© НИКИТА КИРСАНОВ

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » © НИКИТА КИРСАНОВ » «Храните гордое терпенье...» » П.И. Рощевский. «Декабристы в тобольском изгнании».


П.И. Рощевский. «Декабристы в тобольском изгнании».

Сообщений 11 страница 20 из 21

11

4. «Нас здесь пятеро товарищей»

В 1839 г. на поселение была отправлена последняя партия декабристов, среди которых активные деятели Северного общества Иван Иванович Пущин (1798-1859) и Евгений Петрович Оболенский (1796-1865). Их присудили к смертной казни, которую заменили двадцатилетней каторгой. После неё Пущина отправили в Туринск, где он жил в 1839-1843 гг. Оболенского оставили в Восточной Сибири, но ему удалось в феврале 1842 г. перевестись в Туринск, где находился И.И. Пущин.

Долгие годы тюрьмы подорвали здоровье Пущина, и он просил, чтобы его поселили в Тобольске, где можно найти "советы медика и нужные медикаменты". В письме к шефу жандармов Бенкендорфу Пущин писал : "...если же встретится какое-нибудь затруднение перевести меня в губернский город, то прошу назначить в Ялуторовск, там я найду по крайней мере климат, который не будет усугублять моей болезни".

Просьба Пущина и ходатайство Оболенского, который был согласен жить где угодно, только бы вместе с Пущиным, были удовлетворены. В августе 1843 г. обоих направили в Ялуторовск.

И.И. Пущину, своему близкому лицейскому товарищу, А.С. Пушкин посвятил несколько сердечных стихов. Он писал: "Мой первый друг, мой друг бесценный". В свою очередь И.И. Пущин оставил нам в наследство "Записки о Пушкине".

В другой своей работе - "Письма из Сибири" - Иван Иванович Пущин рассказывал о большой дружбе декабристов в Ялуторовске, о произволе и взяточничестве местного чиновничества.

Друг Пущина Е.П. Оболенский - видный деятель Северного общества, один из его основателей и директоров. Ему принадлежала особая роль в оформлении республиканского мировоззрения рылеевской группы и в разработке революционно-тактических соображений. Он поддерживал П.И. Пестеля в стремлении объединить Южное и Северное общества на республиканской основе. Он ездил в Москву и создал там с Пущиным управу Северного общества.

Е.П. Оболенский был непосредственным организатором восстания 14 декабря 1825 г. и начальником штаба восстания, а когда избранный в диктаторы С.П. Трубецкой не явился на Сенатскую площадь, Оболенский занял его место. Одна из биографов Оболенского справедливо отметила: "Если при выборе Трубецкого определённую роль сыграли его полковничьи эполеты, то при назначении поручика Оболенского - его активная роль в Обществе и влияние в армии".

На всю жизнь среди декабристов Оболенский остался "начальником штаба", так называли они его в письмах, где делились с ним своими мыслями и раздумьями. Декабристы высоко ценили его нравственные и душевные качества: честность, благородство, верность и мужество. Человеком "с отличнейшими свойствами души и прекрасными правилами" называл своего друга К.Ф. Рылеев. О влиянии Оболенского на ход восстания 14 декабря свидетельствует декабрист А.Е. Розен: "Следовало только арестовать Рылеева, Бестужева, Оболенского и ещё двух или трёх декабристов, и не было бы 14 декабря". Во время восстания Оболенский не только взял на себя руководство выступившими на Сенатскую площадь войсками, но и штыком ранил генерал-губернатора Милорадовича. После каторги его поселили в Иркутской губернии, затем, как говорилось выше, в феврале 1842 г. перевели в Туринск, а оттуда на следующий год - в Ялуторовск.

Некоторые историки склонны слишком прямолинейно считать Е.П. Оболенского "апологетом православия и самодержавной власти". Но вряд ли это правильно. Хотя со дня ареста Оболенский выражал готовность вспомнить и рассказать детали тайного общества, но всё время уклонялся и уходил от ответов. Рассерженный Николай I приказал заковать Оболенского в кандалы. Одиночное заключение и непрерывные допросы сделали своё дело, и он назвал имена участников, но уже до него эти списки следственная комиссия установила. Оболенский не сказал ничего нового.

В последующие годы Оболенский вынужден был, как и все декабристы, скрывать свои убеждения, к тому же он и не мог заявлять о своём республиканизме, скорее наоборот. В 1850-х гг. он стал противником решения коренных вопросов русской жизни "крайними средствами". Между тем десятки лет спустя после восстания Евгений Петрович отстаивал необходимость создания тайного общества и подготовки выступления: "Что оставалось делать людям, более или менее сознавшим зло, которое проявлялось вокруг них и в них самих и которое росло беспрепятственно с каждым днём? Они должны были теснее соединиться между собою и в сомкнутом своём круге, развивая по возможности семена добра, стать, наконец, оплотом в защиту истины и правды".

В Ялуторовске Е.П. Оболенский пробыл тринадцать лет. Он жил общими интересами своих друзей, принимал участие во всех делах ялуторовской колонии, оставил ценные воспоминания о Якушкине.

И.И. Пущин и Е.П. Оболенский отличались большой общительностью и доступностью. Они помогали обращавшимся к ним и деньгами, и советами, и юридическим справками, никогда не отказывали кому-нибудь написать письма, составить прошение или жалобу. За это пользовались уважением и любовью местного населения.

И.И. Пущин проявил исключительное доброжелательство и расположение к товарищам. Его постоянные заботы о других, помощь нуждающимся создали ему среди декабристов репутацию Маремьяны-старицы, т. е. по поговорке "Маремьяна-старица - обо всём мире печальница".

Привлекательный и остроумный, с нежным и чутким сердцем, он пользовался исключительной популярностью. Пущин воспитывал двух своих детей. Ему пришлось перенести большие неприятности, так как сёстры стали относиться к нему недоброжелательно, "тиранили", не желая признавать детей. Сына Пущина взял к себе и усыновил его брат Николай Иванович.

Иван Иванович был отличным собеседником, смелым и решительным человеком. При объявлении 13 июля 1826 г. приговора декабристам он единственный выступил с протестом против расправы над ними. А несколько минут до этого своими шутками и остротами заставлял хохотать всех собравшихся около него ожидавших приговора декабристов.

В Чите Пущин считал свою жизнь "подрезанной", так как многое перенёс и ещё больше предстоит ему в будущем, но всё же был уверен: "Каково бы ни было моё положение, я буду уметь его переносить и всегда найду в себе такие утешения, которых никакая человеческая сила не в состоянии меня лишить", как человек, понимающий "причину вещей и непременную их связь с тем, что рано или поздно должно восторжествовать". Этих принципов декабрист придерживался всю жизнь, за искдючением дней болезни в Туринске, когда очень плохо себя чувствовал.

В своих воспоминаниях Н.В. Басаргин называл И.И. Пущина "общим нашим любимцем, и не только нас, т. е. своих друзей и приятелей, но и всех тех, кто знал его хотя сколько-нибудь". И.И. Пущин имел открытый характер, был прямодушным, честным, бескорыстным человеком. С.Г. Волконский называл его "сердечным другом".

Любопытно, что полицейские чины, обязанные тщательно надзирать за поведением и даже мыслями этих людей, вынуждены были неизменно положительно характеризовать поведение и жизнь декабристов: "...занимаются книгами или домашностью, поведение скромное, образ жизни кроткий". Иначе и не могло быть. "Тут вы видите невежество аттестующих и, смею сказать, глупость требующих от этих людей их мнения о том, чего они не понимают и не могут понять", - писал И.И. Пущин.

