Тысячу раз принимаясь за перо, чтоб обработать мысли, часто тревожащие и питающие мое воображение, всегда с досадою оставляю я работу! Холодная комната, морозя руки, ноги и чернила, препятствует выполнить давнее желание. В бешенстве вскочил я сегодня со стула и бросился бегать из угла в угол, чтоб отогреть несколько грешное тело, столь плохо связанное с способностями души нашей!

Оттаивая мало-помалу, я стал ходить тише... Отыскал потерянную нить размышлений; мысль пошла своею привычною стезею, и, пробегая в памяти происшествия трех последних годов, вытянулась предо мною длинная фаланга новых знакомств, столь различных по своим понятиям, свойствам и характерам, что я решился для будущих воспоминаний, сохраняя хронологический порядок, кратко набросать их очерки в том виде, как наставила меня опытность.

Предавая забвению большую часть новых знакомцев моих, я опишу только тех, которые были ближе мне в настоящем жребии или казались замечательными в каком-нибудь отношении.

В Петропавловской крепости судьба свела и покорила меня воле Eг. М. Подушкина, человека, которого сердце закалено в горниле преступлений, характер вскипячен в горьких слезах невинности; для которого звук цепей и вопли заключенных с полуночи так же радует, как пение соловья на восходе солнца; которого мысли и воля измерялись ласковою улыбкою и взглядом высших.

Под шутовскою манерою скрывает он душу, готовую на всякое предательство, руки, готовые задушить всякую жертву при первом мановении бровей повелителя!.. Таковы его тюремные свойства. Алчность к деньгам не имеет границ. Заключенные слишком чувствовали тяжесть сего порока. Множество вещей дорогих, много злата я серебра остались после решения суда в заповедных сундуках этого толстого Кащея... Прекрасные часы и перстень брата Николая, кои мне весьма хотелось иметь для памяти, не взирая на усиленные хлопоты, остались в его руках!

Н.П. Ко<жeвников>. Дорогою к месту ссылки сблизился я с ним. Чуждый надменности и какого-то странного тона, общего всем гвардейцам, он показался мне любезным, занимательным молодым человеком. Привлекательная манера изъясняться, анекдоты, ловко рассказанные, способность схватывать странное или смешное в других и пародировать сие, с привычкою обращаться в хорошем кругу, делает его приятным в обществе и заверяет в его пользу при первом взгляде. Но, строго разбирая его характер и правила, истинный ценитель найдет много предосудительного, даже в отношении прямых понятий о чести.

Эгоизм и самолюбие есть два краеугольные камня, на коих воздвигается здание его недостатков. Для них часто жертвует он всем священным, для них даже небрежет приличиями, необходимыми в свете, не скрывая своих правил; доказательство, что в нем есть доброе и благородное сердце и что он действует по принятым, ошибочным мнениям о вещах, которые его самолюбивая опытность показывает за непреложные и небесчестные.

Он порядочно учился когда-то и довольно читал; но при неограниченной охоте к спорам (которая когда-нибудь обратится в страсть) он обнаруживает часто неполноту познаний, незрелость идей и характер слабый и непрочный. Охота заниматься мелочами одним очерком ограняет его деятельность и заверяет, что сей впрочем благородный человек не способен ни к чему важному и трудному.

А.В. В<еденяпин 2-й>. Другой товарищ путешествия. По несносной страсти рассказывать, часто совершенный вздор, и охоте знакомиться со всем и каждым, по отсутствии дару красноречия, в котором природа отказала ему, - он покажется странным. Но, ознакомясь короче, увидишь, что сии недостатки происходят от недостатку случая знать свет и людей и обращение в хорошем кругу.

В замену - в нем находим чувствительную душу, характер довольно твердый и благородные правила; часто неуместно думает он блеснуть своими познаниями и с таинственным видом рассказывает вещи, о которых по их ветхости ныне стыдно говорить и на площади; но в сем случае вреден он только себе самому. Имеет страстишку к стихокропанью и, недоступный к возвышенным тайнам муз, он не посрамит по крайней мере в их нотах звание человека и гражданина.

Mих. Анд. Ан<осо>в. Один из людей, к коим я питаю уважение и благодарность; родясь в бедности и в состоянии низком, проходя чины с простого солдата, не получа никакого воспитания, он не унижает, но облагораживает настоящее свое звание. Доброта души его ясно обнаружилась в участии, мне оказанном. Походы во Францию и Германию были полезны для него во всех отношениях.

Там, вероятно, постиг он, что не кресты и эполеты делают человеком и что благородный несчастливец, в каком бы обстоятельстве ни был, имеет право на внимание и нежные ласки порядочных людей. Характеру его верно позавидовал бы всякий ревнивец. Эдакой равнодушной флегмы я не встречал еще доселе, - и, к несчастию тварей двуногих, - доброта, сей признак божественного, редкое ныне явление, в нем служит к пагубе! Он есть доверчивое орудие прихотей и страстей жены, впрочем умной бабы.

Ив. Петр. Дe-нь. Ветхий остаток развратной молодости; воплощенный урок мужьям-рогоносцам - добр по душе, честен по правилам, доверчив по характеру. Ограничен умом, смешон и жалок по обращению и природным недостаткам, безусловный раб хитрости жены порочной! Как больно было видеть сего отца чуждого семейства жертвою своей доброты и доверенности. Его примером убедился я, до какой степени умная женщина может обладать мужчиною.

В.И. Шe-р. На Оренбургской линии, наполненной сбродом всех стран, весьма часто встречаются образчики века Екатерины, сохраняющие характер, привычки, манеры (говорить и действовать) своего времени. К сему числу принадлежит и описываемый мною. Я так мало думал о Ше-ре, как о возможности совершенного равенства граждан в государстве, - вдруг получаю послание в стихах, где автор, близкий подражатель Тредьяковского, столетними остротами, вклеенными в ломаный александрийский стих, приглашает к себе.

