Декабрист Иван Дмитриевич Якушкин
В.И. Порох
В блистательном строю «воинов-сподвижников», «богатырей, кованных из чистой стали с головы до ног», в «фаланге героев», как характеризовал декабристов А.И. Герцен, у каждого было своё место.
Иван Дмитриевич Якушкин стоял у истоков движения, явившись одним из учредителей первого тайного общества декабристов - Союза спасения, и до последних дней конспиративной деятельности дворянских революционеров принимал в ней непосредственное участие. Правда, некоторое время он формально не принадлежал к Союзу благоденствия и к Северному обществу, хотя и был хорошо информирован о том, что происходило в них. Но эти частные моменты не могут изменить сущности дела. И.Д. Якушкин и декабризм неотделимы друг от друга.
Его политической биографии были присущи, с одной стороны, яркие взлёты революционной активности, такие, к примеру, как во время «Московского заговора» 1817 г. или в декабрьские дни 1825 г. в Москве, с другой стороны - некоторая пессимистическая разочарованность, являвшаяся следствием своеобразных «духовных драм». Вместе с тем И.Д. Якушкина отличали высокая нравственность, кристальная честность и неповторимое личное обаяние. Своей идейной убеждённостью и моральным обликом он безусловно наложил отпечаток на многих членов тайных обществ 1820-х гг. и на тех, с кем провёл свыше 30 лет в тюремных казематах и на поселении в Сибири.
Жорж Бюффон, знаменитый французский натуралист, весьма метко заметил, что «человек - это стиль». Все лучшие качества И.Д. Якушкина, человека и деятеля русского освободительного движения первой половины XIX в., проявились великолепно в его автобиографических «Записках». Они дали право А.И. Герцену отнести Якушкина к числу «самых замечательных, исполненных силы и благородства деятелей в Тайном союзе при Александре».
Будущий декабрист Иван Дмитриевич Якушкин родился 28 декабря 1793 г. в родовом имении с. Жуково Вяземского уезда Смоленской губернии. Отец его титулярный советник Дмитрий Андреевич Якушкин, женатый на Прасковье Филагриевне Станкевич, происходил из старинного дворянского рода среднего достатка и умер, когда сын Иван был ещё малолетним ребёнком. Кроме него у родителей имелись ещё две старшие дочери - Варвара и Елизавета; первая из них в 1812 г. вышла замуж за Василия Васильевича Воронца, а вторая несколько позже за Мардария Васильевича Милюкова.
После смерти отца члены семьи Якушкиных переехали к двоюродной сестре Прасковьи Филагриевны - Меронии Ивановне Лыкошиной, у которой жили до 1805 г., когда перебрались в д. Арефино Вяземского уезда Смоленской губернии в имение дяди - Семёна Андреевича Якушкина, умершего в 1813 г. и завещавшего своё имение, насчитывавшее 158 ревизских душ, И.Д. Якушкину.
Начальное образование И.Д. Якушкин получил в домашних условиях. «Воспитывался я, - показывал он на следствии, - у родителей моих, учителями были у меня отставной подпоручик Попов, отставной артиллерии подполковник Оже, иностранцы Пост, Русло, Дювернуа и Дельк». Уместно в связи с этим упомянуть и о дядьке Герасиме Семёновиче Вишневском из дворовых крестьян, человеке образованном, «возбуждавшем любознательность» и «воспитывавшем моральное сознание».
И всё же «учение, - вспоминал В.И. Лыкошин, родственник И.Д. Якушкина, воспитывавшийся одно время с ним, - было самое элементарное, краткая всеобщая история, французская грамматика, география, мифология: всё на французском языке и заучивалось на память. О русском же мало заботились, а потому мы говорили и писали, как французы, а русского правописания не знали».
Пробелы в образовании И.Д. Якушкин восполнил в 1808-1811 гг., когда жил у профессора Московского университета А.Ф. Мерзлякова, возглавлявшего кафедру российского красноречия и поэзии. В эти годы Якушкин был студентом факультета словесности Московского университета и, по всей видимости, в разряде вольнослушателей, поскольку по его собственному признанию, он «никаким предметом в особенности не занимался».
Тем не менее он проявил незаурядную научную любознательность, о чём говорит тот факт, что И.Д. Якушкин прослушал в университете лекции по российской словесности у профессора А.Ф. Мерзлякова, по всемирной истории у профессора Черепанова, по русской истории у профессора М.Т. Каченовского, по теории и истории права у профессора Л.А. Цветаева, по статистике у профессора И.А. Гейма, в то время ректора университета, по математике у профессора Ф.И. Чумакова, по физике у профессора П.И. Страхова, по военным наукам у адъюнкта Г.И. Мягкова. Среди этих профессоров были известные и прогрессивно настроенные учёные (А.Ф. Мерзляков, М.Т. Каченовский, Л.А. Цветаев), оказавшие, без сомнения, влияние на формирование взглядов молодого И.Д. Якушкина. Наибольшую привлекательность имели для него география, история и математика.
8 октября 1811 г. И.Д. Якушкин, не закончив полного курса, оставляет Московский университет и определяется подпрапорщиком в лейб-гвардии Семёновский полк. Такое решение можно объяснить, с одной стороны, подъёмом патриотических настроений, охвативших дворянскую молодёжь в связи с угрозой войны со стороны наполеоновской Франции, а с другой - исконной традицией дворянства смолоду служить в армии.
Наполеоновская опасность вскоре воплотилась в реальность - наступила «гроза 12-го года». Девятнадцатилетний прапорщик И.Д. Якушкин прошёл со своим славным Семёновским полком от Вильно до Бородина и от Тарутина до Парижа. Он участвовал почти во всех крупнейших сражениях Отечественной войны и заграничных походах 1813-1814 гг.
За Бородино, где Якушкин 26 августа находился «в действительном сражении», он был «награждён знаком отличия военного ордена с[вятого] Георгия» 6 октября 1812 г. он участвовал в боевых действиях под с. Тарутино, а 11 октября - под Малым Ярославцем.
Из формулярного списка выясняется, что Якушкин 20 апреля 1813 г. участвовал в «генеральных сражениях Саксонского владения при городе Люцине», затем 17 августа «при удержании неприятельского корпуса маршала Вандама под Кульмом и 18-го августа при разбитии оного корпуса в действительном сражении, за отличие в оном награждён орденом святой Анны 4-го класса». 4 и 6 октября 1813 г. он принимал участие в «битве народов» под Лейпцигом, а 18 марта 1814 г. вместе с русскими войсками вступил в Париж.
За скупыми строками официальных реляций о ратных подвигах И.Д. Якушкина скрываются кровопролитные бои и в том числе - под Кульмом. Участник этой баталии Н.Н. Муравьёв (впоследствии Муравьёв-Карский) вспоминал: «Никогда не видел я чего-либо подобного тому, как батальон этот (Семёновского полка. - В.П.) пошёл на неприятеля. Небольшая колонна эта двигалась скорым маршем и в ногу. На лице каждого выражалось желание скорее столкнуться с французами. Они отбили орудия, перекололи французов, но лишились всех своих офицеров, кроме одного прапорщика Якушкина, который остался батальонным командиром».