Ссыльные никогда и никому не отказывали в помощи, при болезни делились лекарствами, поэтому население принимало их за лекарей и чаще обращалось к ним, а не к штатному врачу, который почти всегда пьянствовал. Пущин заметил, что такое мнение ставило его порой в затруднительное положение, так как в сложных делах требовалось иметь обширные медицинские знания. С большим трудом удавалось изредка отговориться.

Декабристы в Ялуторовске жили тесным и дружным кружком, во всех случаях оказывали друг другу помощь и поддержку. Каждый из них в зависимости от сложившихся условий всеми способами старался помочь народу. Своим образом жизни, поведением, занятиями, интересами, человеческим достоинством, не сломленным никакими полицейскими ограничениями и придирками, они доказывали окружающим, что власти называют их "государственными преступниками" только за то, что они имеют передовые убеждения и заботятся о народе.

Декабристы жили тихо, видимо, скучали, мечтали об амнистии и возвращении на родину, собирались вместе, первоначально чаще всего в большом доме Тизенгаузена, но обычно эти собрания происходили тайно от полиции или так, чтобы не обращать её внимания. Особенное оживление проявляли они, когда приходили письма.

На поселении переписка декабристов подвергалась тщательной полицейской цензуре. Это их возмущало, и они по возможности избегали пользоваться почтой, старались пересылать письма с оказией. Декабрист И.И. Горбачевский однажды писал И.И. Пущину: "Мне отвратительно писать через руки правительства письма, где бы я хотел говорить с тобою со всей откровенностью растерзанной души... Скажи, пожалуйста, что я могу писать к тебе, когда наши письма везде читаются. Меня это приводит в бешенство и отчаяние". Это было единодушное мнение всех изгнанников. Поэтому они искали и находили иные пути в переписке с единомышленниками.

Большую роль в жизни ялуторовских декабристов сыграл Николай Яковлевич Балакшин, приехавший из Тюмени в 1839 г. Он служил у купца Мясникова управляющим питейными сборами. Человек образованный и передовой, он сразу сблизился с декабристами и, пользуясь своим служебным положением, являлся как бы посредником межу декабристами Ялуторовска и их родственниками в России. Оболенский, Якушкин и Пущин жили у Балакшина на квартире около года. В одном из писем И.И. Пущин писал, что он часто встречался с семьёй купца Балакшина, что он "верный союзник, исполняет наши поручения, выписывает нам книги, журналы, которые иначе должны были бы с громким нашим прилагательным (от "государственного преступника" такого-то. - П.Р.) отправляться в Тобольск, прежде нежели к нам доходить".

Такая помощь, тайный провоз писем и посылок были опасны, в случае обнаружения могли вызвать серьёзные репрессии.

Письма по "казённой дороге", т. е. официально, по почте, тщательно проверялись чиновниками губернского правления и III отделением. В 1847 г. был объявлен приказ шефа жандармов о том, чтобы "государственные преступники" писали письма разборчиво и лучшими чернилами, в противном случае их не будут доставлять адресатам. И.И. Пущин, почерк которого всегда отличался чёткостью и красотой, хотел было зло подшутить над жандармами и писать письма между двумя линейками - "как мы, бывало, писали дедушке поздравительные письма, но совестно стало: слишком ребяческая шутка".

Много внимания уделяли декабристы изучению природы. В.К. Тизенгаузен разбил около своего дома большой сад. Первое время здесь были посажены деревья местного края. Затем Тизенгаузен выписал в Ялуторовск фруктовые деревья и попытался их акклиматизировать. Садовые опыты привлекали внимание ялуторовцев. Вместе с наёмными рабочими он сам каждый день работал с заступом в руках. Сам рассаживал яблони, устраивал аллеи, копал землю под клумбы, катал тачку с дёрном и шутил: "На каторге выучился". Многие обыватели этого не могли понять и удивлялись: "Богатый, а сам тачку катает".

Декабристы были полны энергии и желания применить свои силы. И.И. Пущин как-то заметил: "Давно бы мы здесь построили город и вспахали землю, если бы с самого начала нас поселили в одном месте и дали возможность обзаводиться". Но именно последнее не было дозволено. Но зато всё, что они делали, шло на пользу Сибири. "Всё, что остаётся, - писал Пущин, - это какая-то монументальная жизнь: приходят, спрашивают и рассматривают, как предание ещё живое, понятное для немногих".

Перенёс свои занятия сельским хозяйством из Туринска в Ялуторовск и И.И. Пущин. Уже летом 1844 г. Пущин и Оболенский обзавелись своим хозяйством, приобрели двух коров и лошадь, получили покос. Много хлопот принесла им эпидемия на скот. Из 800 голов рогатого скота в городе пало 500. Пущин и Оболенский отстояли свою живность "разными снадобьями". На следующий год Пущин беспокоился: вызреют ли у него дыни и арбузы.

Кроме того, он систематически посылал в Петербург в "Земледельческую газету", которую редактировал Е.А. Энгельгардт, сведения о состоянии сельского хозяйства, о климате, об условиях земледелия в южной части Тобольской губернии. Эти материалы помещали в газете без указания источника получения. В своих корреспонденциях Пущин указывал на особенности сибирского климата. Иное лето в Тобольской губернии стоит чуть ли не тропическая жара, как например, в 1845 г. Отсутствие дождя почти по всей губернии заставило крестьян косить хлеб как "никуда не годный", а перед этим были хорошие виды на урожай.

Дружная колония пятерых товарищей (В.К. Тизенгаузен, И.И. Пущин, Е.П. Оболенский, М.И. Муравьёв-Апостол и И.Д. Якушкин) нашла возможность при взаимной поддержке устроить свою жизнь. Их сплочению помогала общность интересов и потребность во взаимном общении с окружающей средой.

"Нас здесь пятеро товарищей, - писал И.И. Пущин, - живём мы ладно, толкуем откровенно, когда собираемся, что случается непременно два раза в неделю: в четверг у нас, а в воскресенье у Муравьёва-Апостола... Прочие дни проходят в занятиях всякого рода - умственных и механических..."

12

5. Встречи, беседы мысли...

Несмотря на всякого рода ограничения и надзор, ялуторовская колония декабристов жила плотным, спаянным, творческим коллективом, в котором сохранялись стремление к умственному и нравственному совершенствованию и желание в меру возможности не отставать от передовой прогрессивной мысли. Это выдвигало их в ранг людей, стоящих на высоком пьедестале думающих и хорошо разбирающихся в обстановке. Правда, условия изгнания и полицейского оглядывания со всех сторон создавали атмосферу известной замкнутости.

Контакты декабристов с людьми, им симпатизирующими и дружески расположенными, с проезжающими товарищами по изгнанию и беседы с глазу на глаз являлись составной частью их жизни, естественной потребностью и постоянном общении друг с другом. Внешне эти свидания носили безобидный характер: как сборы друзей, как приглашения на обед, ужин или вечеринку. Но каждая такая встреча имела определённый смысл для единомышленников, лишённых возможности участвовать в политической жизни Родины.