Более из любопытства, чем для рассеяния, прискакал я к нему. Коротенький, толстый, с приветливым и ласковым лицом, причесанный à la Панин, с маленькими бегающими серыми глазами, в шлафоре, башмаках, <с> небрежно накинутым платком на шее, расшаркиваясь и кланяясь, как ученик Дюпора, встретил меня у входа и, продолжая пышное, пестрое приветствие, ввел в свое семейство.

Впоследствии я полюбил сего доброго старика; но, признаюсь, скучал его метроманиею и болтливостию, в коей он старался выказать познание светских обычаев, забыв, что в 40 лет много утекло воды и что на него, законодателя мод Петербурга в 1782-м году, в 825-м указывали б пальцем, как на выродка... Добр и гостеприимен, неглуп и порядочно образован; небесчестных правил, говорлив и при старости сохранил живость характера. Вот качества сего Анакреона-Эзоп а Оренбургской линии.

N.N. Пер-ий. Молодой человек не обширного ума, но с беспредельно доброю душою, благородными идеями, чувствительный и гостеприимный. Нельзя не уважать, нельзя позабыть его. Подобные находки редко встречаются ныне!..

Ф.Г. В<ишнeвск>ий. На пути к новому назначению, познакомился я с ним и, живши потом почти неразлучно 3 года, узнал хорошо. С умом, от природы глубоким и гибким, он соединяет очень трудное искусство: выигрывать уважение и уметь обратить его в свою пользу. Не получа блестящего воспитания, память его обогащена односторонними мнениями, чтением путешествий и тем, что сам он видел во всех кругах света. В искусстве выиграть доверенность чью-либо и ослепить своими душевными качествами, ловко маскируясь ложною скромностью, я не встречал ему подобного.

В домашнем быту, в часы, когда разоблачается характер его, обнаруживаются в нем такие правила, такие черные мысли, что новый человек, услышав его так мыслящего и не зная хорошей стороны, осудил бы на общее презрение. Заметна страсть к владычеству, любит лесть его вкусу, уму, даже наружности. Личную свою пользу предпочитает не только пользе общественной, кою он считает химерою, но даже выгодам брата, друга. Вот его келейное правило: «я желал бы, чтобы все люди, в кругу коих назначено мне жить, были глупее меня».

Политические его мнения благоразумны и осторожны, но всегда ли они благородны??. Сердце его сострадательно и добро, но недоступно к нежным чувствам. В беспрестанном ропоте на свою судьбу познается черта слабости, недостойная стоика... педантизм и надменность отклоняют от привязанности к нему многих, кладут непреоборимую преграду искреннего участия. Никогда не будет он любим, не будет иметь друга верного. Добрая поистине душа его затмевается сими недостатками.

А.С. Гр<ибоeдо>в. До рокового происшествия я знал в нем только творца чудной картины современных нравов, уважал чувство патриотизма и талант поэтический. Узнавши, что я приехал в Тифлис, он с видом братского участия старался сблизиться со мною. Слезы негодования и сожаления дрожали в глазах благородного; сердце его обливалось кровию при воспоминании о поражении и муках близких ему по душе, и, как патриот и отец, сострадал о положении нашем. Не взирая на опасность знакомства с гонимыми, он явно и тайно старался быть полезным. Благородство и возвышенность характера обнаружились вполне, когда он дерзнул говорить государю в пользу людей, при одном имени коих бледнел оскорбленный властелин!..

Единственный человек сей кажется выше всякой критики, и жало клеветы притупляется на нем. Ум от природы обильный, обогащенный глубокими познаниями, жажда к коим и теперь не оставляет его, душа, чувствительная ко всему высокому, благородному, геройскому. Правила чести, коими б гордились оба Катона; характер живый, уклончивый, кроткий, неподражаемая манера приятного, заманчивого обращения, без примеси надменности-; дар слова в высокой степени; приятный талант в музыке; наконец, познание людей делает его кумиром и украшением лучших обществ. Одним словом Гр<ибоедо>в - один из тех людей, на кого бестрепетно указал бы я, ежели б из урны жребия народов какое-нибудь благодетельное существо выдернуло билет, неувенчанный короною, для начертания необходимых преобразований...

Разбирая его политически, строгий стоицизм и найдет, может быть, многое, достойное укоризны; многое, на что решился он с пожертвованием чести; но да знают строгие моралисты, современные и будущие, что в нынешнем шатком веке в сей бесконечной трагедии первую ролю играют обстоятельств а и что умные люди, чувствуя себя не в силах пренебречь или сломить оные, по необходимости несут их иго. От сего-то, думаю, происходит в нем болезнь, весьма на сплин похожая...

Имея тонкие нежные чувства и крайне раздраженную чувствительность при рассматривании своего политического поведения, он, гнушаясь самим собою, боясь самого себя, помышлял, что когда он, (по оценке беспристрастия) лучший из людей, сделав поползновение, дал право на укоризны потомства, то что должны быть все его окружающие? - в сии минуты благородная душа его терпит ужасные мучения.

Чтоб не быть бременем для других, запирается он дома. Вид человека терзает его сердце; природа, к которой он столь неравнодушен в другое время, делается ему чуждою, постылою; он хотел бы лететь от сего мира, где все, кажется, заражено предательством, злобою и несправедливостию!!..

А.А. Су<воро>в. Молодой человек с возвышенным характером, чистою нравственностию, благородною и чувствительною душою, с умом и военными способностями, не помрачающими славу великого деда его. Редко появляются на отуманенном обстоятельствами горизонте отечества нашего метеоры таких чистых, картинных красот. Враг всякой несправедливости и исканий, напитанный высокими идеями, мужественный в опасностях, гордый с высшими, кроткий и любезный с равными и низшими, он украшает собою бедный полк наш, - человечество гордится, считая его в числе друзей своих.

Одаренный приятною наружностию, под эгидою истины пробегает он пути жизни и стоит на первой ступени пути к храму славы и известности. Пожинай лавры, истребляя племена, патриот бескорыстный! Да скажем мы некогда, указывая на будущего полководца: «И в нашей родине есть генералы, достойные имени человека и гражданина!».

