижимы; чем ближе к концу, тем более в том утверждаюсь, смирясь и благоговея.

9 числа господь даровал мне внучку Марию Вячеславовну. Вообрази, что и тут не могу ощущать чистой радости!

Да хранит тебя матерь божия, да испросит тебе у господа приятную старость за то 20-летнее лишение, какое ты перенёс к удивлению всех нас, осуждённых вместе.

Прости! умру с неизменными чувствами уважения к тебе и братской дружбы.

Б[арон] В. Штейнгейль

P. S. Скажи взаимный привет всем, кто вспоминал обо мне.

Немца твоего2 недавно встретил на улице. Он тотчас спросил о тебе. Всё в нём обнаруживает то прочное влияние, какое имело на него знакомство с тобою в молодых летах. Когда пойду, в собор учебн[ых] заведений, зайду к нему; это по дороге, и тогда исполню твоё поручение. Нигде так не ощутительно, как здесь, что давать поручения в тысячу раз легче, нежели исполнять их.

Если можешь узнать верный адрес Марии Казимировны Юшневской3, в Киеве, напиши мне, когда будешь писать расположен.

1. После капитуляции Шамиля в августе 1859 г. он был привезён в Петербург, а затем отправлен на поселение в Калугу.

2. Фёдор Иванович Гонигман (1785-1872), ветеринарный врач, в молодости служил в Томске, был в одной с Батеньковым масонской ложе. В конце 1850-х годов - ветеринарный врач дворцовой конюшенной конторы. Его имя часто упоминается в письмах Штейнгейля в связи с поручениями Батенькова.

3. М.К. Юшневская (1790-1863), вдова декабриста, выехавшая из Сибири в 1855 г.

22

Н.В. Зейфман

К истории текста записок В.И. Штейнгейля

Записки В.И. Штейнгеля, как известно, входят в круг важнейших источников по истории движения декабристов. Автобиографические записки В.И. Штейнгейля впервые были опубликованы П.М. Кауфманом в 1900 г. в «Историческом вестнике» (IV-VI) с экземпляра, хранившегося, как явствует из предисловия к публикации, в семье внучки декабриста Марии Вячеславовны Воеводской.

Первая часть этих записок была составлена В.И. Штейнгейлем в конце 1810-х гг. со слов отца и по материалам семейного архива. В ней описана жизнь отца, а также детство и юность самого декабриста. Вторая часть, продолжающая рассказ В.И. Штейнгейля о своей жизни, написана им по возвращении из Сибири и закончена в 1858 г. Глава седьмая, последняя во второй части, охватывает биографию В.И. Штейнгейля с момента знакомства с К.Ф. Рылеевым в 1823 г. до 1858 г. Декабрист повествует в ней о своей личной судьбе в связи с участием в восстании.

В 1905 г. Автобиографические записки В.И. Штейнгейля были переопубликованы П.Е. Щёголевым (Общественные движения в России в первую половину XIX века. СПб., 1905, т. 1). К тому моменту П.Е. Щёголев обладал текстом ещё одних мемуаров В.И. Штейнгейля, специально посвящённых восстанию декабристов. В них подробно изложены причины и история междуцарствия, описаны подготовка восстания и события 14 декабря 1825 г., следствие и суд над декабристами, казнь пятерых. Повествование обрывается на 1827 г., когда заключённых по крепостям декабристов стали увозить в Сибирь.

Из текста этих мемуаров явствует, что В.И. Штейнгейль писал их в начале 1850-х гг. в Сибири. И, несомненно, именно о них идёт речь в письме В.И. Штейнгейля к И.И. Пущину от 4 октября 1855 г.: «Пьесу, которой хотели продолжения, я истребил. Люди не стоят того, чтобы передавать им истину. Сыну моему родному она не понравилась, что ж другим? К нему написал [...] - чтоб истребил. Мудрено людей переуверять и заставлять протереть глаза, отуманенные 30-летним пуфом».

Хотя, по словам автора, рукопись была уничтожена, с неё, по-видимому, был снят ряд копий, разошедшихся по дружескому декабристскому кругу. Одну из таких копий получил П.Е. Щёголев в 1904 г. от Е.И. Якушкина, сына декабриста. Как сказано Щёголевым в предисловии к публикации, это была писарская копия с «собственными поправками» С.П. Трубецкого. Судя по переписке Е.И. и В.Е. Якушкиных, копия была владельцу возвращена, но ни в одной из рассеянных по разным хранилищам частей архива Якушкиных она нами не обнаружена.

При перепубликации в 1905 г. Автобиографических записок В.И. Штейнгейля П.Е. Щёголев поместил описанный выше текст как их продолжение, в виде третьей части. При этом он назвал третью часть второй редакцией Записок. Такое присоединение к Автобиографическим запискам самостоятельного мемуарного текста В.И. Штейнгейля было неправомерным.

Автобиографические записки и Записки о восстании - так мы будем называть эти произведения - два совершенно разных по замыслу, содержанию и функциям мемуарных сочинения. Даже при сопоставлении Записок о восстании только с соответствующей главой Автобиографических записок ясно, что их нельзя рассматривать как две редакции одного произведения.

В одном случае это биография, изложенная от первого лица, где восстание рассматривается с точки зрения личной судьбы автора. В другом - специально предпринятое исследование, написанное от третьего лица, в котором судьба мемуариста - лишь часть общего потока событий. К тому же Записки о восстании, как сказано, написаны до 1855 г., что исключает всякую возможность называть их второй редакцией Автобиографических записок, оконченных в 1858 г.

Только спустя 76 лет после публикации П.Е. Щёголева, записки В.И. Штейнгейля снова появились в печати. С предисловием и обстоятельными комментариями профессора В.А. Фёдорова они изданы в серии «Университетская библиотека» (Мемуары декабристов. Северное общество. М., 1981). Там же впервые после биографии, предваряющей публикацию Щёголева и написанной В.И. Семевским, помещена сжатая, насыщенная, но не во всём точная биография декабриста.

В связи с тем, что автограф записок В.И. Штейнгейля не сохранился, а список Е.И. Якушкина не найден, В.А. Фёдоров воспроизвёл в своём издании текст, опубликованный в 1905 г. Щёголевым. Тем самым повторено неправомерное, на наш взгляд, присоединение Записок В.И. Штейнгейля о восстании декабристов к его Автобиографическим запискам.

Однако главный критерий ценности публикации - точное воспроизведение авторского текста. Что касается Автобиографических записок, то другим текстом, кроме опубликованного впервые П.М. Кауфманом, мы не располагаем. Иначе обстоит дело с Записками о восстании («вторая редакция» или третья часть Записок, по терминологии П.Е. Щёголева, повторенной В.А. Фёдоровым).

В Пушкинском доме, в архиве журнала М.И. Семевского «Русская старина», хранится список этого произведения, озаглавленный «Записки Штейнгейля» (ИРЛИ, ф. 265, оп. 2, д. 3127). Это сшитая тетрадь в четвёрку, без обложки, на 38 листах. Судя по бумажному штемпелю, список мог быть сделан в самом начале 1860-х гг. Сличение почерков показало, что тетрадь написана рукою Александра Николаевича Афанасьева (1826-1870), известного собирателя русских сказок, с 1858 г. - издателя «Библиографических записок».

Н.Я. Эйдельманом установлено, что круг «Библиографических записок» - А.Н. Афанасьев, Е.И. Якушкин, П.А. Ефремов, Н.В. Гербель, М.И. Семевский и др. - был основным поставщиком материалов для лондонской «Полярной звезды». В 1860 г. А.Н. Афанасьев виделся с А.И. Герценом, летом 1862 г. был арестован в связи с ним, лишился службы и состоял под надзором. Его работу над Записками В.И. Штейнгейля мы связываем с замыслом А.И. Герцена о выпусках «Записок декабристов».

1 сентября 1862 г. в 143-м листе «Колокола» Герцен сообщил о первой присылке мемуаров декабристов и там же поместил план выпусков. Среди них значились и Записки Штейнгейля. Как известно, серия не осуществилась, были напечатаны только три автора: И.Д. Якушкин, С.П. Трубецкой и Н.А. Бестужев.

Записки Штейнгейля, надо полагать, списывались Афанасьевым для Герцена с ведома их автора, как с его ведома в изданиях Вольной русской типографии появились «Сибирские сатрапы», письмо к Николаю I из Петропавловской крепости 11 января 1826 г. и Записки В.П. Колесникова.

Сравнение текста в списке А.Н. Афанасьева и в публикации П.Е. Щёголева (по списку Е.И. Якушкина) убедительно свидетельствуют в пользу первого. Это сравнение выявляет в публикации Щёголева многочисленные пропуски, перестановки и ошибки, иногда даже затемняющие смысл, а они повторены и в последнем издании.

Кроме того, в списке А.Н. Афанасьева есть десять пропущенных в публикации довольно обширных замечаний С.П. Трубецкого. Приведём наиболее яркие примеры разночтений публикации со списком Афанасьева (страницы указываем по изданию 1981 г., более правильные или пропущенные там слова в соответствии со списком Афанасьева ставим в квадратные скобки).

Я. Ростовцев приходит к Рылееву с повинной, «Рылеев вознегодовал сильно и в первом пылу хотел предложить, чтоб его убить [как изменника]» (с. 219); «Слуги нового властителя всегда бывают чрезмерно усердны в угодливость [угодливости] порывам гнева его: [уськнет - ] и рвать готовы [!]» (с. 226); Фаленберг «объявил коменданту [Комитету] истину» (с. 228); «Самый разбор законченных [захваченных] бумаг» (с. 229), суд разделил подсудимых на 11 категорий, «за исключением пятерых, обречённых на мучительную смерть - «колесованием»! [четвертованием!] (с. 230); «Такой молебен вскоре был отправлен пред народом [парадом] Гвардейского корпуса» (с. 235); «Нет сильнее деспотизма, с каким владычествуют [властвуют] обстоятельства [:] или [ими] самые гениальные умы сбиваются с прямого пути» (с. 235) и т. д.