Современник декабристов, почтовик С. Семёнов, в своих воспоминаниях писал: "Декабристы не любили вспоминать былого. Лишь иногда, когда с ними были посторонние люди, разговор переходил на прошлое. Но и в таких случаях говорили больше о своей частной жизни, политических же волнений и прежней политической деятельности декабристы касались очень редко, вскользь, и то тогда, когда оставались лишь с испытанными преданными друзьями".

Позднее, когда к ссыльным привыкли и полицейский надзор стал менее бесцеремонным, И.Д. Якушкин писал, что их шестеро (приехал Н.В. Басаргин), "все мы здесь почтенного возраста, что не мешает нам, когда мы собираемся вместе, - а это случается очень часто, - спорить, как студентам, и кричать, как носителям реклам, и всё это без малейшей ссоры. Это доказывает, что, несмотря на старость, мы ещё сохранили кое-какие юношеские замашки".

Встречи в Ялуторовске, стоявшем на главном сибирском тракте, друзей из других мест Сибири были особенно большими событиями в жизни колонии. Эти встречи, на которые, конечно, начальство смотрело подозрительно, если о них узнавало, объединяли ялуторовскую колонию с другими декабристами.

В 1845 г. через Ялуторовск в Курган проезжал старый лицейский друг И.И. Пущина - В.К. Кюхельбекер. Несколько дней он гостил у Пущина и, отдохнув, поехал на поселение в Курган. В доме М.И. Муравьёва-Апостола Кюхельбекер останавливался, когда добился перевода из Кургана в Тобольск. У Матвея Ивановича жили также проездом С.П. Трубецкой, М.А. Фонвизин, С.Г. Волконский и др.

Немаловажную роль в сплочении разбросанных по Сибири декабристов играл И.И. Пущин. Минуя полицейский контроль, он сумел наладить широкую переписку и превратился в незаменимого посредника между друзьями.

"В почтовый день, - писал И.И. Пущин, - у меня просто как в каком-нибудь департаменте. Непременно всякую почту пишу и получаю письма". В письмах его просили оказать помощь или дать совет. Все послания он распределял по годам и называл "библиотекой добрых листов".

Пущин имел богатый юридический опыт, который он использовал для защиты интересов горожан и крестьян.

"Все обиженные и оскорблённые, - писал М.С. Знаменский, - стекались к дому И.И. Пущина. И каждое выигранное дело глубоко волновало всю ссыльную колонию". Он занимался обучением детей, переводами с иностранных языков и бесплатно писал крестьянам нужные им заявления и другие бумаги, где требовалось правильное юридическое оформление.

Пущин в Ялуторовске, как это было и в других местах его ссылки, был душой колонии. О прошлом очень любил вспоминать Иван Иванович. В молодости его жизнь неразрывно была связана с ранним периодом творчества великого русского поэта - А.С. Пушкина. Хорошо зная поэта, он любил вспоминать о Пушкине и в кругу друзей рассказывал о его свободолюбивых стихах, запрещённых царской цензурой.

Сын И.Д. Якушкина Евгений, названный так в честь Евгения Петровича Оболенского, приезжал в Сибирь в 1855 г. и очень живо описал ялуторовских друзей своего отца. И.И. Пущин, не смотря на свои 56-57 лет, в то время сохранил юношеский, лицейский задор. Подвижный и весёлый, он оживлял разговор остротами, любил посмеяться, подтрунить над чужой слабостью и имел привычку подмигивать. Однажды, "когда не на кого было мигнуть, - писал Е.И. Якушкин, - то он долго осматривался и наконец мигнул на висевший на стене образ".

Иван Иванович с полным уважением отзывался о днях борьбы за свободу и оставался твёрдым в своих убеждениях. Е.И. Якушкин писал, что нисколько не удивился бы, если бы Пущин, возвратясь в Россию, снова завёл бы тайное общество.

Поведение Оболенского во время бесед было иным. Он хотел уверить себя и других, что с головы до ног стал православным и самым ревностным поклонником самодержавия и даже Николая I. Но защищал своё мнение таким образом, что, "слушая его, другие убеждались в совершенно обратном", - писал Е.И. Яекшкин. За такие разговоры Оболенскому доставалось от друзей, а Пущин всё чаще подмигивал на провинившегося. Иногда Оболенский доходил до крайности и не совсем почтительно отзывался о тайном обществе. Тут уж Матвей Иванович "распушит его так, что тот замолчит".

Оболенский, как уже указывалось, не примирился с существующим строем, не стал защитником самодержавия, а его переход на позиции сторонника решения вопросов "без крайних мер" носил черты просветительства как подготовки к предстоящей борьбе. Это доказала и его стойкая позиция в главном вопросе - об освобождении крестьян.

Странное поведение Оболенского в собеседованиях, приводящее к обратному пониманию того, что он утверждал, надо полагать, объяснялось не апологетикой самодержавно-крепостнического строя, а своеобразным приёмом поисков истины. Он всё же оставался для друзей "начальником штаба". Интересно, кстати, отметить, что в письмах к родным, посланных по "казённой дороге", Оболенский настойчиво и многословно пишет, что он "верноподданный моему государю и сын верный церкви". В письмах же, отправленных тайным путём, он если и говорит о своих религиозных чувствах, то о верноподданничестве не упоминает.

С помощью друзей декабристы получали многие издаваемые в России журналы и даже нелегальную литературу, печатавшуюся за границей, в частности произведения Герцена. Они имели полное сочувствие и поддержку со стороны служащих ялуторовского почтового отделения Филатова и Семёнова. "Разбирая почту, - писал позже Семёнов, - Филатов откладывал по известному ему одному приметам некоторые письма, адресованные на его имя, и посылал их со мной то тому, то другому декабристу".

И.И. Пущин, как он писал брату, читал всё лучшее из периодических и непериодических изданий, выходивших в Европе и России, знакомился и с рукописной отечественной литературой. Он одним из первых в 1837 г. прочитал ненапечатанные статьи о смерти Пушкина, которые были в списках нелегально доставлены в Сибирь. Он читал письмо Белинского к Гоголю, рукопись статьи Н.И. Пирогова о новых педагогических идеях "Вопросы жизни" (рукопись была прислана братом Николаем Ивановичем Пущиным). А Е.А. Энгельгардту декабрист в марте 1845 г. писал: "Читаю всё, что попадается лучшее, друг другу пересылаем книги замечательные, даже имеем и те, которые запрещены. Находим дорогу: на ловца бежит зверь".

Декабристы были в курсе всех событий современной жизни и быстро ставили в известность друг друга о важнейших из них. "Благодаря оживлённой переписке, - писал Семёнов, - осведомлённость декабристов о всём, что делалось даже за границей, была большая. Я помню, что ещё за неделю до получения известий и манифеста о смерти Николая I к почмейстеру вбежал сильно возбуждённый И.И. Пущин и объявил о смерти императора".

Много читал и был в курсе политической жизни, пытаясь критически осмыслить прошлое и происходящее, Е.П. Оболенский. В начале 1850-х гг. он переводил с немецкого языка несколько статей о социализме и начал писать мемуары. Книги по истории и общественным вопросам любил М.И. Муравьёв-Апостол. Он всегда был в курсе событий международной и внутриполитической жизни страны.

Книжные и журнальные новинки, получаемые в Ялуторовске, читались друзьями и становились объектом обмена мнениями при встречах. "Мы читаем здесь журналы ("Отечественные записки", "Современник", "Библиотека для чтения" и пр. - П.Р.), - писал И.Д. Якушкин, - по заведённой между нами очереди. Кроме русских журналов получали и французские.