С.Г. Чeляeв. Любезный и добрый молодой человек. Всегдашняя готовность к благородному делу обнаруживает в нем искру и присутствие добродетели и чувств возвышенных. К сожалению, добрые его наклонности погашены расчетами мелкого честолюбия и каким-то ветхим, неясным и для него самого сомнительным образом мыслей, доказывающих полу-просвещение. Он грузин по происхождению; но искренно желал бы я, чтоб мое отечество имело более таких пасынков.

H.H. Ра<евски>й. Человек с обширною памятью; ей обязан он множеством разнообразных и глубоких сведений. Его можно назвать воплощенною энциклопедиею. Все знает, о всем судит, на все кладет приговоры с верностью архонта. Добр по душе, характера уклончивого, правил честных. Жаль, что сии способности не украшаются скромностию, венком истинной философии. В политических мнениях и поступках осторожен и робок до укора. Долго не забуду я первую встречу с ним, убедившую меня в его постыдной трусости. Действуя со стороны страстей, льстя его слабостям, все можно сделать из сего умного человека.

В.В. Ко<вале> в. Родясь в стране невежества, воспитанный в кругу поседелых в боях и бесчувствии, он не получил решительно никакого образования. Но природа одарила его умом; вдохнула добрую душу. Не из самолюбия, но по естественной склонности готов он на всякое добро; сострадает в несчастии. Беспечный, равнодушный и слабый по характеру, дозволяет он управлять собою людям искательным, низко употребляющим его доверие, и приученный льстецами, тварями без чести, к властолюбию, умеет однако отличать людей и вчуже уважать чувства. Дорожа улыбкою нового правительства, напуганный строгими мерами правительства, он был бессилен и слаб явно обнаруживать своего расположения к нам. Но покровительствовал втайне - почтен уважением!

Н.Т. Ю<ди>н. Образец игры и несправедливости судьбы. Воспитанный под палками, в кругу застарелых буянов и пьяниц, правил черных и низких, не имея и тени доброты души, ознаменовавший поприще жизни подлыми делами, - он, однако, покоится в объятиях фортуны, постоянно любим ею. Недоступный ни к чему благородному, искательный до подлости, сластолюбец до разврата, пьяный до омерзения, мстительный мелочно, во мраке единственное его достоинство: способность прославить себя храбрецом и выиграть любовь солдат средствами столь неблагородными, что я стыжусь упоминать о них... И этот человек осыпан наградами; блаженствует в пресыщении!!!

Н.Р. Цe<брико>в. Один из людей, кои, не понимая причины деяний своих, никогда не рассуждая, увлекаясь страстию к новизне, своим беспокойным духом и самолюбием, делаются, наконец, жертвою оных и в тяжком своем положении жалуются на судьбу, будучи сами всему причиною. Природа обидела его со стороны ума, но снабдила в изобилии самолюбием, которого я не смешиваю с благородством и гордостию.

Нахватавшись кой-где и кое-как верхушки кой-каких знаний, созданный с знойными страстями, не освещенный на дороге жизни светильником рассудка, на каждом шагу делает он глупости. Имея добрые качества души, пятнает оные пороками, из коих господствующие: карточная игра, столь унижающая, по-моему мнению, всякого человека, коль скоро обращается она в природу, и мелочная скупость. Воспитанный в предрассудках ложной чести, он чувствителен к малейшей обиде и, имея характер пылкий, не диво, что слывет полу-сумасшедшим.

Г.И. Hи-в. Подобные люди часто встречаются в свете: прост, добр, гостеприимен, честен, вспыльчив. Лганьем, хвастовством и ухарством напоминает он времена лихого гусарства, в котором играл некогда роли блестящие и резкие.

М.И. Пу<щи>н. Не много можно найти людей с столь строгими правилами, с таким твердым характером, с таким безукоризненным поведением, как он. Уже ступивши, так сказать, на самоцветные ковры счастия, пользуясь расположением начальства, уважаемый товарищами - вдруг низвергся он до ничтожества; но упавши телом, не упал духом: то же беспристрастие, та же гордость, та же прямизна души, те же страсти; но изменился образ мыслей.

С прискорбием вижу я, что и он попался под гнет обстоятельств, и он лавирует сообразно оным. Это доказывает или слишком утонченную политику, или шаткость правил, и в последнем случае горько и досадно думать так, хотя все убеждает в справедливости: сего мнения. Одарен умом здравым; опыт и чтение обогатили его полезными знаниями; но крайнее самолюбие делает неприятным. Питает склонность к властолюбию, очень преступному в каждом, по моему мнению.

П.П. Ко<новницы>н. Добрая, беспечная, простодушная флегма, - чистой нравственности, прямых правил чести, не обширного ума, ограниченных способностей, хорошо образован. Живет более физически, нежели морально. Сытый обед, стакан доброго вина, 12 часов сна, трубка и хорошая книга - вот все, что нужно для его существования. Лень и беспечность доходят до оригинальности, всегда забавный, всегда милый, редко досадный.

Говорит дурно о других, и охота к злословию, имеющая своим источником не злое сердце, не умышленное намерение, а предосудительную привычку и желание блеснуть остроумием; легко вверяться в слухи и потом распространять их - в карикатуре; иногда прихвастать; иногда прилгать - вот его недостатки. Искоренить из него сии пятна, сообщить уму его более деятельности, - и он будет прекраснейший и любезнейший из людей.

М.Д. Л<aпп>а. Благородный, добродетельный молодой человек, с нерасточительною добротою души и правилами, кои при первом взгляде покажутся странными, но по природе их - достойными подражания. Он соединяет характер твердый, прямой, гордый. Все сии качества украшаются скромностью столь бескорыстною, что разве только близкий или глубоко его исследывающий откроет в нем оные.