Всё вышеизложенное мы учитываем при издании первого тома, посвящённого В.И. Штейнгейлю, в сибирской серии «Полярная звезда», куда войдут его Записки и письма. Публикация Записок о восстании по списку А.Н. Афанасьева впервые представит читателю неповреждённый текст этого источника.

23

Н.В. Зейфман

Несколько уточнений к иконографии В.И. Штейнгейля

Самым известным изображением В.И. Штейнгейля является портрет работы О.И. Эстеррайха - литография, сделанная в Петербурге в 1823 г., когда будущему декабристу было около 40 лет. Один из экземпляров этой литографии экспонируется в Государственном Эрмитаже. Лучшее её воспроизведение - гелиогравюра в кн.: «Общественные движения в России в первую половину XIX века». Спб., 1905. Т. 1.

Относительно недавно стал считаться изображением В.И. Штейнгейля акварельный портрет работы Карла Гампельна, принадлежащий московскому коллекционеру И.В. Качурину (бум., акв., 25 х 19,8; внизу подпись-автограф: «Hampeln Sourd-muet»). Портрет, рисованный Гампельном, определённо напоминает В.И. Штейнгейля с портрета Эстеррайха: близки основные пропорции лица, одинаковы формы носа и рта, так же раздвоен подбородок. Эти черты сходства побудили М.Ю. Барановскую отождествить человека, изображённого на акварели Гампельна, с В.И. Штейнгейлем. Атрибуция М.Ю. Барановской зафиксирована в фототеке ГИМ, где этот портрет значится как изображение декабриста.

С той же атрибуцией акварель Гампельна экспонировалась в 1975 г. на выставке «Русский портрет из московских частных собраний». С отсылкой на каталог этой выставки акварель упоминается как «ещё подлежащий исследованию» портрет В.И. Штейнгейля в искусствоведческой статье С.И. Великановой о К.К. Гампельне. В конце 1985 г. акварель вновь была показана в том же качестве в Государственном музее изобразительных искусств им. Пушкина на выставке, посвящённой 160-летнему юбилею восстания.

По рекомендации М.Ю. Барановской и мы воспользовались этим портретом: один раз - для иллюстрирования подборки декабристской переписки и вторично - на заседании исторической секции Московского отделения ВООПИК при сообщении о только что сданном тогда в печать томе В.И. Штейнгейля в серии «Полярная звезда». В последнем случае в наших руках находился подлинник Гампельна, любезно предоставленный его владельцем.

Однако близкое знакомство с оригиналом позволило нам разглядеть, что наряду с несомненными чертами сходства с литографией Эстеррайха в работе Гампельна есть много особенностей, противоречащих версии М.Ю. Барановской. Существенно различаются разрез глаз, форма век, высота бровей, овал лица (модель Эстеррайха более скуластая, а у модели Гампельна заметно выпячена нижняя челюсть).

Разительно неодинаковы волосы (при почти одинаковом возрасте моделей): на литографии они прямые, густые, жёсткие, зачёсанные назад, в то время как на акварели мастерски переданы очень мягкие, редкие, вьющиеся волосы, зачёсанные вперёд и едва прикрывающие огромный лоб, контур которого просвечивает сквозь них.

Но наиболее сильный довод, не позволяющий отождествить обе модели, извлечён нами из ранее неизвестного жандармского описания внешности декабриста, сделанного летом 1826 г.: «Лицом бел, круглолиц, волосы на голове и бровях тёмно-русые с сединою, глаза светло-голубые, нос большой с горбиной, подбородок раздвоившийся».

Итак, глаза у В.И. Штейнгейля были голубыми: в цвете глаз жандармы наверняка не ошибались. Гампельн же, известный как портретист своею точностью в деталях, нарисовал человека с ярко-карими глазами. Всё это в совокупности заставляет нас утверждать, что прекрасное, умное, ироничное лицо на акварели К. Гампельна, к сожалению, не принадлежит В.И. Штейнгейлю.

Два других изображения В.И. Штейнгейля относятся к его преклонным годам. Одно из них опубликовано в 1906 г. М.А. Зензиновым (Декабристы. 86 портретов. М., 1906. С. 266), а другое - в 1925 г. Б.Л. Модзалевским (Декабристы: Неизданные материалы и статьи. М., 1925. С. 183).

Уже самое беглое сопоставление этих изображений выявляет признаки их тесной взаимосвязи: одинаковый ракурс, одинаковое освещение, совпадает расположение деталей одежды, повторяется сложный рисунок спинки стула. Вместе с тем, эти изображения и достаточно самостоятельны: на втором портрете декабрист выглядит лет на десять старше, появились глубокие морщины на лбу, опустились углы рта, заострился нос, ввалились щёки, сильнее нависли брови. Интересно сделать несколько предположений об истории этих портретов.

Первый из них - фотография. Экземпляр её из альбома М.И. Семевского хранится в коллекции Решко в Пушкинском доме (Инв. 23208/110; альб. 20/36). Нельзя не отметить исключительного совпадения всех основных антропометрических признаков лица на фотографии и на портрете работы Эстеррайха, несмотря на большую разницу в возрасте модели. Это служит ярким подтверждением как мастерства художника, так и подлинности фотографии. Где и когда она была сделана?

Автор фотографии неизвестен*1, однако есть основания предполагать, что он не был ни профессиональным, ни, тем более, столичным фотографом: об этом говорят отсутствие фирменной маркировки, невысокое качество изображения, некоторая хаотичность в костюме, неуравновешенность позы.

Известно, что в 1853-1855 гг. к отцу в Сибирь приезжал Е.И. Якушкин, прозванный в декабристской среде «фотографом» за стремление их всех увековечить. С другой стороны, Штейнгейлю на фотографии лет 70, что совпадает с указанным промежутком времени. Можно поэтому предполагать, что фотография, известная по воспроизведению Зензинова, сделана именно Е.И. Якушкиным в эти годы.

Второй - и последний*2 - портрет В.И. Штейнгейля находился в распоряжении его сына А.В. Баронова. На обороте фотографии с этого портрета, хранящейся там же (Инв. 1990, ф.-3), фамилия владельца указана в неправильном написании: «Баранов»; эта ошибка перекочевала в публикацию Б.Л. Модзалевского, а оттуда - в библиографию Н.М. Ченцова (Восстание декабристов: Библиография. М., 1929. С. 730).

Оригинал портрета неизвестен, судить о нём можно только по указанному фотографическому воспроизведению. На портрете грудь Штейнгейля украшает медаль в память Отечественной войны 1812 г., право носить которую декабрист вновь получил в марте 1859 г. (на что и опирался Б.Л. Модзалевский при датировке портрета). Внизу портрета в самом центре имеется небольшое овальное клеймо с гербом и девизом: «Ex lapide salus, ex dukis gloria» (По камню соль, по вождю слава).

Указанные нами выше признаки изобразительной зависимости этого портрета от более ранней фотографии позволяют предположить, что портрет является перерисовкой с неё, скорее всего маслом, с внесением корректив на возраст модели. Подобная практика портретирования имела во второй половине XIX в. широкое распространение: она не требовала длительных сеансов позирования, портрет обходился значительно дешевле - а это было важно для крайне стеснённого в средствах декабриста. Правда, при этом страдало художественное качество портрета, что в нашем случае проявилось, например, в допущенном художником искажении пропорций носа.

Из подписи на обороте фотографии мы знаем, что портрет находился в 1884 г. у А.В. Баронова в г. Бирске и что фотография была переслана оттуда М.И. Семевскому (а возможно, и сделана по его просьбе). Все эти обстоятельства позволяют предположить, что портрет был выполнен по заказу самого В.И. Штейнгейля для оставленной им в Сибири семьи.

Таким образом, мы имеем три разновозрастных портрета декабриста: в 40, в 70 и под 80 лет.

*1. Фотография, на которую ссылается автор статьи, является копией (возможно, сделанной Е.И. Якушкиным) с оригинала, выполненного петербургским фотографом К. Даутендеем в конце 1850-х - начале 1860-х гг. На обороте оригинала, хранящегося в Государственном Эрмитаже (Инв. № РФ III-23504), фирменная наклейка фотоателье. (Н.К.)

*2. Существует ещё одно изображение В.И. Штейнгейля. Это - фотография, сделанная в Петербурге в конце 1850-х гг. Фотограф неизвестен. Оригинал хранится в Государственном Эрмитаже. Инв. № РФ III-2243. (Н.К.)

24

Барон Владимир Иванович Штейнгейль

В.И. Семевский

Декабрист В.И. Штейнгейль родился в 1783 г. в г. Обве, Пермского наместничества, где его отец был капитан-исправником. Скоро после того отец Штейнгейля перешёл на службу в Восточную Сибирь и получил такое же место в Нижнекамчатской округе, но через два года потерял его, вследствие преследования со стороны местного администратора, злобного самодура, и жил несколько лет на Камчатке в большой бедности.

Учиться читать по часослову и псалтырю Владимир Штейнгейль начал у безграмотного дьячка, а по переезде отца в Иркутск поступил в губернскую школу. На десятом году жизни, в 1792 г., благодаря участию добрых людей, Штейнгейль был определён в морской корпус, находившийся до царствования имп. Павла в Кронштадте, и прошёл здесь весьма суровую школу. Многие кадеты были оборваны и босы; начальство жестоко тиранило их за всякую провинность.

Каждую субботу множество несчастных детей подвергалось сечению розгами; число ударов доходило иногда до 600, и после такого наказания истерзанного относили прямо в лазарет; сажали также на несколько суток в смрадный карцер, где водились огромные крысы. Стекла в комнатах были нередко выбиты, и топили так мало, что кадетам приходилось красть казенные дрова в адмиралтействе. Суровая дисциплина вызывала крайнее одичание учащихся, тем более, что обучение было поставлено чрезвычайно дурно, и кадеты устраивали всевозможные каверзы учителям и начальству. Мальчиками помыкали не только офицеры, но и учащиеся старших классов, гардемарины, заставлявшие их подавать умываться, чистить платье и сапоги, стлать постель и исполнять их поручения.