Декабристы следили за новинками русской литературы и особенно увлекались чтением критических статей и обзорами новых книг. Эти статьи и обзоры являлись непременным предметом их обсуждения.

С удовольствием декабристы приняли произведения Кольцова и хорошие отзывы от них. С восторгом встретили комедии молодого писателя А.Н. Островского, который, по определению И.Д. Якушкина, "с первого раза стал рядом с сочинителем "Ревизора"; стихи Лермонтова Иван Дмитриевич сравнивал с хорошей музыкой.

Но больше всего увлекались ялуторовские друзья историей, хотя, как писал Якушкин, "заниматься детально историей в Ялуторовске мне не по силам, а читать для того, чтобы не думать, у меня есть пока русские и французские журналы".

Читая исторические труды, Иван Дмитриевич делал интереснейшие замечания, которые и сейчас злободневны. Он полагал, что надо "вразумить инвалида русской истории Погодина", который всю жизнь прилежно трудился, но стоял на одном месте; такие люди не могут понять, что надо, "двигаясь, продвигаться вперёд".

Не останавливаясь подробнее на исторических взглядах Якушкина, следует подчеркнуть, что он считал историю таким предметом науки, который особенно заставляет думать и требует пристального внимания, так как "одна только история постепенного общественного порядка и может указать на постепенный ход понятий". Вместе с тем история требует большого труда. Очень современно звучит высказывание Якушкина: "Всякий добросовестный труд над каким бы то ни было предметом, а в особенности над предметом историческим, требует много времени; тут необходимо перечитать множество книг, и иногда прескучных, потому только, что, может быть, в которой из них найдётся несколько строк, поясняющих предмет".

Небольшая квартира И.Д. Якушкина на втором этаже домика Федосьи Родионовны Трапезниковой (Иван Дмитриевич называл её Родивоновна) превратилась в своеобразный научный центр. На дворе были установлены метеорологические приборы. Летом Якушкин собирал в окрестностях города гербарии, некоторые из них он отправил в Москву и декабристу Свистунову в Курган, который также хотел заняться сбором растительности в Сибири. Результаты многолетнего изучения природы были изложены Якушкиным в трактате "Что такое жизнь", где высказан материалистический взгляд о развитии жизни на земле.

Вместе с Якушкиным занимался метеорологией и астрономическими наблюдениями, как и раньше в Вилюйске, М.И. Муравьёв-Апостол. Он также был любителем-садоводом и развёл около своего дома небольшой сад. Все ялуторовские друзья очень любили цветы, старались акклиматизировать новые сорта.

Большой интерес вызвала у современников работа И.Д. Якушкина над географическими картами и таблицами. В мае 1848 г. М.А. Фонвизин из Тобольска сообщил Якушкину о своём знакомстве с профессором геологии Э.К. Гофманом, возглавлявшим экспедицию географического общества для исследования междуречья Оби и Печёры и северной части Уральского хребта. Гофман, по словам Фонвизина, высоко отозвался о работе Якушкина и просил представить его карты Географическому обществу.

Несмотря на то, что большинство декабристов были религиозными людьми, и это было естественно в условиях того времени, несмотря на то, что их ближайшим другом и помощником в Ялуторовске был священник Стефан Яковлевич Знаменский, некоторые из них к религии относились совершенно безразлично. Другие хотя и не являлись воинствующими атеистами и отдавали определённую дань внешней религиозности и исполнению церковных обрядов, но оставались по своим взглядам на позициях материалистов 1820-х гг. И.И. Пущин всегда иронически относился к мистической религиозности своих товарищей, позволял себе даже посмеиваться над ними, хотя сам употреблял привычные с детства выражения человека, верующего в бога. Но там, где надо было проявить твёрдость взглядов, он выражал их без всяких скидок.

Однажды в 1848 г. И.И. Пущин получил от декабриста Д.И. Завалишина письмо с просьбой внести свои пожертвования на строительство Читинской церкви. Он ответил: "Очень жалею, что не могу ничем участвовать в постройке Читинской церкви. Тут нужно что-нибудь значительнее наших средств. К тому же я всегда по возможности лучше желаю помочь бедняку какому-нибудь, нежели содействовать в украшениях для строящихся церквей. По-моему, тут моя лепта ближе к цели. Впрочем, и эти убеждения не спасают от частых налогов по этой части. Необыкновенно часто приходят с кружками из разных мест, и не всегда умеешь отказать".

Как уже отмечалось, В.К. Тизенгаузен был далёк от религии и обрядов, в церковь не ходил и не молился.

Атеистом был и Якушкин. Он даже на следствии заявил, что не верит в бога, не соблюдает церковных обрядов, считая их пустой формальностью. Он называл религию врагом человеческого разума и научных открытий.

Когда в Ялуторовск приехал из Тобольска священник С.Я. Знаменский, с которым Иван Дмитриевич очень подружился, разговоры религиозно-нравственного содержания занимали обоих. Но изменить атеистические взгляды Якушкина было невозможно.

В апреле 1840 г. С.Я. Знаменский писал в Тобольск своим друзьям Фонвизиным, которые были людьми религиозными, и беседы о вере с ними были обычными: "Однажды ввечеру ходил в поле с Иваном Дмитриевичем, и он меня заговорил, впрочем, о божественном я не начинал, а вчера ввечеру прошлись за город с Муравьёвым, и, после разговоров, ввечеру чувствовал какую-то пустоту; припомнились как-то некоторые разговоры тоже в прогулке с Михаилом Александровичем, беседы в доме Вашем - и стало скучно, я очутился одиноким..."

Это означало, что С.Я. Знаменский не получил сочувствия своим религиозно-нравственным убеждениям ни у Якушкина, ни у Муравьёва-Апостола. С тех пор С.Я. Знаменский, оставаясь задушевным другом Якушкина и всех ялуторовских декабристов, прекратил всякого рода разговоры о религии и церковных делах, исключая, конечно, Оболенского.

Атеистические убеждения декабристов были глубокими и имели прогрессивное значение. Декабристы понимали тесную связь религии с общественным устройством и роль церкви как опоры самодержавия. Последовательные атеисты подняли знамя борьбы против мистики и идеализма.

Любимым увлечением И.Д. Якушкина было занятие философией. Поэтому в ялуторовской колонии постоянным предметом разговоров являлись вопросы философии. Поводов к этому было множество: и вопросы религии, и различные мировоззренческие теории, появляющиеся в журналах.

В письме к М.А. Фонвизину в январе 1850 г. Якушкин сообщил, что он навсегда сохранил "искреннее уважение" к философам и считал их "попытки разрешить важнейшие вопросы умственного и нравственного существования человека" "смелостью их ума".

Оригинальный философ и учёный-естествоиспытатель Якушкин решал основной вопрос философии материалистически, признавая материальный мир первичным, а идеи вторичными. Результатом изысканий в области естествознания, истории и философии явилась его замечательная обобщённая статья, в которой он рассмотрел эволюцию живых организмов. Написал эту статью Якушкин в 1830-х гг. (за 20 лет до выхода в свет в 1859 г. знаменитой книги Ч. Дарвина "Происхождение видов"), т. е. на поселении в Ялуторовске. Здесь созрели его основные мысли.