Много читал, это видно! Но, чтоб узнать сие, надо быть с ним глаз на глаз, в кругу добрых приятелей выиграть доверенность, а не в шумной беседе, где каждой старается блеснуть познаниями, ученостию; там молчит он или изредка отпустит остроту, словцо кстати употребленное, насмешку, и сие так в нем заметно, что становится предосудительным. Но как бы то ни было, я уважаю его образ мыслей, благородные правила, честность. Люблю его душу прямую и добрую, хотел бы подражать его скромности, столь далекой от ложного стыда и застенчивости.

Б.А. Б<одиск>о. Молодой человек с умом, с хорошими познаниями, доброй души, правил строгих до педантизма. Никогда не дает он полную волю сердцу, не предается ни радости, ни горести, ни удовольствиям, ежели холодный рассудок находит тут что-нибудь предосудительное, противное приличиям, - унижает его солидность. Характер твердый, но мрачный и угрюмый - отличительная черта всех моряков. Чужды ему шумные и веселые общества; хорошую книгу, ученый разговор предпочтет он простодушной беседе приятелей.

Все рассчитано, на все система. Это прекрасно в домашней жизни, но в гражданском быту, в кругу товарищей, в понятиях о вещах должны быть иногда отступления. Его можно сравнить с англичанином, который и любит, и благотворит, и уважает головою, а не сердцем. Прочна приязнь его, но трудно ее выиграть - он взвесит и разочтет до малейшего обстоятельства, пересудит и испытает 100 раз и согласно с советами рассудка, вовсе без ведома сердца, наградит доверенностию. Смерть преждевременно похитила у нас сего благородного товарища.

Н.В. Ли-в. Много природного ума, прочные и строгие правила, благородный образ мыслей, добрейшая душа, чувствительное сердце, характер твердый, геройский, скромность похвальная. Никто с таким мужеством не перенес все удары судьбы. В продолжение 10 лет мученической жизни ни один ропот, ни одной жалобы не слыхали от него. Тысячи обстоятельств самых оскорбительных рассыпали на каждом шагу тернии колючие; всякого б другого потрясли они, всякий потерялся бы на его месте, но он сохранил ту же возвышенность духа, те же понятия о чести, то же безукоризненное поведение. Как жаль, что случай не дал ему хорошего образования, - он мог бы служить примером во всех отношениях...

Но - как постичь игру судьбы? Человек, облеченный в броню добродетели и мужества, гордо попирая все прихоти рока, презирая гнет обстоятельств - до дна испивший чашу испытаний, - наконец подвергся общему уделу смертных! Не стало терпения, в нескромном письме к родным излил он весь яд своего негодования... почта предатель, и он снова и долго, долго будет страдать... Как согражданин, как товарищ несчастия, как брат, жалею я о тебе, достойнейший человек.

Н.П. А к<уло>в. Старый товарищ мой на море, в шалостях, в горе и радости. Любезный человек! Добр, как нельзя более, честнейших правил, на все готовый для друга. Чувствительный ко всему обидному его или близких ему гордости. С ним не раскаивался бы я провести всю жизнь, уверенный, что никакое обстоятельство в свете не могло б переменить его участие и расположение. Ум его образован столько, чтобы не краснеть в хорошем обществе. Характер живой, но мнительный - во всем подозревает он неискренность; думает, что его обманывают в дружбе, в приязни и, может стать, редко ошибается. Простительный его недостаток есть маленькое фанфаронство, которое с его фигурою делается смешным.

А.Е. Р<инкeвич>. Изо всей галереи портретов, приведенных мною на память, более других питаю я привязанность, на симпатии основанную, к сему молодому человеку. Трудно объяснить сей феномен в природе человека; какое-то невольное чувство влечет меня к нему; я люблю его; я откровенен с ним, ему только свободно обнаруживаю я душу, не взирая на то, что какая-то мрачная подозрительность или ложное, от других занятое, мнение мешает ему вполне предаться внушению чувств и разоблачиться предо мною во всей наготе.

Воспитанный в неге, как любимый сын родителей, ничего не щадивших для его образования, одаренный характером мечтательным, сердцем чувствительным, согретым девственным огнем поэзии, пламенно любящий родных своих - вдруг вырван был сей нежный цветок из объятий дружбы и всего священного и пересажен на почву бесплодную, под чуждое небо.

Науки пособили ему коротать горе, в кругу приязни образованной сучит он нить своей жизни; ни ропот, ни горькая улыбка негодования не показывались на устах его; но глаз-на-глаз часто вырывались у него глубокие вздохи, изголовье постели часто окроплялось горючими слезами, мысль его всегда летала далеко, витая около близких и невольно возвращаясь к настоящему, часто оглашал он уединенную келью тихою укоризною на несправедливость судьбы.

Сия раздражимая чувствительность, соединясь с физическим расположением к болезни, ввергнули его в медленную чахотку. Он увядает, как цвет юга, захваченный осенними морозами; едва, едва брежжит огонек жизни в сердце, пожираемом сокрытым огнем добродетели и всего возвышенного... Недавно два удара, один за другим, еще более потрясли его колеблющееся здоровье: пламенея к истине и жаждя познаний, вовсе без всяких преступных видов перевел он из Conversation Lexicon статью одного немца, который довольно свободно изложил свое мнение о происшествии quatorze декабря и о Комитете, назначенном исследовать оное.

Мало осторожный для нашего века, в коем стены слушают и потолки глядят, оставил он роковой листочек на столе своем. Нашлись подлые, гнусные предатели, кои, продавши и честь и совесть свою, сделали ремесло из погибели доверчивых, практикуясь в новом своем звании, оклеветали несчастного, и надежда, единственная его подпора, скрылась в тумане, как призрак легкий. Вскоре узнает он, что лучший друг его, любимая сестра, умерла, произнося его имя. С твердостию стоика перенес он оба удара - устоял; но они опалили характер, занозили сердце и усилили яд болезни, свирепствующий в душе...

