© НИКИТА КИРСАНОВ (ИНФОРМАЦИОННЫЙ ПОРТАЛ «ДЕКАБРИСТЫ»)

User info

Welcome, Guest! Please login or register.


You are here » © НИКИТА КИРСАНОВ (ИНФОРМАЦИОННЫЙ ПОРТАЛ «ДЕКАБРИСТЫ») » Мемуарная проза. » Записки графа Фёдора Петровича Толстого.


Записки графа Фёдора Петровича Толстого.

Posts 11 to 18 of 18

11

Глава четвертая

В гуще общественной жизни. 1810-1830-е годы

Общество "Зеленая книга"

В 1814 году я получил за мои восковые работы первые два брильянтовые перстня от императрицы Елизаветы Алексеевны; впоследствии получил от нее еще пять перстней за восковые работы, разные рисунки водяными красками и медали. От императрицы Марии Федоровны - три перстня, а от великой княгини Александры Федоровны - один перстень.

В 1816 году в бытность короля прусского в Петербурге за исполненное для его величества художественное произведение получил я бриллиантовый перстень с вензелевым изображением имени его величества, короля прусского.

[В 14-м году государем возвратившимся из Парижа гвардейским полкам сделан парад, на котором были розданы им медали за взятие Парижа, одинокие, как солдатам, так и офицерам, назначенные для всех войск, бывших в Париже. Эта медаль, как и 12-го года, сочинена и резана мною.

Вскоре после параду государь разрешил офицерам гвардии вне службы для облегчения, кто хочет, носить гражданское платье, что, однако ж, ими было употреблено во зло, потому что офицеры, нарядясь в штатские фраки и сертуки, стали на бульварах и по улицам делать ужасные шалости, так что не было от них проходу не только одним ходящим по улицам женщинам, но даже идущим с лакеями и со своими мужьями, к которым они приставали со своими разговорами и оскорбительными предложениями и заводили скандалы с мужьями, которые иногда разрешались и дракой.

И когда полиция вступалась с намерением отдалить нахала, то они сказывались, что они - офицеры гвардии, которых полиция не имела права брать. Эти беспрестанно повторяющиеся бесчинства на бульварах, улицах и на публичных гуляньях были причиною [того], что в самом коротком времени государь запретил гвардейским офицерам носить штатское платье. Но эта мера не уничтожила распутства и безнравственности. Фраки были сняты офицерами, а бесчинства и дерзости продолжались все так же. Правительством для искоренения этого не принималось никаких мер. Многие из офицеров гвардии были безнравственны и совершенно необразованны, тогда как образованность и нравственность в это время большей частью между молодыми людьми, военными и штатскими, всех сословий, особливо между дворянством, были в полном развитии.

Некоторые из этих молодых людей, видя это распутство и злоупотребления чиновников по разным частям управления, вздумали составить тайное общество, посредством которого [хотели] создать общественное мнение, которое бы выставляло все подлые, порочные и несправедливые действия чиновников, и, открывая их правительству, [это общество] пособляло бы ему к их уничтожению. Это центральное общество под названием “Зеленой книги" состояло из 6-ти членов, из коих избирался ими один, первенствующий под названием головы.

Чтобы иметь возможность составить общественное мнение, общество устроило так, что каждый из этих центральных членов обязан был особо от этого центрального общества составлять совершенно отдельные общества, на том же основании, как и первое, которые знали бы только свои 6-ть членов и его как главу, не зная ничего об центральном обществе. А члены этих новых обществ обязаны были составлять новые такие же общества, на тех же самых основаниях и также, основывая из себя опять точно такие же общества, не зная других, кроме своих членов, которые, разумеется, должны быть честными и благородными людьми. Так что со временем составилось бы огромное общество, двигателем которого было [бы] неизвестное им центральное общество.

Главная цель первенствующего общества была обязанность узнавать везде производящиеся несправедливости и вредные действия чиновников и управляющих должностями. Почему все члены составившихся отдельных обществ, узнав какое-нибудь неправильное действие, должны объявлять об этом своему главе, а тот в своем обществе - своему главе, и таким образом это доходит до центрального общества, и все эти донесения должны быть совершенно точно и верно представляемы главам, и центральное общество по полученным сведениям, убедясь в истине этих донесений, поручает всем членам обществ через их голов всем своим знакомым и всюду рассказывать об этом дурном и вредном поступке. Отчего в самом коротком времени по сделании поступка тотчас во всем городе заговорят об нем и будут осуждать его. Таким образом этот недостойный поступок дойдет до правительства, которое и примет свои меры для его уничтожения

Успехи этого общества быстро распространились, так что каждый сделанный важный поступок немедленно делался известным всему городу. Так что благодаря этому действию общества многие и из значительных чиновников получили за их несправедливость и дурные поступки должное наказание.

В это центральное общество был также приглашен и я. Эти шесть членов центрального общества состояли из Долгорукого, трех братьев Муравьевых, полковника Пестеля, двух братьев Игнатьевых, офицеров Измайловского полка, Федора Николаевича Глинки. Вскоре после моего вступления в это общество меня выбрали головою, и действия его несколько времени продолжались очень успешно.

Перевороты в Европе и образование конституций в некоторых государствах Европы были почти единственным разговором в городе, так что на балах, на обедах, везде образовывались группы, в которых слышались беспрестанно толки о конституции, а особливо у образованной и умной молодежи. Наконец я заметил, что и в нашем обществе начали заниматься более политикой, нежели делом, для которого это общество, хотя и секретное, но полезное правительству, было устроено. Почему я и предложил членам лучше совсем закрыть общество, а не вводить в него посторонних идей против его положения, на что они и согласились. И я все бывшие у меня бумаги и книги этого общества сжег. И с тех пор я редко виделся с этими господами.

12

Масонские ложи

Около этого времени я вступил в лучшую здесь масонскую ложу под названием “Peterre zur Warheite” в которой главным мастером (Maitre en chere14) - директор Обуховской больницы доктор медицины статский советник Элизин. Я вступил в ложу, как все посвящающиеся в масоны, учеником, а чрез два месяца был уже возведен в мастера и избран в церемониймейстеры, а потом очень скоро - в первые надзиратели этой ложи. Потом последовательно я получил все высшие степени масонства, то есть обе степени шотландских лож, ложи тамплиеров, Rosencroix и других.

Окроме нашей ложи есть здесь еще ложа “Святой Елизаветы”, в которой работы производятся на русском языке. В ней мастером стула - камер-юнкер Ланской, очень обыкновенного ума молодой человек, образованный и воспитанный по одной мерке всех детей родителей, трудящихся при дворах и богатых и знатных фамилий, говорящих хорошо по- французски и еще лучше умеющих кланяться и шаркать по паркетам у случайных и сильных при дворе.

Вторая ложа под названием “Меча”, в которой работы производятся на французском языке, а главным мастером [стула] тоже молодой придворный человек, граф Велгурский (Виельгорский), лет двадцати. Взятые ко двору, не знаю, по какому случаю, еще очень молодыми императрицею Екатериною II, [лет] восьми, - их два брата, они - поляки, очень хорошо приняты при дворе, оба - камер-юнкеры и кроме этого не занимают никаких должностей.

Старший, мастер ложи “Меча”, занимается музыкой и поет на домашних вечерах при дворе, и вся его музыкальная ученость и дарования ограничиваются только этим. Второй, тоже нигде не служащий, лет 26, играет на виолончели при дворе, и всюду, где ему случается играть, он играет одну и ту же пиесу. И вот теперь уже лет десять сряду, как я, так и никто из других, не слыхал никакой самой маленькой другой пиески, им сыгранной. Они при их музыкальных способностях говорят по-французски, как французы, да и только. Да ведь для двора нашего больше и не требуется.

Обе эти ложи не имеют никакой суриозной цели для общего блага, а служат просто для забавы и развлечения пустому, не приготовленному ни к какому полезному занятию и труду эгоистическому чванливому люду знатных и богатых кругов, которыми наполнены обе эти ложи.

Главная ложа российского масонства, под названием “Главная провинциальная ложа Астрея”, находится в Петербурге. Главным мастером в ней граф Мусин-Пушкин. В другие должности по масонским работам и управлению ложею выбирались из всех здешних лож [мастерами стульев] и должностными членами всех существующих здесь лож. Более всего теперь в “Астрею” избрано в должностные члены из ложи “Peterre zur Warheite”, как изобилующей более всех других сурьезными, образованными и дельными людьми. Все русские, получившие хорошее образование, предпочтительнее вступают в эту ложу.

Исполняются ли у нас и всюду во всех других ложах с равным рвением и деятельностью главнейшие работы масонов [по] распространению всеобщего истинного образования души и ума - [это] под большим сумнением. Разве - в Швеции, где масонство держится еще в том положении, в котором оно составилось и действовало к истинному благу человечества. А в наших ложах так решительно можно поручиться, что, окроме ложи “Peterre zur Warheite”, ни в одной другой ложе ни один из братий совсем не знает настоящие работы масонов и думают, что все таинство масонов состоит в аллегорических действиях, производимых в заседаниях лож.

В нашей ложе теперь скопилось почти наполовину русских, из которых многие плохо говорят по-немецки, а работы в ней производятся на этом языке, почему и положили мы, с разрешения “Великой ложи Астреи”, отделиться от ложи “Peterre zur Warheite” и составить особую ложу, под названием “Избранного Михаила” в которой масонские работы будут производиться по ритуалам ложи “Peterre zur Warheite” на русском языке.

Получив диплом от “Великой ложи Астреи” на организованней сказанной ложи “Избранного Михаила”, приступили [мы] к избранию мастера этой ложи, которым был избран я, и всех должностных братий. Наместным мастером [стал] полковник Главного штаба Данилевский, оратором - полковник Ф.Н. Глинка, атютант военного генерал-губернатора Милорадовича, секретарем - Николай Иванович Греч, издатель журнала “Сын Отечества”, казначеем - Николай Иванович Кусов, первой гильдии купец, церемониймейстером - Александр Иванович, первым надзирателем - Николай Иванович Греч, издатель журнала “Сын отечества”, вторым - Александр Иванович Уваров, секретарем - 1 и 2 надзиратели.

Немедленно по избрании должностных членов приступлено было к отысканию квартиры для ложи и нанят был бельэтаж в угольном доме Адмиралтейской площади и Невского проспекта против трактира “Лондона”.

Все внутреннее устройство ложи я принял на себя и сочинил ей план, нарисовал внутренний ее вид со всеми ее принадлежностями и украшениями и дал всему шаблоны.