Конечно, материализм Якушкина носил ограниченный характер, как и весь домарксистский материализм, поэтому он не мог распространить его на объяснения законов общественной жизни. И тем не менее материалистическое мировоззрение Якушкина, как и других декабристов, было боевым оружием в борьбе против крепостничества и религиозного мракобесия. Даже те из его друзей, которые оставались на идеалистических и религиозных позициях, внимательно прислушивались к голосу своего любимого товарища и во многих случаях советовались с ним. Известно, например, что М.А. Фонвизин послал Якушкину свою работу по философии, в которой он выступал как идеалист, рассматривающий философию как орудие "укрепления веры в бога".

Декабристы всегда интересовались внутриполитической жизнью России. И, как бы они ни были оторваны от неё, проявлять интерес к ней считали своим гражданским долгом. Вместе с тем они были убеждены, что российскую действительность невозможно рассматривать, не касаясь, не затрагивая её крепостного состояния, взаимоотношений между помещиками и крестьянами.

Конечно, обсуждение этого вопроса, как и вопроса государственного устройства (конституционная монархия или республика), оставалось запретным, поскольку затрагивало сущность самодержавно-крепостнической монархии. Об этих проблемах можно было думать, иногда обмениваться с друзьями-единомышленниками, да и то какими-то, только им понятными намёками или словами, имеющими особый смысл. Необходимо было скрывать свои взгляды, прикрывать беседы и размышления туманными выражениями или молчать до поры до времени, особенно в присутствии посторонних лиц.

И только в письмах, посылаемых не через полицию, а тайными путями, проскальзывали иногда сокровенные мысли и суждения по политическим вопросам, хотя иногда эти замечания носили завуалированный характер, заставляли читателя поразмыслить. Этот эзоповский язык не давал повода ненадёжному человеку делать выводы во вред писавшему.

В ноябре 1844 г. И.И. Пущин в письме к своему лицейскому другу И.В. Малиновскому сообщил, что он с Оболенским с удовольствием прочитал описание сельскохозяйственных работ в поместье Малиновского. Пущина и Оболенского в данном случае заинтересовали отношения между крестьянами и помещиком, которые Малиновский описал так, что Пущин с усмешкой сделал вывод: "... ты находишь свою пользу в пользе крестьян". В хозяйстве Малиновского вырисовывались такие отношения "доброго" помещика к крестьянам, о которых Пущин только и мог написать: "Пожалуй, ты заставишь иногда думать, что не нужно свободы для этого класса". И тут же Иван Иванович, советуя продолжать действовать так же, на благо крестьян, заметил, что подобный помещик - "счастливое исключение". Но такое "исключение" скорее вредное, чем полезное. "Оно не может подкреплять общего правила, вредного в применении и для управляемых и для управляющих". Опыт показывает, рассуждал Пущин, что таким способом разрешить трудную задачу невозможно, а задача остаётся.

В другом письме бывшему директору лицея Е.А. Энгельгардту Пущин в мае 1845 г., рассказывая о жизни в Сибири, отметил, что край имеет "коренную" выгоду - нет крепостных. "Это благо всей Сибири, и такое благо, которое имеет необыкновенно полезное влияние на край и, без сомнения, подвинет её вперёд от России". Декабрист приветствовал стремление заселить Сибирь вольными работниками и утверждал: "Эта мера необходима: многие хотели перевести заразу крепостных на Сибирскую почву". Итак, крепостничество - необычайное зло, отсутствие его - благо, способствующее развитию страны. Как мы увидим дальше, Н.В. Басаргин в своих "Записках" писал, что главным и основным условием прогресса является ликвидация невольничества, т. е. завоевание "достоинства и прав человека".

Крепостничество являлось тяжёлой болезнью, "заразой". Пущин приводит пример, как эта зараза распространяется в Сибири. Стоило какому-нибудь чиновнику дослужиться до чина коллежского асессора, как он сразу заводит дворню; правда, по смерти чиновника его дворовые получали свободу. Помещиков в Сибири мало, а те, что есть, "не могут наслаждаться своими правами; стараются владеть самым скромным образом. Соседство свободных селений им бельмо на глазу".

Итак, вывод один - надо уничтожить это зло, и тогда люди могли бы создавать благополучие жизни, надо уничтожить эту "заразу", и тогда управление государством не оставалось бы в руках чиновников-крепостников. Самодержавие, крепостничество и аппарат управления страной - всё взаимосвязано.

Взгляды И.И. Пущина на крестьянский вопрос не изменились за годы жизни в Сибири. Как и раньше, он был одним из горячих сторонников наделения крестьян землёй.

Н.В. Басаргин, который прибыл в Ялуторовск позднее, также всегда был непримиримым врагом крепостничества. Накануне отмены крепостного права он считал не лишним рассказывать об ужасной закоснелости нравов крепостников-помещиков, "когда крепостное состояние отживает свой век, когда через некоторое время все безобразные его следствия соделаются одними преданиями, в справедливости которых могут усомниться наши потомки..."

Ужасы крепостного права он рассматривал не как отдельные факты, а как систему. Басаргин выразил общую заботу декабристов о том, чтобы их потомки не видели в крепостничестве одни отдельные предания, а поняли бы реальную жизнь самодержавно-крепостнической России, поняли бы и почувствовали, против чего восстали и боролись декабристы.

Вся ялуторовская колония твёрдо отстаивала необходимость ликвидации крепостного права. При этом Оболенский, например, отстаивал точку зрения, что дворянство должно отказаться от сословных преимуществ, а крестьян следует наделить политическими правами.

Много лет спустя, уже после амнистии, Е.П. Оболенский в письме к И.И. Пущину из Калуги в апреле 1858 г. писал: "Дворянство смутно постигает, что решительный его час настал: ему предложат быть или не быть. Чтобы ему быть, нужно ему примкнуться к народу и в нём искать свой жизненный элемент, не в смысле аристократии, но в смысле класса передового, нравственно и умственно развитого, в смысле землевладельцев, владеющих пространством земли более 100 тысяч квадратных вёрст".

Далее Оболенский говорит, что характер дворян "искажён", т. е. развращён, но это он объясняет господством крепостничества: "Оно наложило свою печать на всё общество и на всю администрацию; но когда этот источник зла исчезнет, тогда и дворянство само облагородится, а новое поколение начнёт новую эпоху с новою жизнью и с свежими силами".

Все ялуторовские декабристы, вернувшиеся после амнистии в Россию, приняли участие в разработке вопроса об освобождении крестьян и чрезвычайно были рады свершившейся их юношеской мечте. Якушкин и Пущин до этого дня не дожили.

С 1855 г. в Лондоне стал выходить герценовский журнал "Полярная звезда". Тайно этот журнал проникал и в Сибирь. Об этом писал Герцену Якушкин: "Полярная звезда" читается даже в Сибири, и её читают с великим чувством..." Вы "говорите как свободный русский человек, и свободная ваша речь для всякого русского человека как будто летящий от родины глас".

Установилась нелегальная связь с герценовским журналом, его тайными корреспондентами стали И.И. Пущин и И.Д. Якушкин.

Таким образом, встречи, беседы и непрерывный обмен мнениями поддерживали у ялуторовских декабристов до старости их неукротимый дух и скрашивали их трудную жизнь в изгнании.

13

6. Рядовой декабрист. Чем и как жить?

