© НИКИТА КИРСАНОВ

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » © НИКИТА КИРСАНОВ » «Кованные из чистой стали» » Якушкин Иван Дмитриевич.


Якушкин Иван Дмитриевич.

Сообщений 31 страница 33 из 33

31

Документы о болезни И.Д. Якушкина

№ 1. Свидетельство

Дано сие от меня по отношению господина ялуторовского городничего от 10 сентября текущего года за № 1141 ссыльному из государственных преступников Ивану Дмитриевичу Якушкину в том, что он, Якушкин, страдает хроническим катаром лёгких (cataralio pulmonum chronico) и что болезнь эта по длительному характеру своему требует долгого лечения и средств более действительных, чем те, которые имеются в здешней больнице.

Сентябрь, 14 дня 1850 г. Ялуторовск.

Исполняющий должность ялуторовского окружного врача

Борщевский.

При освидетельствовании находился городничий.

№ 2. Свидетельство

Дано в том, что прибывший из г. Ялуторовска для совещания о своей болезни государственный преступник Иван Дмитриевич Якушкин действительно одержим сильными геморроидальными и ревматическим  припадками, сопроводжающимися частыми приливами крови к голове, и общим истощением тела, и как все доселе употребляемые средства остались без всякой пользы и болезненное состояние время от времени всё усиливается, то, по моему мнению, можно только ожидать облегчения для больного от употребления тёплых минеральных серных вод. В чём свидетельствую.

г. Тобольск декабря 22 дня 1853 года.

Врач заведений приказа общественного призрения

Г. Мейер.

№ 3. Медицинское свидетельство

Вследствие предписания господина управляющего Иркутской губернией от 15 марта сего месяца за № 47 Иркутской врачебной управе было мною сего числа освидетельствован при бытности частного пристава Мордвинова государственный преступник Иван Якушкин в состоянии его здоровья, при чём найдено следующее:

Означенный Иван Якушкин страдает по сие время цинготными язвами на нижних оконечностях, хроническим ревматизмом сочленений с отслоением патологической материи в оных, сильным геморроидальным кровотечением из заднего прохода и общим изнурением тела, почему он не может отправиться к месту своего поселения в г. Ялуторовск, в чём общим нашим подписом свидетельствуем.

Иркутск, марта 21 дня 1856 года.

№ 4. Свидетельство

Во исполнение предписания господина Московского военного генерал-губернатора от 26 февраля 1857 года за № 245, в медицинскую контору последовавшего, был свидетельствован в состоянии здоровья возвращающийся из Сибири дворянин Иван Дмитриевич Якушкин, при чём оказалось, что он вообще слаб и худ телом и одержим геморроидальными припадками, сопровождающимися выпадением заднепроходной кишки, и при том имеются у него язвинки на левой голени скорбулитического свойства, а потому, принимая в уважение описанное болезненное состояние дворянина Якушкина, полагаю, что нужно ему для поправления его здоровья надлежащее лечение.

Февраля 26 дня 1857 года. Штадт-физик Правдин.

32

Евгений Иванович Якушкин

Наверное, его можно было бы назвать «человек-эпоха» или «человек – связь времен». Речь у нас пойдёт о Евгении Ивановиче Якушкине, сыне декабриста, приятеле Ивана Пущина, корреспонденте Герцена, общественном деятеле и библиофиле.

Появление на свет Евгения Ивановича было сопряжено с обстоятельствами трагическими: отец его, Иван Дмитриевич Якушкин к моменту рождения сына, 20 января (1 февраля по новому стилю) 1826 года, был заключён в Петропавловскую крепость, впоследствии осуждён как «государственный преступник, прикосновенный к 14 декабря 1825 года» и отправлен на каторгу и в ссылку в Сибирь. В Москве, в весьма стеснённых материальных обстоятельствах, с двумя сыновьями на руках, осталась его 19-летняя супруга, Анастасия Васильевна. Она хотела отправиться в ссылку вслед за мужем, но тогда бы пришлось оставить детей в европейской России (это было главным условием для всех жён – декабристок). Иван Дмитриевич оставить мальчиков не разрешил, и молодая жена оказалась в тяжелейшем и моральном, и материальном положении. Анастасия Васильевна могла рассчитывать только на помощь матери и брата и посвятила всю жизнь детям, занимаясь их воспитанием и образованием. Так, она переехала в подворье Троице-Сергиевой Лавры: чтобы сыновьям давали уроки преподаватели духовной академии. От них дети получили прекрасное знание русского языка и словесности, истории и географии.