А как по контракту, сделанному нами с хозяином дома, мы обязаны при сдаче квартиры возвратить ее точно в том виде, в каком ее получили, а по принятому братьями сделанному мною плану огромная зала, назначенная для ложи, должна изображать со всех сторон открытую, без потолка, ионического ордера с антаблементом колоннаду, находящуюся в саду, почему эта колоннада по стенам залы должна быть сделана фальшивая, деревянная, а стены между столбами расписаны садом и воздухом, как и потолок сделан плоским фальшивым сводом, изображая небо. Я пригласил для исполнения этого театрального машиниста господина Тибо, что он и устроил, нисколько не повредя ни стен, ни потолка.

На столбах, гораздо выше их половины, повешена до самого полу голубого цвета драпировка из тонкого шерстяного материала, обшитая золотым галуном и бахромою, кругом всей залы прикрепленная к столбам небольшими золочеными розасами, чрез которые повешен по всей зале толстый золотой шнурок довольно низкими фестонами по драпировке. А между столбов на средине каждого фестона внизу его снурок завязан так называемым кафимским узлом. На полу между столбов на возвышении одной ступени стоят скамейки с подушками, покрытые тою же голубою материею и также обшитые золотым галуном и бахромою; на этих скамейках во время работы лож сидят братья.

Потолок залы, сделанный плоским сводом, долженствующий изображать небо, выкрашен голубым колером, сливающимся с воздухом, написанным по стенам залы. На нем изображены все созвездия Северного небесного полушария, видимые в ночи над Петербургом в Иванов день (большой праздник масонов). Они изображены на своде, представляющем небо, стеклянными золотыми пятиугольными звездами первых пяти величин. Они размещены там очень верно по проекции, сделанной мною с очень хорошего сферического глобуса Северного полушария.

На поперечной стене, противу со входной дверью в ложу, между двух средних столбов, которых на этой и противуположной стене по четыре столба, выступает вперед от стены параллелограммная площадка, на которую входят тремя ступенями; на ней у самой стены стоят большие резные позолоченные кресла для Великого мастера ложи, обитые - как подушка, так и задок кресел - голубым бархатом. Над задком кресел, который довольно высок, изображено солнце стеклянным шаром вершков в шесть в диаметре, ярко освещенным изнутри, от которого по голубой драпировке во все стороны идут деревянные, хорошо резаные и позолоченные лучи.

Перед креслами мастера стоит правильной формы параллелограммный стол, равный большою своею стороною с переднею стороною возвышенной площадки, на трех углах которой в высоких бронзовых красивых шандалах горят три восковые свечи. Стол кругом, как аналой, обтянут голубым бархатом и обит по всем сторонам золотым галуном и бахромою. [На середине] стола против кресел лежит в богатом переплете большое Евангелие и меч ложи с богатою золотою рукояткою в голубых бархатных ножнах с богатыми бронзовыми золочеными украшениями.

На столе перед самыми креслами лежит молоток управления мастера [ложи], он белой слоновой кости с рукояткою из черного дерева. [На столе] лежит белая бумага и стоит бронзовая чернильница с перьями.

Между двух крайних столбов по правой стороне кресел Великого мастера, на возвышении одной ступени стоят креслы наместного мастера, тоже резные и золоченые, только гораздо меньше и не такой богатой резьбы, но не бархатные, а той материи, из которой [сделана] драпировка на колоннах.

Пол и все ступени обиты зеленым сукном. У передних углов трех ступеней, ведущих на площадку, на которой стоит кресло и стол Великого мастера, поставлены на небольших пьедесталах два мужские скелета, держащие бронзовые небольшие канделябры о трех восковых свечах.

Перед столом мастера, отступя вперед аршина два с лишком, положен на полу по длине комнаты параллелограммной формы масонский небольшой ковер, на котором масляными красками изображены аллегории масонского ритуала. За ковром по углам его стоят также на возвышении одной ступени на правой стороне стул первого надзирателя, а на левой - стул второго надзирателя. На стульях - подушки, покрытые тою же материею, из которой сделаны драпировки на столбах.

На скамейках, что стоят по стенам, с правого боку против стола Великого мастера - место секретаря ложи, перед ним - небольшой четырехугольный стол, обтянутый голубою, как драпировки, материею и обитый внизу золотою бахромою. На левой стороне против секретаря устроено точно такое же место для казначея, по левой стороне секретаря сидит просто на скамейке оратор ложи, а на левой - церемониймейстер.

Наша ложа была гораздо красивее, богаче и приличнее сооружена для масонской ложи [из] всех здешних лож; она отличалась также и действиями своими в пользу ближних.

Наружные обряды во время работ масонов в ложах основаны на аллегории сооружения Соломонова храма.

Храм этот есть чистейшая нравственность и высшая образованность всего человечества и, стало быть, совершенного счастия, для достижения чего братство масонов должно непрерывно трудиться над обогащением себя всеми нравственными добродетелями, возвышающими душу и сердце, а ум познанием наук, - так необходимых средств, чтобы помочь человечеству соорудить в мире Соломонов храм.

Ложа наша с малыми своими финансовыми средствами устроила из своих членов особый комитет, которого обязанность состоит в том, чтобы нуждающихся, которые по своему положению не могут протягивать рук за милостынею, а терпят крайнюю нужду, отыскивать и, осведомясь подробно о нравственности, положении и нуждах таковых, представлять об них ложе, которая под председательством Великого мастера распоряжается, кому какое делать пособие: кто получает квартиру, кто - небольшое месячное содержание, кто - единовременное пособие дровами, съестными припасами и т. п.

13

Ланкастерские школы

[img2]aHR0cHM6Ly9zdW45LTYxLnVzZXJhcGkuY29tL2M4NTcwMjQvdjg1NzAyNDE3Mi8xN2RlMTkvRWhlMV9Yc2pwVjguanBn[/img2]

Федор Николаевич Глинка, я и Греч, мы вознамерились составить Общество распространения ланкастерских школ в России. Много из братий нашей ложи изъявили желание вступить в это общество. [Написав устав статута общества, представили через министра народного просвещения к его величеству на утверждение.]

Греч составил для этого легкого способа учения грамоты необходимые ланкастерские таблицы, [которые] и представлены были в министерство народного просвещения; министром же тогда был князь Александр Николаевич Голицын, жестокий мистик, посвященный в мистики в мартинской ложе, управляемой Александром Федоровичем Лабзиным.

По получении царского разрешения на составление Общества распространения ланкастерских школ в России, немедленно приступили к избранию председателя общества, которым и избрали меня.

Первую примерную школу положено было нами [устроитъ] здесь, в Петербурге, на виду всех. По нашим средствам мы должны были устроить эту школу в очень скромном виде в Коломне в одной из отдаленных улиц в деревянном простом доме, в котором весьма удобно могли учиться до ста и более учеников. Эта невзрачная по наружности школа очень согласовалась с учениками, которые должны были в ней учиться, потому что эти школы устраиваются по правилам Общества только для крестьянских детей, бедных мещан и мастеровых.

Я слышу, что нас многие обвиняют и говорят, что лучше было [бы], если бы мы не набирали в нашу школу такую ватагу босоногих мальчишек, а взяли бы треть или четверть их да устроили школу более в видном месте и более приличном для порядочной школы помещении, а не в старом, весьма некрасивом деревянном доме. Господа обвинители наши забыли, что наша главнейшая цель состоит в том, чтобы стараться о быстрейшем распространении грамотности в простом народе.

Отечеству нужны учащиеся грамоте, а не здания, в которых они учатся. Министерство народного просвещения вздумало было учредить несколько времени назад ланкастерскую школу в Петербурге, ассигновав на это двести тысяч рублей, выписало из Америки учителя, знающего эту методу, приобрело для этого большой каменный дом на канаве против церкви Николы Морского. Не знаю, по какой причине, но эта школа не состоялась, и американский учитель уехал.

У нас каждый член платит 30 рублей в год. На эти деньги устроена и содержится школа, учит как хороший человек и добрый учитель, умеющий хорошо обращаться с мальчиками простого быта, которого Общество снабдило полною инструкциею, как преподавать грамоту этою методою.

Для соблюдения необходимого порядка при учении почти сотни всякой день приходящих в школу уличных мальчиков положено обществом, чтобы члены, которым положение их позволяет, по 4 человека каждый день дежурили в школе поочередно, наблюдая за поведением и прилежанием учащихся.

Вступающие в школу в первый раз должны быть приводимы в школу родителями, а коли их нет, то теми, у кого живут, где дежурными членами принимаются, записываются в алфавитную книгу их имена и фамилии, как имена их родителей, а также и место жительства, и назначают ему его место на скамейке в классе.

В назначенные часы классов ученики приходят в переднюю комнату школы, где встречают их дежурные и отводят в классы на их места. По окончании классов дежурные выводят их попарно на улицу, которою ведут их до первого перекрестка, где уже все [ученики расходятся] по своим жительствам. По временам посылаются дежурящие члены в жительства учеников узнавать [от родителей, соседей и через дворников], хорошо ли они себя ведут и послушны ли родителям и учтивы [ли они] со старшими.

Хорошо себя ведущие и хорошо учащиеся получают награды, состоящие из обуви и, по возможности Общества и по степени прилежания, - фуражками и некоторыми частями одежды. За большие шалости и дурное поведение и непокорность родителям наказываются стыдом, что в нашей школе приняло большую силу. Быть поставлену у дверей класса со щеткою в руках, к счастию, очень страшит, и теперь очень редко встречаются наказанные. Вредных больших шалунов, на исправление которых не предвидится надежды, мы отлучаем, чтобы не заражали своими шалостями других.

Мы так счастливы, что школа наша хорошо и успешно идет вперед.

Когда Общество наше сформировалось и школа [вошла в] свое действие, мы в первом собрании нашем избрали в почетные члены графа Кочубея, графа Разумовского и полного генерала Аракчеева, написали к ним письма от Общества, [приглашая их принять звания почетных членов, и я] поехал сам отвозить к ним эти письма. Два первые гордеца, так известные своею надменностию и чванством, отговаривались недосугом, меня не приняли, а попросили от меня письма, которые я и отдал. Не может быть, чтобы недосуг был причиною, что они меня не приняли, а, вероятно, мои 24 года и чин отставного флота лейтенанта, председателя, избранного Обществом, когда они в этих званиях привыкли видеть генералов, поставляемых на эти места правительством.

От них поехал я к Аракчееву, от которого ожидал себе той же участи, но обманулся. Правда, трудно было мне добиться, чтобы обо мне доложили Его Высокопревосходительству.

Приехав к деревянному одноэтажному на Литейной дому, в котором живет Аракчеев, я отворил дверь на небольшую деревянную лестницу, ведущую в комнаты, перед которой встретил меня унтер-офицер в сертуке с галунами на воротнике и обшлагах с вопросом: “Кого вам надо?” - “Мне нужно графа Аракчеева, и потому покажи, как мне пройти в приемную - там я найду кого-нибудь, кто доложил [бы] его сиятельству о моем приезде”.