Под Кульмом погиб А.В. Чичерин, один из друзей И.Д. Якушкина, который запечатлел в «Дневнике» некоторые черты будущего декабриста. 10 октября 1812 г. Чичерин написал о Якушкине: «Он молод, но слишком рассудителен для своего возраста и настолько сумел освободить свой дух от всех принятых в обществе предрассудков, что теперь получил большую склонность к мизантропии, а сие может сделать его совершенно бесполезным государству человеком». Последние слова стали почти пророческими: Якушкин оказался не только «бесполезным», но и «вредным» государству человеком. Да и «склонность к мизантропии» у Якушкина не была человеконенавистничеством в прямом смысле слова, а представляла собой неприязнь к тем, кто деспотически злоупотреблял своей властью и правами.
Зарисовка, сделанная А.В. Чичериным, несколько приоткрывает мир внутренних стремлений молодого Якушкина. Важно отметить то обстоятельство, что дневниковая запись была сделана в октябре 1812 г., то есть во время боевых действий против войск Наполеона. Война 1812 г. - событие огромного политического значения - сыграла важную роль в формировании революционных взглядов будущих декабристов. М.И. Муравьёв-Апостол часто говорил внуку И.Д. Якушкина - В.Е. Якушкину: «Именно 1812 год, а вовсе не заграничный поход создал последующее общественное движение, которое было в своей сущности не заимствованным, не европейским, а чисто русским. <...> Мы были дети 12 года».
И всё-таки это суждение М.И. Муравьёва-Апостола несколько односторонне. Будучи в принципе правильным, оно явно страдает недооценкой влияния заграничных походов 1813-1814 гг. Так, И.Д. Якушкин, отвечая на вопрос следователей: «с какого времени и откуда заимствовали вы свободный образ мыслей <...>?» - показал: «Пребывание во время похода за границей, вероятно, в первый раз обратило внимание моё на состав общественный в России и заставило видеть в нём недостатки».
Резкие контрасты при противопоставлении положения народа на Западе и в России были важным бродильным ферментом недовольства передового офицерства. «По возвращении из-за границы крепостное состояние людей, - показывал Якушкин, - представилось мне как единственная преграда сближению всех сословий и вместе с сим общественному образованию в России».
Идейная атмосфера того времени содействовала образованию разнообразных кружков, объединённых единством взглядов и настроений их участников. Первым таким дружеским кружком единомышленников, членом которого оказался Якушкин, стала так называемая Семёновская артель, возникшая в 1815 г. по возвращении гвардии в Петербург.
Члены артели, как писал И.Д. Якушкин, «сложились, чтобы иметь возможность обедать каждый день вместе: обедали же не одни вкладчики в артель, но и все те, которым по обязанностям службы приходилось проводить целый день в полку. После обеда одни играли в шахматы, другие читали громко иностранные газеты и следили за происшествиями в Европе, - такое времяпрепровождение было решительно нововведение».
Александра I встревожило то, что офицеры Семёновского полка вместо игры в карты и кутежей проводили время в интеллектуальных занятиях. Поэтому он приказал командиру Семёновского полка генералу Я.А. Потёмкину прекратить артель, «сказав, что такого рода сборища офицеров ему не нравятся».
Семёновская артель сыграла значительную роль в декабристском движении, и в жизни Якушкина, явившись подготовительным этапом к его будущей революционной деятельности. От Семёновской артели вполне логичным выглядит шаг к Союзу спасения. К моменту учреждения Союза спасения Якушкину было 23 года. Он испытывал неуёмную жажду деятельности, непримиримую неприязнь ко всем проявлениям несправедливости и деспотии. На следствии Якушкин говорил: «<...> молодость, необузданная пылкость нрава, страсти и вместе с сим ощущаемый какой-то избыток жизни, заставили меня забывать все обязанности и предаваться нелепому и преступному негодованию на правительство».
Официальному оформлению первого тайного общества дворянских революционеров предшествовали многочисленные встречи и разговоры его будущих учредителей. «В беседах наших, - вспоминал впоследствии Якушкин, - обыкновенно разговор был о положении России. Тут разбирались главные язвы нашего общества: закоснелость народа, крепостное состояние, жестокое обращение с солдатами, которых служба в течение 25 лет почти была каторга, повсеместное лихоимство, грабительство и, наконец, явное неуважение к человеку вообще».
Наконец, 9 февраля 1816 г. состоялось знаменитое собрание инициативной шестёрки, положившее начало конспиративной деятельности дворянских революционеров. Был создан Союз спасения. Название тайного общества весьма точно определяло цели организации, которая должна была спасти родину от рабства и тирании. На учредительном собрании «было положено составить устав для общества и вначале принимать в него членов не иначе как с согласия всех шестерых нас».
Вероятно, каких-либо конкретных разговоров о программе только что созданной на совещании 9 февраля 1816 г. организации не было. Хотя естественно, что исходными принципами её деятельности должна была стать борьба за освобождение крестьян от крепостного рабства и России от неограниченной власти царя.
Через полгода после учредительного собрания И.Д. Якушкин уехал из Петербурга в 37-й егерский полк, штаб-квартира которого находилась в м. Сосницы Московской губернии. Объясняя побудительные мотивы своих действий, Якушкин писал: «Служба в гвардии стала для меня несносна. В 1816 г. говорили о возможности войны с турками и я подал просьбу о переводе меня в 37-й егерский полк, которым командовал полковник Фонвизин, знакомый мне ещё в 13 году и известный в армии за отличного офицера».
Судя по письмам друзьям-однополчанам И.Д. Щербатову и И.Н. Толстому, Якушкин приехал в Москву 5 августа и прожил в ней дней десять. Затем, ещё до того, как прибыл в полк, он съездил к своему дяде Г.А. Решетову, управляющему его имением в с. Жуково Смоленской губернии, и объявил ему, что желает освободить своих крестьян.
Мысль об освобождении крестьян возникла у Якушкина ещё в 1812 г., а вообще антикрепостническое настроение в Союзе спасения подтолкнуло его к такому решению. Таким образом, Якушкин первым из декабристов сделал попытку самолично решить крестьянский вопрос. Правда, позднее он признался, что в то время «не очень понимал, ни как это можно было устроить, ни того, что из этого выйдет; но, имея полное убеждение, что крепостное состояние - мерзость, я был проникнут чувством прямой моей обязанности освободить людей, от меня зависящих».
Свой замысел Якушкин в то время не сумел реализовать. Тем не менее его намерение свидетельствует о том, что уже в 1816 г. молодой вольнодумец собирался приступить к освобождению крестьян. В дальнейшем И.Д. Якушкин не оставил мысли отпустить своих крепостных на волю.
Прибыв 19 сентября 1816 г. в 37-й егерский полк, Якушкин близко сошёлся с его командиром полковником М.А. Фонвизиным, которого в письме к И.Д. Щербатову характеризовал как «благородного человека во всех отношениях» и вскоре принял в тайное общество.
