© НИКИТА КИРСАНОВ

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » © НИКИТА КИРСАНОВ » «Кованные из чистой стали» » Якушкин Иван Дмитриевич.


Якушкин Иван Дмитриевич.

Сообщений 21 страница 30 из 33

21

4.

Отношение смоленского губ, предводителя дворянства 20 окт. 1819 г.

№ 1322 в департамент гос. хозяйства и публичных зданий.

Вяземский уездный предводитель на отношение мое с приложением в копии предписания оного департамента от 17 июля сего года, за № 280, доставил ко мне просьбу капитана Ивана Якушкина, изъявившего господину министру внутренних дел желание на увольнение крестьян его, согласно указу 20 февраля 1803 года, в свободные хлебопашцы, - из которой видно, что г. Якушкин, располагая дать 121-й душе крестьян своих свободу, не руководствовался ни мало правилами, в помянутом указе постановленными; ибо, отпуская оных на волю, он дает им только по 9 десятин земли на каждую деревню, что под ее селением, огородами, гуменниками и выгоном; следовательно, крестьяне без земли для хлебопашества, лугов и других угодий могут быть без пропитания и к платежу государственных податей безнадежны. За сию свободу крестьянам он, г. Якушкин. не требует с них никакой платы, ни работы и условия не заключает с ними. Обстоятельство сие предавая благорассмотрению оного департамента, имею честь представить подлинную его, г. Якушкина, просьбу.

Губернский дворянства предводитель и кавалер Сергий Лесли.

22

5.

Прошение И.Д. Якушкина

Его высокоблагородию Вяземскому г. уездному дворянства предводителю Матвею Петровичу Потулову.

От капитана Ивана Дмитриева сына Якушкина

Прошение.

На объявленное мне вами предписание господина смоленского губернского предводителя от 22 августа сего года, сим вам объяснить имею, что отпущаемых мною в вольные хлебопашцы крестьян за мною состоит: Вяземского уезда в деревнях Истоминой 47, Арефановой 30 и Земщине 35 да переводимых Вельского уезда из деревни Павловой в деревню Истомину 4 и в Арефанову пять, всего же переводимыми 121 ревижских душ, коим я предоставляю всю под поселением, огородами, огуменниками и под выгоном лежащую землю всего к каждой деревне по девяти десятин с их строением имуществом, скотом, с наличным и посеянным на принадлежащей мне земле к 1820 году хлебом, оставляя всю прочую землю за собою, не требуя за сие и за их увольнение от них никакой платы, ни работы, и не предполагаю теперь заключать никакого рода с ними условия.

Если ж сей земли для них будет и недостаточно, то они могут у меня или и у других помещиков нанимать по добровольным между собою условиям, сколько им будет потребно, о чем и в письме моем к г-ну министру внутренних дел относился; поясняя к тому, что на мне и имении моем долгов казенных и партикулярных не состоит, кроме взятых в 1813 году на продовольствие тех же крестьян, но и оной платеж, не обременяя крестьян, приемлю на себя, кои имею взносить в свое время в надлежащее место, обеспечивая платеж оных четырьюстами земли, Вяземского уезда в сельце Жукове имеющейся, что объясни вашему высокоблагородию, покорнейше прошу с прописанием всего вышеписанного довести до сведения вышнего начальства.

К сему прошению капитан Иван Дмитриев сын Якушкин руку приложил.

Сентября 12 дня 1819 года.

23

6.

Доклад

Смоленской губернии помещик Якушкин в письме к покойному министру внутренних дел изъявил желание уволить в свободные хлебопашцы крестьян своих в числе ста двадцати одной души, с землею, без всякой за то платы или особых повинностей, просил об оказании содействия ему в таковом предположении. Поелику, по правилам об увольнении крестьян в свободные хлебопашцы, 21 февраля 1803 высочайше конфирмованным, вообще сделки сего рода, заключаемые помещиками, подлежат предварительному рассмотрению г.г. предводителей дворянства, то и писано было смоленскому губернскому предводителю дворянства, дабы он принял на себя руководствовать Якушкина в исполнении его предприятия и по заключении помещиком условия с крестьянами его, привел бы вообще сие дело в порядок, какой постановлен для сих случаев в высочайшем указе 20 февраля 1803 и означенных правилах.

Губернский предводитель ныне препроводил просьбу помещика Якушкина, в которой сей объясняет, что он увольняемым им крестьянам - всего 121 душе - предоставляет во владение всех их строение, скот и прочее имущество и 27 десятин земли, не требуя с них за увольнение никакой платы, работ или других каких-либо повинностей, условия же с ними о сем теперь не предполагает заключать; если же уступаемой от него крестьянам в собственность земли недостаточно, то они могут пользоваться оною из найма у него самого или у других соседних помещиков. Г. предводитель, с своей стороны, присовокупляет, что поелику помещик Якушкин уступает 121 душе крестьян всей вообще земли только 27 десятин, то по таковому количеству крестьяне могут быть без пропитания и к платежу государственных податей безнадежны.

Справка.

Высочайший указ 20 февраля 1803 [г.] по точным словам I пункта оного относится к тем случаям, если кто из помещиков пожелает отпустить по одиночке или целым селением на волю, и вместе с тем утвердить им участок земли или целую дачу. Таковым крестьянам дозволено 4 пунктом, буде не пожелают войти в другие состояния, оставаться на собственных землях землевладельцами, составляя особенное состояние свободных хлебопашцев.

В 1807 году по поводу духовного завещания виленского помещика Нагурского, коим он дал свободу своим крестьянам без земли, оставив их в некоторых обязанностях к наследникам, и споров, по сему возникших, последовал 14 декабря 1807 [г.] высочайший указ правительствующему сенату, коим хотя увольнение людей сих и утверждено, но вместе постановлено, чтобы впредь в увольнении крестьян целыми селениями на волю поступаемо было не иначе как на основании изданного о свободных хлебопашцах положения, в коем подробно изображены способы-как к исправному отправлению повинностей, так и к предохранению самых селений в их целости.

Заключение.

Департамент полагает отнестись к смоленскому губернскому предводителю дворянства, дабы он, войдя с помещиком Якушкиным в ближайшее сношение, внушил бы ему, что как он, без сомнения, предполагал при сем увольнении крестьян умножение их благосостояния: то сие не может быть иначе как с их собственного согласия, и как увольнение целым селением без земли не дозволяется, то и нужно, чтобы крестьяне сами, если желают быть в звании свободных хлебопашцев, изъявили свое мнение о способах, коими они могут иметь достаточное количество земли как для своего продовольствия, так и для обеспечения правительства в исправном платеже податей и земских повинностей, а посему необходимо нужно такое между помещиком и крестьянами постановление, которое, согласно с правилами о свободных хлебопашцах, давал бы и ему и тем свободное право к исполнению их желаний.

Директор Степан Джунковский.

Начальн. отд. К. Кирилов.

24

7.

Отношение департамента гос. хозяйства и публичных зданий

5 дек. 1819 г.

№ 708 [смоленскому губернскому предводителю дворянства.]

Из сообщенных вами от 20 минувшего октября сведений по делу об увольнении помещиком Вяземского уезда Якушкиным ста двадцати одной души крестьян его в свободные хлебопашцы вижу я, что помещик сей не предполагает заключить с крестьянами условия или акта об увольнении их, так как не требует с них никакой платы и не обязывает их никакими в пользу свою повинностями, и что при сем увольнении уступает он им всей земли только двадцать семь десятин. Поелику же увольнения крестьян в свободные хлебопашцы не иначе совершено быть может, как на точном основании высочайшего указа 20 февраля 1803 [г.], коим требуется предварительное составление между помещиком и крестьянами надлежащего о том акта, и как настоящее распоряжение г. Якушкина имеет целью единственно благотворение его крестьянам, то и не нахожу я особой причины, по коей мог бы он затрудняться заключением с крестьянами означенного увольнительного акта, которым бы он мог устроить прочным образом будущее их состояние.

Я прошу вас, милостивый государь мой, войдя в ближайшее сношение с помещиком Якушкиным, внушить ему, что увольнение крестьян необходимо нужно постановить с обеих сторон такое условие, в котором бы, согласно правилам о свободных хлебопашцах, 21 февраля 1803 [г.] высочайше конфирмованным, изъяснено было взаимное помещика и крестьян согласие на увольнение и которое давало бы ему законное право к исполнению их желаний. Вместе с сим вы не оставите также сообщить ему, что, судя по числу крестьян, количество уступаемой им в собственность земли слишком для них недостаточно и вместо того, чтобы обеспечить их благосостояние, может действительно обратиться в тягость и разорение.

Как же высочайшим указом 14 декабря 1807 [г.], правительствующему сенату данным, увольнение крестьян вовсе без земли воспрещено, то если помещик не может дать им соразмерного по званию хлебопашца количества земли, по крайней мере нужно бы в самом акте, который между помещиком и крестьянами заключить полагается, изъяснено было надлежащее со стороны крестьян удостоверение о тех способах, коими они немедленно приобресть себе могут количество земли, достаточное как для своего пропитания, так и для обеспечения правительства в исправном от них платеже податей и других казенных повинностей. Я буду ожидать от вас, милостивый государь мой, подробного уведомления о последствии сношения вашего по сему делу с помещиком Якушкиным.

Управляющий министерством внутренних дел граф В. Кочубей.

Директор Степан Джунковский.

25

8.

Рапорт смоленской губ. предводителя дворянства от 24 дек. 1819 г.

№ 1422 управляющему мин. вн. дел гр. В.П. Кочубею.

На предписание вашего сиятельства сего декабря, № 708, полученное в городе Смоленске 10, а ко мне дошедшее 20 числа в город Вязьму, где в отделенном присутствии принимаю рекрут, - о внушении помещику Вяземского уезда Якушкину, что для увольнения крестьян его в свободные хлебопашцы согласно высочайше конфирмованному указу 1803 года февраля 21 дня нужно ему условие с ними сделать, в котором бы по крайней мере изъяснено было надлежащее со стороны крестьян удостоверение о тех способах, коими они немедленно приобресть себе могут количество земли, достаточное для своего пропитания и для исправного платежа казенных податей и повинностей и о прочем. Имею честь всепокорнейше донести, что по возвращении г. Якушкина из Саратовской губернии, куда на время он отъехал, предписание вашего сиятельства исполнено быть имеет.

Губернский дворянства предводитель и кавалер Сергий Лесли.

№ 1422, декабря 24 дня 1819 года.

Вязьма.

26

С.В. Сайтанов

 
14 декабря 1825 года: восстание или демонстрация? (по мемуарам Ивана Дмитриевича Якушкина)

Перед исследователем, занимающимся изучением событий 14 декабря 1825 г., неизбежно встает проблема определения социально-политической сущности этих событий: рассматривать ли их как попытку дворцового переворота или социального выступления с целью изменения политической системы государства. Чтобы раскрыть данную проблему и ответить на поставленный вопрос, необходимо обратиться к оценке этих событий самими членами тайного общества. Наиболее объективная оценка событий 14 декабря* 1825 г. дана И.Д. Якушкиным, так как он к этому времени уже отошёл от активного участия в тайном обществе, членом которого являлся. Поэтому в качестве источника для рассмотрения данной проблемы могут служить мемуары пользовавшегося всеобщей любовью и уважением среди ссыльных декабристов И.Д. Якушкина, а также основанные на изучении этих мемуаров биографические очерки В.В. Кунина, посвящённые И.Д. Якушкину и другим декабристам.

* Все даты приведены по старому стилю. 

«Если можно назвать кого-нибудь, кто осуществил своею жизнью нравственную цель и идею общества, то, без сомнения, его имя всегда будет на первом плане... Если вспомним все течение его жизни, то увидим, что он преследовал одну и ту же идею, идею пользы и добра, которую, видимо, осуществил в училищах, невидимо же в беседах, в жизни нравственной, в преследовании порока и всего того, что составляет нравственное искажение общества. Не быв облечен властью, он мог противопоставить пороку одно слово, но оно имело силу, подкрепляемую примером жизни нравственной и деятельной на пользу общую» – писал декабрист Е.П. Оболенский о И.Д. Якушкине.

Иван Дмитриевич Якушкин родился в 1973 г. в отцовском родовом имении Жуково Вяземского уезда Смоленской губернии. Его отец, Дмитрий Андреевич Якушкин, умер очень рано, мать Прасковья Филагриевна (урожденная Станкевич), пытаясь дать сыну образование, отправила его в Москву в домашний пансион профессора А.Ф. Мерзлякова, а затем в университет, где Якушкин сдружился с А.С. Грибоедовым и П.Я. Чаадаевым. Обучаясь на факультете словесности, Якушкин также занимался всемирной историей, эстетикой, правоведением, чистой математикой, статистикой, физикой и военными науками.  Завершив образование, Иван Якушкин поступил на военную службу и был зачислен в лейб-гвардии Семёновский полк, с которым участвовал в величайших сражениях того времени. С армией он побывал в Париже и в 1814 г. возвратился морем в Кронштадт.

В 1816 г. Якушкин стал одним из организаторов тайного общества. В 1817 г. при обсуждении в тайном обществе кандидатуры для совершения покушения на жизнь царя вызвался выполнить эту задачу, но при дальнейшем обсуждении Якушкину было заявлено, что решение об устранении царя было принято преждевременно. Реакцией Якушкина на это решение стал выход его из тайного общества. В 1818 г. в чине капитана И.Д. Якушкин вышел в отставку и занялся своим имением в Жукове, где вполовину уменьшил господскую запашку и уничтожил многие тягостные для крестьян поборы. В том же году Якушкин через Н.И. Тургенева обратился к министру внутренних дел с просьбой о безвозмездном освобождении своих крестьян с передачей им в собственность их личного имущества, строений и земли, находящейся под усадьбами, огородами и выгонами, с правом арендовать землю у него, помещика, или же отрабатывать её за вознаграждение. Но получил отказ.

В 1819 г. во время своего приезда в Петербург по настоянию членов тайного общества, к которому Якушкин раньше принадлежал, он дал подписку, что к обществу вновь принадлежит. В ноябре 1820 г. Якушкин побывал на Украине, собирая членов тайного общества на съезд Союза Благоденствия в Москву. В 1821 г. после роспуска Союза Благоденствия Якушкин становиться членом организуемого Северного общества, но, фактически, с этого года его соприкосновение с тайным обществом прекращается.

В конце 1822 г. Иван Дмитриевич Якушкин женился на Анастасии Васильевне Шереметьевой, дочери давней знакомой Якушкина Надежды Николаевны Шереметьевой. Первый год семейной жизни прошёл в имении Шереметьевых – селе Покровском Рузского уезда Московской губернии, затем супруги два года прожили в Жукове, где у них родился сын Вячеслав. В начале декабря 1825 г. Якушкины поселились в Москве в доме Шереметевых на Малой Бронной. 

17 декабря 1825 г. до Москвы дошли первые сведения о восстании в Петербурге. На совещании членов тайного общества Якушкин выступал за немедленное восстание, но к единому решению так и не пришли. 9 января 1826 г. Иван Дмитриевич был арестован за участие в тайном обществе и намерение убить императора, и посажен в арестантский покой Алексеевского равелина Петропавловской крепости.

Приговор Верховного уголовного суда под № 22 отнёс И.Д. Якушкина к преступникам 1-го разряда, подлежащим казни отсечением головы. Но 10 июля 1826 г. император «по уважению совершенного раскаяния» заменил смерть ссылкой в каторжную работу на 20 лет с последующим поселением в Сибири навечно. В Сибири Якушкин провел 28 лет. До конца 1835 г. – каторга (срок был сокращён до 10 лет, с зачетом того времени, что провели в тюрьмах), затем – поселение в Ялуторовске. Главным делом Якушкина в Сибири было создание школ для детей по ланкастерской системе взаимного обучения. В 1846 г. умерла жена Якушкина. В 1856 г., получив освобождение по манифесту, Якушкин возвратился в Москву, но давно подорванное здоровье резко ухудшилось, и 11 августа 1857 г. он умер. В 1862 г. А.И. Герцен в Лондоне впервые опубликовал «Записки» И. Д. Якушкина. По общему признанию, это одни из лучших мемуаров, написанных декабристами.

Проанализируем сложившуюся в декабре 1825 г. ситуацию.

Непосредственной причиной возникновения двусмысленного положения законного наследника престола, Николая Павловича, послужили действия петербургского генерал-губернатора графа М.А. Милорадовича. 

Великий князь Константин Павлович в начале 1822 г. отрёкся от престола с согласия Александра I, который в августе 1823 г. подписал документ, где назначал своим наследником Николая Павловича, о чём последний был уведомлен.

27 ноября 1825 г. по получении известий о смерти императора Александра I Николай Павлович обратился к М.А. Милорадовичу за поддержкой как к командующему в отсутствие императора всеми войсками в столице и её окрестностях. Но Милорадович заявил: «В России существует коренной закон о престолонаследии, в силу которого цесаревич должен вступить на престол, и я послал уже приказание войскам присягнуть императору Константину Павловичу».

Начавшаяся повсеместно присяга новому императору заставила членов главной думы тайного общества в Петербурге принять решение о временном прекращении всех действий между членами общества, «зная, что новый император заклятый враг всему тому, что хоть сколько-нибудь отзывается свободой мысли».

Но после того как стало известно об отречении Константина Павловича от престола, многие члены тайного общества стали собираться у Рылеева. На этих совещаниях было решено воспользоваться двусмысленным положением, в которое были поставлены наследники престола: «был назначен диктатором Трубецкой... Ему предоставлялась власть действовать самостоятельно в решительную минуту и распоряжаться средствами Общества и каждым из членов по своему собственному усмотрению».

Кроме того, 11 декабря 1825 г. на совещании у К.Ф. Рылеева был предусмотрен план «мирного переворота» на случай отречения Константина Павловича:

1) в случае отречения цесаревича не присягать Николаю Павловичу;

2) поднять гвардейские полки и привести их на Сенатскую площадь;
                                               
3) подготовить манифест для обнародования Сенатом о созыве Земской думы; 

4) Земская дума должна определить, какой порядок правления наиболее удобен для России;

5) на время до созыва Земской думы заставить Сенат назначить временными правителями членов Государственного совета: Сперанского, Мордвинова и сенатора Муравьева-Апостола;

6) приставить к временному правительству одного избранного члена Тайного общества для контроля действий правительства.

12 декабря 1825 г. у члена главной думы декабристов Е.П. Оболенского собрались члены Тайного общества от полков. На вопрос Оболенского: сколько каждый из них уверен вывести на Сенатскую площадь, все ответили, что «не могут поручиться ни за одного человека».

Поручик лейб-гвардии Егерского полка Я.И. Ростовцев «объявил в присутствии всех бывших членов на совещании,... что, предвидя для благодетеля своего опасность, он решился прямо от них идти к великому князю (Николаю Павловичу – С.С.) и умолять его не принимать престола. Все увещания товарищей отложить такое странное намерение оказались тщетными. Ростовцев отправился во дворец. На другой день он доставил Рылееву бумагу с заглавием: «Прекраснейший день моей жизни», в которой было описано свидание его с великим князем». «Милорадовичу доносила полиция, что в доме американской компании, где жил Рылеев, ежедневно собираются разные лица; Милорадович... не обратил никакого внимания на донесение полиции».

13 декабря 1825 г. в последний раз собрались члены тайного общества у Рылеева, зная о том, что на следующий день войска должны быть приведены к присяге. Было решено попытаться вывести некоторые части на Сенатскую площадь. «Каховский прежде еще дал слово Рылееву, если Николай Павлович выедет перед войска, нанести ему удар; но Александр Бестужев после, наедине с Каховским, уговорил его не пытаться исполнить данное им обещание Рылееву. Переговоры эти между Каховским и Рылеевым, а потом между Бестужевым и Каховским были совершенно не известны прочим членам, бывшим в это время у Рылеева на совещании».

Рылеев в решительную минуту «потерялся»: он отправился в Финляндский полк, и потом никто уже его более не видел. Офицеры, члены тайного общества, не раскрывали своих планов перед солдатами, вероятно, не рассчитывая на их сознательную поддержку. Так Якушкин пишет, что Бестужев уверял солдат в том, что «их обманывают, что цесаревич (Константин Павлович – С.С.) никогда не отрекался от престола и скоро будет в Петербурге, что он его адъютант и отправлен им нарочно вперед и т. д.».

Граф Граббе-Горский, «отъявленный ростовщик» не принадлежавший к Тайному обществу, проходя через площадь после принятия присяги, «стал проповедовать толпе и возбуждать ее; толпа его слушала и готова была ему повиноваться». А «командир гвардейского корпуса Воинов, узнавши о беспорядках гвардейского полка, приехал верхом на Сенатскую площадь, но не мог добраться до солдат Московского полка; народ, возбужденный Граббе-Горским, разобрал дрова, сложенные у Исаакиевского собора, и принял корпусного командира в поленья». Во время атаки Конногвардейского полка генерала Орлова на колонну Московского полка, солдаты «батальонным огнем, при помощи народа, кидавшего в атакующих чем попало, отразили конногвардейцев».