Несмотря на все ужасы корпусной жизни, которая изменилась только с переводом корпуса в Петербург в начале царствования Павла, Штейнгейль учился и вел себя настолько хорошо, что ни разу не был подвергнут телесному наказанию и окончил курс первым учеником. В 1799 г. он был произведён в мичманы, определён в балтийский флот и участвовал в экспедиции к берегам Голландии, а в 1802 г. был переведён на службу в Охотский порт. В 1806 г. Штейнгейль переселился в Иркутск, а через четыре года вышел в отставку и женился на дочери директора кяхтинской таможни, Вонифантьева.

Благодаря протекции своего дяди, финляндского генерал-губернатора, гр. Штейнгейля, он мог получить место по министерству внутренних дел, но в 1812 г., оставив беременную жену и малолетнюю дочь, вступил в ополчение, участвовал в нескольких сражениях и в осаде Данцига до окончания кампании в 1814 г. Результатом этой службы было сочинение "Записки касательно составления и самого похода Петербургского ополчения против врагов отечества в 1812 и 1813 годах", написанное в самом патриотическом духе и напечатанное в двух томах в 1814-15 гг., с посвящением императору Александру.

В 1814 г. Штейнгейль был назначен адъютантом к главнокомандующему в Москве, генералу Тормасову, и управлял его военною и гражданскою канцеляриею в эпоху обновления столицы после пожара 1812 г., но, вследствие интриг обер-полицеймейстера, которому мешал наживаться, и нежелания угождать влиятельным лицам, оставил службу в 1817 г. Про Штейнгейля говорили, что он имеет слишком сильное влияние на своего начальника, и даже старались набросить на него подозрение в корыстолюбии, между тем как лучшим опровержением этой клеветы служит то тяжёлое материальное положение, в котором он очутился после того, как покинул своё место. Враждебные Штейнгейлю наветы дошли до государя и навсегда вооружили против него Александра I.

Получив весьма недостаточное образование в корпусе, Штейнгейль старался пополнить его чтением; всего более его интересовали история и литература. Служба при гр. Тормасове возбудила в нём интерес к юридическим вопросам; он стал читать и сочинения политические. Хорошее знакомство с жизнью народа (благодаря посещению самых разнообразных местностей России) побудило его отзываться на назревающую потребность усовершенствования законодательства. Был учреждён тайный комитет под председательством гр. Аракчеева для обсуждения вопроса об отмене наказания кнутом и вырывания ноздрей. Рвание ноздрей было отменено в 1817 г., но в указе не было упомянуто об уничтожении клеймения, и оно сохранилось.

Узнав об учреждении вышеупомянутого комитета, Штейнгейль написал в конце 1817 г. записку под названием "Нечто о наказаниях"; в ней он говорит: "кнут, которого одно название даёт иностранцам идею варварства и жестокости бесчеловечной, в самом деле составляет наказание ужасное и человечеству противное, которое по существу своему не удовлетворяет цели наказания. Сия казнь не может всегда назваться равносильною преступлению... За тяжкое преступление подкупленный палач даёт едва чувствительных 50 и 70 ударов, как напротив за меньшее преступление отю нанесённых не смягчённым палачом ударов случается, что человек умирает". Так как преступники всегда надеются подкупить палача, то эта казнь "не может назваться предохранительною от преступления, а ещё того менее исправительною". Совершенно нецелесообразным считает Штейнгейль и наказание плетьми.

Упомянув о том, что комиссия законов в проекте уголовного уложения предполагает допустить смертную казнь за богохульство, измену и бунт, он полагает, что для виновных в убийстве кнут и плети должны быть заменены вечным заточением или вечною ссылкою в каторжную работу или на поселение, смотря по вине, и сечением розгами у позорного столба. В том случае, если плети будут сохранены, Штейнгейль, придавая более значения стыду и позору, чем телесной боли, предлагал в заранее назначенный день вести преступника в сопровождении воинской команды с барабанным боем в особой одежде; на месте казни священник должен сделать ему увещание, посл чего следует оставить его обнажённым до пояса и привязанным к столбу на один час, велеть ему прощаться с народом и затем, "исполнив казнь примерно и поставя на щеках, если следует, клейма", отвезти на особой телеге под смертным покрывалом и отправить в вечное заточение или на каторгу. Если же плети будут заменены розгами, то наказание можно производить с несколько меньшею торжественностью. Записка Штейнгейля через члена комиссии об отмене кнута, Новосильцева была представлена государю и возвращена им в канцелярию гр. Аракчеева с надписью "читал", но наказание кнутом не было отменено при Александре I. Это произошло лишь в 1845 г.

Новосильцев просил государя разрешить ему взять Штейнгейля для помощи в порученной ему работе по выработке проекта конституции ("Государственной уставной грамоты Российской империи") или, как выражается Штейнгейль, для "приспособления английских институций к России", но государь отказал. Затем Аракчеев предполагал взять Штейнгейля к себе на службу, и он в ноябре 1817 г. представил ему записку под заглавием "Некоторые мысли и замечания относительно законных постановлений о гражданственности и купечестве в России".

Вот в чём состояли главнейшие предложения автора в этой записке:

1) Он считал необходимым уничтожить отдельные звания купцов и мещан и заменить их званием "гражданина города", сделав его общим для всех без исключения "настоящих", т. е. записанных в обывательскую книгу, жителей.

2) Предоставляя таким образом дворянам достоинство граждан, следует заставить их участвовать во всех общественных городских делах и в производимых городским обществом выборах. Это тем более справедливо, что дворянам уже было дозволено записываться в гильдию, да это согласно и с Городовым Положением.

3) Общественные городские земли, как застроенные, так и не застроенные дачи, урочища, выгоны, мельницы, рыбные ловли и проч., жалованные городам, должны принадлежать не одним купцам и мещанам, а всему "городскому обществу", чтобы все обыватели от них "чувствовали пользу".

4) Нужно уравнять подати всех граждан, и так как дворянство и купечество уже "оскорбляются личными податями то, освободив от них мещан и др., следует обложить податью всё городское общество таким образом: соответственно населению, богатству и развитию промышленности того или другого города, правительство может определить, сколько он должен доставить в год дохода казне, а городскому обществу предоставить самому делать уравнительную раскладку по состоянию каждого. Дворяне и теперь уже платят для покрытия городских расходов поземельные и квартирные деньги. Ради уплаты в казну общей подати городские общества будут более заботиться об "общественной экономии" и постараются увеличить доходы города.

5) Распространить на купцов рекрутскую повинность значило бы отнять у них уже дарованную им льготу, a освобождение от неё всех граждан лишило бы армию значительного числа солдат. Штейнгейль предлагает также определить, сколько каждый город, при известном наборе, должен поставить рекрут, разрешив вносить за них деньги и нанимать для этого у дворян дворовых людей, которых "ужасная бездна". Следует предоставить также обществу отдавать во всякое время в зачёт в солдаты праздных и развратных граждан.

6) Всех без исключения "настоящих граждан" в городах избавить от телесного наказания; а вместе с тем необходимо усилить меры к их образованию. "Давно ли видели мы, - говорит Штейнгейль, - что, между купцами, особливо внутренних городов, и простыми мужиками не было никакой разницы; теперь, видимо, совсем иное. Не с того ли времени произошла сия перемена, как, по издании Городового Положения, они увидели, что их включили в число людей и не почитают уже скотами. Если-б тогда же было сделано то же и с мещанами, т. е. со всеми гражданами без изъятия, то и с ними произошло бы, конечно, такое же превращение, и мы, может быть, имели бы уже удовольствие видеть, что наши мещане не уступают по своему образованию и образу жизни немецким и другим иностранным мещанам, а теперь - большинство их люди необразованные, грубые и весьма немалое число развратных".

Это последнее обстоятельство побуждает Штейнгейля отказаться от мысли о даровании равноправности всему городскому населению. Так как среди мещан, особенно в столицах, много таких, которые не имеют домов, семейств и "будучи совершенными бобылями, живут различным плутовством", то таких автор предлагает считать "посадскими", т. е. поместить в число жителей, населяющих окрестности или слободы города и не имеющих права гражданства, и даровать им это право, когда они "поведут себя трезво и честно", женятся, "начнут жить домом и пр."

Далее, Штейнгейль предлагает дать магистратам или городовым судам, лучшее устройство, особенно для уголовного судопроизводства, исправив "запутанную, многосложную и медленную форму" этого последнего. Он считал также необходимым "оградить лучшими мерами" "взятие под стражу гражданина", как бы беден он ни был, чтобы это никак не могло происходить без ведома городского общества, чтобы следствие над гражданином никогда не производилось без депутатов от сограждан, - "иначе бедность невозможно оградить от наглости и насильства". "И теперь, - продолжает Штейнгейль,- существует закон, что мещанин без суда не накажется, и мещанина никто обесчестить не может. Но разве не видим, сплошь, что, при малейшем притязании полиции, бьют их по щекам, секут розгам и и проч., - и всякий будочник даёт невозбранную волю рукам своим".

Весьма полезным считает Штейнгейль разделить города России по их населению, богатству и промышленности на три степени и дать городам двух первых степеней право иметь "городовую гвардию" по примеру Риги. Такие города можно было бы освободить от рекрутской повинности, обязав их, в случае нужды, выставлять известное число пехоты и конницы; это могло бы привести или к уменьшению гарнизонов или внутренней стражи. Автор надеется, что служба граждан всех состояний в городовой гвардии поведет к более тесному их сближению, и необразованные, под благотворным влиянием высших и порядочных, научатся возможности, при единстве и равенстве прав, "сохранять взаимное уважение и послушание". "Городам первых двух степеней можно было бы также, - по мнению Штейнгейля, - дать право отправлять депутации к государю или высшему правительству". Записка эта не понравилась Аракчееву, и он возвратил её автору "по ненадобию" в ней.

Тогда же Штейнгейль написал "Рассуждение о законах, относящихся до богохульства", где указывал на их чрезмерную жестокость и необходимость их смягчения; оно было доставлено через Тургенева министру духовных дел, кн. А.Н. Голицыну, но было оставлено без внимания. Штейнгейль также написал "Рассуждение о причине упадка торговли", которое так понравилось гр. Мордвинову, что он пожелал познакомиться с автором и доставил эту записку министру финансов. В 1819 г. вышел в свет довольно обширный труд Штейнгейля - "Опыт о времясчислении“, или "Опыт полного исследования начал и правил хронологического и месяцесловного исчисления старого и нового стиля", а в слкдующем году он напечатал в "Сыне Отечества" небольшую биографию гр. Тормасова.