Это произошло в конце сентября - начале октября 1816 г. Такое быстрое по времени (как могло показаться остальным членам-учредителям) решение об открытии тайны общества М.А. Фонвизину не было по существу поспешным и ошибочным. И.Д. Якушкин, как показал дальнейший ход событий, приобщил к тайному обществу очень надёжного и авторитетного члена. Правда, введя Фонвизина в круг заговорщиков, он нарушил установленный в Союзе спасения принцип предварительного согласования кандидатуры принимаемого со всеми членами-учредителями организации, за что получил серьёзное замечание от своих товарищей.
Поэтому М.А. Фонвизин был официально принят в тайное общество осенью 1817 г. и скорее всего в первой половине сентября, поскольку в конце этого месяца он уже непосредственный и активный участник так называемого Московского заговора.
Однако П.И. Пестель сообщил на следствии, что Якушкин и Фонвизин в самом начале 1817 г. и, вероятно, до получения первым устава Общества истинных и верных сынов Отечества приняли в Союз спасения Павла Колошина. Вспоминая о событиях начала 1817 г., последовавших за принятием устава, Пестель писал: «После отъезда моего (а уехал Пестель в Митаву, скорее всего, в конце февраля - начале марта 1817 г. - В.П.) узнало наше общество, что подобное составилось в Москве, в коем были Фонвизин, Колошин и Якушкин». Пестель в этом случае имел в виду московских членов Союза спасения, а не какое-то новое тайное общество.
Получив устав Союза спасения, который ему, по всей вероятности, привёз в Москву С.П. Трубецкой в феврале 1817 г., И.Д. Якушкин сразу же познакомил с его содержанием М.А. Фонвизина, своего друга и единомышленника.
Постоянно общаясь, они, естественно, имели предметом разговора пестелевский устав тайного общества. «<...> Якушкин, получа устав Союза спасения, - сообщил на следствии Никита Муравьёв, - нашёл его несообразным с своим образом мыслей <...>. Особливо вознегодовал он против клятв и слепого повиновения, который устав сей требовал от первых двух степеней к воле бояр и от самих бояр решению большинства голосов. Он показывал устав сей г. Фонвизину, который разделил его образ мыслей».
Показание Н. Муравьёва представляется весьма достоверным. И.Д. Якушкин, естественно, мог быть недоволен правилами приёма в тайное общество, тем более что они закрепляли принцип единогласия, который декабрист нарушил, введя самолично М.А. Фонвизина в состав конспиративного Союза.
По истечении длительного времени, переосмыслив многое из того, что было предметом обсуждения на заре революционной деятельности, И.Д. Якушкин написал в своих воспоминаниях: «Пестель составил первый устав для нашего тайного общества. Замечательно было в этом уставе, во-первых, то, что на вступивших в тайное общество возлагалась обязанность ни под каким видом не покидать службы с той целью, чтобы со временем все служебные значительные места по военной и гражданской части были бы в распоряжении тайного общества; во-вторых, было сказано, что если царствующий император не даст никаких прав независимости своему народу, то ни в каком случае не присягать его наследнику, не ограничив его самодержавия».
Упоминаемое И.Д. Якушкиным императивное условие не покидать службы, предъявляемое членам тайного общества, может рассматриваться как важная составная часть замышляемого государственного переворота. Мысль о занятии в армии и государственном аппарате командных высот перешла затем в устав Союза благоденствия.
Положение же об отказе присягать наследнику, если он не даст конституционных прав и не освободит крестьян, было, по существу, завуалированным призывом к вооружённым, насильственным действиям. Известно, что и 14 декабря руководители восстания выступили с призывом отказаться присягать или же отказаться выполнить присягу «самозванному» наследнику престола Николаю. К обеим этим установкам И.Д. Якушкин отнёсся сочувственно.
Таким образом, не соглашаясь с организационными принципами пестелевского устава, Якушкин принимал его программные требования, суть которых сводилась к ограничению самодержавия и освобождению крестьян. Это неоднозначное отношение к уставу Союза определило во многом дальнейшую линию поведения Якушкина в тайном обществе.
Разногласия, возникшие среди членов Союза спасения, по поводу организационных принципов, утверждаемых уставом, накалились до предела в Москве, куда в сентябре 1817 г., по случаю празднования победы над Наполеоном, прибыл сводный отряд из гвардейских полков, сопровождавший императорскую фамилию.
На время центром деятельности членов Союза спасения становится Москва, а в Москве Шефский дом Хамовнических казарм, где жил начальник штаба гвардейского отряда полковник А.Н. Муравьёв, и дом М.А. Фонвизина в Староконюшенном переулке. И.Д. Якушкин был постоянным участником встреч конспираторов. Пестелевские положения устава подверглись критике со стороны представителей умеренного течения в лице И. Бурцова, И. Долгорукова, П. Колошина, М. Муравьёва, братьев Шиповых. Как показывал на следствии Н. Муравьёв, «по прибытии в Москву начались споры, какую дать форму обществу и какую цель определить его занятиям».
Таким образом, пестелевский устав был отвергнут в Москве большинством членов Союза спасения, не согласных с его организационными принципами. В принятии такого решения важная роль принадлежала И.Д. Якушкину. В одном из его показаний читаем: «<...> По прибытии гвардии в Москву - и многих членов общества - устав, сочинённый и принятый обществом в Петербурге, после некоторых прений на совещаниях единогласно всеми членами, находящимися тогда в Москве, был найден неудобным для хода общества и потому уничтожен».
Внутренние противоречия в Союзе спасения усугубились непредвиденными внешними обстоятельствами, которые привели к так называемому Московскому заговору.
«В 1817-м году, кажется, в октябре месяце, которого числа не припомню, но прежде прибытия покойного государя императора в Москву (30 сентября 1817 г. - В.П.) был я, - писал на следствии И.Д. Якушкин, - вместе с другими сочленами приглашён на основное совещание, назначенное по случаю чрезвычайных известий, полученных из Петербурга. На сём совещании один из членов сообщил другим письмо, содержание которого до сих пор со всем моим старанием точно припомнить я не мог, но вообще, если не ошибаюсь, то оно заключало в себе извещение, что будто бы покойный государь император, дав конституцию Польше, учредив отдельный Литовский корпус, присоединяя польско-российские губернии к Царству Польскому, старается сим привлечь к себе привязанность поляков, дабы иметь в них верную опору в случае сопротивления в России угнетениям, угрожающим ей при учреждении военных поселений и прочие». Кроме того, И.Д. Якушкин категорически заявил, что письмо, читанное на совещании, было писано не к нему и что не он его читал.
Действительно, послание, написанное С.П. Трубецким со слов флигель-адъютанта Александра I П.П. Лопухина, было адресовано А.Н. Муравьёву, и именно он дважды его прочёл присутствовавшим на совещании Никите Муравьёву, Матвею Муравьёву-Апостолу, И. Якушкину, М. Фонвизину и Ф. Шаховскому.
Письмо вызвало вполне естественную болезненную реакцию. Декабристы не могли допустить такого произвола, наносящего невосполнимый ущерб России. Многие из участников совещания только недавно с оружием в руках освобождали западные губернии от наполеоновской оккупации. Это «нелепое известие, - читаем в показаниях Н. Муравьёва, - произвело чрезвычайное действие».