Почему же заговорщики не воспользовались поддержкой их со стороны народа?  Да потому, что в их планы не входило прямое вооруженное выступление в качестве борьбы за власть. Вооруженные действия оговаривались только на случай неудачи, с целью напугать наследников и правительство на случай последнего средства для спасения. И хотя Милорадович был смертельно ранен Каховским, когда, подъехавши к колонне Московского полка, «начал уже приготовленную на случай речь», но далее читаем у Якушкина, что 8 рот лейб-гвардии Гренадерского полка с «ружьями и патронами» под командой поручика этого полка Н.А. Панова, члена Северного общества, выступили из казарм. «Панов повел их через крепость (Петропавловскую); в это время он мог бы овладеть ею, и, выйдя на Дворцовую набережную, повернул было во дворец, но тут кто-то сказал ему, что товарищи его не здесь, а у Сената и во дворце стоит саперный батальон. Панов пошёл далее по набережной, потом повернул налево и, вышедши на Дворцовую площадь, прошел мимо стоявших тут орудий, которые, как говорили после, он мог бы захватить».

Можно ли считать случайностью, что Панов со своим полком не захватил Петропавловскую крепость, закрывавшую вход в Неву со стороны залива и являвшуюся местом хранения государственной казны? Случайно ли то, что Панов не приказал солдатам овладеть Зимним дворцом, имея значительный численный перевес? Почему, наконец, он прошёл мимо орудий, стоявших на Дворцовой площади, направленных против его товарищей? Совершенно очевидно, что его действия не носили случайного характера.

Военные действия со стороны выступивших против самодержавия не были предприняты не столько из-за недоверия к солдатам и отсутствия выбранного до этого диктатора, имевшего право действовать по своему усмотрению, сколько из-за нежелания взять на свою ответственность кровь, которая должна была пролиться, и все беспорядки, непременно следующие за пролитой кровью в столице.

Целью акции на Сенатской площади был не захват власти с помощью оружия, а, запугав, таким образом, наследников престола, дать возможность свободным членам общества самим решать, какая форма правления в России им предпочтительнее.

Следовательно, выступление 14 декабря 1825 г. – это не вооруженный переворот, а политическая акция, целью которой было предоставление свободы слова, несмотря на то, что задумана она была как демонстрация силы. Таким образом, мы имеем дело с первой в России политической демонстрацией, хотя и с угрозой применения оружия.

27

Иван Дмитриевич Якушкин

Иван Дмитриевич Якушкин, сын Дмитрия Андреевича Якушкина и Прасковьи Филагриевны, рожденной Станкевич, родился в 1793 г. (29 декабря). Кроме него, в семье были две дочери - Варвара и Елизавета. Варвара в 1812 г. была уже замужем за Василием Васильевичем Воронцом. Елизавета Дмитриевна была замужем за Мардарием Васильевичем Милюковым. У Дмитрия Андреевича были братья - Иван (известный этнограф-народник Павел Иванович Якушкин приходится двоюродным братом Ивану Дмитриевичу) и Семен, и сестры - Анна и Екатерина. Последняя была замужем за Гавриилом Решетовым. Сохранилось несколько ее писем от начала 30-х годов к Ивану Дмитриевичу в Сибирь. В них видна необыкновенно нежная любовь к племяннику и двум его мальчикам.

Когда дети еще были маленькие, Дмитрий Андреевич заболел и умер в усадьбе Лыкошиных. Имение Лыкошиных было верстах в 15 от имений Якушкиных - Жукова. Меропия Ивановна Лыкошина, урожденная Леслей, была двоюродной сестрой Прасковьи Филагриевны. Якушкины часто подолгу гостили у Лыкошиных. Дети учились вместе. Настасья Ивановна Лыкошина, по мужу Колечицкая вспоминает: «Прасковья Филагриевна была добрейшая женщина и очень дружна с нашей матерью, хотя ее светские вкусы и характер напоминали (легкую) виконтессу в жанлисовской «Адель и Теодор» столько же, как благоразумная баронесса походила на маменьку». Мать Ивана Дмитриевича умерла летом или осенью 1827 г.

Иван Дмитриевич Якушкин женился в 1822 г. на Анастасии Васильевне Шереметевой (род. 1.09.1806 г.); она вышла замуж 15 лет; судя по портретами и по отзывам, Анастасия Васильевна была необыкновенно привлекательна. У них было два сына - Вячеслав (1823-1861) и Евгений (1826-1905). Анастасия Васильевна умерла в 1845 г. (Е.Е. Якушкин, стр. 170; по Барсукову, стр. 23 - в марте 1846 г.; но H.Н. Шереметева сообщала о смерти дочери 28 февраля 1846 г., в Москве; после свидания в Ярославле в 1827 г. она с мужем уже не видалась.

С сыновьями своими И.Д. Якушкин познакомился в начале 50-х годов. Вячеслав Иванович получил место чиновника особых поручений при генерал-губернаторе Восточной Сибири. Евгений Иванович получил в 1853 г. командировку в Сибирь от министерства государственных имуществ. В цитированных Е.Е. Якушкиным неизданных воспоминаниях А.И. Колечицкой-Лыкошиной много сообщений, относящихся к детским и юношеским годам И.Д. Якушкина. Большой интерес для характеристики декабриста имеет извлеченный из «Дневника» Колечицкой за 1870 г. отзыв о «Записках» И.Д. Якушкина: «В своих «Записках» он встает весь передо мною, как в дни молодости, в своем милом характере, добродушном, прямом, Б этой прекрасной простоте, свободной от всякого тщеславия, от всякого желания рисоваться и выставлять себя на пиедестал».

Дополнения к приведенным Е.Е. Якушкиным кратким сведениям о родных декабриста - в статье Е.Н. Щепкиной, основанной на документах из сенатского архива. Здесь - интересные сообщения о роде Якушкиных, о земельных владениях его предков, о ближайших родственниках.

Предок рода Федор-Ян Якушевский пришел из Польши к великому князю Василию Васильевичу около 1422 г. и тотчас будто бы получил 26 деревень с 320 крестьянскими дворами в Вяземсдом уезде; Жуково, - по-видимому, давнее гнездо Якушкиных. В хозяйстве последних предков, дедов и дядей декабриста, заметна неустойчивость, частые перемены числа крестьян по деревням. В 1763 г. за прадедами Григорием и Степаном Федоровичами состояло 228 душ (в Жукове тогда было дворовых и крестьян 85 ревизских душ, в Арефиной 14, Истомине и Михалевой 47 душ).

Через 20 лет, в 1782 г., за сыновьями деда, Андрея Степановича, за Семеном, Иваном и Сергеем Андреевичами, было 322 души мужчин, 290 женщин. В Жукове дворовых 20 мужчин, 22 женщины, крестьян более 80 ревизских душ. Отец декабриста, титулярный советник Дмитрий Андреевич почему-то не числился с братьями; когда он умер, не известно. В 1810 г. дядя и опекун декабриста Семен Андреевич просил дворянских свидетельств для опекаемых, перечислив наличных близких родичей: он, Семен, 57 лет, капитан в отставке, холост; за ним имения: в Вяземском уезде - сельцо Жуково, 153 ревизских души; в Вельском у[езде] Павлово, 35 мужских душ. У него брат родной Иван, 52 лет, холост; имения за ним не состоит (?); да сестры: девица Татьяна 50 лет, замужняя Катерина 48 лет.

Сын умершего брата Дмитрия Андреевича Иван (декабрист), недоросль 17 лет; за ним деревня Арефино, 35 ревизских душ; у него сестры: Варвара - 18 лет, замужняя, девица Елизавета -15 лет. В 1813 г. умер Семен Андреевич. После него осталось в Вяземском звезде] 141 ревизская душа, в Вельском у[езде] 17 душ и более доходное имение в Орловской губернии, Малоархангельского у[езда], сельцо Сабурово, 121 рев. душа и 203 дес. земли в Ливенском у[езде]. Холостой дядя Иван Андреевич взял Сабурово, с господским домом (без одного крестьянина, которого почему-то возвратили в Смоленскую губ.) и большую половину ливенской земли. Племянник, Иван Дмитриевич, уже офицер, получил все смоленские имения, 158 рев[изских] душ (кроме дворовых музыкантов, проданных графу Каменскому за 40 тыс.), одного крестьянина с семьей и 91 дес. земли в Ливенском у[езде]. Еще ранее покойный дядя-опекун записал за ним родовую деревню Арефино с 35 душами и 310 дес. земли.

Таким образом, юный декабрист начал свою самостоятельную жизнь с состоянием в 193 рев. души в родной губернии при одном сельском хозяйстве, без винокурен, сукновален и пр[очих] доходных предприятий своих земляков и соседей».

В другом источнике находим дополнительные данные о земельных владениях семьи И.Д. Якушкина. После осуждения участников ТО, царь затребовал сведения о «положении и домашних обстоятельствах ближайших родных всех тех преступников, кои.. осуждены». В справке о Якушкине сообщалось: «Мать его, вдова, титулярная советница Прасковья, живет Орловской губернии, в Ливенском уезде, на содержании зятя своего, поручика Василия Воронца, имеющего 9 человек детей, 30 тысяч рублей долгу, а имения 67 душ в Ливенском уезде и 120 душ в Смоленской губернии. Жена Якушкина имеет двух детей; у нее общего с ее сестрою [П.В. Муравьевой] имения в Рославском уезде Смоленской губернии - 400 душ, из коих часть ее заложена в Московском опекунском совете. Сверх того, в Вяземском уезде до 200 душ крестьян. Родные тетки его, действительная статская советница Решетова и девица Якушкина (живут в Рославском уезде), но крайности [нужды], то собственному показанию их, в отношении состояния своего никакой не имеют».

Иван Дмитриевич Якушкин один из учредителей Союза спасения и Союза благоденствия, член Северного общества. Воспитывался сперва дома, в 1808 г. поступил в домашний пансион профессора А.Ф. Мерзлякова (1778-1830). Вскоре был «произведен в студенты» Московского университета по словесному факультету; слушал лекции по литературе, философии, общественным и естественным наукам. Сохранились записанные Якушкиным в 1809 г. лекции профессора Л.А. Цветаева (1777-1835) о правах знатнейших древних и новых народов и лекции по теории словесности (вероятно, Мерзлякова) 1811 г. (ГЦИА, Ч. 279, ОП. 1, № 3 и 4).

В университете Якушкин был в близких дружеских отношениях с А.С. Грибоедовым. Они были знакомы с детства и встречались после своих студенческих лет. В литературе о комедии его называют в числе прототипов Чацкого.

Из университета И.Д. Якушкин, согласно его формулярному списку о службе, вынес следующие знания: «По-российски и по-французски читать и писать умеет, географии, математике и истории знает».

В 1811 г. Якушкин поступил на службу в гвардейский Семеновский полк подпрапорщиком. Участвовал во всех крупных сражениях 1812-1814 гг. 26 августа 1812 г. при Бородине «находился в действительном сражении», за храбрость получил «знак отличия военного ордена № 16697».

Сохранилось пять с половиной страничек (малого формата) из «Дневника» Якушкина во время похода гвардии к границе в 1812 г. (ГЦИА, ф. 279, № 6). Записи велись на французском языке; помечены числами с 18 по 22 и 30, без указания месяца. Содержание их отрывочное, состоит из отдельных фраз, занесенных в тетрадь для последующего изложения на их основе воспоминаний о походе.

В одной записи отмечено, что Якушкин с Муравьевым (по-видимому, с М.И. Муравьевым-Апостолом) несли знамена, что они проделали с И.Д. Щербатовым и другими 30 верст по очень плохой дороге и т. п.

Есть одна запись, свидетельствующая, что молодых семеновских офицеров, будущих членов тайного общества, занимали во время похода крупные политические события,
происходившие в отечестве. В дневнике упоминается «предательство» (trahison) Сперанского. Из записи Якушкина не видно, как он и его товарищи отнеслись к этим слухам. Но можно полагать, что мечтавшие о благе отечества офицеры не верили толкам, исходившим из реакционных кругов.

За отличие в знаменитом сражении под Кульмом (в августе 1813 г.) Якушкин снова награжден орденом и железным крестом за храбрость. В формулярном списке, представленном при прошении Якушкина 1 сентября 1817 г. об увольнении от службы, отмечено, что он «к повышенною достоин», а приказом 1 февраля 1818 г. уволен за болезнью от службы с чином капитана.

Еще в 1816 г. И.Д. Якушкин, его сослуживцы по Семеновскому полку братья Матвей и Сергей Муравьевы-Апостолы и С.П. Трубецкой совместно с А.Н. и H.М. Муравьевыми решили основать тайное общество. Высокопатриотическая цель общества кратко, но выразительно и чрезвычайно содержательно определена самим И.Д. Якушкиным в его «Записках»: трудиться для блага России. О своем участии в Тайном обществе И.Д. Якушкин рассказал в «Записках» и на следствии.

Арестованный в Москве 9 января 1826 г., И.Д. Якушкин был доставлен в Петербург. О первом допросе, снятом с него генералом Левашевым в присутствии царя, он рассказал в своих «Записках». Там же и в Показаниях Якушкина - подробности о поведении его на следствии, о пребывании в крепости, о жестоком обращении с ним и другими декабристами по приказу Николая.

По данным следствия составлена была для царя следующая справка об И.Д. Якушкине: «Был в числе основателей Общества. В 1817 г., будучи томим несчастною любовью и готов на самоубийство, вызвался на совещании в Москве покуситься на жизнь покойного императора. Вскоре после того от Общества отстал, но в 1819 г. снова присоединился к оному. В 1820 г. ездил в Тульчин приглашать уполномоченных на съезд в Москву по делам Общества. По мнимом закрытии оного в 1821 г. ему дан был список с устава для заведения Управы в Смоленской губернии, но в 1822 г., по обнародовании высочайшего указа об уничтожении тайных обществ всякого рода, он сжег список сей и более никаких сношений по Обществу не имел. В 1825 г., 16 или 17 декабря, услышал он о полученном из С.-Петербурга предварительном известии насчет возмущения. Побуждаемый чистосердечием, он сделал показание о словах штабс-капитана Муханова, говорившего при нем, что для опасения взятых под арест мятежников необходима смерть ныне царствующего государя; однако по исследовании оказалось, что слова сии были следствием горячего разговора, а не замысла. Он сначала явился человеком совершенно чуждым веры, но убежденный назиданием протоиерея, посещавшего арестантов, познал истины религии и душевно раскаялся». О том, как «раскаялся» Якушкин после «назидания» протоиерея Мысловского, рассказал сам Иван Дмитриевич в «Записках».

В «Списке лиц, кои по делу о тайных злоумышленных обществах» преданы были верховному уголовному суду, И.Д. Якушкин назван в числе членов Северного общества двадцатым. В «Росписи государственным преступникам, приговором верховного уголовного суда осужденным к разным казням и наказаниям», Иван Дмитриевич включен под № 22 в число «государственных преступников первого разряда», осуждаемых «к смертной казни отсечением головы». Приговор этот был представлен царю, который рассмотрел его 10 июля и признал «существу дела и силе законов сообразным». «Но силу законов и долг правосудия желая но возможности согласить с чувствами милосердия», Николай признал «за благо смягчить» наказание. Для Ивана Дмитриевича это «смягчение» выразилось - «по уважению совершенного раскаяния» - в замене смерти ссылкою «в каторжную работу на двадцать лет и потом на поселение».

13 июля по приказу Николая повесили пять участников Тайного общества и подвергли обряду лишения чинов и званий остальных осужденных. Якушкину при этом поранили голову. Через месяц его отправили в Роченсальмскую крепость и сократили срок каторжных работ до 15 лет. В конце декабря 1827 г. Якушкина доставили в Читу, включив в число каторжан Нерчинских рудников. В 1830 г. И.Д. Якушкина вместе со всеми декабристами перевели из Читы в Петровский Завод, а в ноябре 1832 г. снизили ему срок каторги до 10 лет. Вследствие этого Иван Дмитриевич был в конце декабря 1835 г. «обращен на поселение».

По манифесту Александра II 26 августа 1856 г. И.Д. Якушкин получил право вернуться в Европейскую Россию, но вследствие болезни не мог сразу воспользоваться царской «милостью». Приехав в Москву в начале 1857 г., он был выслан оттуда по приказанию царя и поселился в деревне своего товарища по службе в Семеновском полку. Деревня находилась в болотистой местности, пребывание в ней оказалось гибельным для Ивана Дмитриевича. Болезнь его осложнилась, и 11 августа 1857 г. И.Д. Якушкин умер. Свои материалистические воззрения И.Д. Якушкин сохранил до конца жизни: отказался исполнить перед смертью формальный обряд причащения.

Приведу еще маленькую справку о потомстве И.Д. Якушкина. Старший сын его, Вячеслав Иванович, умер бездетным. Младший сын, Евгений Иванович, женился на Елене Густавовне Кнорринг. У них было несколько детей. Евгений Иванович Якушкин был крупным общественным деятелем 1860-1900-х годов, участвовал в революционном обществе «Земля и воля» (1860-х годов). Был выдающимся научным деятелем в области обычного права.

Старший сын Е.И. Якушкина, Вячеслав Евгеньевич (1856-1912), выдающийся исследователь в области истории русского общественного движения и литературы, был также крупным общественным деятелем. Он был одним из редакторов дореволюционного академического издания сочинений А.С. Пушкина, имел ученую степень магистра русской истории, в 1906 г. был избран членом-корреспондентом Академии Наук по отделению русского языка и словесности. Опубликовал много статей и документов по истории декабристов.

Второй сын Е.И. Якушкина, Евгений Евгеньевич (1860-1930) был преподавателем в средней школе и Московском университете. Он был филологом. После Октябрьской революции опубликовал много документов по истории декабристов.

Сын В.Е. Якушкина, правнук декабриста, Иван Вячеславович (род. в 1885 г.) - один из крупных ученых нашей страны в области сельского хозяйства. Он - профессор Московской сельскохозяйственной академии им. Тимирязева, имеет звание академика. Кроме публикации обширных, специальных научных трудов, удостоенных в 1943 и 1948 гг. Сталинской премии, И.В. Якушкин часто выступает в центральной и местной печати со статьями научно-популярного содержания. Он принимает также участие в общественной жизни, ревностно отстаивая интересы советской, мичуринской сельскохозяйственной науки. Заслуги И.В. Якушкина отмечены правительством: он награжден орденом Ленина и двумя орденами Трудового Красного Знамени.

Другие потомки декабриста - его правнуки и праправнуки (доктор сельскохозяйственных наук Ольга Вячеславовна Якушкина, кандидат биологических наук; Наталья Ивановна Якушкина и другие) - также активно работают в различных областях науки, литературы и строительства.


С.Я. Штрайх.

28

Декабрист Иван Дмитриевич Якушкин

В.И. Порох

В блистательном строю "воинов-сподвижников", "богатырей, кованных из чистой стали с головы до ног", в "фаланге героев", как характеризовал декабристов А.И. Герцен, у каждого было своё место.

Иван Дмитриевич Якушкин стоял у истоков движения, явившись одним из учредителей первого тайного общества декабристов - Союза спасения, и до последних дней конспиративной деятельности дворянских революционеров принимал в ней непосредственное участие. Правда, некоторое время он формально не принадлежал к Союзу благоденствия и к Северному обществу, хотя и был хорошо информирован о том, что происходило в них. Но эти частные моменты не могут изменить сущности дела. И.Д. Якушкин и декабризм неотделимы друг от друга.

Его политической биографии были присущи, с одной стороны, яркие взлёты революционной активности, такие, к примеру, как во время "Московского заговора" 1817 г. или в декабрьские дни 1825 г. в Москве, с другой стороны - некоторая пессимистическая разочарованность, являвшаяся следствием своеобразных "духовных драм". Вместе с тем И.Д. Якушкина отличали высокая нравственность, кристальная честность и неповторимое личное обаяние. Своей идейной убеждённостью и моральным обликом он безусловно наложил отпечаток на многих членов тайных обществ 1820-х гг. и на тех, с кем провёл свыше 30 лет в тюремных казематах и на поселении в Сибири.

Жорж Бюффон, знаменитый французский натуралист, весьма метко заметил, что "человек - это стиль". Все лучшие качества И.Д. Якушкина, человека и деятеля русского освободительного движения первой половины XIX в., проявились великолепно в его автобиографических "Записках". Они дали право А.И. Герцену отнести Якушкина к числу "самых замечательных, исполненных силы и благородства деятелей в Тайном союзе при Александре".

Будущий декабрист Иван Дмитриевич Якушкин родился 28 декабря 1793 г. в родовом имении с. Жуково Вяземского уезда Смоленской губернии. Отец его титулярный советник Дмитрий Андреевич Якушкин, женатый на Прасковье Филагриевне Станкевич, происходил из старинного дворянского рода среднего достатка и умер, когда сын Иван был ещё малолетним ребёнком. Кроме него у родителей имелись ещё две старшие дочери - Варвара и Елизавета; первая из них в 1812 г. вышла замуж за Василия Васильевича Воронца, а вторая несколько позже за Мардария Васильевича Милюкова.