Со многими расспросами и предосторожностями впустил меня унтер-офицер на лестницу, по которой я вошел в небольшую переднюю, где меня встретил военный писарь унтер-офицерского чина с таким же вопросом, как и внизу: “Кого вам надо?” - и получил тот же ответ, что мне нужно видеть графа Аракчеева и передать письмо. - “Этого нельзя и пожалуйте ваше письмо, я передам дежурному атютанту, он передаст дежурному штаб-офицеру. - “Письма моего я ни вам, ни атютанту, ни дежурному штаб-офицеру и никому, кроме самого графа, не дам. Проведите меня в канцелярию, где бы я мог найти человека, который мог бы доложить о моем приезде”.

Меня ввели в канцелярию, большую комнату, разделенную по длине пополам перегородкою - первая половина вроде приемной, а вторая есть канцелярия. Проводивший меня в приемную писарь исчез от меня в канцелярии.

Через несколько времени пришел ко мне дежурный атютант [и спросил] довольно надменно: “Что вам от графа надо?” - “Что мне надо от графа, это я скажу самому графу, когда буду иметь честь говорить с его сиятельством, а теперь я вас прошу доложить графу о моем приезде”. - “Графу я не могу докладывать, а скажу дежурному штаб-офицеру”. Через несколько минут подошел ко мне господин в полковничьих эполетах с крайне удивленной физиономией, что какой-то молодой лейтенант осмеливается так настоятельно требовать, чтобы об нем доложили - и кому же? - графу Аракчееву!

С теми же допросами, что и атютант, кто я и что мне от графа нужно, и [требуя], чтобы я отдал ему мое письмо, а он отдаст Клейнмихелю, а он доложит графу, и получил тот же ответ. Он два раза уходил от меня и возвращался опять ко мне убеждать меня отдать ему письмо, и что Клейнмихель непременно передаст мое письмо графу. Я видел через канцелярию, как он два раза хватался за ручку замка последней двери, вероятно ведущей в присутственную комнату Клейнмихеля.

Наконец он исчез в этой комнате, а через несколько минут явился с заносчивым и гневным видом господин Клейнмихель и, подошед ко мне, довольно высокомерно спросил меня: “Что вам надо от графа?” - Я отвечал, что имею письмо к его сиятельству, которое хочу отдать лично графу. “И прошу вас, генерал, доложить графу, что председатель Общества распространения ланкастерских школ в России граф Толстой желает иметь честь лично вручить его сиятельству просьбу Общества о благосклонном принятии звания почетного члена Общества распространения ланкастерских школ во всей России, в которые в первое свое общее собрание [он] был избран”.

Очень неохотно господин Клейнмихель, но должен был идти доложить графу о моем приезде, потому [что] я решительно ему сказал, что только в собственные руки графа я отдам это письмо.

Не прошло и четверти часа, как вернулся господин Клейнмихель ко мне совсем другим человеком. Куда девалась его генеральская надменность - он очень учтиво подошел ко мне и сказал: “Граф просит вас войти в гостиную, он сейчас к вам выйдет”, - и, проведя меня туда, ушел.

Не прошло и 10-ти минут, как вышел из противуположных дверей [тем], в которые я вошел, и сам граф и, подошед ко мне, весьма ласково со мной поздоровался и сказал, что очень рад меня видеть, и при этом сказал несколько весьма лестных слов насчет моих занятий. Объяснив причину моего явления, я вручил графу письмо от Общества, которое он, прочтя, поручил мне благодарить Общество за сделанную ему честь и [сказал], что он будет благодарить и письменно. Потом повел меня в свой кабинет, где, посадив возле себя на диван, весьма подробно стал расспрашивать о составе, цели и средствах общества. Весьма подробно по его желанию я объяснил, как производится учение грамоте по методе Ланкастера и преимущество ее пред обыкновенным учением.

Я был чрезвычайно удивлен, с каким вниманием входил [он] в малейшие подробности ланкастерской методы и обещался непременно быть в нашу школу до отъезда его в Грузино. При этом граф завел речь о Грузине, которое очень хвалил мне и, узнав, что я никогда там не был, приглашал меня непременно быть там нонишнее лето, как в самом замечательном месте около Петербурга в отношении священной истории, ибо полагают, что в Грузине был распят св. Андрей Первозванный.

- “Приезжайте, я вам покажу это замечательное место и военное поселение”, - о пользе которого он мне много говорил.

Три раза подымался я уходить, но граф все меня удерживал, и я более трех четвертей часа пробыл у него, восхищаясь и удивляясь его умным и ласковым приемом, мне сделанным. Что умным немудрено - известно всем, как граф умен и сведущ, а что ласковым, то я бы не поверил, если б это не случилось со мною, потому что также известно всем, что граф Аракчеев не отличается мягкостию сердца.

Раскланявшись с графом [и] выйдя в гостиную, я хотел затворить за собою дверь, но не мог - граф был в дверях и шел за мною в гостиную, из нее вошел, провожая меня, в приемную, которую прошел всю, весьма ласково разговаривая, и со мною вместе вошел даже в переднюю, и оставался в ней, и смотрел как я, отдав ему последний поклон, стал сходить с лестницы.

Встреча и проводы, сделанные мне графом, привели в совершенное изумление всю его канцелярию.

Не прошло и недели после того, как я был у графа, как он приехал в утренние часы нашей школы, когда уже ученики сидели по скамейкам. Встретив графа в первой комнате с дежурными членами, с каждым из которых весьма ласково и подробно он говорил о его обязанностях. Когда началось действие школы, он с большим любопытством на все смотрел и обо всем расспрашивал. Видно было, как его сильно занимала эта метода учения грамоте, и [он] очень ее хвалил.

Входя в класс, [он] увидел одного мальчика, стоящего в углу с метлою в руках, и спросил меня, что это значит. “Он так тут поставлен в наказание за непослушание и грубость, сделанную родителям”. Я объяснил графу, что в правилах Общества с учением грамоте детей бедных крестьян и других простолюдинов у нас положено наблюдать и за их нравственностию и исправлять ее, сколько позволяют средства Общества, и вне школы, в их домашнем житье.

Отпустив наших учеников домой, мы стараемся узнавать посредством дежурных членов, как учащиеся у нас до появления на другой день в школу вели себя. По собрании всех учеников учитель и дежурные члены вызывают мальчиков, которые сделали какой-нибудь проступок или сурьезную шалость, заслуживающую наказания, и тут, по мере проступка каждого, делается кому просто увещание, [кому] наставление и самое наставление, на стыде основанное.

Этот мальчик не хотел слушаться родителей и вдобавок нагрубил. Граф, с весьма серьезною физиономиею выслушав меня, прямо пошел в угол к мальчику (я последовал за ним) и стал ему объяснять все пагубные следствия неуважения и непослушания к родителям и старшим. Наставления его мальчику продолжались довольно долго и были так убедительны, что мальчик горько расплакался, прося прощения и обещаясь совсем исправиться и никогда не грубить и слушаться, - и на деле исполнил, потому что впоследствии он вышел из школы одним из лучших учеников.

Увидев на практике методу ланкастерского учения грамоте, граф нашел ее лучшею для детей простого народа и очень хвалил весь порядок, заведенный в нашей школе, а особливо надзор за учением и нравственностию учеников. Прощаясь, сказал нам много лестных приветствий насчет состава Общества.

Впоследствии он не раз бы[ва]л в нашей школе.

14

Мистики

Говоря о существовании здесь масонских лож, должно сказать о существовании здесь и одной тайной мартинистской ложи под управлением Александра Федоровича Лабзина, конференц-секретаря Академии художеств. Точно ли это такая мартинистская ложа и того же направления, как появившиеся в восемнадцатом столетии на Западе Европы мартинистские ложи, вышедшие из мистических и иллюминатских сект, в то время во множестве существовавших в Европе, я не знаю, потому что масоны ни с мартинистами, ни с иллюминатами, ни с мистиками не сходятся.

Если я не знаю, что такое здешняя мартинистская ложа, то хорошо знаю главу этой ложи, господина Лабзина. Это очень умный, образованный, начитанный человек и хорошо владеющий пером - он некогда издавал мистический журнал “Сионский вестник”, перевел и написал несколько мистических книг, человек властолюбивый, чрезвычайно занятый своим умом. И как все, принадлежащие к мистическим сектам, он старается выставлять себя одаренным свыше сверхъестественным откровением религиозных таинств и, чтобы убедить в этом кого им хочется и кого они надеются убедить В этом в разговорах с ними, они свои речи облекают в мистические формы, перемешивая с текстами священных писаний. Чрезвычайно надменного и деспотичного характера эгоист. В ложе, которою он управляет, с братьями он обращается совершенно деспотически не только при работах в ложе, но и вне ее в совершенно посторонних делах, никто не смеет ему ни в чем перечить и должен раболепно исполнять все его повеления, и даже делать значительные издержки в его угоду.

В Академии ходит очень много толков об очень нечестных проделках Александра Федоровича, которые все передавать считаю излишним, а для примера расскажу два или три очень разительных случая, определяющих его нравственные качества. У нас служил в академической конторе писцом очень бедный тихий и прилежный молодой человек, завербованный Лабзиным в его мартинистскую ложу и определенный в академическую контору.

Раз, быв в конторе, Лабзин спросил, который час. Определенный им писец вынул свои часы, чтобы показать ему, Лабзину, который, увидев эти часы, с большим удивлением спросил, откудова у него такие дорогие настоящие брегета часы? Чиновник [отвечал], что это - единственное наследство, данное ему на память покойным отцом. “Как ты это держишь такую драгоценную вещь у себя, тогда как знаешь, что есть столько нуждающихся даже в пище? По правилам нашей ложи ты хорошо знаешь, что братья должны свои излишние драгоценные вещи отдавать в ложу на пользу бедных, а ты можешь завести себе дешевые простые часы, чтобы знать время”.

Озадаченный бедный чиновник со слезами отдал ему свои часы, которые не пошли на пособие бедным, а которые он без зазрения совести носил на виду всей Академии (очень хорошо знавшей эту бессовестную его проделку с самым бедным чиновником нашей конторы) до выключки его из службы и ссылки его в одну из дальних провинций под надзор полиции, и которые он увез с собою в ссылку, где он и умер.

Лабзин, любя домашние театры и считая себя отличным декламатором, устроил домашний театр из своих знакомых и некоторых членов его ложи, на котором играл иногда и сам, но более всего любил распоряжаться и учить играющих. А как играли у него, я не знаю, потому что ни разу не видел, а говорят, что все играют не по своему таланту, чувствам и способностям, а как приказывал Лабзин, и потому все, играющие в пиесах у Лабзина, говорят, ходят и действуют совершенно как один, и потому в их игре нету ни малейшей натуры. Но господину Лабзину это-то и нравится. Он говорит, что в игре каждого актера должно быть видно его глубокое изучение отличной школы, а представляя просто по внушению чувств действия, описанные в пиесе, они покажут публике, если и хорошо сыграют, просто само событие, а не представят на сцене это событие в особенно изящных формах, как требует того отличная школа, изобретенная Александром Федоровичем.