И.Д. Якушкин заявил на следствии: «<...> По выслушивании читанного письма, представляющего Россию в самом гибельном положении, я спросил у присутствующих на совещании членов, точно ли они убеждены в справедливости полученных извещений, и по уверении, что они нисколько не сомневаются в достоверности оных, равно как и в том, что для России не может быть ничего несчастнее, как остаться управляемой покойным государем, объявил я им, что в таком случае я готов пожертвовать собой, дабы спасти Россию от погибели, и решаюсь покуситься на жизнь покойного государя императора. Присутствующие на совещании члены предложили мне разделить со мной опасность предприятия и предоставить жребию назначить того, кто должен совершить оное; но я отверг их участие, не желая никого из них подвергнуть опасности предложенного мною предприятия».
В официальных документах, и в том числе в Донесении Следственной комиссии от 30 мая 1826 г., побудительные мотивы вызова И.Д. Якушкина на цареубийство объясняются версией, выдвинутой Н. Муравьёвым в его показаниях от 8 января 1826 г., где говорилось: «Якушкин, который несколько лет уже мучился несчастной страстью и которого друзья с трудом несколько раз спасали от собственных рук, представил себе, что смерть его может быть полезна России. Убийца не должен жить, говорил он, я вижу, что судьба меня избрала жертвою: я убью царя и после застрелюсь». Версия эта явно имела назначение снизить политический характер цареубийственного намерения И.Д. Якушкина, чтобы облегчить судьбу последнего, и в принципе Н. Муравьёв достиг своей цели.
Правда, И.Д. Якушкин на самом деле тяжело переживал личную драму, вызванную тем, что Н.Д. Щербатова, сестра его друга, не ответила на его любовь. Он даже посылал летом 1817 г. вызов на дуэль счастливому, по дошедшим до него слухам, сопернику Д.В. Нарышкину, но последний уехал в это время во Францию. Подавленное настроение Якушкина нашло отражение в его письмах к И.Д. Щербатову, и длилось оно довольно долго. Скорее всего, с лета 1816 г. до мая 1822 г., когда он женился на А.В. Шереметевой. Проявлением своеобразной ипохондрии И.Д. Якушкина явились его намерения уехать в Америку (апрель 1818 г.) или в Грецию (октябрь 1821 г.) для участия в национально-освободительном движении.
Однако было бы ошибочно объяснять вызов Якушкина только несчастною любовью. Его намерение мотивировалось более серьёзными и вескими политическими причинами, а именно: всеобъемлющей любовью к России, врагом которой он считал Александра I. Вызвавшись на цареубийство, Якушкин собирался во время торжественного молебствия в Успенском соборе из одного пистолета застрелить императора, а из другого - себя. «В таком поступке я, - писал много лет позднее событий И.Д. Якушкин, - видел не убийство, а только поединок на смерть обоих».
В момент же вызова декабрист не детализировал своего плана цареубийства. «Каким образом хотел я совершить убийство, я не знаю, - говорил он на следствии, - и, сколько могу припомнить, никогда не знал, ибо не имел довольно времени, чтобы сие обдумать, но во всяком случае предполагал по совершении оного убить себя».
Решение Якушкина как бы подлило масла в огонь. Кроме него на цареубийство вызывались Н. Муравьёв и Ф. Шаховской. Более того, по свидетельству М.А. Фрнвизина, «все решились посягнуть на жизнь монарха». При этом «Александр Муравьёв сделал предложение воспользоваться сопротивлениями, которые делали в Новгородской губернии военным поселениям».
На следующий день страсти несколько улеглись, и собравшиеся на квартире М.А. Фонвизина участники Московского заговора начали обсуждение, «но совершенно в противном смысле вчерашним толкам». Якушкин вынужден был подчиниться мнению большинства и отказаться от покушения на жизнь царя, но, испытав горькое, опустошающее разочарование, заявил о своём выходе из общества.
Принятие им такого решения явилось следствием болезненной реакции на перемену взглядов товарищей по обществу, а не результатом рассудительного размышления и разочарования в конспиративной деятельности. Однако прекратить связи с тайным обществом он никак не мог, потому что, «будучи коротко знаком с главными членами Общества, всякий день с ними виделся. Они свободно говорили» при нём о своих делах, и он знал всё, что у них делается.
Так, ему стало известно о создании в Москве после несостоявшегося заговора тайного общества под названием Военного во главе с Александром Муравьёвым. Общество просуществовало примерно четыре месяца. Вероятно, в январе 1818 г. специальная комиссия, в которой, по мнению И.Д. Якушкина, главенствовали Михаил Муравьёв (впоследствии печально известный под прозвищем «вешатель») и Никита Муравьёв, а членами были Пётр Колошин и Сергей Трубецкой, подготовила устав нового общества - Союза благоденствия, - названный «Зелёной книгой».
«Устав Союза благоденствия, известного под названием «Зелёной книги», я читал, - напишет позднее И.Д. Якушкин в «Записках», - при самом его появлении». Следовательно, он познакомился с первой частью «Зелёной книги» до выхода в апреле в отставку, которая последовала согласно именному указу, подписанному царём ещё 1 февраля 1818 г.
Вскоре после этого И.Д. Якушкин приехал к матери, которая проживала в имении своего зятя поручика В. Воронца в Ливенском уезде Орловской губернии. С середины июля 1818 г. до конца апреля 1819 г. И.Д. Якушкин в основном находился в Москве, лишь ненадолго выезжая по различным делам. Однако с мая 1819 г. он, по просьбе своих крепостных крестьян, обосновывается в родовом имении сельце Жукове, где занимается «решением их судьбы».
Соприкоснувшись непосредственно с бытом и экономическим положение крестьян, И.Д. Якушкин на примере своего жуковского имения утвердился в том, что крепостное право является главным препятствием благополучия народа. При низкой продуктивности земли, отсутствии крупного рогатого скота и малоэффективных отхожих промыслах нельзя было, по мнению декабриста, надеяться, не затронув существа юридического положения крестьян, улучшить их состояние.
И.Д. Якушкин в решении крестьянского вопроса главный акцент делал не на экономической стороне этого акта, а на морально-юридической, которая в принципе носила благотворительно-филантропический характер. Такая ориентация декабриста в те годы соответствовала его абстрактно-гуманистическим представлениям о свободе. Ещё во время Отечественной войны 1812 г. в споре со своим другом-однополчанином А.В. Чичериным о смысле жизни Якушкин утверждал, что следует «удалиться от света», поскольку исходя из естественного права «человек рождён, дабы жить среди себе подобных».
Мысль об общечеловеческом долге помещиков, и лично его, И.Д. Якушкина, по отношению к своим крепостным крестьянам, о моральной обязанности освободить их и сделать тем самым равноправными в гражданском смысле членами общества подкреплялась аналогичным мнением его друзей - членов тайных обществ и, в частности, уставом Союза благоденствия.
Так, в 12-м параграфе первой части «Зелёной книги», где определялись обязанности членов организации, посвятивших себя деятельности по отрасли «человеколюбие», говорилось, что они «стараются склонить помещиков к хорошему с крестьянами обхождению, представляя, что подданные такие же люди и что никаких в мире отличных прав не существует, которые дозволяли бы властителям жестоко с подвластными обходиться».