В том же году Штейнгейль вышел в отставку, в чине подполковника, так как министр финансов, гр. Гурьев, обещал ему место директора Варшавской таможни, но государь назначил туда другое лицо. Штейнгейль через кн. Голицына просил имп. Александра, дать ему возможность оправдаться по возведённым на него обвинениям, и сам письменно обращался к государю с тою же просьбою, но всё было тщетно. Материальное положение Штейнгейля, обременённого большою семьёю, было так затруднительно, что он вынужден был взять место управляющего одним частным винокуренным заводом в Тульской губ., но вся заготовка вина (на казённых и частных заводах) и оптовая винная продажа производилась тогда казною, а отношения к казённой палате показали, настолько невыносимыми для Штейнгейля они были, что более года он не нашёл возможным оставаться на этом месте. Затем он получил предложение от астраханского губернатора, Попова, помочь ему в подготовке его представлений генерал-губернатору Ермолову и работал у него в течение нескольких месяцев, но в постоянном месте ему было вновь отказано. Тогда, возвратившись в Москву, он задумал завести частный пансион и напечатал даже в 1821 г. брошюру "Частное заведение для образования юношества барона Штейнгейля", содержащую программы заведения, рассчитанного на шесть лет; однако, и этот план расстроился. Тут ему предложили выгодную частную работу, и он принуждён был за неё взяться.

Однако, Штейнгейль не перестал интересоваться вопросами общественными. Во время занятий у астраханского губернатора он "с ужасом" узнал, что армяне, имеющие права дворян, покупают на Макарьевской ярмарке крепостных людей и перепродают их, разлучая семьи, в рабство к трухменцам. Он решился обратить на это внимание государя и в 1823 г. написал ему письмо. Между тем, как европейские государи, говорит здесь Штейнгейль, "вступились сами за права человечества и восстали против варварской торговли неграми, Россия несёт ещё праведную укоризну от всей просвещённой Европы за постыдную перепродажу людей". Штейнгейль предлагал произвести новую ревизию, по которой дворяне, имеющие поместья, должны были приписать к ним дворовых людей, а не к своим городским домам. Беспоместным дворянам следует предоставить продать своё право на дворовых в течение года помещикам, а если они этого не сделают, то городские думы должны зачислить этих дворовых в цех слуг и рабочих людей, живущих в услужении, и взыскивать за них подати с господ.

В таком положении дворовые могут пробыть 10 лет со времени издания манифеста, а затем должны получить свободу и поступить в мещане или остаться цеховыми. По истечении годового срока, предоставленного беспоместным дворянам на продажу дворовых, ни одна гражданская палата не должна совершать актов ни о продаже, ни об отказе людей по одиночке без поместий, к которым они приписаны. После того никакой вывод крестьян не может быть допущен, кроме одного случая, когда помещик, не имея достаточного количества земли по числу своих крестьян, приобретёт в другом месте пустопорожнюю землю и пожелает переселить на неё часть своих крестьян, но и в таком случае следует испросить разрешение правительства. Однако, отпускать дворовых и крестьян на волю по одиночке и с семействами следует дозволить. Записка осталась без последствий. Только в 1833 г. было запрещено разлучать семьи при продаже крепостных, а в 1841 г. - совершать купчие крепости на дворовых людей и безземельных крестьян и вообще приобретать их каким бы то ни было способом дворянам, не имеющим населённых имении, а владеющие ими должны были заявлять, к какому населённому имению они намерены приписать покупаемых дворовых.

В 1824 г. знакомые Штейнгейля ходатайствовали за него у цесаревича Константина Павловича, но был получен ответ: "пусть подождёт до удобного времени".

Печальный жизненный опыт и неудача попыток сочувствовать легальным путём улучшению общественного строя, естественно должны были вызвать в Штейнгейле недовольство существующими порядками; тому же помогло и чтение. Когда в 1826 г. Штейнгейлю пришлось объяснить, какие сочинения наиболее способствовали развитию в нём либеральных взглядов, он отвечал, что в течение 27 лет, прошедших со времени выхода из корпуса, он постоянно занимался чтением, и указал на то, что читал "Вадима" Княжнина, "Путешествие в Москву" Радищева, сочинения Фон-Визина, Вольтера, Руссо, Гельвеция и др., а из ненапечатанных - сочинения Грибоедова и Пушкина. Особенно увлекался Штейнгейль теми литературными и научными произведениями, где "представлялись ясно и смело истины, неведение коих было" причиною "многих зол для человечества", и ничто так не "озарило" его ума, как "прилежное чтение истории". Одна история России в XVIII столетии может значительно содействовать "утверждению в том, что называется свободомыслием“. Штейнгейль был весьма начитан и в богословской, мистической и этической литературе; он читал, библию, Минеи-четьи, сочинения русских духовных писателей, а также Боссюэта, Массилиона, Бурдалу, сочинения мистиков -  г-жи Гион, Юнга-Штиллинга и Эккарстгаузена, а Эпиктет и Ларошфуко были его любимыми авторами.

Несмотря на знакомство с произведениями писателей-мистиков, Штейнгейль не сочувствовал масонам. В 1816 г. ему предлагали в Москве принять участие в масонской ложе, но он отказался. Он полагал (как заявил в своих показаниях), что масоны разделяются будто бы на два рода людей: обманывающих и обманываемых; он не желал принадлежать ни к тем, ни к другим. По его мнению, "давать клятву на исполнение правил неизвестных и притом подвергать себя испытаниям, похожим на шуточные, противно человеку здравомыслящему". Нужно заметить, что Штейнгейль был искренно верующим членом православной церкви.

В 1823 г. он познакомился с Рылеевым, который совершенно обворожил его, так что они расстались друзьями. Приехав в Петербург в следующем году, Штейнгейль ещё более с ним сблизился и узнал от него о существовании тайного общества, но когда он пожелал получить более подробные сведения о его цели и составе, то Рылеев отвечал, что не может сообщить их немедленно, но поговорит с директорами общества. Тем не менее Штейнгейль узнал от Рылеева, что цель общества состоит в том, чтобы принудить государя дать конституцию, которая, по мнению петербургских членов, должна быть монархическая, находящееся же во второй армии, на юге России, желают конституции демократической (т. е. республиканской). Рылеев дал Штейнгейлю рекомендательное письмо к И.И. Пущину, и тот сообщил ему проект конституции, составленный Никитою Муравьёвым.

Осенью 1825 г. Штейнгейль вновь поехал в Петербург для определения трёх сыновей в учебные заведения и присутствовал на той демонстрации, в которую тайное общество обратило похороны Чернова, убитого на дуэли с Новосильцевым. "Ты, я думаю, слышал уже, - писал Штейнгейль М.Н. Загоскину, - о великолепных похоронах Чернова. Они были в каком-то новом, доселе небывалом, духе общественности. Более 200 карет провожало: по этому суди о числе провожавших пешком". 27 ноября Рылеев сообщил ему о смерти имп. Александра и о том, что присягают Константину Павловичу. После этого Штейнгейль стал каждый день, утром и вечером, бывать у Рылеева, с которым жил в одном доме. Тот, между прочим, сообщил ему, что "если прямо не присягнули Николаю Павловичу, то причиною тому Милорадович, который предупредил великого князя, что не отвечает за спокойствие столицы", если бы стали присягать ему, так как гвардия питает к нему ненависть.

Это известие Штейнгейля подтверждается данными о роли Милорадовича в решении вопроса о первой присяге, которые приводит Н.К. Шильдер в биографии имп. Николая I. После 6 декабря стали уже носиться слухи, что цесаревич Константин Павлович отказывается от престола, и тогда, по показанию А.А. Бестужева, кн. Трубецкой, Рылеев, а потом Оболенский, сам Бестужев, Одоевский, Штейнгейль и Якубович стали говорить, что нужно этим воспользоваться, что солдаты не расположены к Николаю Павловичу, а цесаревича любят, и что никогда не представится для России более благоприятного случая отыскать права, которые уже имеют другие нации.

В беседе с Рылеевым Штейнгейль высказал мысль, что всего легче было бы добиться конституции, возведя на престол имп. Елизавету Алексеевну. Он приводил при этом, как видно из его показания, следующие доводы:

1) "В публике и в народе на государыню смотрели, как на страдательное лицо из всей царской фамилии"; в ней всегда принимали "особенное участие, и потому смкло можно сказать, что все сердца на её стороне";

2) "простой народ о праве наследия судит часто по ектениям, а в них она была второе лицо по государе";

3) благоприятным примером служит восшествие на престол Екатерины II "при живом наследнике"; наконец,

4) у государыни нет очень близких родных, для которых ей стоило бы "дорожить неограниченным самодержавием, а потому она склоннее может быть всех к тому, чтобы даровать России конституцию; можно даже надеяться, что впоследствии, если бы то уже необходимо было нужно, она совсем откажется от правления, особливо если б ей предоставлено было приличное содержание, воздвигнут монумент и поднесён титул матери свободного отечества, ибо чего ей осталось более желать, кроме славы".

Штейнгейль считал немедленное учреждение республиканского правления невозможным и революцию, с этою целью, гибельною; по его мнению, "Россия к быстрому перевороту не готова“, в городах у нас нет "настоящего гражданства", и внезапная свобода подаст повод к безначалию, беспорядкам и неотвратимым бедствиям"; при этом он указывал на то, что в одной Москве десятки тысяч дворовых, готовых взяться за ножи".

Рылеев на предложение Штейнгейля относительно возведения на престол Елизаветы Алексеевны заметил, что, при этом может возникнуть партия "совсем с другими побуждениями, и тогда ещё хуже нельзя будет успеть ни в чём", однако, обещал передать предложение Штейнгейля. 9, 10 и 11 декабря Штейнгейль вновь беседовал на эту тему с Рылеевым, так как тогда стали уже решительно говорить в Петербурге об отречении цесаревича; при этом он прочёл составленный им проект приказа по войскам.