Последним в ялуторовскую колонию декабристов в начале 1848 г. прибыл Николай Васильевич Басаргин. Как указывалось ранее, на поселении он находился сначала в Туринске, затем в Кургане и наконец в Омске, где полтора года занимал несложную канцелярскую должность. Его просьбу о переводе в Ялуторовск удовлетворили в конце 1847 г., а с 3 января 1848 г. он был освобождён от обязанностей у пограничного начальника и отправлен канцелярским чиновником в Ялуторовский земский суд. К этому времени он опять овдовел. Его вторая жена Мария Елисеевна (урождённая Маврина) после длительной болезни умерла.

К тому, что уже рассказывалось о Н.В. Басаргине, следует добавить кое-что для его характеристики.

В исторической литературе установилась противоречивая оценка Н.В. Басаргина. Преобладает точка зрения, что он принадлежал к умеренному крылу декабристов и что в Южном обществе активного участия не принимал.

В заключении следственной комиссии о нём сказано: "Он остался в обществе до 1822 года, а с сего времени совершенно удалился, прекратив все сношения с членами, почему о происходивших заговорах не знал". Основываясь на официальных данных следственной комиссии и сопоставляя допросы Н.В. Басаргина, редактор воспоминаний декабриста, изданных в 1917 г., П.Е. Щёголев во вступительной статье определил, что Басаргин "не был деятельным членом общества", что уже к 1823 г. он стал либералом, что у него "исчезал понемногу политический радикализм ранней юности и сменялся спокойным либерализмом. Либеральному знамени Басаргин оставался верным всю свою жизнь". Мало того, П.Е. Щёголев утверждал: "Стойкость на допросах Басаргин не обнаружил" и тут же добавлял, что Басаргина можно считать "типичным декабристом". Но правильно ли считать либерально настроенных декабристов "типичными"? Где же тогда революционность их основной массы? Несмотря на то, что П.Е. Щёголев многое сделал для изучения декабристского движения, в отношении Н.В. Басаргина с ним не во всём можно согласиться.

Более основательный анализ деятельности декабриста позволил академику М.В. Нечкиной совершенно справедливо назвать Басаргина в числе других выдающимся членом Южного общества. Рассматривая воспоминания декабристов, М.В. Нечкина отметила, что некоторые из них развивают либеральную версию и дают неполную, а иногда и искажённую картину действительности. Воспоминания же Басаргина она относит к числу ценнейших образцов революционной концепции движения. Она назвала Басаргина "рядовым декабристом", который ясно понимал сущность движения и ставил две цели: явную - распространение просвещения и благотворительности и тайную - введение конституции или законно-свободного правления.

Н.В. Басаргин не был республиканцем, но он относился к числу тех, кто намеревался изменить существующий порядок революционным путём.

Впоследствии Басаргин вспоминал, что мысли о "сокровенной цели" (ограничение самодержавия) у него всегда оставались прежними, хотя он и полагал, что правительство могло бы взять на себя инициативу распространять просвещение и гражданственность.

Свои "Записки" Н.В. Басаргин начал писать ещё в ссылке, а завершил к концу 1850-х гг., т. е. после амнистии. "Весьма естественно, что юноши пламенно и ревностно предавались новому для них взгляду на вещи и общественные отношения, взгляду, который открывал для них целый ряд новых истин и идей, согласных с их чувствами". На протяжении всех воспоминаний пожилой декабрист сохранил юношеский пламень души.

Долгое время "Записки" Басаргина ходили в рукописном виде. Под цензурным гнётом нельзя было и думать о публикации мемуаров умершего в 1861 г. декабриста. Только в 1872 г. их напечатали в значительно урезанном виде в сборнике "Девятнадцатый век". Более полная рукопись "Записок" увидела свет лишь в 1917 г. "Записки" Басаргина долгое время оставались под запретом именно потому, что раскрывали подлинный революционный смысл декабристского движения и имели много ярких характеристик Николая I, его окружения и всего самовластительного режима.

Басаргин показал всю низость и подлые приёмы следствия по делу декабристов. Сам он решил отвести от себя обвинения путём отрицания своего участия в тайном обществе, и если вынужден был указывать своих товарищей, то только в том случае, когда их имена были известны следственной комиссии. Отвечая на вопросы комиссии без всякой подготовки, "я только думал о том, - писал он, - чтобы не повредить кому лишним словом".

Режим николаевской России возбуждал большую ненависть к самодержавию и крепостничеству. Николай I, по характеристике Басаргина, видел в России только себя одного. Он считал выгодным и полезным для России только то, что усиливало его самовластие. Раболепие и лесть высших государственных сановников поселили в Николае преувеличенное о себе понятие и самонадеянность, "в продолжение всего тридцатилетнего царствования он имел дело не с людьми, а с безгласными, униженными орудиями своего самовластия".

Приехал Николай Васильевич Басаргин в Ялуторовск уже, как говорится, на возрасте. Ему было около 49 лет. К этому времени он дважды испытал семейную трагедию, пережил смерть своего друга В.П. Ивашева, с которым вместе прошёл все испытания от Петропавловской крепости и каторги до ссылки в Туринск. В Омске среди многочисленных чиновников он чувствовал себя одиноким и оторванным от друзей, с которыми шесть лет был на каторге.

В Ялуторовске друзья встретили Басаргина радушно.

Несмотря на незначительную канцелярскую должность Басаргина в земском суде, он мог раньше своих друзей получать сведения по интересующим их вопросам. Но служба накладывала на него и особый отпечаток. Он оставался под надзором полиции и вынужден был соблюдать осторожность в разговорах и суждениях.

Сын И.Д. Якушкина Евгений, который приезжал в 1855 г. в Ялуторовск и беседовал с Басаргиным, в письме к жене описал эту встречу. По словам Е.И. Якушкина, Басаргин - человек весьма серьёзный и приятный, но ум его сухой. Политических убеждений у него, кажется, нет никаких, он "слишком труслив, чтобы высказывать свои убеждения". Осторожность, может быть и чрезмерную, Евгений Иванович объяснял трусостью или отсутствием убеждений на том основании, что теперь, дескать, боятся нечего: "что ни проповедуй, дальше Сибири не сошлют".

Но это было первым впечатлением молодого человека, который не сразу мог понять пожилого, испытавшего суровые жизненные ситуации. К тому же и сам Е.И. Якушкин тут же отметил, что Басаргин "как-то признался, что он никогда не был так счастлив, как во время существования Южного общества, и что ему и теперь приятно вспомнить о нём. Поди разбери человека".

Значит, Басаргин не порицал свою революционную юность и не раскаивался в своих поступках, но, конечно, старался об этом не говорить. Позднее он сумел восстановить в памяти свои взгляды и поступки в замечательных воспоминаниях.

По натуре деятельный и энергичный, Н.В. Басаргин искал более активного применения своим силам вне службы. Он изучал местный край, собирал материалы о старообрядцах Западной Сибири, об устройстве железной дороги от Тюмени до Перми. Записи наблюдений над бытом русских сибиряков проникнуты гуманным духом, уважением к их труду и умственным способностям.

Зная хорошо Сибирь, которая нуждалась в дельных и предприимчивых людях, способных раскрыть и использовать богатства края, Н.В. Басаргин выдвигал идею развития предпринимательства в Сибири и создания для этого необходимых условий. Эта теория перекликалась с личным вопросом декабриста: "Чем и как жить?".