Но я заговорил о домашних театрах Лабзина не для того, чтобы высказать его мнение об сценическом искусстве, а чтоб выставить по поводу этих домашних спектаклей также порядочно грязную проделку его с одним молодым человеком, завербованным им в ложу мартинистов. Это сын одного недавно умершего очень достаточного московского купца, кончивший здесь, не знаю где, курс наук для вступления в службу, но по несчастию как-то познакомившийся с Лабзиным, который, обладая даром речи, совершенно завладел умом неопытного молодого человека, посвятив его в мартинисты, и сделал его совершенно своим рабом. Этот молодой человек имел на Васильевском острову свои три деревянные порядочно большие дома, которые он отдавал внаймы.

Александр Федорович, затеяв давать домашние спектакли, не имея в своей казенной квартире довольно большой залы, заставил этого молодого человека один из его домов переделать в домашний для себя театр. Все это и декорации он должен был делать на свой счет, как и освещение и наем театральных работников для перемен декораций. Приглашенных на спектакли гостей своих Александр Федорович всегда угощал, за что тоже платил тот же молодой человек. Довольно долго нес он это бремя терпеливо, хотя оно было ему уже порядочно тяжело.

Наконец, он увидел, что, продолжая так жить, ему придется расстроить свое состояние. Но Лабзин, пользуясь саном главы мартинистской ложи, умел так забрать его в свои руки, что он никак не смел и подумать высвободится из них, хотя вместе со многими ужасно жаловался на поступки Лабзина. Некоторые из его родных написали об этом к его родному дяде, который вскоре сюда приехал и увез его с собою в Москву, чем и избавил его от пагубной способности господина Лабзина увлекать и удерживать в своей зависимости неопытную молодежь и тупую и слабохарактерную зрелость.

Окроме главных его действий, в которые им с Магнитским была пущена в ход мистика, чтобы посредством ее, при большом искусстве увлекательно говорить, выигрывать доверенность вельмож и употреблять ее для своих выгод. А перед другими, от которых Лабзину не предвиделось получить существенную выгоду, он, из тщеславия отуманивая их умы, старался в них поселить о себе мнение как о человеке, одаренном свыше всеведением, и перед которым открыты и все сокровенные таинства религии.

Мистические проделки Лабзина не только что обирали и дурачили попадавших к нему в руки, но были иногда и совершенною гибелью для некоторых, как меньшой дочери старика Гловачевского, [инспектора Академии художеств,] девушки гораздо за двадцать лет. В одно время после тяжелой болезни она очень медленно поправлялась от слабости. Александр Федорович, посещавший ее, нашел, что ей нужна духовная пища, и начал ее потчивать мистическими своими учениями и доучил до того, что бедная впала в белую горячку, молилась на Лабзина, перекрестясь, целовала его руку и делала другие подобные глупости, а когда оправилась так, что могла всюду ходить, приходила всякой день поутру и ввечеру к двери лабзиновой квартиры и, перекрестясь, целовала ручку замка его дверей. Белая горячка вскоре обратилась в настоящее сумасшествие. Она стала ходить, сбросив с себя всю одежду, совершенно голая, [полагая,] что [одежда] - это плотское украшение, которое человек, посвященный духовной жизни, презирает, и, когда не усмотрят, убегала к лабзиновой квартире целовать ручку дверей. К счастию, она скоро умерла.

У нас нониче между знатными обоего пола расплодилось ханжей и мистиков довольно много. Злейший между ними это Александр Николаевич Голицын, министр народного просвещения, один из самых близких к царю сановников. Магнитский, Попов Лабзин, Александр Тургенев - это самые доверенные его особы и советники, как в его личной жизни, так и по управляемому министерству народного просвещения, которое в руках Голицына и его клевретов не только что не принимает никаких мер для распространения в России необходимого ей образования, но напротив того, где оно по собственному стремлению к познаниям и без помощи правительства показывается, стараются всеми силами препятствовать, представляя царю, которого также сумели сделать мистиком, что распространение образования может быть опасно.

Всякой, кто учится, кто жаждет образования, кто в службе идет прямой дорогой, кто не страшится никому говорить правду в глаза, кто не унижает себя лестию, кто не гнет спину ни перед кем, того они называют вольнодумцем и представляют царю опасным человеком.

Сюда недавно приехала из-за границы, как говорят, умная женщина, исполненная в высшей степени мистического учения, у которой все здесь знатные мистики и ханжи обоего пола собираются слушать ее поучения и даже принимать ее благословения, стоя на коленях, как от высшего существа. Князь Александр Николаевич Голицын смотрит на нее чуть ли не как на самого Христа. Добрый император наш, сделавшийся глубоким мистиком, ездит к ней слушать ее поучения и принимать ее благословения, как говорят, также становясь на одно колено. В самом ли деле она верит и предана учению мистики или под видом ее у ней есть какая-то скрытая цель, или приехала [она] только из тщеславия подурачить наших знатных ханжей?

Между завербованными Лабзиным в его ложу находится один молодой, нам знакомый человек, по фамилии Прянишников, умный, порядочно воспитанный, хотя не обладающий никакою особою способностию ни к литературе, ни в других дарованиях, зато наделен большою сметливостию и умением снискивать к себе благоволение высших.

Зная очень хорошо, что посредством протекции гораздо легче и несравненно скорее можно проложить себе дорогу к чинам и наградам, нежели усиленным трудом при всем знании своего дела, и смекнув о выгодах, которые можно было приобресть от мистического направления министра народного образования и главного начальника почт, [он] поспешил приобресть особое благоволение Лабзина, который и ввел его в дом князя Александра Николаевича Голицына, где он сумел очень скоро сделаться домашним человеком.

В это время князь был очень дружен с госпожой Хвостовой, как рассказывал бывало батюшка, знавший ее в молодости, что она тогда была такой разгульной жизни, что несмотря, что была очень хорошей фамилии и модного круга, ее ни в одном хорошем доме не принимали. А теперь, когда разгул отказался ей служить, она сделалась отчаянною ханжою и мистиком. У [нее] есть [дочь], лет 20-ти, очень невзрачная собою, худая, болезненная, плохо воспитанная и капризная.

Слухи носятся, что явлением ее в свет [мать] обязана Александру Николаевичу, а другие говорят Горголи. Вероятно, первому, потому что смышленый и рассчетливый Прянишников женился на ней, [конечно] будучи уверен получить в приданое протекцию министра (посредством которой впоследствии Прянишников получил весьма значительное место петербургского почт-директора, получающего в свою пользу [всю выгоду] в газетной иностранной экспедиции почтамта, доходившую до 125 тысяч ассигнациями).

Появились здесь и другие религиозные скопища, как у госпожи Татариновой, где все церковные постановления и об ряды всех христианских исповеданий не признаются, а имеются свои, проповедуемые Татариновой, главою этой сумасбродной секты. В чем состоит сущность их религиозного верования, я не знаю, а обряды их во время молитв состоят в том, что обоего пола члены этой секты, сойдясь в одном зале Татариновой квартиры, садятся на скамейках, устроенных кругом стен, и погружаются в молитвы и размышления, и остаются в этом положении, покудова на одного из них не сойдет свыше священное вдохновение.

И тогда удостоенный этой благодати, оставив свое место, начинает бесноваться до совершенного изнеможения и потом уже начинает преважно нести какую-то высокопарную непонятную чепуху, перемешанную библейскими текстами и словами Спасителя; это говорится по большей части стихами или просто рифмами. Это - болтовня, которую, разумеется, никто из слушающих не понимает, но все принимают как послание свыше, а Татаринова, как вдохновенное свыше лицо, делает толкование и объяснения этому посланию. В секте Татариновой это наитие всегда сходит на одного барабанщика Преображенского полка.

Подобные секты существуют в Америке и существовали и в Германии. Татаринова, выдавая себя посредницею между своими единоверцами и Спасителем, объясняет им их недоразумения и дает решения на их к нему просьбы. Мало того, она завела и переписку с Христом. В важных случаях она пишет письма к Спасителю, кладет их за его образ и через несколько дней получает ответ, который и сообщает или всему братству, или только тем, до кого это касается. Ответы бывают неровные - иногда скорые, а иногда довольно продолжительные, вероятно по трудности работы, задаваемой Спасителю, или по отлучке его в отдаленные планеты на то время, а может быть, и по неисправности небесной почты, как наша.

Каковы должны быть люди, составляющие эту секту?! А между тем князь Александр Николаевич Голицын, министр народного образования, бывает иногда в их молитвенных собраниях. А что Лабзин с нею, как говорят, в сношениях, немудрено.

Мне очень хотелось видеть их религиозные обряды, но Татаринова никак не позволяет меня вводить, не знаю почему, тогда как некоторым позволяется - Ф.Н. Глинка был там не один раз.

Полиция вскоре открыла это общество и запретила им сходиться, а следствие, произведенное над этим обществом по повелению государя, открыло, окроме их глупых непозволительных религиозных верований и обрядов, описанных мною, еще какие-то под видом религии тайные, совершенно безнравственные действия, и Татаринова с некоторыми членами их секты отправлена [была] в Сибирь, а другие - в дальние города под надзор полиции.

В это же время открылась еще одна ужасная секта, не признающая догматов нашей церкви. Не знаю в подробности, в чем состоит их учение, а известно, что они не признают некоторых таинств, а может быть, и всех, - не знаю. Но у них не только нету браков, но совсем нету парных связей мужчин с женщинами, но существуют только одни переменные плотские общие соединения, без всякого разбора родства. По их религиозному верованию дозволяется плотское соединение матери с сыном, отцу - с дочерью, брату - с сестрою. Как могла составиться и существовать в девятнадцатом веке такая гнусная развратная секта, я не понимаю.

Эта [секта] открыта по письму дочери статского советника Попова, члена этой секты, который требовал, чтобы она вступила в их секту, но [так] как она решительно отказалась, он вознамерился посредством строгих мер принудить ее войти в их подлое братство. Но она, несмотря на страшные страдания, постоянно отказывалась исполнить желание отца, державшего несчастную страдалицу скрытно в чрезвычайно тесном чулане на замке, от которого ключ [он] имел всегда при себе, - в тесном чулане без кровати, где она не могла и лечь, на хлебе и воде, и сверх того изверг-отец почти всякой день ее сек приставленный к ней сторож, [наконец] сжалясь над ней, по ее просьбе достал ей бумаги и карандаш и тайно передал ей.