После смерти отца члены семьи Якушкиных переехали к двоюродной сестре Прасковьи Филагриевны - Меронии Ивановне Лыкошиной, у которой жили до 1805 г., когда перебрались в д. Арефино Вяземского уезда Смоленской губернии в имение дяди - Семёна Андреевича Якушкина, умершего в 1813 г. и завещавшего своё имение, насчитывавшее 158 ревизских душ, И.Д. Якушкину.

Начальное образование И.Д. Якушкин получил в домашних условиях. "Воспитывался я, - показывал он на следствии, - у родителей моих, учителями были у меня отставной подпоручик Попов, отставной артиллерии подполковник Оже, иностранцы Пост, Русло, Дювернуа и Дельк". Уместно в связи с этим упомянуть и о дядьке Герасиме Семёновиче Вишневском из дворовых крестьян, человеке образованном, "возбуждавшем любознательность" и "воспитывавшем моральное сознание". И всё же "учение, - вспоминал В.И. Лыкошин, родственник И.Д. Якушкина, воспитывавшийся одно время с ним, - было самое элементарное, краткая всеобщая история, французская грамматика, география, мифология: всё на французском языке и заучивалось на память. О русском же мало заботились, а потому мы говорили и писали, как французы, а русского правописания не знали".

Пробелы в образовании И.Д. Якушкин восполнил в 1808-1811 гг., когда жил у профессора Московского университета А.Ф. Мерзлякова, возглавлявшего кафедру российского красноречия и поэзии. В эти годы Якушкин был студентом факультета словесности Московского университета и, по всей видимости, в разряде вольнослушателей, поскольку по его собственному признанию, он "никаким предметом в особенности не занимался".

Тем не менее он проявил незаурядную научную любознательность, о чём говорит тот факт, что И.Д. Якушкин прослушал в университете лекции по российской словесности у профессора А.Ф. Мерзлякова, по всемирной истории у профессора Черепанова, по русской истории у профессора М.Т. Каченовского, по теории и истории права у профессора Л.А. Цветаева, по статистике у профессора И.А. Гейма, в то время ректора университета, по математике у профессора Ф.И. Чумакова, по физике у профессора П.И. Страхова, по военным наукам у адъюнкта Г.И. Мягкова. Среди этих профессоров были известные и прогрессивно настроенные учёные (А.Ф. Мерзляков, М.Т. Каченовский, Л.А. Цветаев), оказавшие, без сомнения, влияние на формирование взглядов молодого И.Д. Якушкина. Наибольшую привлекательность имели для него география, история и математика.

8 октября 1811 г. И.Д. Якушкин, не закончив полного курса, оставляет Московский университет и определяется подпрапорщиком в лейб-гвардии Семёновский полк. Такое решение можно объяснить, с одной стороны, подъёмом патриотических настроений, охвативших дворянскую молодёжь в связи с угрозой войны со стороны наполеоновской Франции, а с другой - исконной традицией дворянства смолоду служить в армии.

Наполеоновская опасность вскоре воплотилась в реальность - наступила "гроза 12-го года". Девятнадцатилетний прапорщик И.Д. Якушкин прошёл со своим славным Семёновским полком от Вильно до Бородина и от Тарутина до Парижа. Он участвовал почти во всех крупнейших сражениях Отечественной войны и заграничных походах 1813-1814 гг.

За Бородино, где Якушкин 26 августа находился "в действительном сражении", он был "награждён знаком отличия военного ордена с[вятого] Георгия" 6 октября 1812 г. он участвовал в боевых действиях под с. Тарутино, а 11 октября - под Малым Ярославцем.

Из формулярного списка выясняется, что Якушкин 20 апреля 1813 г. участвовал в "генеральных сражениях Саксонского владения при городе Люцине", затем 17 августа "при удержании неприятельского корпуса маршала Вандама под Кульмом и 18-го августа при разбитии оного корпуса в действительном сражении, за отличие в оном награждён орденом святой Анны 4-го класса". 4 и 6 октября 1813 г. он принимал участие в "битве народов" под Лейпцигом, а 18 марта 1814 г. вместе с русскими войсками вступил в Париж.

За скупыми строками официальных реляций о ратных подвигах И.Д. Якушкина скрываются кровопролитные бои и в том числе - под Кульмом. Участник этой баталии Н.Н. Муравьёв (впоследствии Муравьёв-Карский) вспоминал: "Никогда не видел я чего-либо подобного тому, как батальон этот (Семёновского полка. - В.П.) пошёл на неприятеля. Небольшая колонна эта двигалась скорым маршем и в ногу. На лице каждого выражалось желание скорее столкнуться с французами. Они отбили орудия, перекололи французов, но лишились всех своих офицеров, кроме одного прапорщика Якушкина, который остался батальонным командиром".

Под Кульмом погиб А.В. Чичерин, один из друзей И.Д. Якушкина, который запечатлел в "Дневнике" некоторые черты будущего декабриста. 10 октября 1812 г. Чичерин написал о Якушкине: "Он молод, но слишком рассудителен для своего возраста и настолько сумел освободить свой дух от всех принятых в обществе предрассудков, что теперь получил большую склонность к мизантропии, а сие может сделать его совершенно бесполезным государству человеком". Последние слова стали почти пророческими: Якушкин оказался не только "бесполезным", но и "вредным" государству человеком. Да и "склонность к мизантропии" у Якушкина не была человеконенавистничеством в прямом смысле слова, а представляла собой неприязнь к тем, кто деспотически злоупотреблял своей властью и правами.

Зарисовка, сделанная А.В. Чичериным, несколько приоткрывает мир внутренних стремлений молодого Якушкина. Важно отметить то обстоятельство, что дневниковая запись была сделана в октябре 1812 г., то есть во время боевых действий против войск Наполеона. Война 1812 г. - событие огромного политического значения - сыграла важную роль в формировании революционных взглядов будущих декабристов. М.И. Муравьёв-Апостол часто говорил внуку И.Д. Якушкина - В.Е. Якушкину: "Именно 1812 год, а вовсе не заграничный поход создал последующее общественное движение, которое было в своей сущности не заимствованным, не европейским, а чисто русским. <...> Мы были дети 12 года".

И всё-таки это суждение М.И. Муравьёва-Апостола несколько односторонне. Будучи в принципе правильным, оно явно страдает недооценкой влияния заграничных походов 1813-1814 гг. Так, И.Д. Якушкин, отвечая на вопрос следователей: "с какого времени и откуда заимствовали вы свободный образ мыслей <...>?" - показал: "Пребывание во время похода за границей, вероятно, в первый раз обратило внимание моё на состав общественный в России и заставило видеть в нём недостатки".

Резкие контрасты при противопоставлении положения народа на Западе и в России были важным бродильным ферментом недовольства передового офицерства. "По возвращении из-за границы крепостное состояние людей, - показывал Якушкин, - представилось мне как единственная преграда сближению всех сословий и вместе с сим общественному образованию в России".

Идейная атмосфера того времени содействовала образованию разнообразных кружков, объединённых единством взглядов и настроений их участников. Первым таким дружеским кружком единомышленников, членом которого оказался Якушкин, стала так называемая Семёновская артель, возникшая в 1815 г. по возвращении гвардии в Петербург.

Члены артели, как писал И.Д. Якушкин, "сложились, чтобы иметь возможность обедать каждый день вместе: обедали же не одни вкладчики в артель, но и все те, которым по обязанностям службы приходилось проводить целый день в полку. После обеда одни играли в шахматы, другие читали громко иностранные газеты и следили за происшествиями в Европе, - такое времяпрепровождение было решительно нововведение".

Александра I встревожило то, что офицеры Семёновского полка вместо игры в карты и кутежей проводили время в интеллектуальных занятиях. Поэтому он приказал командиру Семёновского полка генералу Я.А. Потёмкину прекратить артель, "сказав, что такого рода сборища офицеров ему не нравятся".

Семёновская артель сыграла значительную роль в декабристском движении, и в жизни Якушкина, явившись подготовительным этапом к его будущей революционной деятельности. От Семёновской артели вполне логичным выглядит шаг к Союзу спасения. К моменту учреждения Союза спасения Якушкину было 23 года. Он испытывал неуёмную жажду деятельности, непримиримую неприязнь ко всем проявлениям несправедливости и деспотии. На следствии Якушкин говорил: "<...> молодость, необузданная пылкость нрава, страсти и вместе с сим ощущаемый какой-то избыток жизни, заставили меня забывать все обязанности и предаваться нелепому и преступному негодованию на правительство".

Официальному оформлению первого тайного общества дворянских революционеров предшествовали многочисленные встречи и разговоры его будущих учредителей. "В беседах наших, - вспоминал впоследствии Якушкин, - обыкновенно разговор был о положении России. Тут разбирались главные язвы нашего общества: закоснелость народа, крепостное состояние, жестокое обращение с солдатами, которых служба в течение 25 лет почти была каторга, повсеместное лихоимство, грабительство и, наконец, явное неуважение к человеку вообще".

Наконец, 9 февраля 1816 г. состоялось знаменитое собрание инициативной шестёрки, положившее начало конспиративной деятельности дворянских революционеров. Был создан Союз спасения. Название тайного общества весьма точно определяло цели организации, которая должна была спасти родину от рабства и тирании. На учредительном собрании "было положено составить устав для общества и вначале принимать в него членов не иначе как с согласия всех шестерых нас".

Вероятно, каких-либо конкретных разговоров о программе только что созданной на совещании 9 февраля 1816 г. организации не было. Хотя естественно, что исходными принципами её деятельности должна была стать борьба за освобождение крестьян от крепостного рабства и России от неограниченной власти царя.

Через полгода после учредительного собрания И.Д. Якушкин уехал из Петербурга в 37-й егерский полк, штаб-квартира которого находилась в м. Сосницы Московской губернии. Объясняя побудительные мотивы своих действий, Якушкин писал: "Служба в гвардии стала для меня несносна. В 1816 г. говорили о возможности войны с турками и я подал просьбу о переводе меня в 37-й егерский полк, которым командовал полковник Фонвизин, знакомый мне ещё в 13 году и известный в армии за отличного офицера".

Судя по письмам друзьям-однополчанам И.Д. Щербатову и И.Н. Толстому, Якушкин приехал в Москву 5 августа и прожил в ней дней десять. Затем, ещё до того, как прибыл в полк, он съездил к своему дяде Г.А. Решетову, управляющему его имением в с. Жуково Смоленской губернии, и объявил ему, что желает освободить своих крестьян.

Мысль об освобождении крестьян возникла у Якушкина ещё в 1812 г., а вообще антикрепостническое настроение в Союзе спасения подтолкнуло его к такому решению. Таким образом, Якушкин первым из декабристов сделал попытку самолично решить крестьянский вопрос. Правда, позднее он признался, что в то время "не очень понимал, ни как это можно было устроить, ни того, что из этого выйдет; но, имея полное убеждение, что крепостное состояние - мерзость, я был проникнут чувством прямой моей обязанности освободить людей, от меня зависящих".

Свой замысел Якушкин в то время не сумел реализовать. Тем не менее его намерение свидетельствует о том, что уже в 1816 г. молодой вольнодумец собирался приступить к освобождению крестьян. В дальнейшем И.Д. Якушкин не оставил мысли отпустить своих крепостных на волю.

Прибыв 19 сентября 1816 г. в 37-й егерский полк, Якушкин близко сошёлся с его командиром полковником М.А. Фонвизиным, которого в письме к И.Д. Щербатову характеризовал как "благородного человека во всех отношениях" и вскоре принял в тайное общество.

Это произошло в конце сентября - начале октября 1816 г. Такое быстрое по времени (как могло показаться остальным членам-учредителям) решение об открытии тайны общества М.А. Фонвизину не было по существу поспешным и ошибочным. И.Д. Якушкин, как показал дальнейший ход событий, приобщил к тайному обществу очень надёжного и авторитетного члена. Правда, введя Фонвизина в круг заговорщиков, он нарушил установленный в Союзе спасения принцип предварительного согласования кандидатуры принимаемого со всеми членами-учредителями организации, за что получил серьёзное замечание от своих товарищей.

Поэтому М.А. Фонвизин был официально принят в тайное общество осенью 1817 г. и скорее всего в первой половине сентября, поскольку в конце этого месяца он уже непосредственный и активный участник так называемого Московского заговора.

Однако П.И. Пестель сообщил на следствии, что Якушкин и Фонвизин в самом начале 1817 г. и, вероятно, до получения первым устава Общества истинных и верных сынов Отечества приняли в Союз спасения Павла Колошина. Вспоминая о событиях начала 1817 г., последовавших за принятием устава, Пестель писал: "После отъезда моего (а уехал Пестель в Митаву, скорее всего, в конце февраля - начале марта 1817 г. - В.П.) узнало наше общество, что подобное составилось в Москве, в коем были Фонвизин, Колошин и Якушкин". Пестель в этом случае имел в виду московских членов Союза спасения, а не какое-то новое тайное общество.

Получив устав Союза спасения, который ему, по всей вероятности, привёз в Москву С.П. Трубецкой в феврале 1817 г., И.Д. Якушкин сразу же познакомил с его содержанием М.А. Фонвизина, своего друга и единомышленника.

Постоянно общаясь, они, естественно, имели предметом разговора пестелевский устав тайного общества. "<...> Якушкин, получа устав Союза спасения, - сообщил на следствии Никита Муравьёв, - нашёл его несообразным с своим образом мыслей <...>. Особливо вознегодовал он против клятв и слепого повиновения, который устав сей требовал от первых двух степеней к воле бояр и от самих бояр решению большинства голосов. Он показывал устав сей г. Фонвизину, который разделил его образ мыслей".

Показание Н. Муравьёва представляется весьма достоверным. И.Д. Якушкин, естественно, мог быть недоволен правилами приёма в тайное общество, тем более что они закрепляли принцип единогласия, который декабрист нарушил, введя самолично М.А. Фонвизина в состав конспиративного Союза.

По истечении длительного времени, переосмыслив многое из того, что было предметом обсуждения на заре революционной деятельности, И.Д. Якушкин написал в своих воспоминаниях: "Пестель составил первый устав для нашего тайного общества. Замечательно было в этом уставе, во-первых, то, что на вступивших в тайное общество возлагалась обязанность ни под каким видом не покидать службы с той целью, чтобы со временем все служебные значительные места по военной и гражданской части были бы в распоряжении тайного общества; во-вторых, было сказано, что если царствующий император не даст никаких прав независимости своему народу, то ни в каком случае не присягать его наследнику, не ограничив его самодержавия".

Упоминаемое И.Д. Якушкиным императивное условие не покидать службы, предъявляемое членам тайного общества, может рассматриваться как важная составная часть замышляемого государственного переворота. Мысль о занятии в армии и государственном аппарате командных высот перешла затем в устав Союза благоденствия.

Положение же об отказе присягать наследнику, если он не даст конституционных прав и не освободит крестьян, было, по существу, завуалированным призывом к вооружённым, насильственным действиям. Известно, что и 14 декабря руководители восстания выступили с призывом отказаться присягать или же отказаться выполнить присягу "самозванному" наследнику престола Николаю. К обеим этим установкам И.Д. Якушкин отнёсся сочувственно.

Таким образом, не соглашаясь с организационными принципами пестелевского устава, Якушкин принимал его программные требования, суть которых сводилась к ограничению самодержавия и освобождению крестьян. Это неоднозначное отношение к уставу Союза определило во многом дальнейшую линию поведения Якушкина в тайном обществе.

Разногласия, возникшие среди членов Союза спасения, по поводу организационных принципов, утверждаемых уставом, накалились до предела в Москве, куда в сентябре 1817 г., по случаю празднования победы над Наполеоном, прибыл сводный отряд из гвардейских полков, сопровождавший императорскую фамилию.

На время центром деятельности членов Союза спасения становится Москва, а в Москве Шефский дом Хамовнических казарм, где жил начальник штаба гвардейского отряда полковник А.Н. Муравьёв, и дом М.А. Фонвизина в Староконюшенном переулке. И.Д. Якушкин был постоянным участником встреч конспираторов. Пестелевские положения устава подверглись критике со стороны представителей умеренного течения в лице И. Бурцова, И. Долгорукова, П. Колошина, М. Муравьёва, братьев Шиповых. Как показывал на следствии Н. Муравьёв, "по прибытии в Москву начались споры, какую дать форму обществу и какую цель определить его занятиям".

Таким образом, пестелевский устав был отвергнут в Москве большинством членов Союза спасения, не согласных с его организационными принципами. В принятии такого решения важная роль принадлежала И.Д. Якушкину. В одном из его показаний читаем: "<...> По прибытии гвардии в Москву - и многих членов общества - устав, сочинённый и принятый обществом в Петербурге, после некоторых прений на совещаниях единогласно всеми членами, находящимися тогда в Москве, был найден неудобным для хода общества и потому уничтожен".

Внутренние противоречия в Союзе спасения усугубились непредвиденными внешними обстоятельствами, которые привели к так называемому Московскому заговору.

"В 1817-м году, кажется, в октябре месяце, которого числа не припомню, но прежде прибытия покойного государя императора в Москву (30 сентября 1817 г. - В.П.) был я, - писал на следствии И.Д. Якушкин, - вместе с другими сочленами приглашён на основное совещание, назначенное по случаю чрезвычайных известий, полученных из Петербурга. На сём совещании один из членов сообщил другим письмо, содержание которого до сих пор со всем моим старанием точно припомнить я не мог, но вообще, если не ошибаюсь, то оно заключало в себе извещение, что будто бы покойный государь император, дав конституцию Польше, учредив отдельный Литовский корпус, присоединяя польско-российские губернии к Царству Польскому, старается сим привлечь к себе привязанность поляков, дабы иметь в них верную опору в случае сопротивления в России угнетениям, угрожающим ей при учреждении военных поселений и прочие". Кроме того, И.Д. Якушкин категорически заявил, что письмо, читанное на совещании, было писано не к нему и что не он его читал.

Действительно, послание, написанное С.П. Трубецким со слов флигель-адъютанта Александра I П.П. Лопухина, было адресовано А.Н. Муравьёву, и именно он дважды его прочёл присутствовавшим на совещании Никите Муравьёву, Матвею Муравьёву-Апостолу, И. Якушкину, М. Фонвизину и Ф. Шаховскому.

Письмо вызвало вполне естественную болезненную реакцию. Декабристы не могли допустить такого произвола, наносящего невосполнимый ущерб России. Многие из участников совещания только недавно с оружием в руках освобождали западные губернии от наполеоновской оккупации. Это "нелепое известие, - читаем в показаниях Н. Муравьёва, - произвело чрезвычайное действие".

И.Д. Якушкин заявил на следствии: "<...> По выслушивании читанного письма, представляющего Россию в самом гибельном положении, я спросил у присутствующих на совещании членов, точно ли они убеждены в справедливости полученных извещений, и по уверении, что они нисколько не сомневаются в достоверности оных, равно как и в том, что для России не может быть ничего несчастнее, как остаться управляемой покойным государем, объявил я им, что в таком случае я готов пожертвовать собой, дабы спасти Россию от погибели, и решаюсь покуситься на жизнь покойного государя императора. Присутствующие на совещании члены предложили мне разделить со мной опасность предприятия и предоставить жребию назначить того, кто должен совершить оное; но я отверг их участие, не желая никого из них подвергнуть опасности предложенного мною предприятия".

В официальных документах, и в том числе в Донесении Следственной комиссии от 30 мая 1826 г., побудительные мотивы вызова И.Д. Якушкина на цареубийство объясняются версией, выдвинутой Н. Муравьёвым в его показаниях от 8 января 1826 г., где говорилось: "Якушкин, который несколько лет уже мучился несчастной страстью и которого друзья с трудом несколько раз спасали от собственных рук, представил себе, что смерть его может быть полезна России. Убийца не должен жить, говорил он, я вижу, что судьба меня избрала жертвою: я убью царя и после застрелюсь". Версия эта явно имела назначение снизить политический характер цареубийственного намерения И.Д. Якушкина, чтобы облегчить судьбу последнего, и в принципе Н. Муравьёв достиг своей цели.

Правда, И.Д. Якушкин на самом деле тяжело переживал личную драму, вызванную тем, что Н.Д. Щербатова, сестра его друга, не ответила на его любовь. Он даже посылал летом 1817 г. вызов на дуэль счастливому, по дошедшим до него слухам, сопернику Д.В. Нарышкину, но последний уехал в это время во Францию. Подавленное настроение Якушкина нашло отражение в его письмах к И.Д. Щербатову, и длилось оно довольно долго. Скорее всего, с лета 1816 г. до мая 1822 г., когда он женился на А.В. Шереметевой. Проявлением своеобразной ипохондрии И.Д. Якушкина явились его намерения уехать в Америку (апрель 1818 г.) или в Грецию (октябрь 1821 г.) для участия в национально-освободительном движении.

Однако было бы ошибочно объяснять вызов Якушкина только несчастною любовью. Его намерение мотивировалось более серьёзными и вескими политическими причинами, а именно: всеобъемлющей любовью к России, врагом которой он считал Александра I. Вызвавшись на цареубийство, Якушкин собирался во время торжественного молебствия в Успенском соборе из одного пистолета застрелить императора, а из другого - себя. "В таком поступке я, - писал много лет позднее событий И.Д. Якушкин, - видел не убийство, а только поединок на смерть обоих".