E.Н. О-ий. Приветливо и ласково улыбалась ему фортуна на заре и в весну жизни. Сын счастливой любви, дитя-баловень нежной матери, воспитанный в роскоши и изобилии, необходимо он должен был занять, со всеми выгодами хорошего образования и нравственности, характер капризный, мелочный, мнительный. Воспитанный женщинами, по собственным его словам, всем обязанный им же, от них занял он эту нежность и мягкость чувств, эту чувствительность и тонкий вкус, свойственный одному прекрасному полу. Не любя противоречий, не привыкши отказывать себе ни в чем, малейшая безделица может его, любезного и приятного человека, расстроить на целый день.

Образованность, опыт, наконец, чтение не изгладили в нем слабостей и ошибок воспитания, коими так часто слишком нежные отцы и матери портят характеры любимцев своих. О-ий, при всех его добрых качествах, в глазах истинного ценителя покажется странным. Мелочная расчетливость, весьма похожая на скупость, и сибаритство знатного барича в связи с выше описанными недостатками заставляют его пресмыкаться на ряду с дюжинами людей обыкновенных, когда б он по уму, гибким способностям и благородным правилам мог бы парить выше всего земного.

В. Д. Н. Добродушный хохол, с крутым характером и слабостями своих соотчичей и ограниченными способностями ума. Прямиков в точном смысле слова, правил честных, ненавистник всякой подлости и несправедливости; но не озаренный светом наук и ума - суждения его о вещах и людях часто ошибочны. Гостеприимством своим напоминает патриархальные времена. Многим обязан я сему простодушному, доброму человеку.

Н.В. Ш<ерeмeтeв>. Образчик модного воспитания. Все есть по наружности и ничего внутри. На трех языках говорит совершенный вздор. Поет, танцует, знает множества куплетов из модных водевилей, читал Бейрона, Вальтера Скотта и Дарленкура, а сколько в России жителей, как она политически разделяется, солнце около земли или земля около солнца обращается; кругла или плоска она - это ему неизвестно.

Знает все современные и былые происшествия и связи двора, перечтет без ошибки всю фалангу придворных и знатных, а не скажет, кто был Вадим, Игорь, Святослав, Никон, Сусанин, чем прославили и посрамили себя Грозный и Петр Великой; что причиною падения греческих республик и римской империи, от чего загорались Пунические войны, за что низложен Цезарь. Кто торжествовал на полях Фарсалии, как умер Катон. Кто оклеветал Сократа? Надменный родством и богатством своим, раб приличий и общего мнения, он в молодых летах предсказывает собою Фамусова: «Ведь столбовые все»...

Робкий и малодушный в нещастии случайном, думаю, он готов бы был решиться на все, чтоб только избавиться от неудобств, коим боярская спесь его и упитанное тело были подвержены. Ежели есть в нем ум, то сие не заметно и затемнено в нем мишурою светского воспитания... Вот новое поколение, на которое должно отечество полагать свои надежды для будущего.

1829-й год

Трудная работа характеризовать людей и людишек была прервана событием, которое я постараюсь описать ниже сего и которое я давно предвидел. Я начну нить краткого рассказа несколько выше настоящего происшествия, украсившего свежими лаврами чело героев Терека, Кубани и Аракса. Еще с октября прошлого года носились слухи, что непокорные санджаки большой и малый Аджары, Леванский, Шаушедский, Арданучский, Мегехельский и Посховский соединенными силами намереваются напасть на крепость. Племена сии, дикие, воинственные, издревле возросшие в грабеже и разбое, всегда враждующие против пашей и нередко презиравшие власть султанов, управляются ныне Ахмет-беком, человеком предприимчивым и честолюбивым.

Махмуд III возвел его в звание паши ахалцихского, ежели он возвратит крепость назад: жажда прибытка, наличные деньги и честолюбие преодолели робость и бессилие, и Ахмет-паша, действуя на народ обольщениями добычи, подкупом и фанатическою ненавистию к христианам, из остатка войск, разбитых 5, 9 и 15 числа августа минувшего года, умел набрать огромные ополчения, коими мечтал раздавить Ахалцих; но он не знал, что защитники крепости были солдаты, некогда ее покорители, забыл уроки потерь былых и медленно повел несметные легионы свои, высказывая тем тайну своего унижения и боязни... В грозном спокойствии ожидали мы нашествия нового Батыя; крепость приведена в возможное оборонительное состояние, каждому назначено место; каждый знал свою обязанность...

15-го февраля через лазутчиков узнано, что неприятель переправился уже <через> Шаушедские горы в Посховский санджак, а 18-го разъезды наши открыли его в 18 верстах. Управляющий пашалыком генерал-майор князь Бебутов немедленно послал в Сураму за тремя ротами обещанного сикурса и донесение о сем главнокомандующему.

Деятельность пробудилась в городе и крепости: ломали дома, ближайшие к стенам, готовили мешки и камни, разнесли по фасам ручные гранаты и бомбы, утроили часовых; задержали Кади Ефенди и трех беков, подозреваемых в преступных сношениях. Многие христианские семейства с их имуществами были впущены в крепость; остальные поместились в мечети у ворот и каравансарая. Небольшой объем крепости и опасение, чтоб неопрятное многолюдство не породило болезней, столь опасных в здешнем климате, не дозволили гранитным твердыням открыть для погибающих свои спасительные объятия.

19-го генерал отдал приказ к гарнизону, в коем, уведомляя о приближении вражеских полчищ, убеждал защищаться мужественно. В ночь на 20-е февраля около 4 часов утра аджары, покровительствуемые глубоким мраком, вошли в город с разных сторон. Перестрелка и крики у мечети заставили ударить тревогу - в минуту все было на стенах, и картечь орудий наших уже сеяла смерть в нестройных толпах разбойников.

Пять раз выдержали католики натиск аджаров, наконец вопли и ружейная пальба послышались внутри мечети - дикий рев нападающих извне, рухнули двери, и они ворвались туда. Овладев мечетью, с громкими завываниями рассыпались толпы хищников около стен, покушаясь в слепом неведении лезть на границе недоступной, - град пуль, картечь, камни, гранаты ручные, камни огромные посыпались на дерзких, давили, низвергали, уничтожали их. Недоставало только смолы и кипящего масла, чтоб совершенно пробудить в памяти защиту Иерусалима, Казани, Месолунги.