Мальчики оказались прекрасно подготовленными для поступления в университет. Евгений Иванович учился на юридическом факультете и уже в студенческие годы страстно увлекся книгособирательством. Он проводил часы на легендарном рынке у Сухаревой башни – месте, привлекавшем всех московских библиофилов и упоминаемом практически в каждом нашем рассказе о московских коллекционерах. Когда семья Якушкиных переехала в Ярославль, друзья-библиофилы писали Евгению Ивановичу, что его супруга должна быть довольна этим городом, потому что в нём нет Сухаревой башни. Увы, Елена Густавовна Якушкина недолго наслаждалась отсутствием книжной торговли в Ярославле: во-первых, супруг продолжал наведываться в Москву, а во-вторых, старший сын Вячеслав поступил в университет и… «теперь я намерен через него приобретать книги у Сухаревой башни и на Смоленском рынке», - отвечал Якушкин друзьям.

Нельзя не отметить, что немаловажную роль в приобщении юного Евгения к книге сыграл друг и названный брат его отца, И.Д. Якушкина – Пётр Яковлевич Чаадаев. Он поддерживал Анастасию Васильевну, привечал у себя мальчиков – Евгения и его старшего брата Вячеслава (рано умершего). А в чаадаевском окружении был хорошо известен библиофил С.Д. Полторацкий. Более того, когда Е. И. Якушкин после окончания университета уехал в Германию и Францию «совершенствоваться в науках», Чаадаев просил Полторацкого позаботиться о молодом юристе.

Несмотря на весьма ограниченные материальные возможности, Евгений Иванович постепенно начал собирать библиотеку, которая в 1860-х годах станет широко известной среди отечественных книголюбов. Поначалу Якушкин приобретал все книги, которые он считал стоящими покупки и на которые у него хватало средств. Наверное, так начинают большинство коллекционеров. Но довольно рано (это, опять-таки, было связано с ограниченными финансами) Евгений Иванович вышел на иной путь собирательства: стал покупать в основном книги и периодические издания, так или иначе связанные с его профессиональными интересами. А в сферу интересов Якушкина входило право, особенно обычное право народов, населявших Российскую империю. Якушкин был сторонником Герцена и его теории «русского социализма», потому особое значение придавал изучению быта, нравов, обычаев народа – то есть, к праву добавлялась этнография.

Особое внимание Евгений Иванович уделял периодическим изданиям – журналам, альманахам и сборникам, особенно старым, уже в те времена считавшимся библиографическими редкостями. Его коллекция периодических изданий пользовалась неоспоримым авторитетом, с ним советовались такие знатоки, как Г.Н. Геннади, П.А. Ефремов, А.Н. Неустроев. Когда Г.Н. Геннади со страниц «Русской старины» обратился к отечественным библиофилам с вопросом: «У кого в России значительнейшие собрания русских журналов», то в том же журнале ему ответил К.Н. Бестужев-Рюмин: «У Якушкина в Ярославле».

Переезд в Ярославль дался Е.И. Якушкину нелегко. Будучи на плохом счету у властей как «сын государственного преступника», член оппозиционных, близких к Герцену кружков, Евгений Иванович не смог получить в Москве должность, позволяющую ему прокормить жену и четверых детей, особенно учитывая его страсть к книгособирательству. В Ярославле же Якушкину предложили хорошо оплачиваемую должность – председатель палаты государственных имуществ. В городе на Волге он прожил почти полвека. Вначале его угнетала провинциальная атмосфера: «В первые минуты приезда я испытывал чувства человека, схороненного заживо. Не дай бог, как скверно…», - жаловался Якушкин в письме. Но вскоре он нашёл в Ярославле свой круг общения - в первую очередь, стремившуюся к знаниям молодежь.