Ещё когда Николай Васильевич Басаргин переводился из Туринска в Курган и по пути посетил в марте 1842 г. своих ялуторовских друзей, у них возник вопрос: чем и как жить в ссылке "государственным преступникам"? Вопрос это приобрёл особо принципиальное значение, так как переплетался со взглядами декабристов на ту роль, которую они играли в общественной жизни Сибири, на этические нормы их поведения среди сибиряков, пристально наблюдавшими за ссыльными и делавших свои выводы. Речь также шла о том, как будет расцениваться их поведение наследниками дела, за которое пострадали люди 14 декабря.

Когда декабристы вышли на поселение, перед ними остро встал вопрос: чем жить? Некоторые пробовали заниматься земледелием, но оно мало приносило им пользы, хотя и оказывало определённое влияние на повышение культурного уровня земледелия, огородничества и садоводства. Другие пробовали заняться торговлей и промыслами: рыболовством, извозным делом, мыловарением и т. п. Но и эти занятия оказались малодоходными, не было ни опыта, ни сноровки.

В связи с этим возникло два взгляда по вопросу о средствах существования изгнанников.

Племянник И.И. Пущина Гаюс задумал приехать в Сибирь и заняться золотоискательством. Пущин соблазнился этим и хотел стать его компаньоном. Известие об этом привёз в Ялуторовск Басаргин. Его рассказ вызвал резкие возражения Якушкина. Спорили долго, но к единому мнению не пришли.

Иван Дмитриевич решительно отвергал попытки декабристов заняться так называемыми "прибыльными занятиями". Он утверждал, что "нам всем, а ещё больше Вам (И.И. Пущину. - П.Р.), не следует думать о приобретении, и что для Вас есть ещё один способ приобретать: это как можно меньше издерживать и во всём себя ограничивать".

Басаргин отстаивал свою точку зрения, что "наша обязанность трудиться, и для себя и для своих, лишь бы только это было согласно и с нашими правилами и с нашей совестью".

В письме к И.И. Пущину И.Д. Якушкин 17 марта 1842 г. сообщил о посещении Ялуторовска Басаргиным и о том, что они в первый вечер провели в споре "часов пять глаз на глаз".

При всей своей сдержанности И.Д. Якушкин резко отчитал И.И. Пущина, так как не мог допустить мысли, чтобы его самый любимый из друзей стал "искателем золота". Конечно, могут быть денежные затруднения, но их можно ликвидировать уменьшением своих издержек.

Далее Якушкин обращает внимание на моральную и общественную сторону вопроса. Положение ссыльных "государственных преступников" "не совсем обыкновенное", и оно требует "возможно менее хлопотать о самих себе". А затем, самое главное, "только беспрестанное внимание к прошедшему может осветить для нас будущее; я убеждён, что каждый из нас имел прекрасную минуту, отказавшись чистосердечно и неограниченно от собственных выгод, и неужели под старость мы об этом забудем? И что же после этого нам останется?".

Человек, пожертвовавший своим благосостоянием, положением, знатностью ради великой цели преобразования, ради народа, не может вычеркнуть своё революционное прошлое.

Именно потому, что положение декабристов было "не совсем обыкновенное", оно требовало особого внимания к любому их поступку, чтобы не допустить таких действий, которые могли бы очернить их положение и снизить значимость того дела, за которое они пострадали. Нельзя его замарать никакой торгашеской грязью.

Точка зрения Якушкина и позиция дворян XIX в., которые пренебрежительно относились к буржуазной предпринимательской деятельности вообще, были различны.

Но зачем Ивану Ивановичу Пущину и другим декабристам заниматься не свойственным им делом, когда их призвание в другом - сохранить верность своему делу, за которое они попали в Сибирь, и оставаться в глазах потомков знаменосцами борьбы, а не дельцами.

Н.В. Басаргин полностью соглашался с Якушкиным в моральной оценке вопроса, но он твёрдо стоял на том, что люди также и в таком положении, в каком оказались декабристы, обязаны не быть в тягость своим родным, не вести "потребительский" образ жизни, а "трудиться и для себя и для других". Свободная и творческая инициатива в производственной деятельности не должна противоречить совести и "нашим правилам".

Точка зрения Басаргина объективно выражала типично буржуазную позицию в вопросах промышленного развития страны.

Спор о том, как жить дальше, продолжался в Ялуторовске и тогда, когда Басаргин окончательно здесь поселился. Правда, вопрос приобрёл более теоретический смысл, так как практически реализовать идею без капитала было невозможно, а нажить капитал или пустить его в ход, конечно, декабристы не могли.

Круг знакомых расширялся. Н.В. Басаргин подружился с вдовой купца Медведева, который материально помогал ялуторовским декабристам в устройстве школы, Ольгой Ивановной (урождённой Менделеевой) и вступил с ней в брак в 1848 г. Ольга Ивановна была женщиной энергичной и решительной. Её приданым, оставшимся за ней после смерти первого мужа, был стеклоделательный завод в с. Коптюле, к северо-востоку от Ялуторовска.

Теперь ялуторовские друзья подтрунивали над Басаргиным и называли его между собой фабрикантом. Казалось, Николай Васильевич мог осуществить свою идею предпринимательства. Он ездил с женой на завод, стремился наладить и организовать там производство, но ожидаемых больших результатов не получалось. Удавалось только сводить концы с концами.

Жили Басаргины в Ялуторовске в своём доме напротив И.И. Пущина и почти ежедневно встречались или виделись из своих окон.

Через Ольгу Ивановну Басаргин породнился с семьёй Менделеевых. Он вместе с Пущиным стал принимать участие в судьбе многочисленных сестёр и братьев Ольги Ивановны. В 1854 г. И.И. Пущин хлопотал перед декабристом Г.С. Батеньковым об устройстве на службу в Томске старшего из Менделеевых Ивана Ивановича. Батеньков живо откликнулся на просьбу и сообщал, что он помнит своего учителя Ивана Павловича Менделеева, у которого учился в тобольской гимназии, а впоследствии тот был его добрым другом, помнит его старшего сына и многочисленных сестёр, в том числе жену Басаргина, Ольгу Ивановну (Дмитрий, будущий знаменитый химик, родился уже после того, как Батеньков выехал из Тобольска). Батеньков также хорошо знал жену И.П. Менделеева "со всем её родом". Её дядя Василий Корнильев, как писал Батеньков Пущину, "был верен мне всем сердцем до последнего вздоха".

В Ялуторовск к Басаргиным нередко приезжали погостить братья и сёстры Ольги Ивановны, в том числе её брат Павел Иванович, за которого позднее, в 1858 г., вышла замуж воспитанница Басаргиных Полинька, дочь умершего в 1844 г. на поселении в Минусинске декабриста Н.О. Мозгалевского.

Полувековую дату XIX столетия ялуторовский кружок встречал безрадостно. Никаких проблесков в их дальнейшей жизни невозможно было разглядеть, а III отделение, губернские и полицейские власти продолжали держать "государственных преступников" в напряжённом неведении относительно дальнейшей судьбы.

Через западносибирского генерал-губернатора князя П.Д. Горчакова И.И. Пущин просил в начале 1849 г. съездить для лечения на Туркинские воды за Байкалом. Разрешение было дано. Пущина за счёт казны отправили в июне 1849 г. в Иркутск, а оттуда он возвратился в декабре того же года.