Рылеев три раза перечитал его, чтобы запомнить, и вновь обещал переговорить с другими. Ту же мысль Штейнгейль высказывал ещё ранее Пущину в Москве. Нужно заметить, что Штейнгейль никогда не имел доступа к имп. Елизавете и из близких к ней лиц только однажды был у Лонгинова с просьбою о поднесении государыне его книги. Но он знал, что Лонгинов получил образование и долго жил в Англии, и потому надеялся, что он был бы "не из числа ревнителей неограниченного самодержавия". Скоро после разговора с Рылеевым Штейнгейль увидел, что тот не согласен с его предложением. Мысль о возведении на престол имп. Елизаветы Алексеевны высказывал и другой член Северного тайного общества - Батеньков.

Утром 13 декабря Ростовцев сообщил Рылееву о том, что он предупредил вел. кн. Николая Павловича относительно планов тайного общества. Рылеев передал об этом Штейнгейлю с большим раздражением; ему приходила даже мысль, что для примера нужно убить Ростовцева, но Штейнгейль отговорил его от этого. В тот же день Штейнгейль предложил Рылееву в манифесте от Сената между прочим повторить те же указания на отречение от престола Николая Павловича и цесаревича Константина, которые прежде он желал включить в приказ по войскам. Тогда Рылеев попросить его на всякий случай написать манифест, что Штейнгейль и сделал утром 14 декабря. В нём было сказано, что так как оба великие князя отказываются от престола, то народу приходится самому выбирать себе правителя, и потому Сенат назначает, до того как соберутся депутаты, временное правительство; все должны присягнуть ему и в течение трёх месяцев избрать из каждого сословия в каждой губернии по два депутата, оставаясь в повиновении властям и занимаясь своим делом. Манифест этот был написан от имени соединенного присутствия Сената и Синода; когда он прочёл его Рылееву, было получено известие, что большая часть гвардии уже присягнула. Штейнгейль заметил, что следовательно проект манифеста более не нужен и, хотя Рылееев просил не уничтожать его, возвратившись домой, истребил его. Во время разговоров у Рылеева в один из предшествующих дней Штейнгейль признавал, что необходимо арестовать императорскую фамилию.

Утром 14 декабря к Рылееву, в то время, когда у него был Штейнгейль, вошёл Ростовцев и, торопливо сообщив, что большая часть гвардии уже присягнула, немедленно ушёл. На площади в этот день Штейнгейль был некоторое время в числе зрителей и тут узнал, что Ростовцев был избить прикладами и увезён домой. Штейнгейль навестил Ростовцева и был свидетелем того, что государь прислал к нему доктора. Позднее Штейнгейль был также у Рылеева, который в этот же вечер был арестован. Штейнгейль присягнул государю 16 или 17 декабря и 20-го выехал из Петербурга в Москву, где 3 января 1826 г. был взят и 6 января привезён прямо во дворец.

После допроса у генерал-адъютанта Левашова, его отвели к государю. "Штейнгейль, и ты тут?" - сказал он. - "Я только был знаком с Рылеевым", - отвечал арестованный. - "Как ты родня гр. Штейнгейлю?" - "Племянник его и ни мыслями, ни чувствами не участвовал в революционных замыслах; и мог ли участвовать, имея кучу детей!" - "Дети ничего не значат", - прервал государь, - твои дети будут мои дети!" (трое детей Штейнгейля уже были определены в казённые учебные заведения). "Так ты знал о их замыслах?" - "Знал, государь, от Рылеева". - "Знал и не сказал, - не стыдно ли?" - "Государь, я не мог и мысли допустить дать кому-нибудь право назвать меня подлецом!" - "А теперь как тебя назовут?" - спросил государь гневным тоном. "Ну, прошу не прогневаться, ты видишь, что и моё положение не завидно", - сказал император с угрозою в голосе и приказал отвезти Штейнгейля в крепость. В собственноручном повелении государя коменданту, генерал-адъютанту Сукину, было сказано: "Присылаемого Штейнгейля посадить по усмотрению под строгий арест". Заключённый, под влиянием угрозы имп. Николая, стал мысленно готовиться к смерти и решился написать государю письмо, с целью подробнее выяснить причины появления тайных обществ и указать на некоторые необходимые преобразования. Письмо помечено 11 января 1826 г.

В начале его Штейнгейль энергично настаивает на том, что прежние порядки продолжаться не могут. Царствование императора Александра он делит на три периода: 1) либерализма и филантропии, 2) мистицизма и 3) "противных мнений и действий тому и другому". При первых министрах начато много полезного, "по крайней мере обнаружено явное намерение готовить государство к восприятию конституционных начал". Далее автор указывает на различные вредные мероприятия правительства, как напр., введение казённой заготовки и оптовой продажи вина казною, вызвавшее страшное взяточничество губернской администрации и приведшее к миллионным недоборам, на увеличение сборов с паспортов, на возвышение цены на соль, на жестокое выколачивание недоимок; беспрестанные выгоны крестьян для исправления дорог довершили их разорение. Судопроизводство отличается бесконечною волокитою, неправосудием и повсеместными злоупотреблениями. Особенно энергично клеймит Штейнгейль учреждение военных поселений. Предполагаемого при этом облегчения народа от тяжелой рекрутской повинности было бы легче достигнуть уменьшением срока службы, по примеру Пруссии, до 8 или 12 лет. Штейнгейль замечает, что военные поселения внутри государства могут привести также к совсем не желательным для правительства последствиям и ссылается на мнение о них Веллингтона: "видно, что русское правительство не боится штыков".

Изложенное выше даёт Штейнгейлю право сказать, что, "всё расстроив, правительство отделяло себя от государства и, казалось, верило, что оно может быть богато и сильно, хотя все сословия государственные, и особенно народ, в изнеможении. Правительство имело, кажется, правилом, что развратным и бедным народом легче управлять, нежели имеющим гражданские добродетели и в довольстве живущим, а потому не прислушивалось к народному мнению и не входило в его нужды; повелевало и требовало безусловного повиновения, хотя бы от того все разорилось... Должно ли после сего удивляться, что правительство потеряло доверенность и сердечное уважение и возбудило единодушное общее желание перемены в порядке вещей?"

Переходя далее к причинам развития свободомыслия, Штейнгейль, между прочим, указывает на поощрение переводов печатанием "с Высочайшего дозволения книг, дающих понятие о новых идеях относительно основания государственного блага; так напечатаны: конституция Англии де-Лольма, творение Монтескье, Бентама и других". Упомянув об ослаблении цензуры, о некоторых либеральных мерах по крестьянскому вопросу, о первоначальной терпимости относительно масонских лож, Штейнгейль говорит, что не следует удивляться после этого основанию тайного общества, подобного прусским и германским. В речи на варшавском сейме (1818) государь упомянул, что готовить такие же учреждения для России, и эта речь была напечатана в газетах.

Происшествия в Испании и Пьемонте и восстание греков произвели решительный перелом в намерениях государя и в то же время воспламенили умы людей, мечтавших о свободе России. Предоставление греков своей судьбе, уничтожение масонских лож и некоторые мероприятия по духовному ведомству раздражили общество. Таким образом, по мнению Штейнгейля, правительство само в течение 24 лет питало юношество либеральными идеями. Преследовать теперь за свободомыслие не только несправедливо, но и бесцельно, так как, сколько бы ни оказалось членов тайного общества или лиц, знавших о нём, сколь многих ни лишили бы свободы, останется ещё большее число людей, разделяющих те же идеи и чувства.

"Россия так уже просвещена, что лавочные сидельцы читают газеты, а в газетах пишут, что говорят в палате депутатов в Париже. Не первая ли мысль: "почему мы не можем рассуждать о наших правах и собственности" родится в голове каждого? Большая часть профессоров, литераторов, журналистов должны всею душою желать конституционного правления, ибо свобода тиснения сопряжена с личною их выгодою. Книгопродавцы тоже, купцы тоже. Наконец все те, кои бывали в иностранных государствах, а иные и образовались там, все те, кои служили б гвардии и теперь служат, не того ли же образа мыслей? Кто из молодых людей нисколько образованных не читал или не увлекался сочинениями Пушкина, дышащего свободою; кто не цитировал басни Дениса Давыдова: "Голова и ноги"?

Чтобы истребить корень свободомыслия, нет другого средства, как истребить целое поколение людей, кои родились и образовались в последнее царствование". Но так как это невозможно, то остаётся победить сердца милосердием и увлечь умы решительными преобразованиями. В заключение автор перечислил несколько реформ, которые он считал необходимыми; он советовал "водворить правосудие учреждением лучшего судопроизводства, преобразовать города введением гражданских прав, подобных другим государствам, улучшить состояние земледельцев, уничтожить унизительную для нации продажу людей" и принять еще некоторые другие меры. Это замечательное письмо, несомненно, лучшее из всех произведений Штейнгейля.

25

Несколько позднее, 29 января 1826 г., он написал государю другое, сравнительно небольшое по объему, письмо, до сих пор не напечатанное. Указав имп. Николаю на то, как много он может сделать для блага народа, Штейнгейль намекает на непопулярность государя до вступления его на престол: "Великий Фридрих был не любим, и от него не ожидали ничего, когда царствовал ещё его отец, но, сделавшись государем, он стал кумиром своего народа и теперь живет в сердцах пруссаков".

Штейнгейль обращает внимание государя на то, что "дух томительной неизвестности, разлившись по всей России, производить самое неблагоприятное на сердца народа впечатление". В виду этого он предлагает государю издать манифест с предписанием губернаторам в течение трёх месяцев со дня его получения заняться соображением и составлением верных и точных сведений о настоящем положении купечества, мещанства и крестьян, кроме помещичьих, относительно торговли, промышленности, уплаты податей и исполнения повинностей. Сведения эти должны давать ясное представление о том, не препятствует ли что-либо благосостоянию населения, не обременено ли оно выше всякой меры и не приходит ли в разорение.

Сведения эти автор предлагает собирать о купцах и мещанах через городских голов, о крестьянах не крепостных - через нарочно посланных чиновников, а о помещичьих - через предводителей дворянства. Собранные данные в определённый срок должны быть доставлены в собственные руки государя, так как к министрам "просвещённая публика" и народ не имеют "ни внутреннего уважения, ни доверия". Из полученных материалов можно будет извлечь соображение для будущих преобразований. Штейнгейль несколько наивно предлагал государю, чтобы, в случае одобрения его мысли, ему было дозволено представить и проект манифеста.