В момент же вызова декабрист не детализировал своего плана цареубийства. "Каким образом хотел я совершить убийство, я не знаю, - говорил он на следствии, - и, сколько могу припомнить, никогда не знал, ибо не имел довольно времени, чтобы сие обдумать, но во всяком случае предполагал по совершении оного убить себя".

Решение Якушкина как бы подлило масла в огонь. Кроме него на цареубийство вызывались Н. Муравьёв и Ф. Шаховской. Более того, по свидетельству М.А. Фрнвизина, "все решились посягнуть на жизнь монарха". При этом "Александр Муравьёв сделал предложение воспользоваться сопротивлениями, которые делали в Новгородской губернии военным поселениям".

На следующий день страсти несколько улеглись, и собравшиеся на квартире М.А. Фонвизина участники Московского заговора начали обсуждение, "но совершенно в противном смысле вчерашним толкам". Якушкин вынужден был подчиниться мнению большинства и отказаться от покушения на жизнь царя, но, испытав горькое, опустошающее разочарование, заявил о своём выходе из общества.

Принятие им такого решения явилось следствием болезненной реакции на перемену взглядов товарищей по обществу, а не результатом рассудительного размышления и разочарования в конспиративной деятельности. Однако прекратить связи с тайным обществом он никак не мог, потому что, "будучи коротко знаком с главными членами Общества, всякий день с ними виделся. Они свободно говорили" при нём о своих делах, и он знал всё, что у них делается.

Так, ему стало известно о создании в Москве после несостоявшегося заговора тайного общества под названием Военного во главе с Александром Муравьёвым. Общество просуществовало примерно четыре месяца. Вероятно, в январе 1818 г. специальная комиссия, в которой, по мнению И.Д. Якушкина, главенствовали Михаил Муравьёв (впоследствии печально известный под прозвищем "вешатель") и Никита Муравьёв, а членами были Пётр Колошин и Сергей Трубецкой, подготовила устав нового общества - Союза благоденствия, - названный "Зелёной книгой". "Устав Союза благоденствия, известного под названием "Зелёной книги", я читал, - напишет позднее И.Д. Якушкин в "Записках", - при самом его появлении". Следовательно, он познакомился с первой частью "Зелёной книги" до выхода в апреле в отставку, которая последовала согласно именному указу, подписанному царём ещё 1 февраля 1818 г.

Вскоре после этого И.Д. Якушкин приехал к матери, которая проживала в имении своего зятя поручика В. Воронца в Ливенском уезде Орловской губернии. С середины июля 1818 г. до конца апреля 1819 г. И.Д. Якушкин в основном находился в Москве, лишь ненадолго выезжая по различным делам. Однако с мая 1819 г. он, по просьбе своих крепостных крестьян, обосновывается в родовом имении сельце Жукове, где занимается "решением их судьбы".

Соприкоснувшись непосредственно с бытом и экономическим положение крестьян, И.Д. Якушкин на примере своего жуковского имения утвердился в том, что крепостное право является главным препятствием благополучия народа. При низкой продуктивности земли, отсутствии крупного рогатого скота и малоэффективных отхожих промыслах нельзя было, по мнению декабриста, надеяться, не затронув существа юридического положения крестьян, улучшить их состояние.

И.Д. Якушкин в решении крестьянского вопроса главный акцент делал не на экономической стороне этого акта, а на морально-юридической, которая в принципе носила благотворительно-филантропический характер. Такая ориентация декабриста в те годы соответствовала его абстрактно-гуманистическим представлениям о свободе. Ещё во время Отечественной войны 1812 г. в споре со своим другом-однополчанином А.В. Чичериным о смысле жизни Якушкин утверждал, что следует "удалиться от света", поскольку исходя из естественного права "человек рождён, дабы жить среди себе подобных".

Мысль об общечеловеческом долге помещиков, и лично его, И.Д. Якушкина, по отношению к своим крепостным крестьянам, о моральной обязанности освободить их и сделать тем самым равноправными в гражданском смысле членами общества подкреплялась аналогичным мнением его друзей - членов тайных обществ и, в частности, уставом Союза благоденствия. Так, в 12-м параграфе первой части "Зелёной книги", где определялись обязанности членов организации, посвятивших себя деятельности по отрасли "человеколюбие", говорилось, что они "стараются склонить помещиков к хорошему с крестьянами обхождению, представляя, что подданные такие же люди и что никаких в мире отличных прав не существует, которые дозволяли бы властителям жестоко с подвластными обходиться".

Как считал И.Д. Якушкин, "надо было придумать способ возбудить в них (крестьянах. - В.П.) деятельность и поставить их в необходимость прилежно трудиться. Способ этот <...> состоял в том, чтобы прежде всего поставить их в совершенно независимое положение от помещика". В связи с этим он написал прошение министру внутренних дел Козодавлеву, в котором изъявил желание отпустить крестьян на волю и изложил условия их освобождения. "Я представлял в совершенное и полное владение моим крестьянам их домы, скот, лошадей и всё их имущество. Усадьбы и выгоны в том самом виде, как они находились тогда, оставались принадлежностью тех же деревень. За всё это я не требовал от крестьян моих никакого возмездия. Остальную же всю землю я оставлял за собой, предполагая половину её обрабатывать вольнонаёмными людьми, а другую половину отдавать внаём  своим крестьянам".

Прошение И.Д. Якушкина от 24 июня 1819 г., адресованное О.П. Козодавлеву, попало в департамент государственного хозяйства, который ведал крестьянскими делами. Ответ директора департамента С.С. Джунковского в форме "отношения", направленного предводителю дворян Смоленской губернии С. Лесли, содержал в завуалированной форме мысль о том, что намерения И.Д. Якушкина не соответствуют букве закона, то есть указу от 20 февраля 1803 г. о вольных хлебопашцах, согласно которому отпущенные на волю за установленный выкуп крестьяне обязательно наделялись землёй для того, чтобы они могли выполнять повинность в пользу казны и переставали быть зависимыми от помещика.

Для решения крестьянского вопроса Якушкин в начале 1820 г. выехал в Петербург и по пути остановился в Москве. Здесь он встретился с М.А. Фонвизиным и М.Н. Муравьёвым. "Оба - Фонвизин и Михайло Муравьёв - дали мне письмо к Никите Муравьёву, - читаем в "Записках" декабриста, - и поручили переговорить с ним и другими о делах общества". Такое поручение выглядело бы по меньшей мере странным, если бы Фонвизин и М. Муравьёв не были убеждены в исключительной порядочности Якушкина и в том, что он разделял взгляды москвичей - членов тайного общества.

Пребывание в начале 1820 г. в Петербурге имело для Якушкина большие и серьёзные последствия. "По приезде моём в Петербург, - вспоминал он, - Никита (Муравьёв. - В.П.), который в это время был в отставке и усердно занимался делами тайного общества, познакомил меня с Пестелем". Приведённая мемуарная запись позволяет точно датировать приезд И.Д. Якушкина в Петербург второй половиной января 1820 г. Дело в том, что Н. Муравьёв вышел в отставку 13 января 1820 года и мог лично познакомить И.Д. Якушкина с Пестелем только в это время.

"При первом же знакомстве, - пишет Якушкин, - мы проспорили с ним (Пестелем. - В.П.) часа два. Пестель всегда говорил умно и упорно защищал своё мнение, в истину которого он всегда верил, как обыкновенно верят в математическую истину; он никогда и ничем не увлекался. Может быть, в этом-то и заключалась причина, почему из всех нас он один в течение почти 10 лет, не ослабевая ни на одну минуту, усердно трудился над делом тайного общества. Один раз доказав себе, что тайное общество верный способ для достижения желаемой цели, он с ним слил всё своё существование".

На следующий день "моего приезда в Петербург, - продолжал И.Д. Якушкин, - Никита стал меня уговаривать, чтобы я присоединился опять к тайному обществу, доказывая мне, что теперь не существует более причины, меня от них удалившей, что в Уставе Союза благоденствия совершенно определён мерный ход общества, прибавив, что Пестель и другие находят очень странным, что я привожу поручения от московских членов и знаю всё, что делается в тайном обществе, не принадлежа к нему. После таких доводов мне оставалось только согласиться на предложение Никиты <...>".

В своём показании на следствии о возвращении в тайное общество И.Д. Якушкин особо подчёркивал единство своих взглядов и взглядов конспираторов по крестьянскому вопросу. "В это время все члены в Петербурге, с которыми я был в сношении, почти единственно занимались разного рода предположениями, относительно освобождения крепостных людей в России, что совершенно согласовалось с тогдашними моими занятиями. Всё это вместе решило меня опять вступить в общество <...>".

По сути дела это было лишь формальное принятие Якушкина в общество, поскольку с самого момента учреждения Союза благоденствия он значился в составе Коренной управы нового тайного общества как один из организаторов Союза спасения.

Но за официальным оформлением членства И.Д. Якушкина в Союзе благоденствия последовало приглашение на совещание Коренной управы, состоявшееся на квартире у Никиты Муравьёва, на котором присутствовали "князь Лопухин, впоследствии начальник Уланской дивизии при гренадерском корпусе, Пётр Колошин, князь Шаховской и многие другие <...>".

И.А. Миронова, опираясь на следственное показание Якушкина о том, что в 1820 г. он был в Петербурге на двух совещаниях, "из коих одно было у Глинки, а другое у Никиты Муравьёва", и принимая во внимание то обстоятельство, что доклад о преимуществах и недостатках республиканской или монархической форм правления П.И. Пестель сделал на квартире Ф.Н. Глинки, пришла к выводу об участии И.Д. Якушкина в этом совещании.

Однако ест ряд данных, позволяющих думать, что И.Д. Якушкин был на других совещаниях Коренной управы Союза благоденствия, на которых П.И. Пестель отсутствовал.

С.С. Ланда весьма убедительно доказал, что Пестель сделал доклад 8 января 1820 г., И.Д. Якушкин же приехал в Петербург после 13 января 1820 г., когда Никита Муравьёв уже находился в отставке. Но особенно важно то, что, подробно рассказывая в "Записках" о встрече и спорах с Пестелем, Якушкин ни словом не обмолвился о его докладе. Будь И.Д. Якушкин на знаменитом выступлении П.И. Пестеля, он обязательно бы об этом написал.

Кроме того, известно, что после доклада Пестеля было поимённое голосование. Имя Якушкина в числе тех, кто голосовал, не названо. Нет о нём упоминаний как об участнике совещания Коренной управы Союза благоденствия и в специальном деле Следственной комиссии.

Может быть, упомянутый в "Записках" И.Д. Якушкина его двухчасовой спор с П.И. Пестелем сразу же после их личного знакомства произошёл по горячим следам доклада будущего автора "Русской правды" и имел своим предметом именно республику? "Записки" содержат сведения о встрече И.Д. Якушкина с Ф.Н. Глинкой и позволяют высказать суждение о возможности посещения первым из них последнего. В этот приезд И.Д. Якушкин у П.Я. Чаадаева познакомился с А.С. Пушкиным.

Кроме встреч с декабристами и близкими знакомыми И.Д. Якушкин, как и намеревался, предпринял действия, направленные на то, чтобы получить разрешение правительства освободить крестьян на условиях, не совпадавших с указом о вольных хлебопашцах.

Проявив упорство и настойчивость, декабрист сумел встретиться с новым министром внутренних дел В.П. Кочубеем, сменившим Козодавлева после смерти последнего 24 июля 1819 г. В ответ на изложенную Якушкиным суть дела В.П. Кочубей сказал: "Я нисколько не сомневаюсь в добросовестности ваших намерений; но если допустить способ, вами предлагаемый, то другие могут воспользоваться им, чтобы избавиться от обязанности относительно своих крестьян". Декабрист возразил, что "это не совсем правдоподобно по той причине, что каждый помещик имеет возможность очень выгодно избавиться от своих крестьян, продавши их на вывод". Обещая дать прошению Якушкина надлежащий ход, Кочубей фактически не удовлетворил его просьбу. "<...> Хлопоты мои в Петербурге по освобождению крестьян, - писал декабрист, - кончились ничем".

И.Д. Якушкин вернулся из Петербурга в Москву 26 марта 1820 г. и пробыл некоторое время в ней, встретясь с с М.А. Фонвизиным и командиром Лубенского полка П.Х. Граббе. Без сомнения, Якушкин рассказал им обоим о выполнении возложенной на него миссии по тайному обществу и о положении дел в Петербурге. Содержание этой информации восстанавливается на основе "Записок". В них дана довольно подробная характеристика настроений и деятельности петербургских декабристов. Прежде всего Якушкин констатировал численный рост организации. Но при этом он тонко подметил наличие в Союзе центробежных тенденций и неудовлетворённости его деятельностью. По мнению И.Д. Якушкина, "Союз благоденствия в прежнем своём виде более уже не существовал". Таким образом, толчок к недовольству состоянием дел в Союзе благоденствия со стороны очень авторитетных представителей умеренного крыла декабристов был дан.

И.Д. Якушкин, не задержавшись долго в Москве, отправился в своё имение Жуково. Однако после петербургской неудачи, связанной с попыткой решить судьбу своих крестьян, он потерял надежду освободить их на тех условиях, которые тогда казались ему "наиболее удобными для общего освобождения крестьян в России".

1820 г. знаменует дальнейшее дружеское и идейное сближение И.Д. Якушкина с М.А. Фонвизиным. Направляясь во 2-ю армию сдавать бригаду, которой он командовал, Фонвизин заехал к Якушкину в Жуково. "От меня, - вспоминал Якушкин, - мы поехали к Граббе в Дорогобуж и познакомились с отставным генералом Пассеком, который пригласил нас в своё имение недалеко от Ельни. Он незавно возвратился из-за границы и жестоко порицал все мерзости, встречавшиеся на всяком шагу в России, в том числе и крепостное состояние".

Видимо, общение с П.П. Пассеком оказало определённое влияние на И.Д. Якушкина. Ещё до этого он, руководствуясь убеждением, что одним из действенных средств прогресса и духовного освобождения людей является просвещение, создал у себя школу для детей крепостных крестьян. Кроме того, он уменьшил наполовину господскую запашку и отменил многие отяготительные для крестьян поборы.

И.Д. Якушкин решительно становился на защиту своих крепостных в случае притеснения их местными властями. Показательно, что крестьяне окрестных помещиков нередко скрывались от расправы своих владельцев в деревнях, принадлежавших декабристу. И.Д. Якушкин с негодованием воспринимал каждое проявление чиновничьего произвола.

Один такой случай явился поводом к написанию им адреса царю. Дело было летом 1820 г. в самую страдную пору крестьянских работ. Земский заседатель схватил принадлежавшего Якушкину молодого крепостного парня в качестве рекрута и увёз его в Вязьму. Пришлось И.Д. Якушкину обращаться к смоленскому губернатору барону Ашу, чтобы освободить незаконно арестованного.

Поразмыслив о том, что произошло, И.Д. Якушкин написал Александру I письмо, в котором изложил все бедствия России. М.А. Фонвизин, прочитав адрес И.Д. Якушкина, согласился его подписать. После этого они вместе отправились к П.Х. Граббе в Дорогобуж. "К счастью, - писал впоследствии И.Д. Якушкин, - Граббе был благоразумнее нас обоих; не отказываясь вместе с другими подписать адрес, он нам ясно доказал, что этим поступком за один раз уничтожалось тайное общество и что это всё вело нас прямо в крепость. Бумага, мной написанная, была уничтожена".

Случай с написанием адреса царю ещё раз засвидетельствовал эмоциональную порывистость Якушкина в критические моменты, а неудача с адресом ещё более обострила чувство неудовлетворённости.  у Якушкина и Фонвизина бездействием Союза благоденствия. Тогда Якушкин, Фонвизин и, вероятно, Граббе приняли решение "к 1 января 21-го года пригласить в Москву депутатов из Петербурга и Тульчина для того, чтобы они на общих совещаниях рассмотрели дела тайного общества и приискали средства для большей его деятельности".

Таким образом, именно названным декабристам-москвичам принадлежала инициатива созыва съезда Союза благоденствия с тем, чтобы активировать деятельность его членов и несколько изменить политическую платформу Союза, не считая республику единственной формой государственного устройства. Они разделили между собой организаторские функции по приглашению полномочных представителей управ Союза благоденствия на съезд. М.А. Фонвизин с братом отправились в Петербург, а И.Д. Якушкин - в Тульчин. М.А. Фонвизин, хорошо знавший тульчинских декабристов, дал ему письма к некоторым из них, и, в частности, к А.П. Юшневскому. Кроме того, М.А. Фонвизин написал письмо Михаилу Орлову, который командовал в Кишинёве 16-й дивизией. Задача И.Д. Якушкина была не из лёгких. Он и Фонвизин могли ожидать оппозиции со стороны Пестеля, который после Петербургского совещания Коренной управы Союза благоденствия твёрдо держался республиканского курса и, конечно же, не одобрил бы перемену политической ориентации в сторону конституционной монархии.

Добыв себе в Дорогобуже, по всей видимости при содействии П.Х. Граббе, подорожную, Якушкин двинулся в путь. По дороге он заезжал в Тулу, где находился с полком Я.В. Воронец - член Союза благоденствия, его дальний родственник, которого он известил, что "опять вступил в общество".

Приехав в Тульчин, И.Д. Якушкин тотчас явился к И.Г. Бурцову, одному из руководителей Тульчинской управы. Это очень характерная деталь, говорящая о близости последнего к декабристам-москвичам. Правда, в тот день Якушкин побывал у Пестеля и Юшневского. При внешне одинаково доброжелательных отношениях с руководителями Тульчинской управы Якушкин имел более тесный контакт с И.Г. Бурцовым. От наблюдательного эмиссара москвичей не ускользнуло, что между членами Тульчинской управы Союза благоденствия "в это время было что-то похожее на две партии: умеренные, под влиянием Бурцова, и, как говорили, крайние, под руководством Пестеля".

Для И.Д. Якушкина общение с П.И. Пестелем имело важные последствия. "В это время Пестель, - рассказывает мемуарист, - замышляя республику в России, писал свою "Русскую правду". Он мне читал из неё отрывок и, сколько помнится, об устройстве волостей и селений. Он был слишком умен, чтобы видеть в "Русской правде" будущую конституцию России. Своим сочинением он только приготовлялся, как он сам говорил, правильно действовать в Земской думе и знать, когда придётся, что о чём говорить".

Известно, что в 1820 г. текста "Русской правды" ещё не существовало. Таким образом, Якушкин совместил в своих воспоминаниях теоретические разговоры с ним П.И. Пестеля с содержанием будущего наказа Временному Верховному правлению, о котором мемуарист услышал от осведомлённых лиц много лет спустя. Однако есть резон предполагать, что Пестель уже в то время уяснил для себя основные положения, изложенные позднее в "Русской правде", и, естественно, хотел в беседах с людьми, которых он уважал и которым доверял, проверить убедительность и действенность своих доводов.

Особое место в разговоре П.И. Пестеля с И.Д. Якушкиным, судя по воспоминаниям последнего, занимал аграрный вопрос, которому идейный руководитель южных декабристов придавал огромное значение. Разговор этот не прошёл бесследно для И.Д. Якушкина.

Делегатов от Тульчинской управы на Московский съезд Союза благоденствия выбирали на совещании, состоявшемся на квартире у Пестеля. Кандидатура Пестеля в качестве участника намеченного съезда была отведена самими членами Тульчинской управы из конспиративных соображений, поскольку у него не было родственников в Москве и какого-либо другого повода поехать туда. Поэтому действия Якушкина не явились причиной отсутствия П.И. Пестеля на Московском съезде. Тульчинскую управу представляли на нём И.Г. Бурцов и Н.И. Комаров, ехавшие в отпуск в Москву.

Из Тульчина И.Д. Якушкин с казённой подорожной, которой его снабдил полковник П.В. Аврамов, отправился в Кишинёв к командиру 16-й пехотной дивизии генерал-майору М.Ф. Орлову. Однако, не доехав до места назначения, Якушкин на дороге встретился с Орловым, которого сопровождал его адъютант К.А. Охотников. Для того чтобы добиться приезда М.Ф. Орлова на съезд, Якушкин, по совету Охотникова, поехал вместе с ними в Каменку к В.Л. Давыдову.

Приятным сюрпризом для И.Д. Якушкина явилась встреча в Каменке с А.С. Пушкиным, которого декабрист удивил знанием наизусть его стихов, в том числе и не появлявшихся в печати. Время пребывания в Каменке Якушкин использовал для уговора М.Ф. Орлова представлять на съезде Кишинёвскую управу и преуспел в этом.

Подводя итог поездки И.Д. Якушкина в Тульчин - Каменку, можно считать, что он добился желаемого результата. Благодаря его настойчивости, на Московском съезде присутствовали представители как Тульчинской, так и Кишинёвской управ Союза благоденствия.

Съезд, по свидетельству И.Д. Якушкина, собирался для того, чтобы "обозреть положение и способы общества и определить причины, до сих пор препятствующие распространению и успехам" его.