Далеко эхо гор разносило перекаты выстрелов, лопанье бомб и гранат, беглый огонь ружей, как перуны северного сияния, облетали кругом стены, - казалось, отдаленный ад открыл преисподние хляби, чтоб своими мрачными отголосками умножить дикие красоты в сем страшном концерте. Опрокинутый, раздавленный неприятель сумраком ночи прикрыл постыдное отступление и, бессильный на великое, бросился грабить город.

К нему присовокупились бунтующие граждане, рассыпались по домам, открыли ружейный огонь, и не прошло 4 часов - у нас уже было 20 убитых и до 30 раненых. Едва брежжущая денница озарила картину, достойную кисти гения-живописца. Пространство между стенами устлано трупами убитых, воздух оглашен стонами раненых, вопли похищаемых сабинянок, как брызги кипящего металла, палили душу.

Перестрелка слабела, меткие ядра пронизывали насквозь домы наполненные грабящими, мольбы и проклятия христиан. Плач ребятишек слышался вдали. Город походил на свежую могилу заживо погребенного. Никого наверху, пустынный ветер колышет стебель полыни. Печально веют ели надгробные, но последние отзывы мученической жизни порою глухо долетают из-под земли, слабеют, замирают и снова раздаются в другом месте.

Днем и в следующую ночь до 1000 христианских душ обоего пола были подняты в крепость; свой собственный дом уступил генерал несчастным жертвам войны. Уважение к горестной их участи и строгая европейская мораль охраняли личную честь и безопасность каждой. Утешно было видеть, с каким патриархальным гостеприимством солдаты наши, сердца, закаленные в ужасе сеч и зареве пожаров, делились с ними последнею крохою пайка.

На вторую ночь смелый католик, спущенный через стену, зажег дом. Нарочно сделали фальшивую тревогу, и, отвлекши внимание неприятеля с одной стороны, из крепости были выпущены два хорошо вооруженных всадника в одежде турок. Один должен был следовать на Ацхур, другой на Ахала-Калак и с донесением главнокомандующему о блокаде крепости. По словам шпиона, посланного к нам из Гертва и пробывшего трое суток между осаждавшими, за ними была погоня, которой однакож они избавились благодаря доброте коней своих...

Каждое утро приветствовали нас аджары несколькими десятками ядер из двух орудий, поставленных на кладбище около башни близ католической церкви, но успешное действие нашей артиллерии не позволяло им сделать и двух выстрелов сряду. Подозрительною казалась беспечность неприятеля. Кроме бесполезного покушения 27-го числа отнять у нас воду - покушения, стоившего им большой потери, - незаметно было никаких решительных мер. Все заставляло думать, что неприятель вел мину, и все меры предосторожности были взяты.

Около слабейших мест стояли резервы во всегдашней готовности. Приготовили возы с землею, чтоб забросать брешь от взрыва в случае надобности. Днем поголовно, ночью весь гарнизон находился на стенах. Деятельность и неусыпность начальников были достойны подражания: везде присутствуя, всюду ободряя, распоряжаясь с хладнокровным мужеством, они вдохнули в солдат надежду и бесстрашие. Твердость опытных воинов наших возрастала с каждым днем. Чувствительно оскорблялось самолюбие непобедимых. Они негодовали, что проклята я орд а могла лишить их спокойствия. Они пылали мщением...

Утром 1-го марта чрез пленного армянина Ахмет-паша письмом требовал сдачи крепости, обещая всем безопасный выпуск. Генерал отвечал: «Силу оружия русского не раз испытали неверные; мы не отдаем иначе крепостей завоеванных, как по условиям мира или омыв их кровью последнего солдата. Крепость вверена храбрости полка, взявшего ее приступом. Ежели хочешь владеть ею, полезай на стены, готовы встретить тебя».

На другой день бек снова выслал парламентера с письмом, в коем уверял, что нам уже нет никакой надежды; что брат его Абди-бек в боржомском ущелии разбил наголову сикурс, к нам шедший; что ему известна храбрость русских, но что есть обстоятельства, в коих и самое мужество бесполезно. Презрительным молчанием отвечено на хвастливую ложь сию, убедившую о приближении сикурса.

3-го числа, на 12-й день осады, генерал отдал к солдатам приказ красноречивый, в коем, благодаря их за неусыпность, поощрял к новым трудам. С полною доверенностию к начальнику солдаты были готовы на всякую крайность и клялись погребсти себя под развалинами крепости. Привыкшие следовать по стезе победы в открытом поле, для них был нов род войны оборонительной; но всякий беспристрастный ценитель замечал с тайною радостию, как скоро привыкли они к хитростям обороны, с каким терпением и охотою выносили труды и бессонницу, как неутомимо и деятельно действовали во все время осады.

Замечание сие приводит к мысли, что русский солдат, управляемый начальником благоразумным и любимыми одушевленный примером офицеров своих, есть непобедимый колосс, одинаково гордый и мужественный в нападении и защите своей. В ночь на 4-е марта необыкновенный шум и движение между осаждавшими заставили думать, что они отваживаются, на что-нибудь решительное. Все приготовились к бою, алкали крови и жертв. За час до рассвета два жида, перебежавшие через стену, бледные и трепещущие, объявили, что неприятель начал отступление!!

Долго не могли мы верить слуху сему, наконец толпы жителей объявили то же. Не знавши достоверно о приближении сикурса и о числе неприятелей, нельзя было решиться на вылазку во мраке ночи, но восходящее солнце застало нас уже преследующих, - и скоро 4 пушки, 1 мортира, два знамя, много пленных и запас артиллерийских снарядов достались в наши руки. К 9 часам прибыл летучий отряд вспомогательных сил под командою полковника Бурцова, а около 5 часов пополудни показался и Херсонский полк с 5-ью орудиями легкой артиллерии. Кровавое мстительное зарево пожара в третий раз залило небо Ахалциха.