Она написала письмо к одним из своих родных или знакомых, не знаю. Этот же сторож и передал это письмо по адресу, а те представили письмо военному генерал-губернатору, по распоряжению которого полиция немедленно освободила несчастную страдалицу, захватила членов этого ужасного общества. По окончании следствия, как говорили в городе, Попов был сослан в Сибирь.

Около этого времени получил я от министра народного просвещения замечание, как мог я, производя портрет императора, представить его в виде Родомысла, славянского божества, хотя и баснословного, но все-таки божества. И впредь строжайше мне запрещается, как и всем художникам, представлять людей в виде каких бы то ни было мифологических богов. Прочтя в Совете это замечание и запрещение господина министра народного образования, мы порядочно над ним похохотали.

15

Алхимик Алексеев

Раз появилась здесь розовая китайская краска с металлическим зеленоватым отблеском, слывшая под названием “китайских румян”, которую мне хотелось иметь и которая, как мне сказали, находится только у одного продавца китайских чаев и некоторых москательных товаров, торгующего на Андреевском рынке Васильевского острова и мне хорошо знакомого человека. Явясь к нему, я уже не нашел у него этой краски - она была вся продана и ни у кого здесь не имеется.

“Если эта краска вам так нужна, - сказал он мне, - то здесь есть такой человек, который все знает и все может сделать и от которого на свете нет ничего скрытого. И он мог бы сделать эту краску, если бы можно было с ним сойтись. Но это невозможно, потому что он совершенно ни с кем не знакомится, ни к кому на свете не ходит и к себе в дом не пускает никого. Он живет совершенно один на своей фабрике на Петербургской стороне на конце Большого проспекта в Глухом переулке, где он запирается на всю неделю, выходя только раз в неделю по субботам в свой магазин различных китайских и других лаков, клеев, гумий, олиф, спиртов, разных настоек и других химических составов, употребляемых на различных фабриках. Продажею продуктов этого магазина и надзором за порядком и исправностию сидельцев заведует в продолжении недели жена этого необыкновенного человека, который приходит только по субботам к жене для свидания с нею и поверки счетов, а в воскресенье отправляется опять на всю неделю к себе на фабрику”.

Все это было мне сообщено купцом с такою таинственностию, что породило во мне сильное желание покороче узнать эту интересную личность, и я просил купца познакомить меня с ним. Долго отнекивался он от моей просьбы под предлогом, что Алексеев решительно не хочет ни с кем не только знакомиться, но и видеться. Но наконец он по убедительной моей просьбе решился в первую субботу, в которую он по своим торговым делам увидится с Алексеевым в его магазине, говорить ему о моем желании с ним видеться и переговорить, и сообщить мне его ответ.

Недели через полторы я получил письмо от моего знакомого купца, что Алексеев очень хорошо меня знает по моим художественным занятиям и привязанности к естественным наукам и что он с удовольствием меня примет у себя на фабрике на Петербургской стороне в конце Большого проспекта в Глухом переулке в его собственном доме, где я могу его застать всякой день с 8-и часов утра.

На другой же день по получении письма в 8 часов утра я отправился отыскивать фабрику Алексеева. Это было в хороший ясный день к концу лета. Скоро нашел Глухой переулок - в настоящем смысле этого слова, потому что во все его продолжение по обе его стороны нет ни одного жилого строения - все одни высокие заборы. Пройдя весь переулок, я уперся в поперечный, еще выше забор, соединяющий между собою боковые заборы переулка. В этом заборе посредине находятся ворота, запертые изнутри, над которыми написано: “Дом мещанина Алексеева”.

В воротах есть небольшая калитка, запертая дверным замком, сбоку которой висит веревка колокольчика, в который я и позвонил, на что тотчас отозвался сильный лай большой собаки, но человеческого движения не было слышно никакого. Но наконец послышались легкие шаги человеческого существа, подходившего к калитке, а вслед за тем отозвался голос мальчика, лет 15 или 16: “Кто там?” - Я отвечал. - “Что вам надобно?” - повторил мальчик, все не отворяя калитки. Я, повторив мою фамилию, сказал, что желаю видеть господина Алексеева. “Ну так подождите, - возразил мальчик, - я ему скажу”. И тем же шагом, как пришел, оставил калитку.

Минут через пять послышались опять шаги подходящего к калитке, но уже взрослого человека, защелкал замок и отворилась калитка, и я увидел в ней сопутствуемого огромною черною собакою средних лет человека, по виду лет 37 или 38..., довольно высокого росту, очень хорошо сложенного, стройного, с весьма правильными и довольно красивыми чертами продолговатого, очень умного и весьма кроткого лица, в темно-серых глазах которого отражается глубокая дума. Небольшая светло-русая борода и волосы его как нельзя лучше гармонируют с несколько бледноватым лицом этой фигуры, одетой в простой нагольный полушубок и широкие темного цвета шаровары.

Эта так сильно поразившая меня своею необыкновенною привлекательною физиономиею личность весьма ловко и радушно пригласила меня войти во двор, куды вошед, я не без смущения подошел к этому с первого взгляду так сильно меня заинтересовавшему человеку, чтоб спросить его, могу ли я видеть господина Алексеева (которого я представлял себе седым стариком с сурьезною строгою физиономиею). Каково же было мое удивление, когда этот еще в цвете лет стройный человек с открытым приветливым лицом, к которому я адресовался с моим вопросом, отвечал мне: “Граф, вы его видите перед собою”.

Алексеев пригласил меня войти к нему в дом и, замкнув тщательно калитку, повел меня по большому четыреугольному двору, обнесенному очень высоким забором, совершенно сплошным, без всякого другого выхода, окроме того, которым я вошел на этот двор и в котором видно, что производится постоянная деятельность, и именно - по части химии, что доказывают устроенные на дворе отдельные небольшие горны и другие печи, сараи с припасами, относящимися к химическим операциям, чуланы с большими стеклянными банками с различными настойками и другими стеклянными сосудами с различными составами жидкостей, из которых в иных видны разные осадки.

Пройдя двор, хозяин привел меня к своему дому, маленькому, деревянному, находящемуся у противоположного входным воротам забора, в правой стороне которого отдельно находится обширная химическая лаборатория в полном составе, с плавильными печами, горнами, с паровыми и песочными ваннами, снабженная всеми необходимыми при химических производствах аппаратами, как-то: колбами, ретортами, круглыми бутылками с длинными горлышками разных форм и величины и другими сосудами белого огнепостоянного стекла, тигелями и горшками для плавки металлов, так и разными металлическими снарядами, необходимыми в химических работах.

Небольшими сенями в правой стороне одноэтажного, очень небольшого деревянного дома вошли мы одностворчатою дверью, находящеюся в левой стороне посредине сеней, в довольно обширную комнату о трех окнах с белыми кисейными занавесками на фасаде. На стене против окон посредине стоит старинное красного дерева [; канапе] с таким же столом, с подушками, обтянутыми волосяною материею, как и все стулья этой комнаты.

По сторонам канапе стоят два довольно большие шкапа с книгами. В одном из них, судя по переплетам с застежками, по большей части священные. В одном углу стоят стенные гирные очень хорошие весьма старинные часы в высоком массивном чехле красного дерева. Над канапе находится большая полка с книгами новейших наших лучших литераторов и поэтов, а у одного окна на столике стоят гусли. В стене направо от канапе - дверь в следующие комнаты. При этой весьма скромной обстановке везде виден порядок и чистота.

Разговор наш, начавшийся еще идучи по двору и продолжавшийся на канапе, как разумеется, сперва о химических занятиях господина Алексеева по его фабрике, а потом и вообще о химии, в которой он выказал очень обширное знание, как и в физике и механике. В этом разговоре он, совсем не зная других языков, кроме русского, показал полное сведение о многих исследованиях и открытиях по этим наукам в Европе, в самое недавнее время появившихся в ученых журналах на иностранных языках, которых в переводах на русский язык, по новизне, не могло еще нигде появиться, что меня чрезвычайно удивило, [и я его спросил, как он мог, не зная иностранных языков, иметь эти сведения об новейших открытиях, появившихся в свет на иностранных языках. И он мне отвечал: “Кто истинно захочет что узнать, тот будет уметь до этого добиться”]

Переходя в разговоре от одного предмета к другому, в суждении о которых он выказывал так много ума и верных определений, коснулись мы и русской литературы, старинной и новой, которую он очень любит, а особливо поэзию, и знает очень хорошо все произведения наших замечательных поэтов.

Я проговорил с этим чрезвычайно интересным человеком, и вместе с тем обладающим даром красноречия, с 8 часов утра до трех часов пополудни, совершенно не заметив этого времени. Мы, кажется, друг другу очень понравились, и он, прощаясь со мною, просил меня посещать его и [сказал,] что он будет всегда рад моему приходу, что я с большим [удовольствием] обещал исполнять.

Пришед домой, мысли мои были беспрерывно заняты новым, так любопытным знакомым и всем, что у него видел и от него слышал.

На этой же неделе я уже был два раза у Алексеева и с таким же наслаждением проводил с ним время. Разговоры его обо всем делаются час от часу интереснее. Этот человек прекрасных правил, держась православия, очень набожен, но весьма благоразумно, и в нем нету никакого ханжества, а заметна небольшая наклонность к мистицизму. Он весьма интересно и любопытно выводит из писаний некоторых церковных книг законы химии и физики. Таинственность, с которою он занимается своими химическими работами, и совершенное его убеждение о влиянии планет и созвездий не только на Землю как все планеты между собою, но и на судьбы людей, наводят меня на подозрение, что Алексеев занимается не одною чистою химиею. А как он предложил мне быть в его лаборатории во время его работ, то я узнаю, справедливы ли мои подозрения.

Недели через три, в которые я почти всякой день был у Алексеева, подозрения мои оправдались - он совершенно верит в алхимию и убежден в возможности посредством ее добиться до открытия философского камня. Не понимаю, как такой умный, образованный и рассудительный человек, как Алексеев, в девятнадцатом веке может верить бредням средних веков. А он верит, и верит от души. Много он говорил мне о своей любимой науке, в которой я ничего понять не мог, [о том,] как алхимики в своих операциях соединяют вместе химию и физику, [о] влиянии планет и созвездий, и даже [о вере во] влияние некоторых таинственных слов. Нельзя не сожалеть, что такой умный, образованный и деятельный человек, так здраво о всем судящий, может до того заблуждаться, что верит в такую явную бессмыслицу.

Я довольно часто посещаю Алексеева и всегда с удовольствием провожу с ним время. Побуждаемый любопытством, бываю часто при алхимических его операциях, в которые, разумеется что не верю [и в которых] не могу ничего понять, хотя и получаю точные объяснения.