Открытие съезда намечалось на 1 января 1821 г., но поскольку некоторые представители управ задержались с приездом, первое заседание состоялось 4 или 5 января. Председательствовал на съезде Н.И. Тургенев. Собрания происходили в доме Фонвизиных на Рождественском бульваре (сейчас дом № 12). От Петербурга на съезд были делегированы Н.И. Тургенев и Ф.Н. Глинка, от Москвы - М.А. Фонвизин и И.Д. Якушкин, от Тульчина, как уже говорилось ранее, - И.Г. Бурцов и Н.И. Комаров, от Кишинёва - М.Ф. Орлов и К.А. Охотников. Кроме того, эпизодически в его работе принимали участие П.Х. Граббе, И.А. Фонвизин и М.Н. Муравьёв.

Главным событием первого дня заседания стало выступление М.Ф. Орлова, изложившего целую программу решительных действий будущего общества, в которую входили создание тайной типографии для печатания антиправительственной литературы и фабрики фальшивых ассигнаций для подрыва кредита правительства, а также подготовка к открытому выступлению. Встретив несогласие большинства участников съезда, М.Ф. Орлов покинул его, заявив, что он порывает с тайным обществом.

После ухода М.Ф. Орлова братья М.А. и И.А. Фонвизины, И.Д. Якушкин, П.Х. Граббе вместе с Н.И. Тургеневым, Ф.Н. Глинкой и И.Г. Бурцовым определили дальнейшую судьбу Союза благоденствия. Но при этом нельзя сбрасывать со счетов тревожную информацию П.Х. Граббе о том, что высшему военному командованию стало известно об их подозрительных встречах в Москве. Поэтому всем присутствовавшим было объявлено об официальном роспуске Союза благоденствия. Но, прикрываясь официальным закрытием Союза, умеренно настроенное руководство съезда в узком кругу единомышленников решило продолжить конспиративную деятельность.

Правда, при этом стало необходимым изменить не только организационные принципы будущего тайного общества, но и программные цели его, отступив на ступеньку ниже от мнения П.И. Пестеля и его единомышленников, высказанного на Петербургском совещании Коренной управы Союза благоденствия 1820 г. в пользу республиканской ориентации. Участники съезда нашли, "во-первых, что неограниченность цели, изложенной в уставе Союза благоденствия, охлаждая многих членов, замедляла ход общества; а во-вторых, что положение относительно принятия, не довольно ограждая общество от вступления ненадёжных членов, подвергало ход оного беспрестанным опасностям и что сии две главные причины не только противились успехам общества, но даже угрожали ему совершенным уничтожением, вследствие чего и решено было вновь переобразовать устройство общества".

Здесь же на съезде был подготовлен устав новой организации, который условно именуется в специальной литературе "Уставом 1821 г." или "Московскими правилами". Он разделялся на две части: в первой для вступающих предлагались те же филантропические цели, как и в "Зелёной книге", редакцией этой части занялся Бурцов. Вторую часть написал Н. Тургенев для членов высшего разряда. В этой части устава уже прямо было сказано, что цель общества состоит в том, чтобы ограничить самодержавие в России, а чтобы приобрести для этого средства, признавалось необходимым действовать на войска и приготовить их на всякий случай.

По мнению И.Д. Якушкина, в новом уставе цель и средства для её достижения были определены "с большей точностью, нежели они были определены в уставе Союза благоденствия, и поэтому можно было надеяться, что члены, в ревностном содействии которых нельзя было сомневаться, соединившись вместе, составят одно целое и, действуя единодушно, придадут новые силы тайному обществу".

Вначале, по свидетельству И.Д. Якушкина, "положено было учредить 4 главные думы. Одну в Петербурге под руководством Н. Тургенева, другую - в Москве, которую поручали Ив. Алекс. Фонвизину, третью я должен был образовать в Смоленской губернии, четвёртую Бурцов брался привести в порядок в Тульчине. <...> Устав был подписан всеми присутствующими членами на совещаниях и Мих. Муравьёвым, который приехал в Москву уже к самому концу наших заседаний".

Обе части нового устава были переписаны в четырёх экземплярах и вручены лицам, которым вменялась в обязанность организация управ. Создаваемое тайное общество, по всей видимости, не получило официального названия, хотя на следствии И.Д. Якушкин показывал, что таковое имелось, но он его не запомнил.

Сокровенное решение Московского съезда о создании четырёх управ полностью осуществить не удалось. Только Н. Тургенев оказал существенное содействие в подготовке одной из ячеек, явившейся основой будущего Северного общества. В Москве же и в Смоленской губернии "предположенные управы, - по авторитетному свидетельству Якушкина, - никогда учреждены не были". И всё же И.Д. Якушкина нельзя упрекнуть в инертности после Московского съезда. Он и М.А. Фонвизин проявили ревностное усердие в попытках выполнить данное И.Д. Якушкину поручение по организации Смоленской управы. Но препятствующие обстоятельства оказались сильнее их намерений.

Первой активной акцией бывших членов Союза благоденствия, согласуемой с уставом нового общества, явилась помощь весной - осенью 1821 г. голодающим Смоленской губернии, в которой И.Д. Якушкин и М.А. Фонвизин приняли самое живое участие. Кроме них в том же направлении согласованно действовали М.Н. Муравьёв, И.Г. Бурцов и не принадлежавшие к тайному обществу П.П. Пассек, Н.В. Левашов, И.Н. Тютчев - помещики Смоленской губернии. Усилиями декабристов и поддерживающих их передовых дворян тысячи крестьян Смоленской губернии были спасены от голодной смерти.

Эти действия произвели ошеломляющее и тревожное впечатление на Александра I, который связывал их с существованием тайного общества. Когда начальник Главного штаба кн. П.М. Волконский, один из ближайших сподвижников царя, хотел его успокоить на этот счёт, он ему ответил: "Ты ничего не понимаешь, эти люди могут кого хотят возвысить или уронить в общем мнении: к тому же они имеют огромные средства; в прошлом году во время неурожая в Смоленской губернии они кормили целые уезды". Министр В.П. Кочубей не без основания считал, что организованная по частной инициативе помощь голодающим крестьянам Смоленской губернии имела целью "очернить правительство", показав "его мнимое безучастие".

Весьма симптоматично, что через два года И.Г. Бурцов должен был писать подробное объяснение на имя П.Д. Киселёва о своей причастности к смоленской благотворительности, поскольку царь считал его "принадлежащим к какому-то тайному обществу, происками коего в 1821 году учреждена была подписка на вспоможение жителям Смоленской губернии, страдавшим от случившегося в то время голода".

В обстановке подъёма филантропически-патриотического настроения, охватившего передовую часть дворянства Смоленской губернии, И.Д. Якушкин принял в члены официально не оформленного, но замышляемого тайного общества П.П. Пассека.

Дружеские связи П.П. Пассека, его поведение в обществе поместных дворян, отношение к крестьянам привлекли к нему пристальное внимание правительства. По всей видимости, летом 1821 г. начальник штаба 1-й армии генерал И.И. Дибич прислал в Смоленскую губернию под предлогом оказания помощи голодающим крестьянам своего подчинённого Сакса с заданием собрать сведения о настроении местного дворянства. Первым, к кому обратился Сакс, был П.П. Пассек. О своих наблюдениях Сакс сообщил официальным донесением, в котором говорилось, что в кружке П.П. Пассека "осуждение правительства - единственный предмет разговоров". Кроме того, Сакс писал "о тесной дружбе полковника Граббе с П.П. Пассеком и что часто друг у друга по нескольку дней живут, ибо согласны в мыслях насчёт осуждения правительства, монарха и закона".

Отголоском правительственных подозрений в отношении генерал-майора в отставке П.П. Пассека, связанного с И.Д. Якушкиным и М.А. Фонвизиным, явилось дело "О несостоявшемся будто бы в Смоленской губернии тайном обществе". В нём имеется донесение начальника 4-го отделения 1-го корпуса жандармов майора Ребиндера Бенкендорфу от 25 апреля 1828 г., где говорилось: "Многие в Смоленской губернии утверждают, что покойный генерал Пассек (он умер в апреле 1825 г. - В.П.) действительно был главенствующий член какого-то общества и многие молодые люди собирались к нему в дом. Крестьяне его (Пассека) имели особые права от прочих помещичьих крестьян в соседстве. Имели свой суд из старейшин и работали по найму у него".

Как считал некто Глебов, проводивший особое расследование, "генерал Пассек к обществу злоумышленников принадлежал без всякого сомнения. Он проживал в имении своём Смоленской губернии Ельнинского уезда в селе Яковлевичах, был в тесной связи с преступниками Фонвизиным, Якушкиным и другими, с которыми вёл на французском языке переписку и оную от жены своей скрывал, а хранил у управляющего его имением Чернявского (Чернявский был крепостным человеком Пассека, коим в 1822 г. отпущен вечно на волю...), но и у сего напоследок взяв, сжёг при нём в камине: Чернявский между разговорами сказывал <...>, что Пассек к шайке сей пришился более после приезда своего в 1818 году из Парижа, получаемые же вновь с 1822 года письма от злоумышленников хранил уже у себя".

И.Д. Якушкин, признавшись, что в своё время принял в тайное общество П.П. Пассека, назвал также и имя П.Я. Чаадаева. Много лет спустя, в 1883 г., девяностолетним старцем М.И. Муравьёв-Апостол в записке, посвящённой восстанию Семёновского полка, написал: "Чаадаев не принадлежал и не мог принадлежать к нашему Союзу. Только перед своим отъездом за границу (в 1823 г. - В.П.) он узнал от И.Д. Якушкина о его существовании <...>". Это утверждение внутренне противоречиво и неточно. Видимо, М.И. Муравьёв-Апостол слышал от И.Д. Якушкина о том, что последний открыл П.Я. Чаадаеву секрет существования тайного общества, но сместил сам факт их разговора во времени с лета 1821 г. на 1823 г.

И.Д. Якушкин писал в "Записках": "Мне поручено было принять Пассека и Петра Чаадаева при первом свидании с ними. Когда Чаадаев приехал в Москву, я предложил ему вступить в наше общество; он на это согласился, но сказал мне, что напрасно я не принял его прежде, тогда он не вышел бы в отставку и постарался бы попасть в адъютанты к великому князю Николаю Павловичу".

Судя по письмам И.Д. Якушкина, такая встреча могла состояться между июнем и октябрём 1821 г. Думается, что порядок имён, названных И.Д. Якушкиным в следственном показании и в "Записках", говорит о последовательности их приёма в тайное общество. Таким образом, вслед за П.П. Пассеком И.Д. Якушкин вскоре ввёл в создаваемую им Смоленскую управу П.Я. Чаадаева. Реальные надежды пополнить её состав И.Д. Якушкин мог связывать с П.Х. Граббе. Но, вероятно, тот, предупреждённый о секретном наблюдении за ним, не спешил определить своё членство.

Кроме названных лиц, И.Д. Якушкин никого более не сумел принять в общество и в результате не создал Смоленскую управу. Чувство разочарования охватывает его. Прозрачный намёк на организационную неудачу можно уловить в письме И.Д. Якушкина к П.Х. Граббе от 21 октября 1821 г. Говоря о своём желании поехать в Грецию, он мотивировал отказ от этого намерения непозволительностью "оставить место", им самим избранное, "отрекаться от обязанностей, добровольно на себя принятых. С другой стороны, - писал декабрист, - беспрестанно более и более уверялся в своей неспособности выполнять все эти обязанности". Отсюда и истоки его внутренней неудовлетворённости.

29

*  *  *

Вскоре разразились события, в результате которых М.А. Фонвизин, П.Х. Граббе, И.Д. Якушкин попали в сферу полицейского наблюдения, значительно усилившегося после восстания 16-18 октября 1820 г. в Семёновском полку. Важным побудительным моментом наблюдений за ними явился донос М.К. Грибовского, поданный в мае 1821 г. В нём кроме упоминания имён П.Х. Граббе и братьев Фонвизиных говорилось, что первым действием заговорщиков почиталось "освобождение крестьян, к чему каждый член был обязываем".

Эта откровенно антикрепостническая направленность членов тайного общества заставила Александра I в особом ракурсе взглянуть на их действия по оказанию помощи голодающим крестьянам Смоленской губернии. Всё это привело к тому, что в конце 1821 г. над И.Д. Якушкиным сгустились тучи. Правительству стало известно, что к нему "собираются довольно часто все одни и те же люди и, выслав дворовых и запершись, о чём-то тайном трактуют и, думать надо, о чём-то важном".

6 декабря 1821 г. начальник Главного штаба обратился к смоленскому губернатору с требованием подробно уведомить "как о поведении, равно и образе жизни отставного капитана Якушкина". В ответном донесении смоленского гражданского губернатора от 18 января 1822 г. сообщалось, что им, в свою очередь, было дано секретное поручение предводителю дворянства Вяземского уезда, где проживал И.Д. Якушкин, узнать все подробности о его образе жизни.  "Вследствие чего дворянский предводитель ныне донёс, что насчёт поведения г. Якушкина ничего укоризненного сказать не может. Жизнь он ведёт уединённую, только по временам иногда отъезжает в город Москву, где и нынче находится, в обществах тамошних нигде не бывает".

Этот успокоительный в принципе отзыв не мог изменить курса внутренней политики правительства, направленной на удаление из армии и изоляцию подозрительных лиц. Поэтому нельзя усмотреть связи полицейских акций против И.Д. Якушкина с распоряжением начальника Главного штаба П.М. Волконского от 4 марта 1822 г. о немедленной отставке полковника П.Х. Граббе от командования Лубенским гусарским полком и высылке его в г. Ярославль без права выезда оттуда.

Вслед за самим П.Х. Граббе в г. Ярославль на имя гражданского губернатора последовало официальное предписание следующего содержания: "Его величеству угодно, чтобы ваше превосходительство учредили бдительный надзор за поведением и поступками полковника Граббе, как за человеком, который, быв всегда облагодетельствованный его величеством, дозволил себе явно нарушить правила военной субординации и чинопочитания, но и сего ещё не довольно: полковник Граббе по достоверным известиям занимался непозволительными сообщениями и связями с шайкой людей, коих побуждения весьма подозрительны". Заключительная фраза явно имеет в качестве подтекста сведения о Московском съезде 1821 г. и об организации помощи голодающим крестьянам Смоленской губернии. Так правительство выбило из декабристской среды свободомыслящего человека и талантливого, подающего надежды офицера.

Последний ощутимый удар по попытке И.Д. Якушкина создать Смоленскую управу тайного общества нанёс царский рескрипт от 1 августа 1822 г. на имя министра внутренних дел П.В. Кочубея "Об уничтожении масонских лож и всяких тайных обществ". Правительственное предупреждение было весьма серьёзное. Поэтому, показывал на следствии И.Д. Якушкин, "списки <...> устава, один, оставленный в Москве, и другой, данный мне для учреждения управы в Смоленской губернии, в том же году (в 1821. - В.П.) или в 1822-м были истреблены по обнародовании высочайшего указа об уничтожении в России масонских лож и всякого рода тайных обществ".

На этом заканчиваются тщетные попытки И.Д. Якушкина создать Смоленскую управу тайного общества.

В ноябре 1822 г. он женится на юной А.В. Шереметевой и посвящает себя занятиям сельским хозяйством. Видимо, в это время у него происходят серьёзные изменения взглядов на решение крестьянского вопроса. "Я убеждён, - пишет И.Д. Якушкин, - что освобождать крестьян, не представив в их владение достаточного количества земли, было бы только вполовину обеспечить их независимость". В данном суждении отчётливо прослеживается влияние взглядов П.И. Пестеля, считавшего освобождение крестьян без земли мнимым. "Земля, - говорилось в "Русской правде", - есть собственность всего рода человеческого, и никто не должен быть от сего обладания ни прямым, ни косвенным образом исключён". Занявшись вплотную сельским хозяйством, И.Д. Якушкин большую часть барской запашки стал обрабатывать наёмными людьми, считая такой вид труда значительно экономнее труда крепостных крестьян.

Но и живя в деревне, Якушкин "не прекращал <...>, - по утверждению П.Н. Свистунова, - сношений со многими из членов, с которыми был дружен". Справедливость слов П.Н. Свистунова подтверждается целым рядом фактов. М.М. Муромцев, бывший адъютант А.П. Ермолова, находившийся ещё с Отечественной войны 1812 г. в близких отношениях с М.А. Фонвизиным, вспоминая о своей жизни в Москве, куда он приехал в августе 1822 г., писал: "Мы наняли квартиру в доме Мудрова <...>. Фонвизин ездил часто ко мне <...>, я бывал у него, и мы часто собирались вечером. Всегдашние гости были М. Муравьёв, А. Муравьёв, Якушкин, Граббе, Давыдов, иные проездом через Москву, имена которых не назову. Разговоры были тайные: осуждали правительство, писали проекты перемены администрации и думали даже о низвержении настоящего порядка вещей".

Якушкин довольно регулярно бывал в Москве. Во время одного из приездов летом 1823 г., "познакомившись с полковником Копыловым, перешедшим из гвардейской артиллерии на Кавказ к Ермолову, и видя его готовность действовать в смысле тайного общества <...>, принял его в наше общество". Естественно, возникает вопрос, что нужно понимать под определением "наше общество". Думается, что это собирательное название обозначало кружок единомышленников москвичей и смолян, оставшихся в принципе на позициях Союза благоденствия. Таким образом, некоторые из них, кто решил после Московского съезда продолжать конспиративную деятельность, не бросили её в 1823-1825 гг.

В пользу такого предположения говорит приезд в Москву в конце июня 1823 г. М.П. Бестужева-Рюмина с письмом С.И. Муравьёва-Апостола М.Н. Муравьёву и М.А. Фонвизину. Поскольку ни того, ни другого в Москве не оказалось, Бестужев-Рюмин открылся И.А. Фонвизину, который пригласил на встречу с представителем Южного общества И.Д. Якушкина. Не питая доверия к юному и несерьёзному в его представлении посланцу С.И. Муравьёва-Апостола, И.Д. Якушкин объявил ему, что они не войдут с ним "ни в какие сношения". Южане же, о чём И.Д. Якушкин узнал впоследствии, серьёзно хотели предложить москвичам "вступить в заговор, затеваемый на Юге против императора", имея в виду неосуществлённый Бобруйский замысел членов Васильковской управы.

В показании М.П. Бестужева-Рюмина суть дела представлена не совсем так, как написал о нём в "Записках" И.Д. Якушкин. "В исходе июня, - сообщал на следствии Бестужев-Рюмин, - я поехал в Москву с письмами от Сергея Муравьёва к Михайле Муравьёву и Михайле Фонвизину - но их я не застал в городе. Сие побудило меня открыться Ивану Фонвизину, и для сего просил его прочесть письмо, к его брату адресованное. (Содержание обоих писем было приглашение вновь вступить в общество).

Иван Фонвизин сказал мне, что, по всей вероятности, порывы к освобождению останавливаются на некоторое время во всей Европе, ибо в Португалии контрреволюция. После сего спросил у меня: правда ли, что Юшневский общество оставил; я ему отвечал, что нет. Тогда он просил меня съездить с ним к Якушкину (давно знакомому нам обоим). Там возобновили мы разговор об обществе. Якушкин был того мнения, что время политического преобразования России ещё не настало, и сказал, что ни он, ни Михайло Муравьёв вновь в общество не вступят. Иван Фонвизин также уклонился, и я возвратился в Бобруйск без успеха".

Сопоставление текста "Записок" со следственными показаниями М.П. Бестужева-Рюмина обнаруживает, казалось бы, явное противоречие в рассказе и действиях И.Д. Якушкина. То он принимает в "наше общество" полковника Копылова, то заявляет Бестужеву-Рюмину, что "ни он, ни Михайло Муравьёв в общество не вступят". Однако противоречие это условное. Якушкин принял полковника Копылова в то тайное общество, которое, не будучи организационно оформленным, существовало лишь в мыслях и сердцах его приверженцев. А отказывался И.Д. Якушкин вступить в реально существующее Южное общество, которое ставило вопрос о немедленном восстании, тогда как главный персонаж Московского заговора считал, что "время политических преобразований России ещё не настало".

В 1824 г. И.Д. Якушкин основное время провёл в своём имении с. Жуково, лишь иногда наезжая в белокаменную. Вот почему попытка члена Южного общества И.С. Повало-Швейковского повидать его в Москве летом 1824 г. оказалась безрезультатной. В письме к П.Я. Чаадаеву от 4 марта 1825 г. из Жукова в Италию Якушкин, рассказывая новости об их общих близких знакомых, писал: "В Москве я не бываю". Но чувство дружбы не покидало членов кружка единомышленников-москвичей, и в июне 1825 г. в Жуково приезжал М.А. Фонвизин. Однако отсутствие реальных организаторских действий и попыток установления связей с другими тайными обществами создаёт впечатление, что разбросанные по сёлам Московской и Смоленской губерний члены кружка Фонвизина-Якушкина не чувствовали учащённого биения пульса политической жизни России вплоть до событий, всполошивших её в ноябре-декабре 1825 г.