Книжное собрание Евгения Ивановича, в отличие от многих крупных коллекций, оказалось волею обстоятельств не в Москве или Петербурге, не в крупном родовом имении, а в обыкновенном российском провинциальном городе. Это и определило судьбу библиотеки Якушкина: она фактически стала публичной. Е.И. Якушкин открыл её для всех желающих. Книгами Якушкина пользовался буквально весь город. Сотни неимущих учащихся, студентов (Якушкин стал основателем и председателем Общества для вспомоществования учащимся недостаточного состояния) обращались к его собранию. По воспоминаниям ярославского краеведа И.А. Тихомирова, книги выдавались всем и без залога. При этом ни одной книги не пропало – таков был авторитет хозяина библиотеки. Более того, Евгений Иванович основал в Ярославле несколько небольших, но хорошо подобранных общедоступных библиотек: в Сиротском доме, в мужской и женской гимназиях, в статистическом комитете.

Исследовательская деятельность Е.И. Якушкина касалась, в первую очередь, его профессиональных интересов.

В его собрании с необыкновенной полнотой были представлены материалы о современном ему состоянии Российской империи: столичные и провинциальные газеты, земские издания, статистические отчеты. На основании этой части своей коллекции он и создал свой капитальный библиографический труд «Обычное право» и примыкающий к нему том «Обычное право русских инородцев». «Обычное право» состояло из пяти томов библиографии, в которых описаны тысячи изданий. Современники, высоко оценившие этот труд, шутя, называли Евгения Ивановича «Нестором обычного права». В предисловии Якушкин писал, что труд создан исключительно по книгам его личной библиотеки и жаловался на то, как трудно работать провинциальному библиографу, оторванному от крупнейших столичных собраний. Но его библиотека была настолько хорошо укомплектована, что и столетие спустя в издании не находят пропусков. Кроме того, нельзя не учитывать и тот факт, что репутация и имя Евгения Ивановича Якушкина открывали ему двери многих частных собраний, а верные друзья пользовались случаем и всегда старались раздобыть для ярославского библиофила редкие документы. Так, Пётр Александрович Ефремов снабжал друга редкими официальными материалами о раскольниках, которые ему доводилось читать по службе.

Нельзя не упомянуть и о ещё одной сфере интересов Евгения Ивановича Якушкина. Точнее, это были не интересы, а сама жизнь. Речь идёт о друзьях его отца – ссыльных декабристах. В воспитании Анастасии Васильевны Якушкиной изначально были заложены любовь и уважение к отсутствующему в доме отцу, а также почтительное отношение к тем идеям, за которые он был отправлен на каторгу. Так получилось, что Евгений Иванович был отправлен в служебную поездку в Сибирь – и именно в те места, где находились в ссылке отец и его товарищи. О приезде Евгения к Ивану Дмитриевичу Якушкину в 1853 году потом вспоминали многие декабристы – уж больно «романтичным» вышел сюжет, и в целом история получилась прекрасная: отец и сын, ни разу не видевшие друг друга, встретились так, словно никакой разлуки и не было – настолько они оказались близки. Декабристы приняли Евгения Ивановича в свой круг, а более всего он полюбился Ивану Ивановичу Пущину – лицейскому другу Пушкина.

Именно Е.И. Якушкину мы обязаны тем, что «первый друг» поэта написал свои «Записки о Пушкине», а по возвращении из ссылки передал Евгению бумаги из своего портфеля, который хранился почти тридцать лет у самых разных людей. Бумаги с неопубликованными или опубликованными не полностью стихотворениями Пушкина, написанными до 1825 года. Е.И. Якушкин считался одним из главных специалистов по «потаённому Пушкину». В его архиве хранились два рукописных сборника, переписанных его рукой, с неопубликованными на то время стихотворениями поэта. Сейчас эти сборники хранятся в Пушкинском доме: в одном из них Пушкину бесспорно принадлежат 35 стихотворений из 78, во втором - 34 из 58. Часть скопившихся у него пушкинских материалов Якушкин сумел опубликовать – неожиданно и изящно обойдя цензурные препоны. В «Библиографических записках» вышла его «рецензия» на анненковское издание Пушкина, содержавшая ещё неизвестные простым читателям и пушкинистам тексты. По словам Т.Г. Цявловской, «рецензия» Якушкина стала «первой попыткой печатной пропаганды политической лирики Пушкина в России после смерти Николая I».