Вчера и третьего дни вечером я пробыл у Алексеева до второго часу по полуночи, наблюдая, как он собирал в какую-то жидкость в колбе белого стекла лучи Луны во время полнолуния и был очень доволен этою операциею, по окончании которой, показывая мне колбу с жидкостью, в которую он собирал лунные лучи, говорил, что в ней находится полное количество этих лучей. Как он их мог там видеть, не знаю, потому что жидкость эта, как оно и быть должно, оставалась совершенно тою же, как была и до операции.

Те же следствия были с некоторыми и другими его алхимическими опытами, в которых он видел результаты своих действий, а я ровно ничего. Все это, как и видимые его действия посредством паров соединения разнородных веществ с металлами, смешения жидкостей, спиртов, настоек, газов и эфиров, Алексеев производил по преданиям древних алхимиков. Он был убежден, что занимается не пустяками, а весьма сурьезным и важным делом, тогда как он тратил время, труды и деньги на несбыточные пустяки. Я с сердечным сожалением смотрел на это заблуждение умного, образованного и прекрасного человека. Воспитанный с самого юного детства стариком-дядею, во всю свою жизнь занимавшимся только одними алхимическими опытами, он, можно сказать, сросся с алхимиею и потому верит ей более, нежели здравому рассудку.

Месяца через три после моего знакомства с Алексеевым я должен был кинуть Петербургскую сторону и переселиться на предложенную мне правлением Академии художеств казенную квартиру которую мне дали по той причине, что медальер академик Шилов, определенный по смерти Леберехта Академиею учителем ее медальерного класса, по несчастию, от совершенного расстройства здоровия не мог уже заниматься учением в классе и потому должен был лишиться места и остаться без всяких средств к жизни с своим семейством. Чтоб пособить ему, я предложил Совету, не дозволит ли он мне вместо него обучать учеников медальерного класса, разумеется, безвозмездно, с тем чтоб не лишать Шилова занимаемого им места и получаемого по оному жалованья. Члены Совета были так добры, что согласились на мое предложение, и я с этого времени слишком четыре года с половиной усердно и рачительно исполнял взятую на себя обязанность.

Незадолго перед этим Ф.Н. Глинка, узнавший от меня об интересном Алексееве, будучи сам порядочно заражен мистикою, очень просил меня познакомить его с Алексеевым, что мне не без труда удалось исполнить.

Дом, назначенный мне для жительства Академиею, построен профессором архитектуры Воронихиным для себя, где он и жил все время до своей кончины. Это - средний из трех деревянных домов, принадлежавших Академии, выходящих на Третью линию. Он невелик по фасаду на улицу и состоит только из четырех окон не очень больших размеров. Над ними большое полукруглое окно верхнего этажа. Боковые фасады, идущие внутрь двора, гораздо больше главного. По линии эти дома соединяются заборами с воротами. Для нас с женою, детьми и сестрою эта квартира очень удобна и хороша. Но для батюшки в ней не было достаточного и покойного размещения, [почему] он нанял на острову же особую квартиру, очень недалеко от нас, куды и переехал с братьями Константином и Александром, который тогда уже был в параличе.

Я своею квартирою очень доволен. У меня внутри всех наших комнат довольно большая высокая - в оба этажа - квадратная с куполообразным потолком мастерская, прекрасно освещенная сверху, где я поместил и свою библиотеку.

У нас всегда по вечерам, каждое воскресение, собираются все наши приятели, состоящие большею частию из молодых, теперь отличающихся поэтов, литераторов и отлично образованных некоторых молодых офицеров Главного штаба, и некоторых гвардейских офицеров, посвящающих свободное от службы время наукам и любящих русскую литературу и художества, и мы проводим эти вечера в чтении и разговорах, самым приятным образом.

С переезду моего в Академию я не мог видеться с Алексеевым более двух с половиною месяцев. Нониче Глинка, сошедшийся очень хорошо с Алексеевым, сказывал мне, что он познакомил его с флигель-атютантом князем А.Б. Голицыным, пустым, по-барски образованным человеком, который, не зная первых правил механики и никогда ей не учившийся, вообразил, что отыскал средство, как добиться до устройства машины вечного движения, над чем, разумеется, нельзя было не смеяться. А между тем он сумел войти в такую благосклонность к нашему монарху, что имел право входить к нему в кабинет без доклада, когда он не занят государственными делами с министрами и другими государственными чинами.

Надо полагать, что к такому сближению Голицына с царем подало повод мистическое настроение, так сильно здесь распространившееся благодаря врагам чести и истины - магнитским, лабзиным и другим, сумевшим втянуть в мистические бредни некоторых знатных особ обоего пола, даже и самого доброго нашего царя [до того], что приехавшая с Запада прехитрая женщина мадам Крюденер, разыгрывающая роль апостола мистицизма, которая окончательно утвердила в нем это заблуждение, и до того, что все единогласно говорят, что Александр Павлович, стоя на коленах, принимал ее благословение. Правда ли это - откроет история его, когда придет время, что можно будет писать истинную историю императора Александра І-го, со всеми хорошими и дурными его действиями, как монарха, [так] и человека, переданными потомству [со] строгою верностию с бывшими в его царство событиями.

Ф.Н. Глинка, говоря, что познакомил князя Андрея Борисовича с Алексеевым, рассказал, что Голицын ввел его в кабинет государя и что он очень понравился его величеству, что и не удивительно при уме, познаниях и способности красноречиво говорить этого человека. Алексеев часто бывает у царя, и они иногда очень долго разговаривают. Любопытно было бы послушать эти разговоры.

Алексеев представлял некоторые опыты своей алхимической лаборатории к добытию “философского камня” его величеству, которыми он, как говорят, был очень заинтересован и от которых Алексеев, а за ним Андрей Борисович Голицын и даже Ф.Н. Глинка ожидают полного успеха. Можно охотно смотреть из любопытства и даже следить за алхимическими операциями [и] опытами этого очень умного, но, к сожалению, совершенно обвороженного бреднями средних веков [человека], но как им верить незаколдованным людям, не находящимся под влиянием этой науки, я не понимаю.

16

Глава пятая

Воспоминания разных лет

[img2]aHR0cHM6Ly9zdW45LTU1LnVzZXJhcGkuY29tL2M4NTcwMjQvdjg1NzAyNDE3Mi8xN2RlMjMvUkcyeEI5TXRDaVkuanBn[/img2]

Чудеса графа Толстого

[Польуясь моей большой мастерской, в которой я расположил свою библиотеку, увидев физико-механический увеселительный кабинет (до которых я большой охотник) так сильно занимающего петербургскую публику господина Робертсона, недавно приехавшего в нашу столицу, я вздумал устроить подобный кабинет и у себя в мастерской, что и удалось мне устроить с успехом, так что все, видевшие мой кабинет, находили его очень любопытным и интересным.]

Рассказывать, как он устроен и все собственно мною составленные увеселительные фокусные действия, заняло бы слишком много времени. Я расскажу только самые главные и более интересные вещи этого кабинета.

Входя в кабинет в единственные двери из нашей гостиной, по боковым стенам находятся шкапы с библиотекой, а на четвертой стене против самой двери находится футляр стенных часов в виде простой узкой пирамиды, круглый циферблат которых не имеет часовых стрелок, а назначены только одни цифры часов.

Я приношу к зрителям в натуральную величину бабочку, сделанную из воску с бумажными крылушками, и даю зрителям, чтобы они ее приложили к центру циферблата и отпустили ее, где она и остается. И по приказанию их она показывает час и минуты этого времени.

На правой от часов стороне стены, между ими и боковой стеною кабинета, находится небольшая четыреугольная дошечка, горизонтально поддерживаемая двумя весьма тоненькими подставками, на которой стоит на низеньком пьедестале фигура, сделанная из воску, не более шести вершков, изображающая арапа, держащего небольшой стальной молоток. У ног статуйки стоит тоненький фигурный столбик, на котором сверху находится медный, полушаром колокольчик. Я снимаю эту статуйку с пьедестала, даю рассмотреть ее зрителям, как и горизонтальную дошечку, на которой она стояла. Потом ставлю ее опять на то место, с которого снимал.

Потом предлагаю кому-нибудь из зрителей взять одну карту из цельной колоды и держать у себя, не показывая мне, и спросить статуйку, какая карта была им взята, и спросить следующим образом: во-первых, какой масти карта, называя порознь: червонная, пиковая, трефовая и бубновая. Статуйка при названии той масти, которой у него карта, наклоняет голову в знак того, что у него карта этой масти, а при названии других она вертит головой из стороны в сторону. При вопросе, какая карта, он молотком по колокольчику [отбивает] то число очков, которое она изображает. Ежели эта карта - одна из фигур, то он выбивает то число, которое обыкновенно приписывается этим фигурам: королю -13, даме - 12 и валету -11.

На левой стороне [от] часов находится такая же точно, как и вышеописанная, дощечка, также на двух тоненьких подставках и на таком же пьедестале, как и арап. [На ней] находится статуйка шарманщика, также сделанная из воску, на спине с небольшим красного дерева органом, как обыкновенно носят по улицам, держа правою рукою за рукоятку шарманки, которую я снимаю и показываю зрителям, как и дощечку, на которой она стояла, [и] которая, поставленная на место, по желанию присутствующих играет, вертя рукою, на органе. Весь механизм описанных вещей изобретен и исполнен собственными моими руками.

По самой середине этого кабинета находится купол, освещающий весь кабинет. Спускается с самой верхней его точки тонкий шнурок, употребляемый при занавесках, на котором висит чистого белого стекла шар величиною около половины аршина в диаметре, вверху с некоторым акустическим устройством, а внизу шара изнутри выходит наружу бронзовая труба в виде охотничьего рога с широким отверстием, из которого выходят звуки.

К правой стене кабинета этот шар висит так, что труба находится на высоте почти человеческого роста. Около этого шара идут с полу четырехугольные самые тоненькие перила с тоненьким наверху карнизом, так что шар находится по самой средине их и своей нижней частию находится почти в уровень с карнизом. От трубы, где она выходит из шара, [идет] такой же шелковый шнурок, на котором висит и сам шар, он прикреплен к углам перил, чтобы шар ни на которую сторону не мог быть сдвинут.

Я предлагаю зрителям делать этому шару какие им угодно вопросы, на которые они получают ответы посредством трубы. И ежели кому вздумается подставить свечку к трубе, то он ее задует. Это действие, производимое Робертсоном и известное другим, имеющим увеселительные физические кабинеты, названо им “femme invisible”, которые у всех их устроены так, что стоящие на столах бюсты делают ответы, которых механизм легко скрывается в столах и самих бюстах, а у меня это действие производится стеклянным шаром, совершенно открытым снаружи и внутри и висящим на шелковом шнурке. Это действие, придуманное мною, гораздо больше удивляет, чем виденное у Робертсона и других.