Как считал И.Д. Якушкин, «надо было придумать способ возбудить в них (крестьянах. - В.П.) деятельность и поставить их в необходимость прилежно трудиться. Способ этот <...> состоял в том, чтобы прежде всего поставить их в совершенно независимое положение от помещика». В связи с этим он написал прошение министру внутренних дел Козодавлеву, в котором изъявил желание отпустить крестьян на волю и изложил условия их освобождения.
«Я представлял в совершенное и полное владение моим крестьянам их домы, скот, лошадей и всё их имущество. Усадьбы и выгоны в том самом виде, как они находились тогда, оставались принадлежностью тех же деревень. За всё это я не требовал от крестьян моих никакого возмездия. Остальную же всю землю я оставлял за собой, предполагая половину её обрабатывать вольнонаёмными людьми, а другую половину отдавать внаём своим крестьянам».
Прошение И.Д. Якушкина от 24 июня 1819 г., адресованное О.П. Козодавлеву, попало в департамент государственного хозяйства, который ведал крестьянскими делами. Ответ директора департамента С.С. Джунковского в форме «отношения», направленного предводителю дворян Смоленской губернии С. Лесли, содержал в завуалированной форме мысль о том, что намерения И.Д. Якушкина не соответствуют букве закона, то есть указу от 20 февраля 1803 г. о вольных хлебопашцах, согласно которому отпущенные на волю за установленный выкуп крестьяне обязательно наделялись землёй для того, чтобы они могли выполнять повинность в пользу казны и переставали быть зависимыми от помещика.
Для решения крестьянского вопроса Якушкин в начале 1820 г. выехал в Петербург и по пути остановился в Москве. Здесь он встретился с М.А. Фонвизиным и М.Н. Муравьёвым. «Оба - Фонвизин и Михайло Муравьёв - дали мне письмо к Никите Муравьёву, - читаем в «Записках» декабриста, - и поручили переговорить с ним и другими о делах общества». Такое поручение выглядело бы по меньшей мере странным, если бы Фонвизин и М. Муравьёв не были убеждены в исключительной порядочности Якушкина и в том, что он разделял взгляды москвичей - членов тайного общества.
Пребывание в начале 1820 г. в Петербурге имело для Якушкина большие и серьёзные последствия. «По приезде моём в Петербург, - вспоминал он, - Никита (Муравьёв. - В.П.), который в это время был в отставке и усердно занимался делами тайного общества, познакомил меня с Пестелем». Приведённая мемуарная запись позволяет точно датировать приезд И.Д. Якушкина в Петербург второй половиной января 1820 г. Дело в том, что Н. Муравьёв вышел в отставку 13 января 1820 года и мог лично познакомить И.Д. Якушкина с Пестелем только в это время.
«При первом же знакомстве, - пишет Якушкин, - мы проспорили с ним (Пестелем. - В.П.) часа два. Пестель всегда говорил умно и упорно защищал своё мнение, в истину которого он всегда верил, как обыкновенно верят в математическую истину; он никогда и ничем не увлекался. Может быть, в этом-то и заключалась причина, почему из всех нас он один в течение почти 10 лет, не ослабевая ни на одну минуту, усердно трудился над делом тайного общества. Один раз доказав себе, что тайное общество верный способ для достижения желаемой цели, он с ним слил всё своё существование».
На следующий день «моего приезда в Петербург, - продолжал И.Д. Якушкин, - Никита стал меня уговаривать, чтобы я присоединился опять к тайному обществу, доказывая мне, что теперь не существует более причины, меня от них удалившей, что в Уставе Союза благоденствия совершенно определён мерный ход общества, прибавив, что Пестель и другие находят очень странным, что я привожу поручения от московских членов и знаю всё, что делается в тайном обществе, не принадлежа к нему. После таких доводов мне оставалось только согласиться на предложение Никиты <...>».
В своём показании на следствии о возвращении в тайное общество И.Д. Якушкин особо подчёркивал единство своих взглядов и взглядов конспираторов по крестьянскому вопросу. «В это время все члены в Петербурге, с которыми я был в сношении, почти единственно занимались разного рода предположениями, относительно освобождения крепостных людей в России, что совершенно согласовалось с тогдашними моими занятиями. Всё это вместе решило меня опять вступить в общество <...>».
По сути дела это было лишь формальное принятие Якушкина в общество, поскольку с самого момента учреждения Союза благоденствия он значился в составе Коренной управы нового тайного общества как один из организаторов Союза спасения.
Но за официальным оформлением членства И.Д. Якушкина в Союзе благоденствия последовало приглашение на совещание Коренной управы, состоявшееся на квартире у Никиты Муравьёва, на котором присутствовали «князь Лопухин, впоследствии начальник Уланской дивизии при гренадерском корпусе, Пётр Колошин, князь Шаховской и многие другие <...>».
И.А. Миронова, опираясь на следственное показание Якушкина о том, что в 1820 г. он был в Петербурге на двух совещаниях, «из коих одно было у Глинки, а другое у Никиты Муравьёва», и принимая во внимание то обстоятельство, что доклад о преимуществах и недостатках республиканской или монархической форм правления П.И. Пестель сделал на квартире Ф.Н. Глинки, пришла к выводу об участии И.Д. Якушкина в этом совещании.
Однако ест ряд данных, позволяющих думать, что И.Д. Якушкин был на других совещаниях Коренной управы Союза благоденствия, на которых П.И. Пестель отсутствовал.
С.С. Ланда весьма убедительно доказал, что Пестель сделал доклад 8 января 1820 г., И.Д. Якушкин же приехал в Петербург после 13 января 1820 г., когда Никита Муравьёв уже находился в отставке. Но особенно важно то, что, подробно рассказывая в «Записках» о встрече и спорах с Пестелем, Якушкин ни словом не обмолвился о его докладе. Будь И.Д. Якушкин на знаменитом выступлении П.И. Пестеля, он обязательно бы об этом написал.
Кроме того, известно, что после доклада Пестеля было поимённое голосование. Имя Якушкина в числе тех, кто голосовал, не названо. Нет о нём упоминаний как об участнике совещания Коренной управы Союза благоденствия и в специальном деле Следственной комиссии.
Может быть, упомянутый в «Записках» И.Д. Якушкина его двухчасовой спор с П.И. Пестелем сразу же после их личного знакомства произошёл по горячим следам доклада будущего автора «Русской правды» и имел своим предметом именно республику? «Записки» содержат сведения о встрече И.Д. Якушкина с Ф.Н. Глинкой и позволяют высказать суждение о возможности посещения первым из них последнего. В этот приезд И.Д. Якушкин у П.Я. Чаадаева познакомился с А.С. Пушкиным.
Кроме встреч с декабристами и близкими знакомыми И.Д. Якушкин, как и намеревался, предпринял действия, направленные на то, чтобы получить разрешение правительства освободить крестьян на условиях, не совпадавших с указом о вольных хлебопашцах.