Пушкинистом стал и сын Евгения Ивановича, Вячеслав – ему принадлежит первое научное описание рукописей поэта.

Но самой ценной частью рукописного отдела библиотеки Якушкина были материалы, связанные с декабристами. Евгений Иванович сделал необычайно много для собирания и сохранения мемуаров декабристов. И.И. Пущин, Н.В. Басаргин, Е.П.Оболенский, В.И. Штейнгейль и даже отец, Иван Дмитриевич Якушкин, оставили свои воспоминания, уступая напору и требованиям Евгения. Более того, получив материалы от одного декабриста, он посылал рукопись на прочтение остальным, чтобы получить замечания, многие из которых имели самостоятельную ценность. Часть полученных таким образом рукописей Е.И. Якушкин сумел опубликовать в Вольной печати Герцена.

Страсть к книгам перешла у Евгения Ивановича, по его же собственному признанию, «в непохвальную жадность, с трудом сдерживаемую». За три года до смерти он жаловался, что для размещения библиотеки приходится нанимать большую квартиру, а книги всё равно некуда ставить. И это при том, что он передавал книги общедоступным библиотекам в Ярославле, редкие и ценные издания завещал Румянцевской библиотеке, оригинал рукописи «Записок о Пушкине» Пущина – библиотеке Царскосельского Лицея…

Восстановить полностью состав этого крупнейшего провинциального частного собрания, к сожалению, уже не получится. Евгений Иванович мечтал о каталоге – но мечту так и не осуществил, занимаясь куда чаще библиографией для «Обычного права». По литературным источникам (письмам, воспоминаниям, заметкам) обрисовываются только твёрдые контуры коллекции, состоявшей из трёх частей: право, периодика и Rossica. По каталогу частных библиотек Иваска количество книг указано весьма приблизительно – 15 тысяч. А периодика? А рукописная часть?

Большую (но не большую) часть библиотеки (книги по русской истории, праву, художественную литературу) Вячеслав Евгеньевич Якушкин передал университету имени Шанявского. На изданиях, хранящихся в Исторической библиотеке, можно увидеть сразу два владельческих знака – экслибрис Е.И. Якушкина и штемпель университета. Но не только их – потом раздробленная на части коллекция оказалась и в ГИМе, и в Институте Красной Профессуры, и в библиотеке Академии Общественных Наук…

Отрадным остаётся факт, что рукописная часть собрания – в составе архива семьи Якушкиных - полностью перешла в архив и сейчас хранится в фондах ГА РФ.

33

Из воспоминаний Е.И. Якушкина о своей семье

Я родился, когда отец уже был заключен в Алексеевский равелин. Мать не могла меня кормить, у нее пропало молоко, кормилицы найти не могли - и меня принуждены были питать коровьим молоком с кашкой из сухарей, потому что мне было два месяца, когда мать моя поехала в Петербург и взяла меня с собой. Дорогой не везде можно было достать свежего молока, и его поневоле должны были заменять сухарями. Я был ребенок хилый, больной и вследствие этого страшно избалованный. Хотя и потом меня мать очень баловала, и это едва ли не входило в систему воспитания, как впоследствии у меня. После поездки в Петербург меня повезли зимой в Ярославль, когда мне было с небольшим год. Словом, в молодости самым маленьким ребенком я натерпелся так, как другому не приходилось терпеть во всю жизнь. Все это я знаю по рассказам, но с 4-х лет я все помню сам очень хорошо.