Недалеко от “femme invisible” стоит маленький квадратный на четырех тоненьких ножках обыкновенный столик, коего сторона - 3 четверти аршина, а толщина - с небольшим три вершка, верхняя доска которого математически верна горизонтально, черного цвета, на которой назначен белый круг, вроде дорожки, ширина которого - с небольшим вершок, а диаметр круга - около 10 вершков. На этом круге назначены черною краскою начальные буквы Норда, Оста, Зюда и Веста, а из центра круга идет радиусом такая же дорожка к букве Зюда.

На этот столик, показав всем, даю поставить в центр лицом к Зюду одному из зрителей маленькую бронзовую колясочку о трех колесах, два больших, а впереди - одно гораздо меньше, в которой сидит маленькая статуйка, сделанная из воска, в виде мага. Таким образом поставленная коляска с магом по требованию зрителей катится по дорожке в Зюду и, доехав до круга, по приказанию зрителей поворачивается направо или налево и продолжает свой путь по кругу до той из 4-х букв, где приказано было остановиться.

Изображение и весь механизм этого столика и коляски выдуман и исполнен мной. Не говоря об многих других вещах моего увеселительного физико-механического кабинета, как, например, свечи и лампы, которые тушатся и зажигаются по моему приказанию, так и в виде античных больших курильниц вазы на треножниках, которые по моему приказанию распространяют благоухания.

Я скажу еще об одном фокусе, который заслуживает быть упомянутым по своей оригинальности. Я даю одному из зрителей выбрать из цельной колоды одну карту и держать ее у себя, не показывая мне, и приношу полную десть чистой голландской бумаги и даю [ее] и ножницы зрителю, выбравшему карту, предложив ему, когда я уйду, чтоб он выбрал из дести какой ему угодно лист, и из этого листа в коем угодно ему месте вырезал бы из бумаги точно такой же величины бумажку, как карта, и удержал бы у себя, а сам ухожу.

Когда зритель исполнит это, тогда я возвращаюсь к зрителям с небольшим - в величину карты - красного дерева пустым ящичком с крышкой, который, отдавая ему в руки, прошу положить вырезанную бумажку на дно его и вслед за этим закрываю крышку и, оставляя ящик у взявшего карту, ухожу и приношу маленький плоский весь стеклянный ящик в величину карты, прошу взявшего карту вынуть из деревянного ящика вырезанную положенную им туда бумажку, а сам, раскрыв стеклянный ящик, прошу его положить ее туда и закрываю тотчас крышку, передаю или ставлю стеклянный ящичек на столик.

Минут через 10-ть на этой бумажке оказывается в контурах та карта, которую он взял и которую я вынимаю из ящика и отдаю ее для сравнения с картой, которую он взял. В этом фокусе играет главную роль химия. К этому фокусу дала мне средства моя охота составлять разноцветные химические чернила, которые, добывая, я нечаянно открыл то средство, посредством которого я исполняю этот фокус.

Я всегда любил домашние театры, и теперешняя моя квартира, хотя с небольшою залою, дала мне средство устраивать небольшие пьесы нашего репертуара, декорации и занавеси. Все это писал я сам так, что их очень хвалили. Актерами были мои домашние - жена, старшая дочь - в пиесах, в которые входили роли детей, сестры жены, мой брат Константин и некоторые из наших коротких знакомых. Посещавшие наши вечера поименованные литераторы и короткие приятели, бывавшие также и на этих пиесах, находили игру наших домашних артистов очень удовлетворительною, и у нас давались пиесы почти каждые две недели, а иногда и чаще.

Несмотря на это развлечение и занятия по службе, я не забывал главного моего стремления к моему образованию и изучению художеств.

17

В Царском Селе. Императрица Елизавета Алексеевна. Альбом художника

[Не помню, в котором году, живши в Царском Селе с моим семейством, где жил и родной мой дядя Андрей Андреевич Толстой,] служивший советником Сарскосельского правления, человек очень ограниченного ума и совершенно без всякого образования, не строго дороживший своей честию, женатый на девице Барыковой, очень хорошо воспитанной, очень умной, с тремя малолетними дочерьми, из коих последняя еще на руках, а первые немного постарее моих двух [дочерей] Лизы и Маши.

В молодости дядя служил в гвардии сержантом и при императрице Екатерине II-ой был выпущен капитаном армии в какой-то полк легкой кавалерии, где впоследствии во всю свою службу считался одним из лучших конных офицеров. При императоре Павле І-м был эскадронным командиром в чине полковника, [чем был и при вступлении на престол Александра Павловича]. В это царствование однажды генерал-лейтенант инспектор гвардейской кавалерии Баур, известный распутством и грязными поступками, любимец и друг великого князя Константина Павловича, с которым вместе он самым гадким и подлым образом развратничал и забавлялся, был послан инспектировать тот полк, в котором служил Андрей Андреевич, и вместе с тем выбрать солдат лучше обученных, выпреных и совершенно знающих должность для перевода в гвардейский уланский полк.

Окончив ревизию и необходимые по этому учения, инспектор выбрал целиком до одного солдата весь эскадрон, командуемый дядею, на перевод в гвардию, окроме самого эскадронного командира, которого фигура ему не понравилась.

На другой день поутру, когда в квартире инспектора в зале перед кабинетом собрался весь его штаб, командир инспектированного полка и офицеры, ожидая выхода инспектора, вошел в залу оскорбленный поступком Баура граф Толстой. Не говоря ни слова и не останавливаясь, прошел прямо к двери кабинета, отворив ее, туда вошел и запер за собою. Tÿr вскоре послышался громкий и резкий разговор между Бауром и графом Толстым, весьма крупный разговор, который все усиливался, наконец обратился, хотя в короткий, но очень горячий спор, вслед за которым в кабинете раздался гул сильной пощечины, после чего тотчас отворилась дверь кабинета, из которого вышел в залу скорыми шагами весь расстроенный Баур и, обратясь к присутствующим, сказал: “Господа, Толстой наделал мне грубости и даже осмелился мне угрожать”. Тогда наш дядя, вошедший вместе с Бауром, [тоже] обратясь ко всем, громко произнес: “Неправда, я не грозил ему, а [дал ему] оплеуху, следы которой всем вам ясно видны на его щеке”. Разумеется, что эта история кончилась разжалованием дяди в солдаты. Как долго длилось наказание, не знаю, но когда был прощен, то вышел в штатскую службу.

Окроме семейства дяди мы [нашли наших] знакомых [и родственниц, живущих] нынешнее лето в Сарском Селе - живших вместе вдову маркизу Вильеро, урожденную графиню Апраксину, и родную ее племянницу, тоже вдову, генеральшу Пашкову. Они обе меня очень любят, и я с ними почти всякий день видаюсь.

[Познакомился] с домом Захоржевского, начальника Сарского Села [и с его сестрою, которая жила вместе с ним. Захоржевский потерял ногу в Отечественную войну Этот человек содержал Царское Село и сад в нестерпимо изумительной чистоте, так что кусочек бумажки нельзя было бросить на улице, и каждый, ходя в саду, видел за собой мужика с метлой, который тотчас же заметал его следы. А как большая часть этих мужиков были босые, то я видел одного, ходившего за мною, который, наколов себе ногу, продолжал заметать за мною следы, и потому я перестал ходить в сад, а гулял в окрестности его.

Захоржевский выходил из себя, когда кто-нибудь вступал на траву, и многие из молодежи, чтобы бесить Захоржевского, завидя его, с намерением входили на траву, и Захоржевский, забыв о своей деревянной ноге, с запальчивостию спешил догонять убегавших, которых догнать не мог.

[Живут там] Лонгиновы, очень хорошие люди, а особливо он, прекрасной души и очень умный человек, умевший проложить себе [дорогу] к весьма значительному посту из дьячков при английском посольстве. Граф Воронцов, наш посланник при великобританском дворе, заметил его способности, дарования и деятельность, очень его полюбил и вывел в чины. А когда императрице Елизавете Алексеевне понадобился секретарь, то Воронцов рекомендовал его, и он был принят и теперь находится [при ней], и она им чрезвычайно довольна.

Николай Михайлович Лонгинов женат на умной и очень доброй даме. Они ко мне очень расположены, и я у них очень часто бываю - не менее трех дней в неделю.

Вскоре по приезде двора в Царское Село по желанию нашего ангела императрицы Елизаветы Алексеевны я в первый раз имел счастие представляться ее величеству. Введенный Николаем Михайловичем в кабинет, где уже находилась императрица, я был поражен как удивительною простотою ее туалета, состоящего из простого без всяких украшений платья обыкновенной летней светлой материи с накинутою на шею и плечи белою батистовою косынкою, заколотою на груди простою булавкою, с гладко причесанными волосами, [так] и ее кабинета - без всяких излишних украшений роскоши и устроенного не для показу, а для настоящих занятий, из которого изгнано все, что может намекнуть на высокомерие и гордость.

Когда я подошел к императрице, чтобы поцеловать руку, [она] приняла меня с таким добросердечием и ласкою, что я не мог удержать слез. Она долго со мной говорила, расспрашивала о моих родителях, о моем детстве и очень подробно о том, как я сделался художником.

В это лето я имел счастие довольно часто бывать у ее величества, так как ей угодно было знать все, что я буду производить по художествам.

Дни через четыре после моего представления к ее величеству она получила небольшую коллекцию разных цветов, писанных гвашью одним замечательным в Париже по этой части артистом, и Лонгинов сказал мне, что императрице угодно, чтобы я увидел эту коллекцию.

В назначенное время я явился в кабинет ее величества, где она с тою же ласкою, как в первый раз, изволила меня принять и показала полученную коллекцию, которая ей очень нравилась. Эта коллекция состояла из восемнадцати разных цветков, писанных гвашевыми красками на грунтованной сероватого цвета бумаге, красиво расположенных и с французским шиком выполненных.

Осматривая эту коллекцию и отдавая должную справедливость искусству парижского художника владеть гвашевыми красками, я сказал: “Мне кажется, что в принятой этим артистом манере изображать цветки видно более желание блестнуть эффектом и выставить свой вкус, нежели со строгою отчетливостию переводить с натуры на бумагу копируемый цветок, как он есть, со всеми малейшими подробностями, принадлежащими этому растению, отчего в этих так различных цветках с первого рисунка показывается какое-то будто бы сходство между собою, несмотря на их различные формы и колера”. На это императрица сказала мне: “Попробуйте вы нарисовать какой-нибудь цветок и покажите мне”. Не рисовав никогда цветов, я принял это предложение.