По показанию жителей и по собственному сознанию пленных, число неприятеля в первые дни блокады простиралось до 18 000; но многие в толпе сей удовлетворились главными побудительными причинами своего посещения, т. е. награбя и пресытясь, возвратились в домы, так что бежало их не более 12 000. В продолжение 12 дней истреблено у них за 600 человек, наиболее огнем нашей артиллерии.

Потеря наших простирается до 105 человек, выбывших из строя. Каждую ночь бек собирал совет о приступе, и всякий раз большинство голосов решало невозможность оного, упираясь на ежедневно возрастающую осторожность русских. Споры сии длились до тех пор, покуда с одной стороны слухи о приближении сикурса, с другой ложная весть, что отряд генерала Гессе из Имеретии двинулся на истребление пепелищ их, принудили самозванца Ахмет-пашу к бегству постыдному.

На утро 4 марта, осматривая крепость извне, отыскали мину, веденную под поворотную башню из сакли, отстоящей от оной на 10 сажен. Незнакомые с правилами искусства, турки дали столь недостаточную толстоту верхней стене галереи, что оная, не поддерживаясь рамами и подставами, обрушилась сама собою и засыпала тайник. Впрочем, камера с котлом пороху до 7 пудов была устроена порядочно, заложена каменною стеною, и взрыв, думаю <?>, был бы верен...

Жители всего пашалыка волею и неволею участвовали в восстании. Для их мусульманского слуха горестно и дико было внимать заветному звону колоколов, водруженных на родной земле их, и победным песням, коими оглашались зубчатые стены доселе непобедимого Ахалциха. Под личиною искреннего участия втайне ковали они крамолу.

Привыкши к железному бичу тирании, считая кроткие и человеколюбивые меры признаком слабости, а насилие правом и могуществом, они узнают, но поздно, что русские, благотворители и защитники покорных, становятся грозными карателями в справедливом мщении к народам бунтующим. Уже пробил последний час их. Генерал Муравьев, прибывший с войском вспомогательным, вооруженный огнем и мечом, понесет истребление в гнездо хищников.

6-го числа прибыл 8-й пионерный батальон и с ним генерал Муравьев - предводитель вспомогательного войска. Грузинский, Гренадерский и Крымский полки, следовавшие сзади, были остановлены около Сурама. Ежели бы Муравьев выступил в день прибытия в вечеру, то большая частью же шайки разбойников была бы в наших руках; добыча и пленные могли быть отбиты, и сие поражение имело б полезное для них влияние в будущем: в другой раз не попробовали б мятежники раздражать русских и старались бы только о безопасности жилищ своих; но он медлил и не прежде 9 часов 8-го числа выступил на легких.

Успех экспедиции сей состоял в том, что, следя неприятеля по пятам, выпустил его из рук, ибо он в глазах всех переправился <через> непроходимые шефшедские горы; зажгли несколько деревень опустелых, отбили 1500 штук скота и до 60 челов. пленных, усталых пленных из жителей.

Кровь, слезы и нищета христиан остались не наказанными, и хищники, ободренные успехом, могут снова тревожить нас. Вообще, можно заметить, что Муравьев действовал так же, как и в Персидскую кампанию, где он своею укоризненною медленностию, недостойною военного генерала, выпустил из рук Абас-Мирзу, которого, с лучшим его войском, мог разбить наголову при переправе через Араке.

Вскоре после сего получено дозволение от главнокомандующего: жечь и очищать форштадт на ружейный выстрел. Работа исполинская, продолжительная. Много рук, много искусства потребно, чтоб укрепить крепость, само по себе слабую; три раза выжженный и грабленный город походит на груду испепленных развалин. Нет и тени бывшего благосостояния. Более полувека мирной и торговой жизни потребно, чтоб привести его в былое состояние. Слух о приближении главных сил сераскира выгнал остальных жителей. Одни жиды, эти всесветные факторы, одинаково беспристрастные и радушные ко всем воюющим сторонам, составляют население некогда многолюдного Ахалциха.

Апрель

Возвращаясь на днях домой с обычной прогулки, я почувствовал грусть несказанную; на сердце налегла какая-то свинцовая тяжесть... оно ныло. Никакие мысли не могли наполнить пустоты тоскующей души - в досаде бросился я в постель. Хотел плакать - не мог, хотел смеяться - это было выше сил моих. Бесился на самого себя, на природу, дерзал роптать на провидение... Мало-помалу успокоились страсти, рассудок подал спасительную нить Ариадны - она пособила мне выйти из сего перепутанного хаоса различных чувствований. Вот разговор, который вели меж собой различные способности души, подслушанный продажным самолюбием.

Решите, на чьей стороне была истина?!

Рассудок: На кого ропщешь ты, слабое творение? Взвесь беспристрастно твой образ жизни, твои занятия моральные и физические, желания, тебя тревожащие, и ты убедишься, что безобразная скука есть основа твоих мучений... Избавясь ее, ты разорвешь цепи, тяготящие сердце, сбросишь вериги, мешающие полету воображения, стряхнешь пыль с характера, от природы беспечного и веселого.

Я (с досадою): Старый моралист! Слишком ветхи твои суждения. Спрашиваю: чем можно избавиться от скуки? Занятиями какого бы то роду ни было; но какую пищу могу я сообщить тебе, поставленный судьбою на точку, с которой рассматривает меня свет? Чтение обогатило б мой ум. Полу-сутки готов я не выпускать книгу из рук, но ты видишь: мы лишены этой отрады; пережевываем какие-то нелепые романы, обреченные судьбою утонуть в Лете. Люблю часто бродить по долам и горам, восхищаться и беседовать с природою.

Самые утешительные мысли занимают тогда душу мою, располагают ее к сладким мечтам, к тихим воспоминаниям; но природа мертва. Величаво почиет она на снеговом одре земли, и тщетно ищу я в ней божественного прекрасного. В других обстоятельствах и самая праздность может доставить удовольствие: беседа приятелей добрых, разнообразие суждений; новые встречи; шум городской жизни, приятство жизни сельской, привет друга, ласки прелестной и самые шалости, думаю, позволенные в мои лета, могли б развлечь меня.