Семья наша была невелика. Старушка бабушка, мать моей матери, сын ее, Алексей Васильевич Шереметев, и моя мать с братом моим и мною. Бабушка Надежда Николаевна была человек довольно оригинальный. Маленького роста, с совершенно белыми волосами, картавая старушка, она всегда была одета в черный капот, только причащалась и в светлое воскресенье была в белом - тоже капоте. Волосы у нее были острижены в кружок, и только, когда выезжала, она надевала тюлевый чепец с черными и белыми лентами. Ни закрытых экипажей, ни шляпок она не любила, и даже в Москве, где было у нее пропасть знакомых, она выезжала в дрожках, когда появились пролетки, то в пролетке - в том же тюлевом чепце на голове, который снимала, как только входила в гостиную. Она не получила хорошего образования и даже по-французски говорила плохо, но у нее был природный ум и между друзьями своими она считала Жуковского, Гоголя, Киреевских и Аксаковых. С первыми двумя она была в постоянной переписке. Набожная до чрезвычайности, она соблюдала все постные дни, никогда не пропускала ни одной службы и читала книги только религиозного содержания, и в то же время у нее было какое-то поклонение к моему отцу, хотя она знала, что он человек неверующий. Зная это, она считала его едва ли не лучшим христианином во всем мире. До самой смерти она писала ему непременно раз в неделю. Она была очень добра, готова объехать весь город, чтобы похлопотать о нуждающемся, хотя и мало известном человеке, но о сделанном ею добре она никогда не говорила никому ни слова.

Гораздо труднее мне очертить лицо моей матери. Она мне всегда казалась совершенством, и я без глубокого умиления и горячей любви не могу и теперь вспоминать об ней. Может быть, моя любовь, мое благоговение перед ней преувеличивают ее достоинства, но я не встречал женщины лучше ее. Она была совершенная красавица, замечательно умна и превосходно образованна. Ее разговор просто блистал, несмотря на чрезвычайную простоту ее речи. Но все это было ничего в сравнении с ее душевною красотою. Я не встречал женщины, которая была бы добрее ее. Она готова была отдать все, что у нее было, чтобы помочь нуждающемуся, нередко просиживала ночи у больны, иногда почти ей неизвестных (у нас в доме нередко находили приют бедные, бесприютные женщины), но требующих тщательного присмотра, сама перевязывала раны, до такой степени отвратительные, что я не мог даже на них и смотреть.

Но были несчастия, не требовавшие ни денежной помощи, ни присмотра; она являлась и здесь утешительницей и действительно умела поднять человека, упавшего духом и близкого к отчаянию. 500 душ и 400 десятин было в то время состояние, при котором можно было жить хорошо. Кроме того, брат моей матери присылал ей деньги, когда она в них очень нуждалась; однако же очень часто случалось, что полученные деньги все раздавались и в доме не оставалось ни гроша. Никакие лишения, впрочем, не были тяжелы моей матери. Она любила изящную обстановку: ей нужно было все или ничего. Она могла долго носить одно и то же платье, но если заказывала новое, то всегда в лучшем и поэтому самом дорогом магазине. Ежели она покупала для дома какую бы то ни было безделицу, эта безделица была всегда артистическая вещь. Ежели она хотела кому что-нибудь подарить на память, то она не покупала подарка, а заказывала его и дарила такую изящную вещь, какой не бывает в продаже. Все добро, которое она делала, делала не потому, что этого требует религия или по убеждению, что хорошо делать добро, но просто без всяких рассуждений, потому что не могла видеть человека в нужде и не помочь ему.

Она была религиозна, но без всякого ханжества, без особого уважения к обрядам, выше которых она ставила истинное христианское чувство, чувство любви к ближнему. Все люди для нее были равны, все были ближние. И действительно, она одинаково обращалась со всеми; был ли это богач, знатный человек или нищий, ко всем она относилась одинаково. С независимым характером, какие встречаются редко, она при всей своей снисходительности и мягкости никому не позволяла наступать себе на ногу, да редко кто на это и отваживался, потому что ее тонкая, но острая насмешка сейчас же заставляла человека отступить в должные границы. В то время произвола ее глубоко возмущало всякое насилие, она высказывалась прямо и горячо, с кем бы ей ни приходилось говорить. Очень веселого характера, она любила удовольствия и общество и оживляла самых скучных людей своей веселостью. Прислуга и простой народ любили ее чуть не до обожания, но я думаю, что в обществе ее многие не любили. Превосходство никогда не прощается, оно подавляет и поэтому не может нравиться посредственным людям. Притом высказываемое прямо мнение, хоть, например, об истязаниях, которым подвергались нередко крестьяне, могло многим казаться просто обидой.