Оба письма Штейнгейля, вместе с письмами к государю и показаниями Батенькова, Александра Бестужева и Каховского, по возвращении имп. Николая в 1826 году с коронации из Москвы, были переданы бывшему правителю дел следственной комиссии о тайных обществах, Боровкову, с тем, чтобы он составил свод мнений их авторов о внутреннем положении России в царствование имп. Александра I. При исполнении этой работы Боровков старался излагать мысли названных декабристов по возможности их словами. Свод этот был представлен государю 6 февраля 1827 г.; имп. Николай оставил его у себя в кабинете, а списки - один отослал в Варшаву к цесаревичу Константину, а другой дал кн. Кочубею, назначенному в этом году председателем государственного совета и комитета министров. "Государь император, - сказал впоследствии Боровкову кн. Кочубей, - часто просматривает ваш любопытный свод и черпает из него много дельного". Боровков полагает, что собранные им мысли некоторых декабристов не остались без влияния на "разные постановления и улучшения", введенные позднее.

После первого допроса у Левашова, Штейнгейль должен был, уже в крепости, дать ответы на вопросы, предлагавшиеся всем арестованным: где воспитывался и служил, не слушал ли особых лекций, вследствие чего развилось в нём свободомыслие и т. п. 7-го февраля 1826 года Штейнгейль был подвергнут подробному допросу в присутствии следственной комиссии; при этом, в своих показаниях, он отчасти повторил то, что высказал уже в письме к Николаю I от 11 января 1826 г. По его словам в показании, республиканские мнения общества объясняются распространением либеральных идей в России вообще. Он указал также на влияние на молодёжь обучения в университетах, в университетских и частных пансионах и в лицее, на перевод и издание книг, особенно в начале царствования Александра I, на пребывание многих во Франции и Германии, на влияние событий в иностранных державах 1820 г., на дарование Конституции Польше и Финляндии.

Объясняя, почему он присоединился к тайному обществу, Штейнгейль указал на то, что служба в самых разнообразных местностях дала ему возможность "узнать Россию и приглядеться ко всему, что препятствует благосостоянию народному". "Не быв от природы холодным эгоистом и не считая любовь к отечеству простым идеалом, пригодным только на случай надобности, я раздражался и скорбел сердцем от всего, что видел и слышал, а потому дознаюсь пред комитетом, пред Государем, пред целым светом, как пред Богом, что не мог не прилепиться мыслью к изящности такого правления, которое бы обеспечивало личную безопасность и достояние равно последнего гражданина, как и сильного вельможи, а с тем вместе, само в себе заключало бы гарантию незыблемости государственных постановлений".

Упомянув о том, с какою благодарностью прочёл он в речи имп. Александра на, варшавском сейме обещание государя "готовить и Россию к принятию такой же конституции", Штейнгейль продолжает: "в последние пять лет начал обнаруживаться... постепенный упадок дворянства, расстройство торговли и купечества, разорение крестьян", и потому он "даже с некоторым удовольствием услышал в первый раз от Рылеева о существовании общества".

Штейнгейль, между прочим, сознался, что слышал от Рылеева о замыслах Якубовича на жизнь имп. Александра (от которых Рылееву удалось его удержать), но заявил, что сам с Якубовичем знаком не был; он сообщил некоторые подробности совещаний у Рылеева. В оправдание себя Штейнгейль указал на то, что он "лично в духе тайного общества ни в каком отношении ни на кого не действовал" и ни одного человека не принял в члены общества.

9 марта Штейнгейль на вопросы комитета рассказал о составленном им, по поручению Рылеева, манифесте. На вопросные пункты 30 апреля он сообщил, что Рылеев спрашивал его, нельзя ли в Москве приобрести членов между купечеством, но Штейнгейль отвечал, что на московских купцов рассчитывать нельзя, так как среди них нет ни одного, которому можно было бы безопасно вверить тайну общества, что один только типограф Селивановский образованнее других, но что он и без привлечения его в общество содействует достижению его цели изданием книг, распространяющих "свободные понятия".

Рылеев передал ему также поручение Ростовцева, принять в члены общества его зятя, купца Сапожникова, который, по словам Штейнгейля, был человек с "очищенными понятиями", а позднее об этом просил его и сам Ростовцев. Штейнгейль отвечал уклончиво и просьбы не исполнил. Когда он посетил Ростовцева после 14 декабря, тот сказал ему, что написал письмо великому князю Николаю Павловичу по совету зятя, которому сообщил о тайном обществе и его намерениях. В этом же показании Штейнгейль рассказал о своём предложении относительно возведения на престол императрицы Елизаветы Алексеевны и составленном им проекте приказа по войскам. На вопрос об А.А. Бестужеве, он ответил, что не сходился с ним вследствие его саркастического тона.

Относительно своих показаний Штейнгейль делает любопытное пояснение в своих записках: "В ответах моих, - говорит он, - я не соблюдал никакой осторожности; так, например, в дополнительном ответе, приведя все доказательства, что меня можно по справедливости обвинять в том только, что, бывши неожиданно, против воли, депозитором чужой тайны, не сделался доносчиком, каких всегда презирают даже те самые, в чью пользу доносят, я заключил: "Вы, милостивые государи, которые должны произвесть надо мною суд по совести, приведите на память этой самой совести события 1801 года с 11 на 12 марта. И так, были и будут вечно обстоятельства выше всех человеческих законов, постановлены и обязанностей".

В других ответах, писанных против вопросных пунктов, сознаваясь, почему не был сторонником великого князя, написал такие вещи, которые показались слишком дерзновенными, был призван в комитет, и там ему предложили переменить написанное им, что он и исполнил. Это свидетельство в высшей степени важно: оно показывает, что некоторые письменные ответы заключенных обесцвечивались благодаря требованию следственной комиссии.

15 мая Штейнгейлю предъявили сделанное против него следующее показание. Когда, в первые дни по получении известия о кончине императора Александра, Рылеев сказал, что общество предполагает, если цесаревич не откажется от престола или если оно не будет иметь успеха, истребить царскую фамилию в день коронации, то Штейнгейль возразил: "лучше пред тем днём захватить их всех у всенощной в церкви Спаса, за золотою решёткой". Штейнгейль, хотя и довольно нерешительно, ссылаясь на запамятование, отрицал, чтобы мог говорить это в собрании в смысле предположения общества, но "может быть, - допускал он, - говорил с Рылеевым об арестовании царской фамилии" и о том, что это удобно исполнить в Москве.

1 июня 1826 г. был издан указ о назначении Верховного Уголовного Суда, которому было представлено известное "донесение следственной комиссии"; Штейнгейль даёт о нём такой отзыв: "оно вышло точно таким, каким непременно должен был выйти всякий обвинительный акт, когда обвиняемые заперты и безгласны, и когда обвинители, в видах обеспечения будущности, заинтересованы представить дело сколь возможно презрительно-ужасным и с тем вместе хотят облечь свои действия искусною тканью лжи с отливами яркого беспристрастия".

Как известно, Верховный Уголовный Суд не призывал в свои заседания обвиняемых для проверки данных предварительного следствия и удовольствовался опросом их через членов суда: 1) точно ли данные ими ответы подписаны ими собственноручно и 2) не имеют ли подсудимые какой претензии? Они были вызваны в суд только для выслушания приговора.

Верховный Уголовный Суд признал, что подполковник Штейнгейль "знал об умысле на цареубийство и лишение свободы ("царской фамилии") с согласием на последнее; принадлежал к тайному обществу, с знанием цели, и участвовал в приготовлении к мятежу планами, советами, сочинением манифеста и приказа войскам". Штейнгейль был отнесён судом к третьему разряду и осуждён к ссылке в вечную каторжную работу, но государь повелел, по лишении чинов и дворянства, сослать его в каторжную работу на 20 лет, а потом на поселение.

Штейнгейль был сильно поражён, когда, вместо Сибири, его отвезли в Финляндию и заключили в крепости Свартгольм (на Аландских о-вах). Его посадили в низкий каземат, 8 шагов длины и 6 ширины, с двумя железными дверями и маленьким окошком с железною решёткою. По его словам, это была самая ужасная минута в его жизни: он вообразил, что тут ему определено умереть. Он упал на колени и стал со слезами молиться. Вскоре он услышал, что двери темницы отворяются, вошёл смотритель и ласково просил извинения, что ничего не приготовлено, но всё будет; вместе с тем он заявил, что велено содержать его "пристойно". Суровое тюремное заключение продолжалось с июня 1826 до февраля 1827 г., когда крепость посетил финляндский генерал-губернатор Закревский. Он приказал допускать заключённых к общему обеду, к прогулке по одиночке и в баню. Указом Сенату 22 августа 1826 г. (в день коронации) были смягчены наказания государственным преступниками осуждённым в каторжную работу и к ссылке на поселение, причём Штейнгейлю был понижен срок каторжных работ до 15 лет.

В июне 1827 г. его отправили, заковав в кандалы, с фельдъегерем в Сибирь. После временного пребывания в Иркутском остроге, Штейнгейль, как и многие другие декабристы, был привезён в Читу. По представлению коменданта Лепарского, в августе 1828 г. с государственных преступников были сняты ножные кандалы. О жизни Штейнгейля в Чите известно, что он, несмотря на свой уже весьма зрелый возраст, стал, вместе с некоторыми другими товарищами, брать у фон-дер-Бригена уроки латинского языка; здесь же он перевёл вторую часть записок Франклина (первая была переведена И.И. Пущиным).

В 1830 г. декабристы были переведены в Петровский завод, где, по выражению Штейнгейля, "составили свои правила и жили как в монастыре, занимаясь науками". Высочайшим указом 8 ноября 1832 г. срок каторжных работ был понижен Штейнгейлю до 10 лет. Во время пребывания здесь Штейнгейля, А.П. Ермолов (в 1834 г.) просил его сообщить ему сведения, кто были начальниками Иркутской губ. со времени её открытия. Штейнгейль, которому, во время его службы в Сибири, удалось ознакомиться со многими бумагами иркутского архива, составил и послал Ермолову интересный очерк о высшей администрации Восточной Сибири.