Вернувшись домой, я нашел в нашем крошечном садике куст довольно красивых светло-лиловых цветков о шести листках. Сорвав небольшую ветку с двумя цветками и зеленью, я тот же час принялся ее срисовывать, но не акварелью, и не гвашью, и не на грунтованной бумаге, хотя тоже диковатого тона, приготовленной в Англии. Водяные краски, которые я употребляю для моих рисунков, почти все состоят из чистых природных корпусных красок, то есть различных охр, земель и химически добываемых из металлов и некоторых руд, и действую ими по принятому мною особому способу, который оказался особенно удобен для рисовки цветов и фруктов.

Через день рисунок был готов, и я отнес его императрице, которая, увидев его, очень хвалила и сказала мне, что она находит в моем цветке более жизни и верности с натурою. Такое заключение ее величества об моем в первый раз написанном с натуры цветке меня несказанно обрадовало, и я теперь в свободное время от сурьезных занятий буду писать цветы и фрукты.

С этих пор я начал писать по одиночке и группами разных сортов цветки, фрукты и ягоды, бразильских чудных форм и цветов бабочек, стрекоз, жучков (которых у меня большая коллекция), ярких колеров одноцветных, так и с металлическими отблесками, точно фольга разных цветов, или испещренных красивыми узорами из разных колеров. Так же и птичек Нового Света с их перышками ярких блестящих цветов, то одноколерных, то испещренных разными цветами, то с металлическим блеском цветной фольги, а иные местами блестят точно ярко раскалены уголья.

Впоследствии я сделал очень много рисунков во всех этих родах для императрицы Елизаветы Алексеевны, сделал ей несколько и больших рисунков, на которых были сгруппированы вместе цветы, фрукты, птички, бабочки, стрекозы и жучки. Ей же нарисовал я коллекцию бабочек из десяти экземпляров, между которыми есть несколько и с металлическими отливами. Императрице Марии Федоровне нарисовал коллекцию стрекоз в 12 экземплярах. Я рисовал как в этом роде, так и в других родах много рисунков в альбомы дам и кавалеров и не для одной царской фамилии.

По совету некоторых художников я стал собирать в один альбом все находящиеся у меня моей работы рисунки, как в этом роде, то есть цветков, зверей, фруктов, ягод, бабочек, стрекоз, птичек, жучков, так и все мои мелкие рисунки, сочиненные мною и выполненные с натуры в красках, карандашом и сепиею, какие у меня находятся, даже рисованные еще в младенчестве (окроме рисунков с натуры и деланных на месячные и третные экзамены, когда учился в Академии художеств), и соединил вместе со всеми, мною сочиненными и окончательно выполненными серьезными большими композициями, [взятыми из сюжетов священного писания, истории, мифологии, аллегорических и других различных сюжетов, с проектами фонтанов для Петергофского сада, рисованными одни - красками, другие - сепиею и пером в чисто оконченных контурах в семи рисунках, между которыми были четыре группы.

Эти рисунки представлены мною были императору Николаю в присутствии Марии Николаевны (тогда уже президента Академии художеств), которому все они очень понравились, и он велел мне с них сделать копии и передать Марии Николаевне до тех пор, когда обстоятельства дозволят ему заняться выбором [эскизов], с которых он решит произвести фонтаны в Петергофском саду.

[Были там] несколько рисунков памятников красками и сепиею, мною проектированных, а именно - памятник адмиралу Лазареву, заказанный мне офицерами Черноморского флота, утвержденный его величеством императором Николаем Павловичем с тем, чтоб переменить пьедестал, около которого назначены мною четыре фигуры, что я и исполнил из глины в экскизе.

В это время возвратился из чужих краев наш молодой скульптор Пименов, покровительствуемый великим князем Константином Николаевичем который выпросил у государя [этот заказ], несмотря на то, что мой проект был формально одобрен его величеством. Государь назначил произвесть конкурс между мною, профессором скульптуры Витали  и Пименовым с тем, чтобы не изменять ничего в контурах из проектированной мной фигуры.

Это решение меня чрезвычайно огорчило, и когда потребовала Академия от меня нового рисунка, я отвечал, что я раз уже составил проект, который был утвержден его величеством, и не отступаю от него. Витали отказался письмом от конкурса потому, что, уже раз сделан проект графем Толстым, и утвержден государем, он считает себя не в праве делать другой экскиз. И проект был. передан сделать Пименову, так как я отказался изменять мною сделанный проект. Вот доказательство, как уважают у нас то, что раз уже было утверждено.

Была статуя Александра Христофоровича Бенкендорфа, проектированная на кладбище Невского монастыря, по смерти его по просьбе корпуса жандармов, желавшего поставить этот памятник в ревельской его мызе Фаль. Но государь Николай Павлович запретил этому корпусу ставить памятник Бенкендорфу.

Надгробный памятник Ивану Васильевичу Кусову стоит, исполненный по моим рисункам и моделям, и состоит из гранитного куба в сажень слишком вышины, на котором по углам стоят древнего греческого вкуса из золоченой брошы большие 4 треножные курильницы. Между ими на довольно параллелограммном приступе свыше пол-аршина стоит чистой греческой формы саркофаг, на средине крышки которого поставлен крест и положено Евангелие.]

18

Дочь Елизавета

Возвратясь с дачи, наши дети начали учиться по-французски у академического гувернера господина Лиозан, которого я рекомендовал в Академию художеств, и жены его, бывшей всякий день у нас. Лиозан учил их также географии и истории.

Когда минуло старшей дочери шесть лет, императрица Елизавета Алексеевна определила ее в Патриотический институт, находящийся под ее покровительством, но не прошло и году, как она занемогла корью и была помещена в лазарете у наружной каменной стены, под надзором смотрительницы их лазарета. [Она] худо поправлялась от болезни, наконец, у нее открылись ужасные судороги в руках, от которых она нестерпимо страдала, несмотря на ее огромное терпение, она чувствовала облегчение только тогда, когда по просьбе ее ей клали в руки образ, так как она совсем ими действовать не могла.

Причину этой болезни надо приписать тому, что она, как сама сказывала, во время жару при кори из- под одеяла постоянно прикладывала скрытно голые ноги к стене, которая была холодная, тем более, что это было зимою. Вот как в казенных заведениях смотрят за больными детьми. Наконец она выздоровела от кори и от судорог, но следы этих болезней оставили последствия для ее здоровья, и я принужден был взять ее к себе.

Тут нам рекомендовали одну молодую девицу, только что выпущенную из второго отделения Смольного монастыря с золотой медалью - девицу фон Гомер, очень умную и очень добрую девицу, в гувернантки к нашим детям, и мы ею чрезвычайно довольны.

Летом после Царского Села мы обыкновенно жили в одном из Парголовых. Этот ребенок судьбой был осужден на всевозможного рода неприятности, которые с терпением выносила.

В 1822-м году жена с детьми жила летом в третьем Парголове, а я оставался в городе и приезжал к ним верхом в субботу и оставался там до понедельника. Как и всегда, живучи на даче, Лиза любила кататься с своей сестрой, правя сама, в кабриолете смирною лошадкою. Раз в середине лета, взяв с собою и молодого мальчика - сына академического учителя Шилова, жившего у нас на даче, возвращаясь с прогулки домой из саду по мостику на дорогу, Шилов стегнул лошадь, которая от этого, бросясь в сторону, задела кабриолетом за столб и опрокинула его так сильно, что дети вылетели из него.

Маша через Лизу повалилась на дорогу и тотчас вскочила на ноги, не повредив себе ничего. А Лиза встала с переломленной левой рукою и, подхватив ее правою, сказала сестре, что у нее оторвалась рука, не выказав того страдания, которое она чувствовала, и начав отыскивать башмак, который она потеряла при падении, послала Шилова домой сказать матери (что было более версты), чтобы прислали экипаж. А сама пошла, поддерживая сломанную руку, пешком к дому с сестрой и пришла прежде, нежели успели заложить коляску.

В это время на даче жило семейство графа Апраксина и с ними жил их домовой лекарь. Жена поехала к нему просить об его помощи, и он тотчас же поехал к нам и благополучно исполнил перевязку переломленной руки между плечом и локтем. Этот перелом был довольно счастливый - ровный, без всяких зубцов. Доктору предложили свои услуги помогать жившие около нас два студента Медико-хирургического института.

В тот же день я приехал на дачу к обеденному времени и был поражен случившимся несчастием дочери. Я тотчас же поехал к Апраксиным, чтобы поблагодарить доктора и просить его продолжать лечение. Первые дни болезни он посещал нас каждый день, и студенты всегда являлись тоже. Наконец, к концу лета она, слава Богу, поправилась так, что доктор велел снять лубки, [и] рука оставалась только на повязке. Так она и переехала в город, где вскоре она совсем поправилась и не чувствовала совсем никакой боли и начала по обыкновению заниматься начатыми науками, в которых чрезвычайно как успевала. Будучи 12-ти лет, она на французском языке сделала описание некоторым городам Финляндии (по задаче учителя географии господина Лиозана) со всеми достопримечательностями и историческими памятниками этих городов так, что это описание ходило по рукам и его с удовольствием читали.

В это время приехала сюда из Москвы госпожа Турчанинова, имеющая необыкновенную силу в глазах, посредством которой она лечила детей, страдающих от ненормального положения какой-нибудь части их наружной организации, как горбов, неправильности и кривизны рук и ног и других частей [тела]. А как у моей Лизы заметно было не совсем нормальное положение ребер, к низу очень расширяющихся, что сильно искажало ее фигуру, почему я по совету некоторых, видавших большую пользу от лечения Турчаниновой, и повез к ней мою дочь.

Она, осмотрев недуг ее, сев на стул, поставила Лизу прямо против себя и стала пристально смотреть ей своими удивительно выразительными глазами прямо в лицо. Вначале Лиза побледнела, а минут через 8 или 10-ть, подняв руки кверху, стала сильно тянуться и, не говоря ни слова, подойдя к печке и, схватясь за выступ ее, довольно высоко от полу находившийся, стала еще сильнее тянуться. Потом велела принести длинное толстое полотенце и, обернув серединою его кругом себя, где расширялись ребра, велела взять концы его двум сильным служителям [и] стягивать себя, причем беспрестанно твердила: “Крепче, крепче”.

Не помню, сколько дней продолжалось это лечение. Потом Лиза выдумала особую для себя машину в виде пялец, из больших брусьев, которых поперечные брусья по длине растягивались. Схватясь за один из поперечных брусьев руками, а за другой зацепляясь носками ног, приказывала людям растягивать себя. И выдумывала еще и в других родах для себя инструменты. Через несколько месяцев ясно стало, что после лечения Турчаниновой ребра стали приходить в более нормальное положение и, наконец, фигура ее приняла совсем натуральное положение, и лечение кончилось.


You are here » © НИКИТА КИРСАНОВ (ИНФОРМАЦИОННЫЙ ПОРТАЛ «ДЕКАБРИСТЫ») » Мемуарная проза. » Записки графа Фёдора Петровича Толстого.