Мой дядя, дорогую память которого я сохраняю до сих пор, был человек очень добрый, честный, но несколько запуганный. Он кончил курс в Школе колонновожатых, поступил оттуда офицером в гвардейскую конную артиллерию, был принят в тайное общество товарищем своим по школе Колошиным, но в делах общества принимал очень мало участия. В 1825 году он был адъютантом у Толстого, корпус которого был расположен в Москве и ее окрестностях. Когда пришло известие о восстании, готовившемся 14 декабря, отец мой пригласил моего дядю возмутить войска, стоявшие в Москве. Дядя мой испугался и скрылся, так что он не видел моего отца до самого его ареста, который был произведен через несколько дней.

Во время следствия и суда имя моего дяди не было никем произнесено. Участие его, как и многих других, в тайном обществе осталось тайной для правительства, но висело над ним постоянной угрозой. Он вышел в отставку, уехал за границу и, возвратившись, поселился в деревне. Страх его вначале был понятен, но потом он, кажется, обратился в привычку. Я не слыхал от него никогда ни одного свободного слова. Когда я был уже в университете и после, по выходе моем оттуда дядя с видимым удовольствием слушал вольнолюбивые речи, высказываемые с молодым увлечением, он никогда не возражал на них, но и никогда не высказывал прямо, что он с ними согласен, только после каждого такого разговора он становился еще нежнее со мною. Чтобы описание нашей семьи было полнее, мне надо сказать несколько слов о двух лицах, которые, несомненно, к ней принадлежали.

В Покровском был управляющий Яков Игнатьевич Соловьев и жена его Настасья Матвеевна. В моих глазах это были самые близкие мне родные. По чувствам моим, по моим всегдашним отношениям к ним они мне так же близки, как моя мать или мой дядя. У деда был театр с труппою крепостных и оркестр. Дворовые мальчики отдавались с большою платою к лучшим музыкантам в Москве. Яков Игнатьевич был отдан к Фильду, знаменитому музыканту того времени. Музыкальных способностей у него не оказалось, но вышел прекрасный и образованный для того времени молодой человек. Ему дали вольную и поместили его на службу в Сенат, где он дослужился до первого офицерского чина.

В 1812 году, когда дед мой умер, бабушка вызвала Якова Игнатьевича и поручила ему управление имением. Здесь он влюбился в дворовую девушку, получившую, как и он, музыкальное образование в Москве, и женился на ней. Она была близким другом моей матери. Замечательно добрая, она была любима всеми, даже своими бывшими подругами, оставшимися в дворовых, хотя ее положение и значение в доме могло возбуждать в них зависть. Держала она себя с необыкновенным тактом, не унижаясь перед бывшими господами, которых любила всей душой, и не гордясь перед бывшими своими подругами... Она была добра до самоотвержения, детей любила без памяти, зато и мы любили ее тоже без памяти. Притом с душою чистой, как у младенца, она имела большое на нас влияние, и к моим воспоминаниям о ней, исполненным любви и признательности, не примешивается ничего горького.

Яков Игнатьевич пользовался во всей семье большим уважением. Человек простой в обращении, умный и безупречно честный, он его вполне заслуживал. Даже бабушка, вспыльчивая как порох, никогда на него не сердилась или, по крайней мере, не показывала, что сердится. Он вместе с женой своей разделял и семейную радость, и семейное горе. От него не скрывалось никакой семейной тайны. Когда мой отец был арестован ц Москве, бабушка послала верного человека в смоленское наше имение привезти оттуда бумаги отца. Когда там сделали обыск, бумаги были уже в деревне у бабушки, которая, зная их опасную важность, хранила их под полом своего кабинета, чтобы передать их отцу, когда он вернется из ссылки. Незадолго до смерти, боясь, что бумаги эти попадут кому-нибудь в руки, она сожгла их. Никто этой тайны не знал, кроме Якова Игнатьевича. Мне он рассказал об этом только после смерти бабушки. Яков Игнатьевич был управляющим у Шереметевых более 50 лет и ничего не оставил своим детям, несмотря на чрезвычайно скромный образ жизни.


Вы здесь » © НИКИТА КИРСАНОВ » «Кованные из чистой стали» » Якушкин Иван Дмитриевич.