Другая работа была исполнена здесь Штейнгейлем в 1835 г. Он записал рассказ одного политического ссыльного, Колесникова, приговорённого в Оренбурге с товарищами в 1827 г. к каторжным работам, по доносу Ипполита Завалишина, который ещё юношею 17-18 лет подал донос на своего брата Дмитрия Завалишина и на свою сестру. Ипполит Завалишин из юнкеров артиллерийского училища был разжалован в солдаты, отправлен в Оренбург и здесь, относительно небольшого кружка военной молодежи, сыграл роль провокатора и доносчика. Это выяснилось на военном суде, и сам он был наказан строже всех - приговорён к вечной каторжной работе. Колесников, осуждённый на 6-летнюю каторгу и два его товарища по делу были сосланы в Читу и помещены вместе с декабристами. Колесников вёл на пути краткие заметки. Штейнгейль с его слов подробно записал все их приключения во время путешествия в Сибирь "по канату" в 1827-28 гг., снабдил повествование введением и послесловием и перед расставанием со своим другом, М.А. Бестужевым, подарил ему рукопись на память с трогательною надписью, в которой, между прочим, говорит: "Мы с тобой едва имеем на что под голодный час купить омуля (рыба)..; пусть же хотя эта бедная рукопись напомнит тебе в грустный час бедного седого друга, - бедного карманом, но богатого чувствами".

По истечении почти 10 лет со времени приговора, по высочайшему указу 14 декабря 1835 г., Штейнгейль из каторжника превратился в ссыльно-поселенца. Мѣстом его жительства было назначено село Елань, в 67 верстах от Иркутска. Живя в Елани Штейнгейль сделал попытку сотрудничать в некоторых петербургских журналах и газетах. Он отправил через генерал-губернатора Восточной Сибири Броневского письмо к одному из издателей газеты "Северная Пчела", Н.И. Гречу, с приложением статьи: "Нечто о неверностях, проявляющихся в Русских сочинениях и журнальных статьях о России", за подписью Обвинский. Броневский переслал статью Бенкендорфу, который отвечал, что считает "неудобным дозволять государственным преступникам посылать свои сочинения для напечатания в журналах, ибо сие поставит их в сношения, несоответственные их положению". Статья Штейнгейля оставлена была при делах III Отделения собств. Его Велич. канцелярии. Такова же были судьба и сделанного Штейнгейлем перевода с польского двух отрывков из путешествия Ляха Ширмы (об английском театре и о воспитании в Англии), которые он (под тем же псевдонимом Обвинского) предполагал напечатать в "Библиотеке для Чтения".

В октябре 1836 г. Штейнгейль написал из Елани письмо гр. Бенкендорфу, в котором просил его ходатайствовать, чтобы государь простил его в "сердце своём, как человек человека: это, - прибавляет Штейнгейль, - потребность души моей на час смертный"; вместе с тем он просил о переводе его из Восточной Сибири в Ишим или другой какой-либо город ближе к России "для утешения" его "невинного, но не менее страждущего семейства" (у Штейнгейля в это время было четыре сына и две дочери). В конце декабря 1836 г. гр. Бенкендорф уведомил генерал-губернатора Восточной Сибири, Броневского, что он доложил государю письмо Штейнгейля и получил согласие на перевод его на поселение в Ишим, причём государь сказал: "давно уже простил в душе, как Штейнгейля, так и прочих государственных преступников", что и было объявлено Штейнгейлю, а между тем имп. Николай и "в душе" не прощал декабристов. По свидетельству одного современника - "при малейшем нарушении могильной тишины и дисциплины, имел он привычку повторять: "се sont mes amis du quatorze!" (это мои друзья четырнадцатого). Но Штейнгейль в своих позднейших прошениях постоянно напоминал о том, что государь простил его в своём сердце.

Оставив в России большое семейство и не получая (насколько известно из официальных источников) никакого денежного пособия ни от семьи, ни от родственников Штейнгейль нуждался на поселении в средствах к существованию, почему, по прибытии в Западную Сибирь, вынужден был просить о назначении ему от казны пособия, которое и выдавалось сначала в размере 200 руб. асс., или 57 р. 14 2/7 коп. сер., в год, a затем, с 1845 г., на основании высочайше утверждённого положения комитета министров от 6 февраля 1845 г., в размере 114 р. 28 4/7 коп. сер. в год.

Во время пребывания в Ишиме, Штейнгейль, по предложению ишимского купца Черняховского, члена географического общества, написал весьма обстоятельное "Статистическое описание Ишимского округа Тобольской губернии". Оно было напечатано позднее в "Журн. Мин. Вн. Дел"  без имени действительного автора; здесь были сгруппированы сведения статистические, экономические, этнографические и др.

В сентябре 1838 г. Штейнгейль ходатайствовал о переводе его, "для сближения с семейством" из Ишима в Тобольск, что находил возможным и генерал-губернатор Западной Сибири кн. Горчаков. Однако, только в январе 1840 г. разрешено было перевести его в Тобольск, куда он и был доставлен 7 марта, после 3-летнего пребывания в Ишиме. Тобольский губернатор, Ладыженскій, знал Штейнгейля ещё в Москве и потому обласкал его и пригласил давать уроки своей малолетней дочери.

Во время пребывания в Тобольске Штейнгейль напечатал несколько статей в журнале "Маяк", издаваемом С. Бурачком, все под псевдонимом - "Тридечный". Первая из них "Старина морская и заморская“ (1840 г. ч. X, 23-40) трактует о флоте, вторая - "Отрывок из путешествия Ляха Ширмы“ (1841 г. ч. XIII, 9-21) представляет этнографический очерк Шотландии; маленькая историческая заметка "Борода“ (ч. XXI, 80-81) не имеет значения, но живо написанный очерк "Что прежде было и что теперь", представляет значительный автобиографический интерес, так как дополняет воспоминания автора.

Штейнгейлю пришлось участвовать в отражении иноземного нашествия, и это вызвало в нём стремление к национальной самобытности; он всегда был человеком в высшей степени религиозным: эти причины, а быть может и случайное посредничество лиц близких его семье, жившей в одной из столиц, привели к тому, что он стал печататься в органе самого реакционного направления. Весьма консервативные струнки звучат местами и в статье Штейнгейля "Что прежде было и что теперь" (ч. XVII и XVIII, 26-40). Очень живо описывает он своё знакомство с будущим тестем, директором таможни в Кяхте, Вонифантьевым, и сватовство к его дочери, окончившееся женитьбою; об этом событии в посмертных воспоминаниях Штейнгейля мы находим лишь несколько строк.

Когда в 1842 г. начались волнения крестьян в смежных уездах Пермской губ. (так называемые картофельные бунты), вызвавшие беспокойство и брожение умов, местный губернатор Ладыженский просил Штейнгейля написать воззвания к народу с целью предостеречь его. По мнению Штейнгейля, воззвания эти подействовали, но генерал-губернатору Западной Сибири, кн. Горчакову, не понравилось, что сохранение спокойствия в народе стали приписывать губернатору, и он приказал выслать составителя воззваний в г. Тару, сообщив о нём гр. Бенкендорфу, что он занимался редактированием бумаг у губернатора и потому имел влияние на управление губернией. Так объясняет свою высылку сам Штейнгейль.

Из официальных источников известно, что 13-го июня 1843 г. кн. Горчаков предложил Ладыженскому немедленно перевести Штейнгейля на жительство в Тару; он сделал это собственною властью, не испросив предварительно высочайшего соизволения, и потому поспешил уведомить, как гр. Бенкендорфа, так и министра внутренних дел о причине принятой им меры. Первому кн. Горчаков написал, что поводом к переводу послужили неоднократно доходившие до него слухи о том, что Ладыженский тайно допускает Штейнгейля к составлению служебных бумаг, вследствие чего он "не чужд влияния на дела управления". Министру внутренних дел кн. Горчаков между прочим сообщил, что Ладыженский вполне доверял Штейнгейлю, и тот "стал приватно, по важнейшим делам службы, писать бумаги, подавать советы. Такое влияние Штейнгейля на Ладыженского возрастало постепенно, и общая молва обратила моё внимание на участие в местном управлении лица, лишённого всех прав состояния за преступления политические".

Кн. Горчаков сообщал министру внутренних дел, что он неоднократно лично указывал Ладыженскому на неудобство его отношений к Штейнгейлю, но тот отвергал все слухи о занятиях у него этого последнего служебными делами и объяснял своё участие к нему только состраданием к старцу, уже наказанному 17-летнею ссылкою. Этим объяснениям кн. Горчаков не верил и утверждал, что Ладыженский, вопреки порядку, заказанному в сибирских учреждениях, завел какую-то особую собственную канцелярию, чтобы "с большим удобством и большею тайною допускать Штейнгейля к рассмотрению и направленно производящихся по губернии дел"; "из этой канцелярии, под фирмою губернатора, выходят иногда престранные резолюции и проекты". Опасаясь оставить Штейнгейля даже в пределах Тобольской губ., кн. Горчаков просил министра внутренних дел перевести его в Томск.

Штейнгейль заболел воспалением лёгких и потому не мог быть отправлен в Тару немедленно, как этого требовал кн. Горчаков. 10 августа 1843 г. гр. Бенкендорф уведомил генерал-губернатора Западной Сибири, что государь утвердил распоряжение о переводе Штейнгейля, после чего он и был отвезён в своё новое местожительство. 24 августа Штейнгейль отправил с письмом на имя Дубельта два письма (к жене и зятю Топильскому); в последнем он, между прочим, говорит: "Если сановник унижается, забывая сан свой, до личного гонения невинного страдальца, страдалец имеет право, по крайней мере, кричать, что ему больно и отчего больно, особливо кричать тем, в участии которых он уверен". Штейнгейль просил Дубельта подтвердить, чтобы письма сосланных по делу 14-го декабря, адресуемые через ІІІ-е отделение, отсылались нераспечатанными: "это было бы" для них "значительною гарантиею".