Проявив упорство и настойчивость, декабрист сумел встретиться с новым министром внутренних дел В.П. Кочубеем, сменившим Козодавлева после смерти последнего 24 июля 1819 г. В ответ на изложенную Якушкиным суть дела В.П. Кочубей сказал: «Я нисколько не сомневаюсь в добросовестности ваших намерений; но если допустить способ, вами предлагаемый, то другие могут воспользоваться им, чтобы избавиться от обязанности относительно своих крестьян».
Декабрист возразил, что «это не совсем правдоподобно по той причине, что каждый помещик имеет возможность очень выгодно избавиться от своих крестьян, продавши их на вывод». Обещая дать прошению Якушкина надлежащий ход, Кочубей фактически не удовлетворил его просьбу. «<...> Хлопоты мои в Петербурге по освобождению крестьян, - писал декабрист, - кончились ничем».
И.Д. Якушкин вернулся из Петербурга в Москву 26 марта 1820 г. и пробыл некоторое время в ней, встретясь с с М.А. Фонвизиным и командиром Лубенского полка П.Х. Граббе. Без сомнения, Якушкин рассказал им обоим о выполнении возложенной на него миссии по тайному обществу и о положении дел в Петербурге. Содержание этой информации восстанавливается на основе «Записок».
В них дана довольно подробная характеристика настроений и деятельности петербургских декабристов. Прежде всего Якушкин констатировал численный рост организации. Но при этом он тонко подметил наличие в Союзе центробежных тенденций и неудовлетворённости его деятельностью. По мнению И.Д. Якушкина, «Союз благоденствия в прежнем своём виде более уже не существовал». Таким образом, толчок к недовольству состоянием дел в Союзе благоденствия со стороны очень авторитетных представителей умеренного крыла декабристов был дан.
И.Д. Якушкин, не задержавшись долго в Москве, отправился в своё имение Жуково. Однако после петербургской неудачи, связанной с попыткой решить судьбу своих крестьян, он потерял надежду освободить их на тех условиях, которые тогда казались ему «наиболее удобными для общего освобождения крестьян в России».
1820 г. знаменует дальнейшее дружеское и идейное сближение И.Д. Якушкина с М.А. Фонвизиным. Направляясь во 2-ю армию сдавать бригаду, которой он командовал, Фонвизин заехал к Якушкину в Жуково. «От меня, - вспоминал Якушкин, - мы поехали к Граббе в Дорогобуж и познакомились с отставным генералом Пассеком, который пригласил нас в своё имение недалеко от Ельни. Он недавно возвратился из-за границы и жестоко порицал все мерзости, встречавшиеся на всяком шагу в России, в том числе и крепостное состояние».
Видимо, общение с П.П. Пассеком оказало определённое влияние на И.Д. Якушкина. Ещё до этого он, руководствуясь убеждением, что одним из действенных средств прогресса и духовного освобождения людей является просвещение, создал у себя школу для детей крепостных крестьян. Кроме того, он уменьшил наполовину господскую запашку и отменил многие отяготительные для крестьян поборы.
И.Д. Якушкин решительно становился на защиту своих крепостных в случае притеснения их местными властями. Показательно, что крестьяне окрестных помещиков нередко скрывались от расправы своих владельцев в деревнях, принадлежавших декабристу. И.Д. Якушкин с негодованием воспринимал каждое проявление чиновничьего произвола.
Один такой случай явился поводом к написанию им адреса царю. Дело было летом 1820 г. в самую страдную пору крестьянских работ. Земский заседатель схватил принадлежавшего Якушкину молодого крепостного парня в качестве рекрута и увёз его в Вязьму. Пришлось И.Д. Якушкину обращаться к смоленскому губернатору барону Ашу, чтобы освободить незаконно арестованного.
Поразмыслив о том, что произошло, И.Д. Якушкин написал Александру I письмо, в котором изложил все бедствия России. М.А. Фонвизин, прочитав адрес И.Д. Якушкина, согласился его подписать. После этого они вместе отправились к П.Х. Граббе в Дорогобуж. «К счастью, - писал впоследствии И.Д. Якушкин, - Граббе был благоразумнее нас обоих; не отказываясь вместе с другими подписать адрес, он нам ясно доказал, что этим поступком за один раз уничтожалось тайное общество и что это всё вело нас прямо в крепость. Бумага, мной написанная, была уничтожена».
Случай с написанием адреса царю ещё раз засвидетельствовал эмоциональную порывистость Якушкина в критические моменты, а неудача с адресом ещё более обострила чувство неудовлетворённости. у Якушкина и Фонвизина бездействием Союза благоденствия. Тогда Якушкин, Фонвизин и, вероятно, Граббе приняли решение «к 1 января 21-го года пригласить в Москву депутатов из Петербурга и Тульчина для того, чтобы они на общих совещаниях рассмотрели дела тайного общества и приискали средства для большей его деятельности».
Таким образом, именно названным декабристам-москвичам принадлежала инициатива созыва съезда Союза благоденствия с тем, чтобы активировать деятельность его членов и несколько изменить политическую платформу Союза, не считая республику единственной формой государственного устройства. Они разделили между собой организаторские функции по приглашению полномочных представителей управ Союза благоденствия на съезд.
М.А. Фонвизин с братом отправились в Петербург, а И.Д. Якушкин - в Тульчин. М.А. Фонвизин, хорошо знавший тульчинских декабристов, дал ему письма к некоторым из них, и, в частности, к А.П. Юшневскому. Кроме того, М.А. Фонвизин написал письмо Михаилу Орлову, который командовал в Кишинёве 16-й дивизией. Задача И.Д. Якушкина была не из лёгких. Он и Фонвизин могли ожидать оппозиции со стороны Пестеля, который после Петербургского совещания Коренной управы Союза благоденствия твёрдо держался республиканского курса и, конечно же, не одобрил бы перемену политической ориентации в сторону конституционной монархии.
Добыв себе в Дорогобуже, по всей видимости при содействии П.Х. Граббе, подорожную, Якушкин двинулся в путь. По дороге он заезжал в Тулу, где находился с полком Я.В. Воронец - член Союза благоденствия, его дальний родственник, которого он известил, что «опять вступил в общество».
Приехав в Тульчин, И.Д. Якушкин тотчас явился к И.Г. Бурцову, одному из руководителей Тульчинской управы. Это очень характерная деталь, говорящая о близости последнего к декабристам-москвичам. Правда, в тот день Якушкин побывал у Пестеля и Юшневского. При внешне одинаково доброжелательных отношениях с руководителями Тульчинской управы Якушкин имел более тесный контакт с И.Г. Бурцовым. От наблюдательного эмиссара москвичей не ускользнуло, что между членами Тульчинской управы Союза благоденствия «в это время было что-то похожее на две партии: умеренные, под влиянием Бурцова, и, как говорили, крайние, под руководством Пестеля».
Для И.Д. Якушкина общение с П.И. Пестелем имело важные последствия. «В это время Пестель, - рассказывает мемуарист, - замышляя республику в России, писал свою «Русскую правду». Он мне читал из неё отрывок и, сколько помнится, об устройстве волостей и селений. Он был слишком умен, чтобы видеть в «Русской правде» будущую конституцию России. Своим сочинением он только приготовлялся, как он сам говорил, правильно действовать в Земской думе и знать, когда придётся, что о чём говорить».