19 ноября в Таганроге скоропостижно скончался император Александр I. Эта неожиданная смерть положила начало династическому кризису, вылившийся в своеобразный период междуцарствия продолжительностью в 26 дней. Сложилась ситуация, которую сами декабристы расценивали как благоприятную для выступления, так как практически во всех своих тактических замыслах они связывали начало восстания именно со смертью монарха. "<...> Такого случая, - заявил К.Ф. Рылеев, - уже не может более быть никогда <...>".

Очевидно, известие о кончине императора широко распространилось в Москве в самых последних числах ноября. Как показывал Д.И. Завалишин, "в Москву известие о кончине пришло поздно, и в след же за сим уже из Петербурга на другой же день получено известие о восшествии цесаревича". Вся совокупность событий рождала повсеместно всевозможные слухи. "Толкам не было границ", - вспоминал один из современников того бурного времени.

Известие о смерти Александра I дошло до И.Д. Якушкина, когда он ехал в Москву из Жукова. Добравшись туда 8 декабря, он с головой окунулся в атмосферу революционной деятельности, о которой довольно подробно повествовал в своих "Записках". В Москве он застал братьев М.А. и И.А. Фонвизиных, А.В. Шереметева, полковника М.Ф. Митькова, полковника М.М. Нарышкина, С.М. Семёнова, служившего в канцелярии Московского военного генерал-губернатора кн. Д.В. Голицына, С.Ю. Нелединского, бывшего адъютанта цесаревича, и других членов общества, которые собирались или у Фонвизиных, или у Митькова.

Безусловно, напряжение и эмоциональный подъём усилились, когда было получено письмо И.И. Пущина к С.М. Семёнову, неписанное им за два дня до восстания на Сенатской площади. В письме И.И. Пущин информировал своего адресата о подготовляемом восстании в Петербурге и недвусмысленно давал понять о желательности приезда в столицу М.Ф. Орлова.

17 декабря С.М. Семёнов показал это письмо М.А. Фонвизину и просил отвезти М.Ф. Орлову. И.Д. Якушкин узнал о письме И.И. Пущина поздно ночью 17 декабря через своего шурина А.В. Шереметева. В этот момент со всей яркостью проявились характерные для Якушкина черты, известные ещё со времени Московского заговора. Будучи по складу характера человеком дела, он не мог сидеть сложа руки. В создавшейся ситуации Якушкин проявил политическое чутьё и завидную настойчивость, став своеобразным бродильным ферментом декабристов-москвичей. Он понял, что дорог каждый час. И поэтому, несмотря на то, что было уж за полночь, он с Алексеем Шереметевым поехал к М.А. Фонвизину, а затем втроём - к полковнику Митькову.

Очевидно, не только решительность характера М.Ф. Митькова надоумила Якушкина ехать к нему, но и определённая логика расчёта. Во-первых, у Якушкина были все основания доверять Митькову, как человеку близкому М.А. Фонвизину. Во-вторых, М.Ф. Митьков был полковником лейб-гвардии Финляндского полка, находившегося в Петербурге, там, где должны были произойти решающие события, о чём Якушкин мог с уверенностью судить на основании письма И.И. Пущина.

Вообще же действия Якушкина явились естественной реакцией на предложение И.И. Пущина "чинам, находившимся тогда в Москве, содействовать петербургским членам, насколько это будет для них возможно". Такую возможность Якушкин, который на экстренном совещании у М.Ф. Митькова занял наиболее активную позицию, видел в немедленном военном выступлении. Он предложил М.А. Фонвизину надеть свой генеральский мундир, "отправиться в Хамовнические казармы и поднять войска, в них квартирующие, под каким бы то ни было предлогом". Сам он вместе с М.Ф. Митьковым брался ехать к начальнику 5-го корпуса полковнику В.И. Гурко, состоявшему ранее в Союзе благоденствия, и уговорить его действовать заодно.

"Тогда при отряде войск, выведенных Фонвизиным, в ту же ночь мы бы арестовали корпусного командира графа Толстого и градоначальника московского князя Голицына, а потом и других лиц, которые могли бы противодействовать восстанию", - излагал И.Д. Якушкин дальнейший план действий. В то же время Алексею Шереметеву поручалось, как адъютанту командира 5-го корпуса, от его имени передать приказ войскам, расположенным в окрестностях Москвы, немедленно идти в город. "На походе Шереметев, полковник Нарышкин и несколько офицеров, служивших в старом Семёновском полку, должны были приготовить войска к восстанию, и можно было надеяться, что, пришедши в Москву, они присоединились бы к войскам, уже восставшим".

При этом необходимо отметить, что излагаемый И.Д. Якушкиным план революционных действий в Москве составлялся до получения известия о поражении декабристов в Петербурге. Однако вспышка революционного энтузиазма актива москвичей-декабристов, воодушевлённых И.Д. Якушкиным, оказалась неподкреплённой реальными действиями.

Участники экстренного совещания у М.Ф. Митькова вынуждены были признать невозможность своими силами поднять войска. И всё-таки И.Д. Якушкин не оставил мысли хоть чем-то способствовать петербургским членам. Даже после того, как утром 18 декабря приехал в Москву генерал-адъютант Е.Ф. Комаровский с известием о событиях 14 декабря и с приказом привести Москву к присяге новому императору, Якушкин Николаю не присягал.

Вечером того же дня, выполняя просьбу М.Ф. Митькова, он посетил М.Ф. Орлова. На что же рассчитывал Якушкин? Возможно, на то, что Орлов, так же, как и он сам, после выхода из Союза благоденствия не порвал связей с тайными обществами. Памятуя о письме И.И. Пущина, Якушкин, очевидно, надеялся увлечь М.Ф. Орлова. Мог Якушкин в этот момент вспомнить и о конкретных и радикальных предложениях Орлова на Московском съезде 1821 г. Важно подчеркнуть, что, отправляясь к М.Ф. Орлову, он уже знал о поражении восставших в Петербурге. Понимая бесплодность своих попыток, Якушкин всё-таки пригласил Орлова поехать на совещание к М.Ф. Митькову, однако тот уклонился от встречи, сославшись на болезненное состояние. Якушкину не трудно было догадаться, что это было отговоркой.

На квартире у Орлова состоялась встреча Якушкина с П.А. Мухановым. Взволнованный известиями о поражении восстания декабристов в Петербурге, П.А. Муханов, которого Якушкин до этого не знал, стал говорить: "Это ужасно лишиться таких товарищей; во что бы то ни стало надо их выручать; надо ехать в Петербург и убить его (Николая I. - В.П.)". Не исключено, что порыв самопожертвования П.А. Муханова вызвал воспоминания у Якушкина о Московском заговоре 1817 г. Поэтому он решил принять предложение М.Ф. Орлова взять к М.Ф. Митькову незнакомого ему и его товарищам по управе П.А. Муханова.

Следует отметить, что И.Д. Якушкин ни по дороге к М.Ф. Митькову, ни у него на квартире в присутствии М.А. Фонвизина, М.М. Нарышкина, С.М. Семёнова и С.Ю. Нелединского не отговаривал П.А. Муханова от задуманного. Однако он понимал всю нереальность и этого плана. Тем не менее обсуждение плана П.А. Муханова, судя по всему, продолжалось вплоть до 20 декабря.

За неудачей восстаний на Сенатской площади и Черниговского полка на Украине последовали повальные аресты членов тайных обществ. Однако И.Д. Якушкин временно оставался на свободе, хотя имя его уже было названо во время следствия. 21 декабря В.В. Левашов переслал председателю Следственной комиссии А.И. Татищеву записку с пометкой "получено от императора" следующего содержания: "Якушкин, служивший в Семёновском полку, живёт в 30-ти верстах от Вязьмы в своей деревне". На другой день А.И. Татищев послал запрос смоленскому гражданскому губернатору, в котором просил "самым осторожным и скрытым образом, посредством достойного доверия и благонадёжного чиновника узнать о поведении и образе жизни Якушкина <...>, а также обратить внимание, не бывают ли у него какие-либо подозрительные собрания".

Пока в Петербурге ждали ответа из Смоленска, комитету стало известно показание Н.И. Комарова, сделанное 27 декабря в 10 часов вечера. Комаров, говоря о Московском съезде, характеризовал И.Д. Якушкина как "одного из самых пылких нравом" и как "одного из главных членов". Но и после этого распоряжения об аресте не последовало. Решили, вероятно, дождаться донесения из Смоленска с точным указанием местопребывания декабриста. 4 января на имя А.И. Татищева был доставлен рапорт смоленского гражданского губернатора Храповицкого от 31 декабря, в котором отмечалось короткое знакомство И.Д. Якушкина с П.Х. Граббе, П.П. Пассеком, М.А. Фонвизиным, а также адреса его корреспондентов.

На этом рапорте Николай I начертал: "Отнестись к московскому военному генерал-губернатору о высылке Якушкина" 4 января А.И. Татищев передал князю Д.В. Голицыну высочайшее распоряжение "взять под арест живущего в Москве в Цминском переулке в доме Тютчева Смоленской губернии помещика Якушкина со всеми принадлежащими ему бумагами так, чтобы он не имел времени к истреблению их, и прислать его как самого, так и бумаги в С.-Петербург прямо к его императорскому величеству под строжайшим надзором".

9 января московский военный генерал-губернатор Д.В. Голицын в рапорте на имя Николая I докладывал об аресте и отправке в Петербург "помещика Якушкина со всеми найденными при нём бумагами под присмотром квартального надзирателя Мещёва". 13 января А.Н. Потапов информировал А.И. Татищева о том, "что сего числа привезён из Москвы отставной капитан Якушкин, который и отправлен к генерал-адъютанту Башуцкому для содержания под арестом на главной гауптвахте".

Следствие и суд по делу декабристов занимали во временном отсчёте весьма незначительную часть жизни И.Д. Якушкина. Но по своему умственному, нравственному и душевному напряжению эти шесть мучительных месяцев стоили нескольких десятилетий.

Вечером 14 января он предстал перед членом Следственного комитета В.В. Левашовым, который и учинил ему первый допрос. Именно на нём В.В. Левашов в ответ на стойкое запирательство И.Д. Якушкина предъявил декабристу главный козырь следствия - его участие и роль в Московском заговоре.

Безусловно, И.Д. Якушкин, готовясь держать ответ перед Комитетом, прикидывал, что может быть известно его членам, а что нет. И, конечно же, его не могла не удивить осведомлённость Комитета по целому ряду вопросов, в том числе и о Московском заговоре, во время которого он вызвался убить Александра I. Поэтому изначальная тактика поведения на следствии - отказываться практически от всего, ссылаясь на незнание, уже после первого допроса претерпевает изменения. Его новую тактику можно определить формулой: "Лучше чего-то недосказать, чем сказать немного лишнего".

Когда Якушкин понимал, что увёртки бесполезны и обличающие его факты известны следователям, он подтверждал их. Но едва замечал некоторую неуверенность тех, кто его допрашивал, как всё отрицал, мотивируя плохой памятью или неосведомлённостью.

Но самым важным и отличительным на первом для Якушкина этапе следствия явилось то, что он не назвал ни одного имени из числа участников тайных организаций. В то же время он пытался построить свои показания так, чтобы вскрыть главные язвы самодержавно-крепостнического строя, которые и предопределили появление тайных организаций в России.

Роковую роль в судьбе И.Д. Якушкина сыграл Николай I. Допрос, который учинил декабристу царь вечером 14 января, не принёс желаемых результатов. Якушкин держался стойко, с чувством собственного достоинства, отказавшись назвать имена членов организации. Такое поведение декабриста привело монарха в ярость. Он распорядился "присылаемого Якушкина заковать в железа; поступать с ним строго и не иначе содержать как злодея".

В тот же день комендант Петропавловской крепости генерал А.Я. Сукин донёс: "<...> присланный Якушкин для содержания как злодея во вверенной мне крепости принят и по заковании его в ножные и ручные железа посажен в Алексеевский равелин в покой № 1". Столь жестокий приказ был местью Николая I за упорство И.Д. Якушкина при первом допросе. Весьма показательно, что из 17 заключённых, подвергшихся аналогичному наказанию, лишь один Якушкин был закован сразу и в ручные и в ножные кандалы, которые носил три месяца.

Но ни ужаснейшие условия Алексеевского равелина, ни тяжесть оков не сломили Якушкина, он мужественно переносил все испытания. В течение месяца он не называл имён членов тайной организации, не сдаваясь ни перед угрозами, ни перед изощрёнными уловками следователей. "Лица, принадлежавшие вместе со мной к тайному обществу, - отвечал он на следствии, - известны мне единственно потому, что я дал им уверение хранить имена их в тайне. Доверенность их ко мне обратить во зло, дабы сим уменьшить ответственность мою перед законами, почитаю я нарушением обязанности совестью моей, на меня возложенной; почему на требование комитета назвать лица, принадлежавшие вместе со мной к тайному обществу, удовлетворительно отвечать я не могу".

И.Д. Якушкин по натуре своей был человеком правдивым, поэтому в нём постоянно шла внутренняя борьба: он хотел остаться безусловно честным по отношению к товарищам и вместе с тем не мог не считаться с неопровержимыми фактами. Следователи оказались хорошо осведомлёнными, а когда начали "каяться" один, другой, третий члены тайного общества, становилось невыносимо тяжёлым положение даже самых стойких из конспираторов. Следователи не скрывали от Якушкина то, что его имя неоднократно упоминалось в показаниях других заключённых. И среди тех, кто свидетельствовал о его деятельности в тайных обществах, были наиболее близкие ему декабристы.

В конце концов "тюрьма, железа и другого рода истязания" заставили его заговорить. 16 февраля 1826 г. в протоколе заседания Комитета было записано, что И.Д. Якушкин "почувствовал вредные последствия запирательства, по собственному побуждению отвечал откровенно на все те пункты, на которые прежде отвечать не хотел".

"Откровенность" И.Д. Якушкина свелась к тому, что он назвал имена 42 членов тайных обществ, о которых в Следственном комитете уже знали. В сводной записке о нём, составленной А.Д. Боровковым, написано: "Наконец Якушкин раскаялся в вине своей и откровенно поименовал сообщников, из коих никого из неизвестных Комитету не открылось".

И.Д. Якушкин проявил большое самообладание и подлинное чувство товарищества в драматический момент, связанный с расследованием московских событий в декабре 1825 г., одним из эпизодов которых явился вызов штабс-капитана П.А. Муханова убить Николая I. Не имея возможности отрицать сам факт страстного порыва П.А. Муханова, И.Д. Якушкин пытался всячески смягчит его вину. Он подчёркивал, что П.А. Муханов не принадлежал к тайному обществу и его предложение якобы показалось самому Якушкину "не заключающим в себе ни малейшего смысла, но истинно одним пустословием".

Не остановившись на этом, И.Д. Якушкин 22 февраля по собственной инициативе послал в Комитет дополнительные показания, в которых написал, что в предыдущем "ответе упустил <...> также главное". "По рассмотрении всех обстоятельств я чувствую, что во всём сём происшествии я более всех виновен, ибо я привёз к полковнику Митькову штабс-капитана Муханова, не быв почти с ним знаком, без чего, вероятно, Муханов не подверг бы себя ответственности за несколько пустых и необдуманных слов <...>".

Свидетельства И.Д. Якушкина в какой-то степени ослабили остроту обвинения, предъявленного Комитетом П.А. Муханову. И всё же несколько неосторожных слов, сказанных в первоначальном показании Якушкина о событиях в Москве после восстания 14 декабря, он расценил как непреднамеренную оплошность, из-за которой испытывал угрызения совести.

Вторым отступлением от принятых им ранее жизненных принципов он считал согласие на исповедь и причастие. Что же заставило откровенного атеиста И.Д. Якушкина пойти на такой шаг? Причин, как думается, несколько. Прежде всего изнуряющая тюремная обстановка, которая ослабляла волю. Кроме того, определённую роль в этом акте сыграл священник Казанского собора П.Н. Мысловский, постоянно навещавший заключённых в Петропавловской крепости. Но не исключено, что, давая согласие на исповедь и причастие, Якушкин мог рассчитывать на некоторое облегчение условий его тюремного обитания.

О том, что И.Д. Якушкин причастился, было немедленно сообщено Следственному комитету. В журнале заседаний Комитета 12 апреля 1826 г. было зафиксировано: "по объявлении протоиерея Петра Мысловского отставной капитан Якушкин (закованный в ручные и ножные железа), убедясь в истинах святой веры, пришёл в совершенное раскаяние и просил исповеди, а после оной удостоен причастия святых тайн". Комитет посчитал необходимым об этом "довести до сведения государя". Очевидно, умилённый "совершенным раскаянием" "закоренелого злодея", Николай I 14 апреля распорядился снять с И.Д. Якушкина "ножные железа", а 18 апреля и ручные кандалы.

Время в заключении тянулось мучительно долго, и только встреча с женой, состоявшаяся 20 июня 1826 г., была светлым днём в жизни И.Д. Якушкина.

С 1 июня стал действовать Верховный уголовный суд, которому было поручено завершить приговором следственные результаты процесса над декабристами.

Для ускорения подготовки приговора 7 июня 1826 г. была учреждена Ревизионная комиссия, поскольку "по множеству подсудимых не было возможности призывать их в суд для передопросов". Деятельность её явилась чистой формальностью. Протоколы заседаний Ревизионной комиссии, в которых фиксировалось время начала и окончания её работы, позволяют установить, что в течение двух дней, с 8 по 9 июня 1826 г., члены Комиссии опросили 120 подсудимых, затратив на это в общей сложности около 25 часов, то есть в среднем по 12 с половиной минут на допрашиваемого.

Царь остался доволен столь поспешным выполнением задания Ревизионной комиссией. Он явно торопил закончить судебную расправу над декабристами.

С 11 июня начала действовать Разрядная комиссия, которой Николай I отводил первостепенное значение. "Это будет, - писал он матери, - наиболее трудной, но и наиболее важной работой из всего дела".

23 июня Разрядная комиссия распределила подсудимых исходя из степени их виновности по разрядам.

Любая форма причастности к намерению покуситься на жизнь царя являлась самым тяжким преступлением по российским законам и каралась смертной казнью. И.Д. Якушкину же в основном инкриминировали именно это. В подготовительных документах Верховного уголовного суда о нём говорилось: "Умышлял на цареубийство собственным вызовом в 1817 году и участвовал в умысле бунта принятием в тайное общество товарищей".

2 июля 1826 г. Верховный уголовный суд большинством голосов приговорил Якушкина к смертной казни.

10 июля 1826 г. царь рассмотрел доклад Верховного уголовного суда, составленный М.М. Сперанским, и милостиво заменил 25 осуждённым по I разряду смертную казнь "вечной каторгой", а остальным шести, отнесённым к тому же разряду, в том числе и И.Д. Якушкину, был определён 20-летний срок каторжных работ с последующим поселением в Сибири.

Исполнение приговора над декабристами состоялось ранним утром 13 июля 1826 г. Осуждённых, кроме пяти приговорённых к повешению, построили спиной к крепости, прочли решение суда, военным приказали снять мундиры и поставили всех на колени. "Я стоял на правом фланге, - вспоминал впоследствии И.Д. Якушкин, - и с меня началась экзекуция. Шпага, которую должны были переломить надо мною, была плохо подпилена; фурлейт ударил меня ею со всего маху по голове, но она не переломилась; я упал <...>". Военные мундиры и ордена были брошены в костры, специально разведённые для этого.

Исполнители царской воли явно торопились закончить экзекуцию, так что её по сути дела не видел со стороны. Однако после быстрого завершения первой части приговора над декабристами царь и его сподвижники столкнулись с непредвиденной сложностью. Оказалось, что отправить осуждённых на каторгу декабристов не представлялось возможным из-за отсутствия в Сибири специального места заключения такого числа "государственных преступников". В связи с этим значительная часть осуждённых оказалась временно размещённой в различных тюрьмах и крепостях Европейской России и Финляндии.

Местом заключения И.Д. Якушкина была определена крепость "Форт-Слава" близ Роченсальма в Финляндии. Пока в Форте готовили одиночные камеры для арестантов, Якушкина перевели из Алексеевского равелина в Невскую куртину Петропавловской крепости, где он пробыл более месяца. 17 августа 1826 г. комендант крепости А.Я. Сукин доложил Николаю I о том, что "пополудни в 10 часов с присланным из инспекторского департамента Главного штаба фельдъегерем Воробъёвым при 5 жандармах отправлены в крепость Роченсальм для содержания в Форте-Славе: Матвей Муравьёв-Апостол, Александр Бестужев, Тютчев, Якушкин и Арбузов".

На пути следования И.Д. Якушкин встретился в Парголове с женой, малолетними сыновьями Вячеславом и Евгением и тёщей Н.Н. Шереметевой, всей душой любившей своего зятя.

20 августа И.Д. Якушкина и его спутников доставили к месту назначения. 412 тяжких дней провели Якушкин и его товарищи в стенах ненавистного "Форта-Слава". Условия их жизни в нём были отвратительные. С потолков камер постоянно капала вода, дневной свет в них нормально не проникал, поскольку по приказу царя окна забили досками, кормили заключённых плохо. И всё же Якушкин находил в себе силы поддерживать морально своих упавших духом соузников и прежде всего М.И. Муравьёва-Апостола, тяжело переживавшего гибель двух братьев - Сергея и Ипполита.