Штейнгейля велено было уведомить, что из писем, присланных им, письмо к жене отправлено с разрешения гр. Бенкендорфа по принадлежности, а письмо к зятю граф "приказал уничтожить, отозвавшись, что судить о совершенстве или несовершенстве постановлений и недостатках управляющих лиц в Сибири предоставлено высшему правительству, а не ему, Штейнгейлю, который должен жить тихо и скромно, вознося благодарения к Господу Богу за настоящее своё положение: ибо он, Штейнгейль, по точной силе законов, подлежал смертной казни и избавлен от оной единственно милосердием государя императора, и что если на будущее время дозволит себе неприличные ему рассуждения и вмешательство в дела, до него не касающиеся, то к удержанию его от этого будут приняты строжайшие меры".

Одновременно с письмом к Дубельту Штейнгейль отправил жалобу Бенкендорфу на несправедливость возведённых на него бездоказательных обвинений, жаловался на жестокость, несправедливость к нему и самовластие генерал-губернатора, называл надзор за ним "сикофантизмом", свой перевод на жительство в Тару "бесчеловечным, безнравственным", "просто убийством" и даже "святотатственным оскорблением высочайшей воли самодержца". Гр. Бенкендорф препроводил эту жалобу на заключение кн. Горчакова и, получив его ответ, написал, что, по его мнению, необходимо наказать Штейнгейля за его письмо и за то, что он остался в Тобольске до получения высочайшего повеления, переводом в одну из отдалённых деревень. Но Горчаков признал дальнейшее переселение его излишним. Жизнь в Таре была для Штейнгейля "очень тяжела и скучна".

В начале 1845 г. гр. Орлов, преемник гр. Бенкендорфа, уведомил кн. Горчакова, что Штейнгейль обратился к нему с просьбою о переводе его в Тобольск или в Тюмень. Не находя удобным первое, гр. Орлов полагал, что нет причин отказывать в водворении его в Тюмени. Но кн. Горчаков восстал против этого, во-первых, потому, что Тюмень - ближайший из всех сибирских городов к Европейской России и лежит на большой дороге, где вообще запрещено водворять государственных преступников, так что это перемещение было бы особенною милостью, которую никто ещё "из сих господ, далеко превосходящих его нравственностью", не пользуется; во-вторых, "это снисхождение послужило бы примером бессилия местной власти над всеми государственными преступниками", и в-третьих, по случаю утверждения в этом городе ярмарки, Штейнгейль приобрёл бы возможность свободного сообщения со всею Россиею и "обширное поле к козням, коими в продолжение всей жизни отличался". Гр. Орлов согласился с мнешем кн. Горчакова.

Не получая в продолжение целого года ответа на поданную просьбу, Штейнгейль вновь отправил в 1846 г. письмо гр. Орлову, настоятельно ходатайствуя о переводе в Тобольск; он, между прочим, писал: "Решаюсь ещё раз, и уже последний, обратиться к вам с словами Святителя Василия Великого: "Если вы хотели бы облегчить участь страдальца и не можете, чиста пред Господом добродетель ваша, но если можете и не хотите - по одним аристократическим уважениям - то Господь некогда поставит вас самих в такое положение, что восхощете и не можете". И о чём прошу я после 20-летнего страдания? Не о помиловании, не о возвращении в жизнь, а о том только, чтобы дозволено было дострадать там, где находился я по благости и милосердию государя и где кто-нибудь из товарищей несчастия мог бы мне закрыть навеки глаза в час смертный. Подумайте, граф, неужели важность христианского правительства состоит в непреклонном равнодушии к воплям обидимых... Есть же Бог... Вечность... Потомство... Страшно посмеваться ими!"

Это письмо было признано гр. Орловым неприличным состоянию Штейнгейля, и он просил кн. Горчакова объявить ему, "что просьба его о перемещении дотоле не будет уважена, доколе местное начальство не представить одобрительного о нём отзыва и не засвидетельствует, что он переменил беспокойный нрав свой"; вместе с тем ему велено было внушить, чтобы он излагал свои письма осторожнее, в противном же случае будет подвергнут строгому взысканию.

В Таре Штейнгейль пробыл 8 лет, пока, наконец (уже при преемнике кн. Горчакова - Гасфорде) был возвращён в Тобольск в 1851 г. Всего в Западной Сибири он прожил 20 лет, находясь в нужде, так как казённого пособия было недостаточно. Тобольская губернская администрация доносила о нём, что он занимается чтением книг. Все тобольские губернаторы, как до Ладыженского, так и после него, кончая В.А. Арцимовичем, аттестовали его, как человека "скромного и хорошего" поведения. В это время Штейнгейль написал записки о тайном обществе, по делу которого пострадал. Они представляют совершенно иной труд, сравнительно с печатными записками Штейнгейля, опубликованы не были, но были известны его товарищам по ссылке и вызвали возражения и поправки со стороны декабриста кн. С.П. Трубецкого.

После манифеста 26 августа 1856 г. права Штейнгейля были восстановлены, т. е. ему было возвращено дворянское достоинство и титул барона, и он мог возвратиться в Европейскую Россию, - "но и тут не без отравы", замечает он: "въезд в столицы запрещён". В прошении на имя государя Штейнгейль ходатайствовал о снятии этого запрещения, указывая на то, что в Москве похоронены его дети и близкие родные, а в Петербурге живут жена, дети и родственники, с которыми он был разлучён 30 лет; Штейнгейль просил также возвратить ему медаль 1812 г. Ответа не последовало.

Провести два дня в Москве Штейнгейлю разрешил генерал-губернатор Закревский. В Твери он свиделся с двумя сыновьями, из которых один (полковник) был инспектором лицея. Он жил в Колпине до конца ноября, пока, по ходатайству попечителя лицея, принца Ольденбургского, государь разрешил Штейнгейлю переселение в Петербург для жительства вместе с семьёю. Весьма характерно для него, что на третий день по приезде он со слезами поклонился гробнице имп. Николая I. Но это не помешало начальнику III-го отделения, кн. Долгорукову, призвать к себе почти 74-летнего старца и пристращать его, чтобы он вёл себя осторожнее. Вскоре нашли, что неприлично и неуместно ему жить в лицее. Только в декабре 1858 г., по всеподданнейшему прошению Штейнгейля, прекращён был полицейский надзор за 76-летним в то время стариком.

По возвращении из ссылки Штейнгейль окончил записки о жизни своего отца и своей, начатые им ещё в 1819 г. и напечатал несколько небольших статей: одну под своею фамилией "Воспоминание о гр. Аракчееве" и три, за подписью "Тридечный".

В детстве я не раз видел В.И. Штейнгейля у моего брата Михаила, и хорош о помню этого бодрого, коренастого, седого старика с очень почтенною наружностью, всегда носившего с собою железную палку, перелитую из его оков. Он умер 20 сентября 1862 г. от удара, после двухнедельного страдания, на 80-м году жизни. Брат мой М.И. напечатал его некролог в "Современном Слове".

Похороны происходили 24 сентября. Сын покойного, генерал-майор Штейнгейль, редактор "Российской Военной Хроники", с намерением не публиковал о кончине своего отца, опасаясь какой-либо демонстрации. Ко времени выноса тела собрались некоторые писатели: историки М.И. Семевский, Иоакинф Ив. Шишкин и М.Д. Хмыров, профессор артиллерийской академии, философ, полковник П.Л. Лавров, Зотов, Кушнерев и педагог H.X. Вессель, но последние два после выноса тела уехали. 30 сентября государю было доложено, что Лавров, Семевский, Шишкин, Хмыров и два неизвестных лица настоятельно требовали, чтобы им дозволено было нести гроб на руках.

Генерал-майор барон Штейнгейль, хотя и не желал допустить этого, но, снисходя к просьбе родных, согласился, чтобы несли гроб от церкви Косьмы и Дамиана до Литейной улицы. Против арсенальной гауптвахты он хотел велеть поставить гроб на дроги, но несшие гроб воспротивились, и он дозволил донести его до конца Троицкого моста. Поравнявшись с крепостью, против того места, где были повешены декабристы, полковник Лавров и другие требовали, чтобы отслужили литию, но г.-м. Штейнгейль не допустил этого, просил их удалиться и приказал поставить гроб на дроги. "Манифестанты" удалились, и на Охтенском кладбище, где погребено тело покойного, кроме близких родственников, никого не было.

26

В.В. Штейнгейль - Г.С. Батенькову


23 сентября [1862]. Петербург

Спешу уведомить Вас, почтеннейший и душевноуважаемый Гавриил Степанович, о горе, постигшем нас; 20-го сего сентября в 4 3/4 час. пополудни скончался батюшка мой от болезни, продолжавшейся - видимо - 15 дней, но гнездившейся в нём уже давно.

5-го сентября в квартире племянницы его с ним сделался нервический удар, вследствие которого - сильное излияние крови на мозг и лёгкий паралич языка. 9-го числа причастили св. таин в полной памяти, сам читал молитвы. 11-го я был в состоянии перевесть его домой, потому что ему мгновенно сделалось лучше; но 13-го опять, вероятно, повторилось излияние крови в мозг - паралич языка усилился до того, что уже трудно было понимать - к этому прибавился ещё паралич правого глаза и внутренностей.

17-го мы его соборовали - он был в полной памяти, но уже с большим трудом мог проговорить последние слова «Слава тебе, боже», трижды. Затем он со всеми простился и совершенно потерял употребление языка.

До 20 числа его сильная натура упорно боролась со смертью, несколько раз доктора обманывались: то предсказывали конец через несколько часов, то решали, что он может прожить ещё полгода, наконец утром 20[-го] он уже потерял сознание, зрение и вообще всякую чувствительность тела - и в 5-м часу скончался, совершенно спокойно, окружённый женою и детьми.

Завтра 24-го положим его по его желанию на кладбище большой Охты.

Так кончились страдания 80-летнего старца, помолитесь о упокоении души его - и не оставьте своим расположением душевно Вас уважающего сына его барона Вячеслава Штейнгейля.

РГБ, ф. 20, 13.35, л. 1-2.


Вы здесь » © НИКИТА КИРСАНОВ » «Кованные из чистой стали» » Штейнгейль Владимир Иванович.