Известно, что в 1820 г. текста «Русской правды» ещё не существовало. Таким образом, Якушкин совместил в своих воспоминаниях теоретические разговоры с ним П.И. Пестеля с содержанием будущего наказа Временному Верховному правлению, о котором мемуарист услышал от осведомлённых лиц много лет спустя. Однако есть резон предполагать, что Пестель уже в то время уяснил для себя основные положения, изложенные позднее в «Русской правде», и, естественно, хотел в беседах с людьми, которых он уважал и которым доверял, проверить убедительность и действенность своих доводов.
Особое место в разговоре П.И. Пестеля с И.Д. Якушкиным, судя по воспоминаниям последнего, занимал аграрный вопрос, которому идейный руководитель южных декабристов придавал огромное значение. Разговор этот не прошёл бесследно для И.Д. Якушкина.
Делегатов от Тульчинской управы на Московский съезд Союза благоденствия выбирали на совещании, состоявшемся на квартире у Пестеля. Кандидатура Пестеля в качестве участника намеченного съезда была отведена самими членами Тульчинской управы из конспиративных соображений, поскольку у него не было родственников в Москве и какого-либо другого повода поехать туда. Поэтому действия Якушкина не явились причиной отсутствия П.И. Пестеля на Московском съезде. Тульчинскую управу представляли на нём И.Г. Бурцов и Н.И. Комаров, ехавшие в отпуск в Москву.
Из Тульчина И.Д. Якушкин с казённой подорожной, которой его снабдил полковник П.В. Аврамов, отправился в Кишинёв к командиру 16-й пехотной дивизии генерал-майору М.Ф. Орлову. Однако, не доехав до места назначения, Якушкин на дороге встретился с Орловым, которого сопровождал его адъютант К.А. Охотников. Для того чтобы добиться приезда М.Ф. Орлова на съезд, Якушкин, по совету Охотникова, поехал вместе с ними в Каменку к В.Л. Давыдову.
Приятным сюрпризом для И.Д. Якушкина явилась встреча в Каменке с А.С. Пушкиным, которого декабрист удивил знанием наизусть его стихов, в том числе и не появлявшихся в печати. Время пребывания в Каменке Якушкин использовал для уговора М.Ф. Орлова представлять на съезде Кишинёвскую управу и преуспел в этом.
Подводя итог поездки И.Д. Якушкина в Тульчин - Каменку, можно считать, что он добился желаемого результата. Благодаря его настойчивости, на Московском съезде присутствовали представители как Тульчинской, так и Кишинёвской управ Союза благоденствия.
Съезд, по свидетельству И.Д. Якушкина, собирался для того, чтобы «обозреть положение и способы общества и определить причины, до сих пор препятствующие распространению и успехам» его.
Открытие съезда намечалось на 1 января 1821 г., но поскольку некоторые представители управ задержались с приездом, первое заседание состоялось 4 или 5 января. Председательствовал на съезде Н.И. Тургенев. Собрания происходили в доме Фонвизиных на Рождественском бульваре (сейчас дом № 12). От Петербурга на съезд были делегированы Н.И. Тургенев и Ф.Н. Глинка, от Москвы - М.А. Фонвизин и И.Д. Якушкин, от Тульчина, как уже говорилось ранее, - И.Г. Бурцов и Н.И. Комаров, от Кишинёва - М.Ф. Орлов и К.А. Охотников. Кроме того, эпизодически в его работе принимали участие П.Х. Граббе, И.А. Фонвизин и М.Н. Муравьёв.
Главным событием первого дня заседания стало выступление М.Ф. Орлова, изложившего целую программу решительных действий будущего общества, в которую входили создание тайной типографии для печатания антиправительственной литературы и фабрики фальшивых ассигнаций для подрыва кредита правительства, а также подготовка к открытому выступлению. Встретив несогласие большинства участников съезда, М.Ф. Орлов покинул его, заявив, что он порывает с тайным обществом.
После ухода М.Ф. Орлова братья М.А. и И.А. Фонвизины, И.Д. Якушкин, П.Х. Граббе вместе с Н.И. Тургеневым, Ф.Н. Глинкой и И.Г. Бурцовым определили дальнейшую судьбу Союза благоденствия. Но при этом нельзя сбрасывать со счетов тревожную информацию П.Х. Граббе о том, что высшему военному командованию стало известно об их подозрительных встречах в Москве. Поэтому всем присутствовавшим было объявлено об официальном роспуске Союза благоденствия. Но, прикрываясь официальным закрытием Союза, умеренно настроенное руководство съезда в узком кругу единомышленников решило продолжить конспиративную деятельность.
Правда, при этом стало необходимым изменить не только организационные принципы будущего тайного общества, но и программные цели его, отступив на ступеньку ниже от мнения П.И. Пестеля и его единомышленников, высказанного на Петербургском совещании Коренной управы Союза благоденствия 1820 г. в пользу республиканской ориентации. Участники съезда нашли, «во-первых, что неограниченность цели, изложенной в уставе Союза благоденствия, охлаждая многих членов, замедляла ход общества; а во-вторых, что положение относительно принятия, не довольно ограждая общество от вступления ненадёжных членов, подвергало ход оного беспрестанным опасностям и что сии две главные причины не только противились успехам общества, но даже угрожали ему совершенным уничтожением, вследствие чего и решено было вновь переобразовать устройство общества».
Здесь же на съезде был подготовлен устав новой организации, который условно именуется в специальной литературе «Уставом 1821 г.» или «Московскими правилами». Он разделялся на две части: в первой для вступающих предлагались те же филантропические цели, как и в «Зелёной книге», редакцией этой части занялся Бурцов. Вторую часть написал Н. Тургенев для членов высшего разряда. В этой части устава уже прямо было сказано, что цель общества состоит в том, чтобы ограничить самодержавие в России, а чтобы приобрести для этого средства, признавалось необходимым действовать на войска и приготовить их на всякий случай.
По мнению И.Д. Якушкина, в новом уставе цель и средства для её достижения были определены «с большей точностью, нежели они были определены в уставе Союза благоденствия, и поэтому можно было надеяться, что члены, в ревностном содействии которых нельзя было сомневаться, соединившись вместе, составят одно целое и, действуя единодушно, придадут новые силы тайному обществу».
Вначале, по свидетельству И.Д. Якушкина, «положено было учредить 4 главные думы. Одну в Петербурге под руководством Н. Тургенева, другую - в Москве, которую поручали Ив. Алекс. Фонвизину, третью я должен был образовать в Смоленской губернии, четвёртую Бурцов брался привести в порядок в Тульчине. <...> Устав был подписан всеми присутствующими членами на совещаниях и Мих. Муравьёвым, который приехал в Москву уже к самому концу наших заседаний».
Обе части нового устава были переписаны в четырёх экземплярах и вручены лицам, которым вменялась в обязанность организация управ. Создаваемое тайное общество, по всей видимости, не получило официального названия, хотя на следствии И.Д. Якушкин показывал, что таковое имелось, но он его не запомнил.