А здесь? Беседы, не поддерживаясь новыми идеями, питаются нелепыми слухами и пересудами; часто встречаю новые лица, но они чужды мне и по чувствам, и по религии, и по языку. Вся деятельность города толпится и сосредоточивается на грязном базаре; кров деревенской хижины едва укрывает от непогоды хозяина; гуляя по системе, а не для удовольствия, всюду встречаешь бледные грустные лица, слышу вопли нищеты; друзья и родные слишком далеко для искреннего пожатия руки; забыл, что выражает улыбка снисходительной подруги; к невинным шалостям преграждены все пути. Подай, строгий судия, подай мне орудие, коим бы мог я разломить эту кору случайностей, и тогда я увенчаю тебя венком победы - вручу скипетр правления над бренным человечеством.

Рассудок: Это орудие в самом тебе. Извлеки из души занозу лени и бездействия, рассматривай самого себя, умей быть полезным во всех обстоятельствах, рассуждай, пиши - и ты будешь доволен собою. Пчела и из горьких растений; извлекает мед душистый - подражай ей, и в спокойствии совести, в веселом расположении духа, в радости после доброго дела - ты найдешь награду и утеху...

Спор наш никто не мог решить, кроме холодного опыта, - я послушался предателя, но избрал терновую, опасную дорогу и, сделавшись от безделья журналистом, только взволновал в людях зависть, клевету и все смрадные и грязные лужицы в душах их. Рассудок снова остановил меня, и я навсегда сошел с литературной кафедры...

Мысли.

Человека с твердым характером не застанет врасплох несчастие: не столь малодушный, чтоб страшиться его, не столь ветреный, чтоб презирать, - он всегда готов состязаться с ним. Будущность свою рисует всегда в худшем свете. Ежели она дурна - он не ошибся, ежели хороша - чистый выигрыш на его стороне. Чтоб никогда не обманываться, он никогда не надеется - и вот тайна: терпеливо и презрительно улыбаться всякому горю, всякому капризу судьбы.

Зависть есть одна из фурий, грызущих сердца людей. Человека завистливого можно сравнить с сохнущим деревом, средину коего точит червь сокрытый. Благоразумный никогда не обнаружит ее; благородный прикрывает видом соревнования, робкий и подлый, будучи бессилен состязаться явно, клеветою, злословием и мелкими насмешками обнаруживает тайное недоброжелательство и не заметно для себя самого увенчивается терновым венком общего презрения.

Новый сераскир-паша, деятельный более своего предшественника, предпринимает огромные укрепления все<го> Эрзрума. Но может ли хилый тростник удержать реку бурную? Что остановит победоносное войско, привыкшее мимоходом покорять крепости неприступные? Дух торговли и промышленности, господствующий меж гражданами, побудит <встретить?> с ласкою гостей незванных. Эрзрум будет для нас вторым Тавризом.

На днях получил от матушки и брата Александра письма, - они укоряют меня в молчании. Больно тронули меня укоры сии, вовсе незаслуженные. Не знаю, к кому отнести преступную неисправность доставки писем? Я отвечал им и спешил оправдаться! Читинские братья мои здоровы и успокоились по возможности. Ген. Лепарский есть благодетельный гений, ниспосланный к благу несчастных страдальцев.

Гуляя по городу, часто случалось видеть мне детское сражение снежками. Христиане всегда занимают какую-нибудь узкость или высоту, мусульмане нападают и вытесняют их.

Некоторые вооружены щитами и пращами. Католики осыпают их русскою бранью и насмешками, градом снежных ядер отвечают турки. Взрослые прохожие смеются и радуются успехам, турки за своих, католики за своих, жиды за обе стороны, и нередко сие побоище оканчивается кулачными ударами и окровавленными лицами. Вероятно из-под кровли домов выносят ребятишки вражду, внушенную им отцами.

В начале апреля в некоторых больных открыты признаки чумной болезни, следствие слабости добродушного генерала, который по настоянию и безрассудной просьбе Клюгена позволил после блокады грабить город. Чума закралась в вещах. 16 апреля, по случаю увеличившейся чумной заразы, гарнизон был выведен из крепости и расположен лагерем в балаганах, за р. Посхо. Под выстрелами чума свирепеет. Ротные командиры дремлют в укоризненной беспечности. Взяты самые слабые предосторожности. Наконец, время и свежий воздух ослабили разлив ее. Кошкаров замедлил присылкою палаток и по своем приезде действует деятельно в пользу человечества.

При переноске лагеря на свежее место велено жечь все вещи - чума снова усилилась. Я наскучил ужасами [не разобр.] и благодаря чуду, спасшему меня от гнусной смерти, 24 мая присовокупился к сводному батальону подполковника Клюгена. Полк остался в Ахалцихе... В деревне Вале выдержал 14 дней карантина. Мая 29 выступили с Херсонским гренадерским полком под командою генерала Бурцова на истребление селений в бунтующем Кобасинском санджаке.

В один переход совершили путь свой, сбили, разогнали толпы неприятельские... Получили повеление от главнокомандующего, обошли другим ущелием в санджак Посховский. 2-го июня близ деревни Чабирь встретили нас Кася-бек и Ахмет-паша с 12-ю тысячами. Жаркое дело длилось пять часов. Успех - совершенное разбитие неприятеля. Трофеи - 2 знамени, 3 пушки, 1 мортира, лагерь, 50 пленных, 150 верблюдов» и множество снарядов. Стрелки наши были в особенной опасности.

3-го числа Херсонский полк соединился с главным отрядом. Наш батальон поступил в состав полка главнокомандующего. Явился Кошкарову - принял хорошо. Узнал его - достойный человек. Скучно. Ви<шневский> боится приблизить меня к полковнику. Видимый эгоизм его... Написал письмо к родным.

(На этом рукопись обрывается)