8 октября 1827 г.  в 2 часа пополудни комендант крепости Кульман передал фельдъегерю Миллеру закованных в кандалы И.Д. Якушкина, А.П. Арбузова и А.И. Тютчева для отправки в Сибирь. Выезжая из Роченсальма, фельдъегерь Миллер сообщил Якушкину, что в Ярославле он сможет увидеться с родными. Встреча состоялась 16 октября. Обливаясь слезами, жена сказала ему о "высочайшем" разрешении ей ехать в Сибирь без детей. Но, несмотря на это бессердечное запрещение, Анастасия Васильевна выразила твёрдую решимость следовать за мужем.

Понимая, что "для малолетних <...> детей попечение матери было необходимо" и что "только она могла дать истинное направление воспитанию", И.Д. Якушкин попросил её "ни в коем случае не разлучаться с ними". Она долго сопротивлялась, но, наконец, дала слово выполнить его желание. Свидание И.Д. Якушкина с женой в Ярославле, продолжавшееся, по его словам, 17 часов, было их последней встречей.

24 декабря 1827 г. в канун Рождества И.Д. Якушкин и его спутники были доставлены в Читу - место первоначального сосредоточения декабристов, приговорённых к каторжным работам. Здесь И.Д. Якушкин получил возможность обнять многих старых приятелей и близких знакомых.

"Каземат, - писал М.А. Бестужев, - нас соединил вместе, дал нам опору друг в друге и, наконец, через наших ангелов-спасителей, дам, соединил нас с тем миром, от которого навсегда мы были оторваны политической смертью <...>. Каземат нам дал политическое существование за пределами политической смерти".

Правда, в первые дни совместного пребывания в Читинском остроге, по вполне объективному свидетельству П.И. Фаленберга, "начались споры, упрёки друг друга в несправедливых и вздорных показаниях на очных ставках в комитете Следственной комиссии и прочее, и прочее. Чтобы прекратить эти раздоры, всем обществом единогласно было принято условие: ни под каким видом не упоминать о прошедшем относительно вопросов и ответов; но и название комитета предать забвению. Эта благая мера не только водворила мир и тишину, но и связала тесною дружбою страдальцев за одно и то же дело".

Однако эта дружеская договорённость ни в коей мере не означала, что декабристы предавали забвению прошлое. Именно на каторге, в период тесного совместного общения узники Читинского острога имели наибольшую возможность подробно восстановить картину существования и деятельности тайных обществ, а также извлечь уроки из своего поражения. И.Д. Якушкин отмечал в "Записках": "В разговорах очень часто речь склонялась к общему нашему делу, и, слушая ежедневно частями рассказы, сличая эти рассказы и поверяя их один другим, с каждым днём становилось более понятным всё то, что относилось до этого дела, всё более и более пояснялось значение нашего общества, существовавшего девять лет вопреки всем препятствиям, встречавшимся при его действиях; пояснялось также и значение 14 декабря".

Но главным следствием бесед было то, что декабристы определили своё место в русском освободительном движении. Это укрепило их желание восстановить истинные цели тайных обществ, преднамеренно извращённые в Донесении Следственной комиссии. Говоря о последнем, И.Д. Якушкин весьма остроумно и тонко назвал его "докладом, в котором очень много лжи, но зато который весь не что иное, как обман". Вероятнее всего, что именно на каторге у декабристов рождались замыслы будущих записок и воспоминаний. При этом, осмысливая уроки своего поражения, они не могли не констатировать наличие разобщённости между ними и народом.

Не последнюю роль в жизни декабристов-каторжан во время их пребывания сначала в Читинском остроге, а затем в тюрьме Петровского завода сыграл комендант Нерчинских рудников генерал-майор С.Р. Лепарский. Хорошо понимая ответственность возложенного на него царём поручения и сложность своего положения по отношению к сановным родственникам заключённых, он сумел найти такую линию поведения, которая своей обязательностью удовлетворяла правительство, а лояльностью и доброжелательностью в обращении с узниками - последних и тех, кому они были дороги. Комендант сквозь пальцы смотрел на то, как выполнялись "государственными преступниками" принудительные работы. Но особенно внимательным он был с жёнами декабристов, приехавшими к своим мужьям в Сибирь.

Будучи людьми высокоинтеллектуальными, декабристы не могли позволить себе прозябать умственно. Даже в тюремных условиях стремление к самообразованию являлось их отличительной чертой. "Праздная жизнь была для нас, - вспоминал И.Д. Якушкин, - губительна <...>, все, за малым исключением, учились сами или учили других <...>". Благо, "в книгах недостатка не было, журналов получалось также довольно, и всякий имел возможность читать лучшие сочинения по всем отраслям человеческих знаний".

Об удивительной целеустремлённости и широте занятий И.Д. Якушкина сообщал в письме от 13 августа 1834 г. к Н.Н. Шереметевой его ближайший товарищ М.А. Фонвизин. Самообразование для декабристов-каторжан было своеобразной борьбой за жизнь, борьбой за сохранение революционных идеалов в "каторжных норах" Сибири.

Около трёх лет провели декабристы-каторжане в Чите, вплоть до того момента, когда невдалеке от Верхнеудинска при железоделательном Петровском заводе была выстроена специальная тюрьма для государственных преступников.

В августе-сентябре 1830 г. находившиеся в Читинском остроге декабристы совершили пеший переход к месту нового заключения. Расстояние в 634 версты они преодолели за 40 дней и 23 сентября вступили в Петровский завод, который представлял собою довольно большое селение с двумя тысячами жителей. На общем фоне деревенских домов выделялось огромное без окон здание каземата.

Прожив около двух лет в Петровском остроге и несколько наладив свой быт, И.Д. Якушкин решился дать согласие на приезд к нему без детей Анастасии Васильевны, о чём написал 13 марта 1832 г. её матери Н.Н. Шереметевой. Однако взаимно ожидаемой и желанной встрече супругов не суждено было состояться. Роковую роль в этом деле сыграл Н.Н. Муравьёв (его сын Михаил был женат на сестре Анастасии Васильевны Якушкиной - Пелагее Васильевне Шереметевой), отправивший частное письмо А.Х. Бенкендорфу, где говорилось: "Буде можно воспрепятствовать сему глупому путешествию, то окажут милость всему семейству".

Явно мстя вольнодумцу, не склонившему перед ним головы, Николай I на официальном представлении шефа жандармов, написанном в духе просьбы Н.Н. Муравьёва, наложил резолюцию: "Отклонить под благовидным предлогом".

Своим запретом Николай I нанёс И.Д. Якушкину жесточайший удар, но и этим он не сломил воли узника.

Мы видим И.Д. Якушкина в числе самых активных участников занятий в тай называемой каторжной академии и в делах общей артели заключённых. Создание декабристами артели имело не только нравственное и экономическое, но и определённое политическое значение. Большинство декабристов отказалось от пособий правительства. Основанное на принципе взаимопомощи "благодетельное учреждение", по словам Н.В. Басаргина, "избавляло каждого от неприятного положения зависеть от кого-либо в отношении вещественном и обеспечивало все его надобности. <...> оно ставило каждого на своё место, предупреждая, с одной стороны, тягостные лишения и недостатки, а с другой - беспрестанное опасение оскорбить товарища своего не всегда уместным и своевременным предложением помощи".

30

*  *  *

8 ноября 1832 г. в связи с рождением великого князя Михаила был объявлен указ о царской "милости" осуждённым, по которому срок каторжных работ И.Д. Якушкину сокращён до 10 лет. 14 декабря 1835 г. он "высочайшим указом" был освобождён от них и "обращён на поселение в г. Ялуторовск Тобольской губернии". В этот маленький уездный городок, находившийся в 339 верстах на юго-запад от Тобольска, 16 сентября 1836 г. под надзором унтер-офицера жандармской команды и был доставлен "государственный преступник" И.Д. Якушкин, имея в наличии 200 р. на необходимые потребности, 98 книг, 112 штук разного белья, 1 тулуп, 1 чекмень, панталон - 3, курток - 3, сапог - 2 пары, одеял - 2. По внешним приметам, составленным явно с полицейскими целями, И.Д. Якушкин был невысокого роста (2 аршина 6 1/8 вершка, или 169 см), "лицо смугловатое, круглое, глаза тёмно-карие, нос большой продолговатый, волосы на голове и бровях чёрные с сединами".

В Ялуторовске Якушкину суждено было прожить долгих двадцать лет, которые Н.М. Дружинин очень метко охарактеризовал временем "обманчивой полусвободы и постепенно падающей надежды на возвращение в коренную Россию".

В регулярных донесениях царю "о поведении государственных преступников на поселении" о Якушкине, как правило, говорилось, что он постоянно "занимается чтением, в образе мыслей скромен".

Но Якушкин отчётливо представлял, что для царя и правительства декабристы "люди погибшие". "Как бы мы не вели себя хорошо, - говорил он, - мы всё-таки в их глазах бунтовщики". В отличие от М.С. Лунина, он не "дразнил медведя", всячески стараясь не вступать ни в какие конфликты с "власть имущими". И.Д. Якушкин вынашивал план широкой просветительской деятельности, выжидая благоприятный момент для его осуществления.

Современники приписывают Якушкину следующую сентенцию. На риторически заданный вопрос: "Где же причина окружающего зла?" - он отвечал: "Причина: всеобщее беспросветное невежество и глупость. Вот с ними-то и надо вести борьбу <...>. Нужно доказать, что нужно вести борьбу даже и тогда, когда руки у тебя крепко связаны".

В письме к сыну Евгению от 3 сентября 1849 г., делясь своими сокровенными мыслями, И.Д. Якушкин утверждал: "<...> в умственном образовании мы далеко отстали от Запада. Эта пошлая истина неоспоримая, но для всякого благомыслящего человека одного этого сознания недостаточно, он должен ещё необходимо верить тому, что всякий добросовестный и полезный труд, как семена, брошенные на вновь разработанную почву, приносит у нас более обильный плод, нежели где-нибудь; и счастливы те, которые примерно и с верою трудятся. Знай, что они готовят обильную жатву для следующего поколения".

И.Д. Якушкин решил открыть школу в Ялуторовске, но поскольку "государственные преступники" не имели права заводить частные учебные заведения, то предполагаемая школа должна была числиться за протоиереем С.Я. Знаменским. Вообще педагогическая деятельность декабристов в Сибири носила полулегальный характер. Она протекала в обстановке подозрений и гонений. На "государственных преступников", дерзнувших обучать детей русской грамоте, неоднократно писались доносы. "Эти воспитатели, питая непримиримую злобу к нашему правлению, - доносил в III отделение добровольный осведомитель, - стараются поселить в сердцах детей безверие и ненависть к правительству".

Какие же задачи ставил И.Д. Якушкин перед школой и к какой цели он стремился? Декабрист сам дал обстоятельный ответ на эти вопросы. В неопубликованной "Записке о применении метода взаимного обучения в уездных училищах" он писал: "Прямая и великая цель умственного образования состоит в том, чтобы осмыслить человека, развернуть в нём способность мышления <...>. Грамотность и вообще школьная учёба <...> вот <...> способ для достижения этой цели". И лучшим "средством для образования народа" Якушкин считал метод взаимного обучения, который открывал возможности для "более широкого охвата обучающихся, при экономии в средствах".

За время пребывания И.Д. Якушкина на поселении в Ялуторовске по его инициативе были открыты две школы: 7 августа 1842 г. для мальчиков и 1 июля 1846 г. в память о жене, умершей 20 февраля 1846 г., для девочек. Ещё до открытия первой школы декабрист длительное время занимался составлением необходимых таблиц-руководств. Для занятий по ланкастерской системе обучения им были составлены учебные пособия по русской истории, географии, русскому языку, грамматике французского языка, арифметике, ботанике, зоологии, физике, химии, геологии. Уже сам перечень пособий свидетельствует о широкой образованности И.Д. Якушкина, который пытался использовать свои знания на практике. В основе культурно-просветительской деятельности Якушкина лежало огромное желание принести пользу народу доступными для декабриста средствами.

Уяснение основных принципов демократического просветительства и признание его наиболее действенной формой практической деятельности в конкретных условиях поселения пришли к декабристу не сразу. Он сам фиксировал изменение своих взглядов. Чтобы обнаружить происшедшие в его представлениях перемены, необходимо сопоставить суждения И.Д. Якушкина об одном и тех же предметах в разные периоды жизни декабриста.

И.Д. Якушкин не дожил до падения крепостного права, но всю жизнь он не только страстно мечтал об освобождении народа, но и предпринимал ряд шагов в этом направлении. Ещё в 1822 г. в письме к Н.Н. Шереметевой он откровенно признавался, что "управлять людьми есть самая несносная вещь, какая может только быть, ибо иметь людей, от себя зависимых, - это значит самому от них зависеть". Со временем первоначальный проект декабриста, предусматривавший личное освобождение крепостных крестьян без земли, претерпевает заметные изменения. Окончательно убедившись на примере раскрепощения крестьян в Западной Европе в том, что личная свобода ещё не делает крестьянина свободным от феодальной эксплуатации и что, не имея земли, он продолжает оставаться в зависимости от помещика, Якушкин в середине 1850-х гг. писал: "Освобождать крестьян не представив в их владение достаточного количества земли, было бы только вполовину обеспечить их независимость".

Развивая свои взгляды на решение крестьянского вопроса, декабрист пришёл к выводу, что только общинный быт избавит Россию от ошибок Запада, и в связи с этим утверждал, что "распределение поземельной собственности между крестьянами и общинное землевладение ею составляют у нас основные начала, из которых со временем должно развиться всё гражданское устройство нашего государства".

Высказывание И.Д. Якушкина звучит в унисон со взглядами по этому вопросу основоположника "русского общинного социализма" А.И. Герцена, который видел социализм в освобождении крестьян с землёй, в общинном землевладении и в вековой крестьянской мечте "права на землю". "Разве освобождение крестьян с землёю - не социальный переворот? Разве общинное владение и право на землю - не социализм..?" - писал он бесчисленное количество раз.

Следует отметить, что, как и А.И. Герцен, И.Д. Якушкин к середине 1850-х гг. становится противником западного пути развития, отмечая в "Записках" "ужасное положение пролетариев в Европе". Конечно, нельзя ставить знак равенства между взглядами великого революционера-демократа и выдающегося декабриста. Но эволюция в воззрениях И.Д. Якушкина на решение крестьянского вопроса даёт основание говорить о том, что он в принципе шёл от дворянской революционности к революционному демократизму, приближаясь в этом случае к революционно-демократической концепции А.И. Герцена.

Наиболее характерным в суждениях И.Д. Якушкина является его неизбывная вера в исключительную силу, талант и неисчерпаемые возможности русского народа. Вместе с тем, по справедливому наблюдению М.К. Азадовского, Якушкину "абсолютно чужды были проявления всякого крикливого шовинистического чванства и вообще всего того, что объединяется понятием "квасной патриотизм".

Эта идейная позиция определила в основном отношения декабриста к Крымской войне. В письмах к друзьям Якушкин весьма сдержанно оценивал ход боевых действий, хотя вместе с М.И. Муравьёвым-Апостолом и И.И. Пущиным организовал в Ялуторовске так называемый стратегический пункт, где обсуждались все военные новости. Также во время двухлетнего проживания в Иркутске (август 1854 - август 1856 гг.) И.Д. Якушкин старался быть в курсе последних событий.

Думается, что Якушкин был солидарен с мнением М.И. Муравьёва-Апостола, который оценивая итоги Крымской войны, писал: "Последняя несчастная война обнажила все отвратительные раны нашего общества - они требуют врачевания немедленного". Главным виновником поражения России декабристы считали царизм и самого Николая I. Однако они не видели ещё сил, способных после Крымской войны вывести Россию из тупика. Вместе с тем, И.Д. Якушкин интуитивно ощущал приближение кризиса самодержавия, верил в то, что в стране должны произойти большие изменения.

В середине сентября 1855 г. в Иркутск приехал Евгений Иванович - младший сын И.Д. Якушкина. Его первая встреча с отцом состоялась поздней осенью 1853 г. в Ялуторовске. Молодой Якушкин "приезжал ревизовать межевую часть Западной Сибири". Они одновременно с отцом побывали в конце 1853 г. в Тобольске у П.Н. Свистунова, откуда Евгений отвёз уже тяжело больного И.Д. Якушкина в Ялуторовск. Уехал он 5 января 1854 г. Вторая их встреча, явившаяся также следствием новой служебной поездки Е.И. Якушкина в Сибирь, была более продолжительной. Евгений пробыл в Иркутске до начала января 1856 г. Он рассказал отцу и его товарищам о героической обороне Севастополя, об упорных разговорах относительно ожидаемой амнистии, о намерении А.И. Герцена издавать "Полярную звезду" с целью пропаганды революционных традиций декабристов.

Слух об амнистии "государственных преступников" не был беспочвенным. Неожиданная смерть 18 февраля 1855 г. Николая I и вступление на престол Александра II, явно стремившегося создать о себе благожелательное мнение показным либерализмом, давали повод к надежде на скорое помилование "великих мучеников".

Видимо, в свой второй приезд Евгений Якушкин особенно настойчиво уговаривал некоторых декабристов написать воспоминания. В августе 1855 г. в послании к жене Елене Густавовне из Ялуторовска по пути в Иркутск он сообщал, что "решился сделать нападение на Пущина, Басаргина и Оболенского: первый мог сообщить много любопытного о Пушкине, с которым он был вместе в лицее и был очень дружен после; от второго мог узнать некоторые подробности о Пестеле, так как он жил последнее время в Тульчине; третий был коротко знаком с Рылеевым".

Главный довод в пользу написания декабристами воспоминаний весьма выразительно передал в предисловии к своим "Запискам" Н.В. Басаргин. "Грешно бы было каждому из вас, - увещевал Басаргина Е.И. Якушкин, - не оставить по себе памяти молодым вам ближним и лишить потомков ваших возможности знать об вас более того, что сказано в отчёте Комитета и в официальных объявлениях правительства. Это повредило бы даже общему об вас мнению, показав, что в продолжение 30-летней вашей ссылки вы не хотели взять на себя труд представить истину в отношении вас самих и ваших действий".

Естественно, с такой же просьбой Евгений Иванович обратился к отцу по приезде в Иркутск, и тот удовлетворил эту просьбу. Н.Я. Эйдельман совершенно прав, заявляя, "что без Евгения Ивановича Якушкина значительная часть мемуаров деятелей тайных обществ вообще никогда не появилась бы".

Тщательное изучение всего комплекса источников, связанных с написанием И.Д. Якушкиным своих "Записок", позволяет в принципе восстановить творческую историю этого замечательного мемуарного памятника.

По авторитетному свидетельству Евгения Евгеньевича Якушкина - внука декабриста, первая часть воспоминаний его деда была переписана (а точнее, вероятно, записана под диктовку) старшим сыном И.Д. Якушкина - Вячеславом, а вторая - младшим, Евгением. "3-я часть, черновая, писана рукой Ивана Дмитриевича карандашом, с многочисленными поправками".

Вполне закономерно возникает вопрос: когда это могло быть сделано? Для ответа на него необходимо сопоставить как прямые, так и косвенные данные. Начнём со свидетельства Е.И. Якушкина о том, что в 1854 г. он записал со слов отца факты и события, которые положил в основу "Замечаний" на "Записки" А.М. Муравьёва. Казалось бы, в данном случае имеется полная ясность. Однако письмо И.Д. Якушкина к М.С. Знаменскому от 22 января 1854 г. вызывает сомнение относительно времени, когда декабрист поделился с сыном воспоминаниями о пережитом в связи с "Записками" А.М. Муравьёва. Дело в том, что, рассказывая о встрече в Тобольске у П.Н. Свистунова с Евгением, И.Д. Якушкин сообщал: "Евгений воспользовался праздниками и проводил меня в Ялуторовск. При нём я ещё кой-как таскал ноги, но с 5 января, после его отбытия, я не выходил за порог". Судя по этой информации, вряд ли разговор о "Записках" А.М. Муравьёва состоялся в 1854 г. Вероятнее, что он произошёл несколько ранее, в конце декабря 1853 г., когда они вместе жили у П.Н. Свистунова.

После отъезда Евгения самочувствие И.Д. Якушкина было настолько плохим, что 4 февраля 1854 г. Е.П. Оболенский в письме к С.Я. Знаменскому писал: "Наш Иван Дмитриевич болен и крепко болен. Кто знает исход болезни, но опасность далеко ещё не миновала".

Вскоре после этого Е.И. Якушкин, возвращаясь из Иркутска в Москву, заезжал к больному отцу. Но состояние Ивана Дмитриевича не улучшилось. С больным остался старший сын декабриста Вячеслав.