Сокровенное решение Московского съезда о создании четырёх управ полностью осуществить не удалось. Только Н. Тургенев оказал существенное содействие в подготовке одной из ячеек, явившейся основой будущего Северного общества. В Москве же и в Смоленской губернии «предположенные управы, - по авторитетному свидетельству Якушкина, - никогда учреждены не были». И всё же И.Д. Якушкина нельзя упрекнуть в инертности после Московского съезда. Он и М.А. Фонвизин проявили ревностное усердие в попытках выполнить данное И.Д. Якушкину поручение по организации Смоленской управы. Но препятствующие обстоятельства оказались сильнее их намерений.
Первой активной акцией бывших членов Союза благоденствия, согласуемой с уставом нового общества, явилась помощь весной - осенью 1821 г. голодающим Смоленской губернии, в которой И.Д. Якушкин и М.А. Фонвизин приняли самое живое участие. Кроме них в том же направлении согласованно действовали М.Н. Муравьёв, И.Г. Бурцов и не принадлежавшие к тайному обществу П.П. Пассек, Н.В. Левашов, И.Н. Тютчев - помещики Смоленской губернии. Усилиями декабристов и поддерживающих их передовых дворян тысячи крестьян Смоленской губернии были спасены от голодной смерти.
Эти действия произвели ошеломляющее и тревожное впечатление на Александра I, который связывал их с существованием тайного общества. Когда начальник Главного штаба кн. П.М. Волконский, один из ближайших сподвижников царя, хотел его успокоить на этот счёт, он ему ответил: «Ты ничего не понимаешь, эти люди могут кого хотят возвысить или уронить в общем мнении: к тому же они имеют огромные средства; в прошлом году во время неурожая в Смоленской губернии они кормили целые уезды». Министр В.П. Кочубей не без основания считал, что организованная по частной инициативе помощь голодающим крестьянам Смоленской губернии имела целью «очернить правительство», показав «его мнимое безучастие».
Весьма симптоматично, что через два года И.Г. Бурцов должен был писать подробное объяснение на имя П.Д. Киселёва о своей причастности к смоленской благотворительности, поскольку царь считал его «принадлежащим к какому-то тайному обществу, происками коего в 1821 году учреждена была подписка на вспоможение жителям Смоленской губернии, страдавшим от случившегося в то время голода».
В обстановке подъёма филантропически-патриотического настроения, охватившего передовую часть дворянства Смоленской губернии, И.Д. Якушкин принял в члены официально не оформленного, но замышляемого тайного общества П.П. Пассека.
Дружеские связи П.П. Пассека, его поведение в обществе поместных дворян, отношение к крестьянам привлекли к нему пристальное внимание правительства. По всей видимости, летом 1821 г. начальник штаба 1-й армии генерал И.И. Дибич прислал в Смоленскую губернию под предлогом оказания помощи голодающим крестьянам своего подчинённого Сакса с заданием собрать сведения о настроении местного дворянства.
Первым, к кому обратился Сакс, был П.П. Пассек. О своих наблюдениях Сакс сообщил официальным донесением, в котором говорилось, что в кружке П.П. Пассека «осуждение правительства - единственный предмет разговоров». Кроме того, Сакс писал «о тесной дружбе полковника Граббе с П.П. Пассеком и что часто друг у друга по нескольку дней живут, ибо согласны в мыслях насчёт осуждения правительства, монарха и закона».
Отголоском правительственных подозрений в отношении генерал-майора в отставке П.П. Пассека, связанного с И.Д. Якушкиным и М.А. Фонвизиным, явилось дело «О несостоявшемся будто бы в Смоленской губернии тайном обществе». В нём имеется донесение начальника 4-го отделения 1-го корпуса жандармов майора Ребиндера Бенкендорфу от 25 апреля 1828 г., где говорилось: «Многие в Смоленской губернии утверждают, что покойный генерал Пассек (он умер в апреле 1825 г. - В.П.) действительно был главенствующий член какого-то общества и многие молодые люди собирались к нему в дом. Крестьяне его (Пассека) имели особые права от прочих помещичьих крестьян в соседстве. Имели свой суд из старейшин и работали по найму у него».
Как считал некто Глебов, проводивший особое расследование, «генерал Пассек к обществу злоумышленников принадлежал без всякого сомнения. Он проживал в имении своём Смоленской губернии Ельнинского уезда в селе Яковлевичах, был в тесной связи с преступниками Фонвизиным, Якушкиным и другими, с которыми вёл на французском языке переписку и оную от жены своей скрывал, а хранил у управляющего его имением Чернявского (Чернявский был крепостным человеком Пассека, коим в 1822 г. отпущен вечно на волю...), но и у сего напоследок взяв, сжёг при нём в камине: Чернявский между разговорами сказывал <...>, что Пассек к шайке сей пришился более после приезда своего в 1818 году из Парижа, получаемые же вновь с 1822 года письма от злоумышленников хранил уже у себя».
И.Д. Якушкин, признавшись, что в своё время принял в тайное общество П.П. Пассека, назвал также и имя П.Я. Чаадаева. Много лет спустя, в 1883 г., девяностолетним старцем М.И. Муравьёв-Апостол в записке, посвящённой восстанию Семёновского полка, написал: «Чаадаев не принадлежал и не мог принадлежать к нашему Союзу. Только перед своим отъездом за границу (в 1823 г. - В.П.) он узнал от И.Д. Якушкина о его существовании <...>». Это утверждение внутренне противоречиво и неточно. Видимо, М.И. Муравьёв-Апостол слышал от И.Д. Якушкина о том, что последний открыл П.Я. Чаадаеву секрет существования тайного общества, но сместил сам факт их разговора во времени с лета 1821 г. на 1823 г.
И.Д. Якушкин писал в «Записках»: «Мне поручено было принять Пассека и Петра Чаадаева при первом свидании с ними. Когда Чаадаев приехал в Москву, я предложил ему вступить в наше общество; он на это согласился, но сказал мне, что напрасно я не принял его прежде, тогда он не вышел бы в отставку и постарался бы попасть в адъютанты к великому князю Николаю Павловичу».
Судя по письмам И.Д. Якушкина, такая встреча могла состояться между июнем и октябрём 1821 г. Думается, что порядок имён, названных И.Д. Якушкиным в следственном показании и в «Записках», говорит о последовательности их приёма в тайное общество. Таким образом, вслед за П.П. Пассеком И.Д. Якушкин вскоре ввёл в создаваемую им Смоленскую управу П.Я. Чаадаева. Реальные надежды пополнить её состав И.Д. Якушкин мог связывать с П.Х. Граббе. Но, вероятно, тот, предупреждённый о секретном наблюдении за ним, не спешил определить своё членство.
Кроме названных лиц, И.Д. Якушкин никого более не сумел принять в общество и в результате не создал Смоленскую управу. Чувство разочарования охватывает его. Прозрачный намёк на организационную неудачу можно уловить в письме И.Д. Якушкина к П.Х. Граббе от 21 октября 1821 г. Говоря о своём желании поехать в Грецию, он мотивировал отказ от этого намерения непозволительностью «оставить место», им самим избранное, «отрекаться от обязанностей, добровольно на себя принятых. С другой стороны, - писал декабрист, - беспрестанно более и более уверялся в своей неспособности выполнять все эти обязанности». Отсюда и истоки его внутренней неудовлетворённости.