30 июня 1854 г. И.И. Пущин информировал С.Я. Знаменского: "Бедный больной наш очень страдает и чрезвычайно слаб в силах". Однако в начале июля 1854 г. Якушкин всё же рискнул ехать в сопровождении Вячеслава на лечение в Иркутск, куда они добрались в августе. 1854 г. Там в первые месяцы Иван Дмитриевич также чувствовал себя очень плохо и ему было не до литературных занятий. Кроме того, Вячеслав, выпускник Московского университета, служивший с весны 1854 г. при генерал-губернаторе Восточной Сибири Н.Н. Муравьёве в качестве чиновника по особым поручениям с тем, чтобы быть поближе к отцу, с 16 ноября 1854 г. по декабрь 1855 г. находился в постоянных разъездах, лишь ненадолго навещая больного отца.

Приведённые факты дают основания сделать вывод, что в 1854 г. И.Д. Якушкин из-за болезни и в связи с отсутствием в Иркутске Вячеслава никак не мог продиктовать ему первой части своих "Записок". Лишь в декабре 1855 г. встретились в Иркутске братья Вячеслав и Евгений. Можно предположить, что именно в это время И.Д. Якушкин, состояние здоровья которого несколько улучшилось, до отъезда в январе 1856 г. Евгения продиктовал одному из них первую, а другому вторую части "Записок".

Следует иметь в виду, что создание мемуаров не было первым литературным опытом И.Д. Якушкина. Ещё в конце 30-х - начале 40-х гг. он написал философский трактат "Что такое человек", в 1851 г. воспоминания об А.Г. Муравьёвой и в конце 1853 г. сообщил Евгению факты из жизни Н.М. Муравьёва, а также ряда бругих декабристов, одобрив "Замечания" сына на "Записки" А.М. Муравьёва.

Что касается третьей части "Записок", то, вероятно, И.Д. Якушкин начал писать их в Сибири и продолжал над ними работать по возвращении в Европейскую Россию. Косвенное подтверждение этому имеется в письме И.Д. Якушкина к Е.П. Оболенскому от 12 апреля 1857 г. из Новинок, в котором читаем: "Одиночество не только может быть удобно, но бывает иногда необходимо для человека, которому есть о чём подумать и которому надо сколько-нибудь собраться с мыслями".

Не противоречит всему сказанному и свидетельство П.Н. Свистунова, который, познакомившись с третьей частью воспоминаний И.Д. Якушкина, опубликованных в VIII и IX книгах "Русского архива" за 1870 г., писал: "Напечатанные выше Записки Ив. Дм. Якушкина были им продиктованы по неотступной просьбе друга, расставшегося с ним в 1825 г. и встретившегося с ним через тридцать лет. Он пожелал сохранить в памяти пленивший его живой изустный рассказ и всё слышанное записал для себя, не думая тогда воспоминаниями этими поделиться с публикой. Не будь этого случая, можно утвердительно сказать, что не оставил бы Ив. Дм. своих Записок. Он про себя не охотник был писать".

Под тем другом, с которым И.Д. Якушкин не виделся более 30 лет, автор "Замечаний по поводу новейших книг и статей о событиях 14 декабря и о декабристах", скорее всего, подразумевал Евгения Ивановича, встретившегося в конце декабря 1853 г. в Тобольске с П.Н. Свистуновым. Только записал Евгений не третью часть "Записок", а рассказ отца о прошлом, вызванный воспоминаниями А.М. Муравьёва. Но при этом инициативную роль друга-сына в побуждении И.Д. Якушкина написать мемуары П.Н. Свистунов подметил верно. Имя же Е.И. Якушкина П.Н. Свистунов не назвал в своих "Замечаниях", опасаясь тем самым повредить ему по службе.

Думается, дополнительным стимулом к написанию И.Д. Якушкиным воспоминаний о прожитой жизни явилась информация Евгения о предстоящем выходе в Вольной русской типографии А.И. Герцена "Полярной звезды", о чём 16 мая 1855 г. было напечатано объявление в 24-м номере французской газеты "L'Homme".

По имеющимся сведениям, И.Д. Якушкин сумел познакомиться с первой книгой "Полярной звезды", которую ожидал с большим нетерпением, в конце 1855 - начале 1856 г. После обстоятельного её изучения он написал А.И. Герцену восторженный отзыв.

Декабрист с радостью откликнулся на предложение А.И. Герцена сотрудничать в новом издании и передал сыну стихотворения Рылеева "Гражданин", В. Кюхельбекера "Тень Рылеева", Пушкина "Во глубине сибирских руд" и "Noёl" с тем, чтобы он переслал их по возможности в Вольную русскую типографию.

Этот перечень заканчивался словами: "На первый раз не взыщите, чем богат, тем и рад". Следовательно, свои "Записки" И.Д. Якушкин не считал ещё готовыми к отправке в Лондон. Вместе с тем он, вероятно, не упускал случая поведать читателям правду о прошлом через вольную печать. Об этом, в частности, говорит его помощь М.И. Муравьёву-Апостолу при написании статьи "Семёновская история", опубликованной А.И. Герценом в третьей книжке "Полярной звезды" на 1857 г.

По всей видимости, письмо, написанное И.Д. Якушкиным А.И. Герцену, не было отправлено из-за болезни, что оно может быть перехвачено и пагубно повлияет на положение его автора. И всё же самым важным представляется то, что Якушкин написал такое письмо, которое явилось первым известным откликом декабристов на издательскую деятельность А.И. Герцена и безусловной поддержкой её направленности в то время, когда издания Вольной русской типографии и само имя "лондонского изгнанника" находилось в России под строжайшим полицейским запретом.

По свидетельству Н.Д. Свербеева, ставшего весной 1856 г., мужем младшей дочери С.П. Трубецкого - Зинаиды, в Иркутске, в доме её отца, куда переехал зять, ежедневно собирались и вели "сильные прения" (скорее всего, политического характера) братья Н. и А. Белоголовые, Ф.Б. Вольф, Е.В. Паффиус, А.И. Заборинский, а также С.П. Колошин, А.П. Полторацкий и некоторые ссыльные поляки. В спорах тон задавали "ветераны": С.П. Трубецкой, С.Г. Волконский, А.В. Поджио, В.А. Бечаснов. Особенно активно в этих дебатах выступал И.Д. Якушкин, живший, по словам С.Г. Волконского, в прошедшем, которое он "горячо любит". И далее Н.Д. Свербеев писал: "<...> Наш заушаковский мир держался тесно и дружно; разумеется, "Зелёное поле", собирало ежедневно борцов, из коих самый рьяный был И[ван] Д[митриевич]".

Даже тяжёлая болезнь не ослабила его мыслительной и творческой энергии. Верность идеалам революционной молодости и полемическую страсть И.Д. Якушкин сохранил до конца жизни. Известный собиратель народных сказок и преданий, видный общественный деятель, друг Е.И. Якушкина по Московскому университету А.Н. Афанасьев, встретившись с вернувшимся из Сибири в Москву Якушкиным на квартире Евгения, восхищённо записал в дневнике: "Энергия этого человека заслуживает справедливого удивления".

Пребывание И.Д. Якушкина в Иркутске закончилось для него несколько неожиданно. "Получив письмо от Натальи Дмитриевны (Фонвизиной. - В.П.), в котором она приглашала меня приехать повидаться с ней в Ялуторовск и вместе с тем писала ко мне, что останется в Сибири не долее как до конца августа, несмотря на мою хворь, я, - сообщал И.Д. Якушкин С.Я. Знаменскому 8 сентября 1856 г. уже из Ялуторовска, тотчас собрался в путь; Вячеслава отпустили со мною".

В Ялуторовске И.Д. Якушкин 3 сентября узнал об амнистии по коронационному манифесту от 26 августа 1856 г.

По оценке А.И. Герцена, амнистия была "тощая, скупая". Но и в урезанном виде она восстанавливала гражданские права первенцев свободы и давала возможность им вернуться в Европейскую Россию.

В архиве III отделения в личном деле И.Д. Якушкина сохранилось соответствующее распоряжение, в котором говорилось: "В день коронации государя императора всемилостивейше повелено даровать как Якушкину, так и другим прикосновенным к одному с ним делу лицам, а равно и законным детям их, рождённым после приговора над отцами, все права потомственного дворянства, только без почётных титулов, прежде некоторыми из них носимых, и без права на прежние имущества, позволив им с семействами возвратиться из Сибири и жить, где пожелают, в пределах империи, за исключением С.-Петербурга и Москвы, и под надзором".

Из-за болезни лишь в конце декабря 1856 г. Якушкин в сопровождении сына Вячеслава покинул Ялуторовск - город, в котором он оставил о себе самую светлую и долгую память.

Немало стойкости нужно было иметь возвратившимся из Сибири декабристам при соприкосновении с властями. Из жандармских донесений об "Иване Якушкине и жене его" устанавливается хронологическая канва злоключений декабриста после амнистии, ускоривших его кончину.

Как только Якушкин приехал в Москву, за ним был немедленно установлен негласный надзор. Так, начальник 2-го округа корпуса жандармов генерал-лейтенант С.В. Перфильев доносил шефу жандармов В.А. Долгорукову: "Дворянин Иван Дмитриевич Якушкин приехал в Москву 27-го февраля 1857 года и остановился Мещанской части в доме Абакумовой у своего сына полковника Евгения Ивановича Якушкина. По случаю болезни дворянина Ивана Якушкина московским военным генерал-губернатором (А.А. Закревским. - В.П.) дозволено ему остаться в Москве для пользования, впредь до особого приказания, - с учреждением за ним строгого наблюдения".

Очевидно, шефу жандармов не понравилось то, что Закревский разрешил декабристу временно остаться в Москве даже под надзором. Поэтому, ссылаясь на распоряжение Александра II, запрещавшее амнистированным "государственным преступникам" жить в обеих столицах и в их губерниях, он потребовал, чтобы по отношению к Якушкину "были в точности исполнены правила, объявленные при возвращении их из Сибири, тем более что они в губернских городах, где изберут себе жительство, могут найти все средства для пользования от болезней".

Руководствуясь этим предписанием, жандармские чины поспешили удалить И.Д. Якушкина за пределы Москвы и её губерний. Об этом С.В. Перфильев сообщал В.А. Долгорукову в секретном донесении от 11 апреля: "Вследствие объявленного ему полицейского распоряжения о недозволении ему находиться в столице, он выбыл оттуда 28 числа марта Тверской губернии и уезда в деревню Новинки, принадлежащую управляющему Московскою удельною конторою Николаю Николаевичу Толстому, куда его поехал проводить сын его инженер-подполковник Евгений Якушкин". И далее Перфильев присовокупил: "<...> Во время проживания в Москве Якушкин почти никуда не выезжал, а у него же бывали многие".

В данном случае Перфильев нисколько не преувеличивал. Как бы в подтверждение его донесения, И.Д. Якушкин в письме от 15 марта 1857 г. к В.И. Якушкину сообщал: "Всякий день посетителей бывает так много, что во всё это время я не имел свободной минуты и потому не писал к тебе. В последний вторник собралось у нас человек десять филипповцев, в том числе был Евгений Корш. Жаркие беседы продолжались далеко за полночь, и я имел возможность больше, нежели когда-нибудь, убедиться, что мои лёгкие в совершенной исправности".

Вспоминая эти встречи с декабристом, друг его сына Евгения А.Н. Афанасьев писал: "В этом старике так много было юношески-честного, благородного и прекрасного. Новое поколение едва ли способно выставить таких людей: всё это плод, до времени созрелый! Ещё теперь помню, с каким живым одушевлением предлагал он тост за свою красавицу, то есть за русскую свободу и с какою верою повторял стихи Пушкина: "Товарищ, верь, взойдёт она, заря пленительного счастья..."

Судя по всему, декабристу понравился круг друзей его сына. Могли ли сын и его окружение повлиять на взгляды отца-декабриста? Пожалуй, и да и нет! И.Д. Якушкин смотрел на "детей" со спокойной уверенностью, сквозь призму тридцатилетних переживаний и размышлений.

Ещё в 1837 г. П.Я. Чаадаев отмечал в письме к И.Д. Якушкину: "<...> Мне известен склад твоего ума, и я очень хорошо знаю, что ни годы, ни размышления, ни опыт жизни, по которой прошло неизмеримое бедствие и неизмеримое поучение, не в состоянии существенно видоизменить ум, подобный твоему; но я знаю также, что время, в которое мы живём, слишком проникнуто тем возрождающим током <...>, который произвёл уже столь удивительные результаты во всех сферах человеческого знания, чтобы твой ум, как бы он ни был географически удалён от всяких очагов умственного движения, мог остаться совершенно чуждым его влиянию".

П.Я. Чаадаев - один из умнейших людей России, автор "Философических писем", которые, по словам А.И. Герцена, прозвучали в "фасадной империи", как "выстрел, раздавшийся в тёмную ночь". Близкий друг Якушкина тонко подметил способность ума декабриста остро реагировать на малейшие изменения духа времени. И это глубоко прозорливое наблюдение П.Я. Чаадаева полностью оправдалось. Очутившись в Москве, декабрист встретил новое поколение в лице своего сына Евгения и его друзей энергичным и действующим, и это новое поколение вызвало у него симпатию и сочувствие.

Живой интерес к общественным вопросам провозвестников свободы не ускользнул от жандармских чинов, в частности, от С.В. Перфильева, который, характеризуя вернувшихся декабристов, докладывал своему шефу: "Несмотря на столь продолжительное отчуждение от общества, при вступлении в него вновь - они не выказывают никаких странностей, ни уничижения, ни застенчивости, свободно вступают в разговор, рассуждают об общих интересах, которые, как видно, никогда не были им чужды, невзирая на их положение; словом сказать, 30-летнее их отсутствие ничем не выказывается, не наложило на них никакого особенного отпечатка, так что многие этому удивляются и, предполагая их встретить совсем другими людьми: частию убитыми, утратившими энергию, частию одичалыми, могут находить, что они лишнее себе дозволяют..."

И.Д. Якушкин, сохранивший до конца своих дней верность революционным идеалам декабризма, в то же время с пониманием и участием отнёсся к представителям разночинского этапа в русском освободительном движении, видя в них продолжателей своего дела в борьбе с самодержавием и крепостничеством. В этом проявилось понимание им революционных традиций.

Однако радость общения, приятное времяпрепровождение во взаимных беседах и спорах сменяются, как уже отмечалось выше, вынужденным выездом из Москвы.

Два с небольшим месяца прожил И.Д. Якушкин в имении своего друга-семёновца Н.Н. Толстого в селе Новинки, расположенном в болотном месте, где здоровье его окончательно расстроилось. Несмотря на сильные недомогания, он старался быть в курсе всех важнейших политических событий и в жизни своих товарищей-декабристов. До него дошли сведения, скорее всего от И.И. Пущина, что Е.П. Оболенский написал благодарственный адрес шефу жандармов В.А. Долгорукову. Это известие не могло не возмутить Якушкина. В письме от 10 апреля 1857 г. к И.И. Пущину он писал: "К Оболенскому следовало бы мне давно написать, но при этом необходимо надо с ним ругаться, что на бумаге очень неудобно, а всё-таки придётся скоро отправить к нему листок".

К сожалению, это письмо обнаружить не удалось, хотя оно было написано и отправлено, о чём дважды свидетельствовал Е.П. Оболенский. 21 апреля, обращаясь к И.И. Пущину, он писал: "Из села Новинки <...> получил <...> послание, в нём упоминает[ся] о моём адресе <...>. То, что я написал, я чувствовал и очень доволен, что мог выразить истину <...>, у Ивана Дмитриевича другой взгляд - я ему не мешаю сохранить своё воззрение, но оно не совпадает с моим".

Через наделю Оболенский вновь обращается к Пущину, упоминая о послании Якушкина: "Я тебе писал о письме софиста, который начинает воззванием Цицерона к Катилине, и ты можешь догадаться, что в духе письма выразилось его полное негодование". Эти отрывки красноречиво свидетельствуют о том, что И.Д. Якушкин до конца жизни сохранил негативное отношение к правящей верхушке и считал недостойным чести декабриста заискивать перед "власть имущими".

6 июня 1857 г. тяжело больной декабрист в сопровождении сына Евгения приехал в Москву "для совета с медиками". Здесь, в городе, с которым у него было связано столько воспоминаний, прошли два последних месяца его жизни.

Незадолго до смерти И.Д. Якушкина вышла специально для публики книга М.А. Корфа "Восшествие на престол императора Николая I", клеветнически извращавшая движение декабристов. В условиях царской цензуры, исключавшей возможность печатно опровергать низменные инсинуации Корфа, декабристы все свои надежды на разоблачение "гнусного творения придворного евнуха" связывали с именем А.И. Герцена. И.Д. Якушкин, прочитав книгу Корфа, сказал: "Я уверен, что он отомстит нашу память". Эти слова были переданы Герцену друзьями декабриста. И.Д. Якушкин не ошибся в своём предположении - "вольный станок" камня на камне не оставил от лживых измышлений Корфа.

14 августа 1857 г. Евгений Иванович отправил скорбное письмо Н.Д. Пущиной, в котором сообщал: "Пишу к вам, а не к Ивану Ивановичу, потому что должен переждать тяжёлое известие о смерти отца. Отец скончался 11-го в 10-м часу вечера".

О смерти декабриста "долгом счёл секретно донести" главноуправляющему 3-м отделением В.А. Долгорукову С.В. Перфильев, который ошибочно датировал его кончину 12 августа. В конце донесения есть помета: "Его величество изволил читать. Г. Варшава". Как видно Александра II не в меньшей степени, чем его предшественника, интересовала участь декабристов. Однако интерес интересу рознь. И если Александр II мог со спокойной совестью произнести: "одним стало меньше", то для преемника дела декабристов Герцена болью отозвалась весть о кончине И.Д. Якушкина, к которому он питал чувства совершенно иного рода. "Есть точка сближения между этим великим мучеником и мною, - отметил позднее Искандер, - которая мне слишком дорога, чтобы не сообщить о ней".

В 5-м листе "Колокола" за 1 ноября 1857 г. А.И. Герцен опубликовал проникновенный некролог, написанный им самим: "В Москве, - читаем в некрологе, - недавно скончался Иван Дмитриевич Якушкин, один из самых замечательных, исполненных силы и благородства деятелей в Тайном союзе при Александре. Тридцать два года провёл он в Сибири, не унывая и не теряя упованья. Прощённый манифестом 26 августа, он возвратился ещё бодрым старцем в Москву. Ряд неприятностей и полицейских преследований отравили ему последние месяцы его жизни. Его заставили покинуть не только Москву, но и Московскую губернию; он должен был удалиться в деревню, где пробыл до тех пор, пока болезнь поставила его на край гроба. Вечная память страдальцу в наших сердцах, исполненных религиозного, беспредельного уважения к доблестным сподвижникам Пестеля и Рылеева".

В последний путь И.Д. Якушкина провожали сыновья, Г.С. Батеньков, М.И. Муравьёв-Апостол и молодые московские друзья, заказавшие пятьсот фотографий покойного. Последнее обстоятельство серьёзно встревожило III отделение. 17 сентября 1857 г., то есть спустя более месяца после кончины декабриста, управляющий III отделением генерал-адъютант А.Е. Тимашев направил под грифом "Весьма секретно" С.В. Перфильеву официальный запрос следующего содержания: "До сведения г[осподина] генерал-адъютанта князя Долгорукова дошло, что лица, находящиеся по делу 14 декабря в Сибири, с возвращением ныне оттуда весьма заметно расширяют в Москве круг своих знакомых, которые делаются приверженцами партии и обнаруживают много сочувствия к ним, как это видно при погребении Якушкина и по заказу в значительном количестве фотографических портретов его - и что эти близкие сношения с помянутыми лицами могут скрывать в себе намерения, опасные по последствиям".

9 октября того же года в ответном "весьма секретном" донесении Перфильев сообщал: "Долгом считаю уведомить, что, по собранным мною сведениям, при погребении Якушкина никакого особенного сочувствия обнаружено не было, кроме оказанного родными и людьми близкими. Портрет был снят с него уже с мёртвого, но в каком количестве роздан, достоверно не дознано, говорят, не в большом.

Что некоторые лица, возвращённые из Сибири, находясь временно в Москве, постепенно расширяют круг знакомства, это сколько справедливо, столько же и естественно; им оказывают сочувствие как людям, много горя претерпевшим, но чтобы близкие сношения с ними скрывали в себе намерения, опасные по последствиям, - не предусматривается". 17 октября 1857 г. это донесение было доложено Александру II, дабы снять всякое беспокойство и опасения.

Похоронили И.Д. Якушкина на Пятницком кладбище. Перед смертью он завещал не ставить ему на могиле памятника, ограничившись оградой и скромной надгробной плитой.

Величественным памятником И.Д. Якушкину, обессмертившим его имя, стали "Записки", которые А.И. Герцен назвал шедевром мемуарной литературы. Записки И.Д. Якушкина - не только ценнейший источник по истории движения декабристов. По своей достоверности и литературным достоинствам они вошли в золотой фонд русской мемуаристики. Безусловно, прав был М.А. Бестужев, назвав "Записки" И.Д. Якушкина "весьма замечательными".


Вы здесь » © НИКИТА КИРСАНОВ » «Кованные из чистой стали» » Якушкин Иван Дмитриевич.