Итак, в начале 1849 г. в ялуторовской колонии жило шесть человек, из них трое женатых - М.И. Муравьёв-Апостол, Е.П. Оболенский и Н.В. Басаргин. Кроме того, жили две вдовы - Ентальцева и Кюхельбекер. Старшему В.К. Тизенгаузену шёл 71-й год, младшему - Н.В. Басаргину - 51-й. Вместе с молодым поколением ялуторовская колония часто собиралась и составляла довольно значительную семью.

14

7. Ялуторовский «стратегический пункт»

В конце 1840-х гг. ялуторовская колония внимательно следила за событиями международной жизни, подвергая обсуждению известия как в узком своём кругу, так и в тайной переписке с друзьями и родственниками. Их занимали две проблемы: всё более накалявшаяся общественно-политическая обстановка в Европе и обострение восточного кризиса.

В начале 1848 г. в Европе начался бурный период революционных выступлений народных масс. В январе вспыхнуло восстание в Палермо, главном городе Сицилии, в марте восстания прошли  во многих других местах Италии. Победа февральской революции 1848 г. во Франции вызвала сочувствие прогрессивных сил Европы и России и враждебные действия монархических держав во главе с Николаем I.

В марте развернулись революционные события в Германии и Австрийской империи. Международная реакция усилила свой натиск. Во всех событиях 1848 г. и в последующее время русский царизм играл роль международного жандарма. Усилился реакционный режим и внутри России.

Различными путями, в том числе и через открытую печать, отклики этих событий доходили до декабристов; они передавали их дальше, пытаясь в них разобраться и осмыслить их. Выводы обычно выражали самые передовые мысли, свидетельствующие о не забытых ими революционных выступлениях в молодости.

Информация о событиях во Франции скрытыми путями поступала в Ялуторовск и становилась предметом горячих обсуждений.

Уже по самым свежим следам И.И. Пущин в апреле 1848 г. в одном из писем Д.И. Завалишину отметил, что в "Европе необыкновенные события". "Ты можешь себе представить, с какой жадностью мы следим за ходом событий, опережающим все соображения. Необыкновенно любопытное настаёт время".

И действительно, обзор и обсуждение бурных революционных дней в Европе опережали самые смелые предположения. Декабристы радовались успехам революции, хотя по-разному подходили к решению тактических задач. Но по мере усиления внутренней реакции в России обсуждать откровенно европейские события становилось всё опаснее. Выражать свои соображения декабристам приходилось всё сдержаннее. Поэтому даже в тайной переписке всё реже попадается характеристика ими европейских дел. Оккупация русскими солдатами Дунайских княжеств Молдавии и части Валахии и особенно интервенция царской армии в восставшую Венгрию, разгром венгерских революционных войск, показали, что царизм превратился в главную полицейскую силу Европы. В этом выводе декабристы были единодушны, о чём впоследствии и писали друг другу.

Когда вспыхнула Крымская война, декабристы болезненно переживали неудачи на фронте и восхищались героизмом русских солдат и матросов. Их очень беспокоили судьбы родины, беспомощность и бездарность военных руководителей во главе с Николаем I. Поражение за поражением они считали неизбежной расплатой режима абсолютизма и крепостничества.

С горячим патриотическим участием и неослабным интересом ялуторовские декабристы следили за ходом военных действий на всех фронтах. Каким-то путём первым узнавал все новости И.И. Пущин и быстро распространял их среди декабристов, разбросанных по Сибири. В обсуждении вопросов принимали участие Штейнгейль, Батеньков, Волконский и др.

В конце июля 1854 г. И.И. Пущин получил из Тобольска письмо В.И. Штейнгейля, в котором дана резкая и ядовитая характеристика Николая I.

С началом Севастопольской эпопеи декабристы с гордостью отмечали героические дела русских воинов. 10 ноября 1854 г. Штейнгейль поделился с Пущиным радостным известием: крымские события позволили перевести дух. "Про Севастополь можно петь "жив, жив курилка", хотя и казалось, душа коротенька. Радуют моряки, и вместе тягостны такие лишения. Но ведь не французскую кадриль, не джигу выплясывают и лунные союзники (турки. - П.Р.). Отзыв их домой похож на "Ох! скучно мне на чужой стороне".

В доме И.И. Пущина образовался своего рода стратегический пункт, куда стекались вести о подвигах русских героев на Камчатке. Их мнения становились известными и учитывались генерал-губернатором Восточной Сибири Николаем Николаевичем Муравьёвым (Амурским) при помощи состоявших на службе их молодых друзей - Н.Д. Свербеева (он служил по дипломатической части в Главном управлении Восточной Сибири), инженерного офицера Райна и других хорошо знакомых лиц.

В Ялуторовске бывал проездом в Петербург и обратно чиновник при восточносибирском генерал-губернаторе с 1849, а затем с 1850 по 1855 г. председатель Иркутского губернского правления Б.В. Струве, отец известного потом русского экономиста, "легального марксиста" П.Б. Струве.

В начале 1854 г. И.Д. Якушкин сильно заболел. Оправившись от болезни, он, как уже говорилось, получил разрешение отправиться на четыре месяца на воды в Забайкалье. Ивана Дмитриевича в Иркутск сопровождал старший сын Вячеслав, который с 1854 г. (по 1855 г.) служил чиновником особых поручений при генерал-губернаторе Н.Н. Муравьёве.

По пути Якушкины заехали в Томск и лично познакомились с Г.С. Батеньковым, с которым до этого Иван Дмитриевич имел только письменную связь. Отец и сын пробыли в Томске несколько дней. Батеньков был рад встрече и отметил с горечью, что И.Д. Якушкин был "старик стариком", хотя дорогой немного поправился. В Иркутске И.Д. Якушкин остановился у старого друга С.П. Трубецкого, снова заболел и вынужден был пробыть там два года. Вернулся он в Ялуторовск в августе 1856 г. перед самым отправлением в Россию по манифесту 26 августа 1856 г.

Находясь в Иркутске, И.Д. Якушкин быстрее узнавал новости с Востока и затем передавал Пущину в "стратегический пункт". Отец и сын получали эти сведения от "аргонавтов", как в шутку называли чиновников при Н.Н. Муравьёве, которых он рассылал по огромной Восточной Сибири, в Якутск, на Камчатку и Амур.

Многие чиновники Н.Н. Муравьёва, отправляемые с донесениями в Петербург, обязательно по пути посещали в Ялуторовске дом Бронникова, где жил И.И. Пущин, и привозили письма и устные рассказы.

Декабристы очень внимательно следили за действиями Н.Н. Муравьёва и одобряли их. В.И. Штейнгейль называл эти действия генерал-губернатора Восточной Сибири "блистательным подвигом". Из Тобольска он писал И.И. Пущину в июле 1854 г., что на востоке России "могут со временем совершаться великие события под русским флагом - и он (Н.Н. Муравьёв. - П.Р.) будет всё-таки началоположником".

Н.Н. Муравьёв спешно отправил в Петербург с донесением о результатах Амурской экспедиции М.С. Корсакова. Он неоднократно ездил с поручениями в Петербург. И на этот раз, как обычно, проскакав пять тысяч вёрст меньше чем за 14 суток и загнав пять лошадей, М.С. Корсаков заехал в "стратегический пункт" в доме Бронникова в Ялуторовске и подробно рассказал о событиях на Амуре. Все декабристы были в сборе, кроме Якушкина. Встреча была бурная, радостная и весёлая. Якушкин из Иркутска, узнав об этой встрече, писал И.И. Пущину в шутку: "Я полагаю, что по представлению вашему (т. е. ялуторовских друзей. - П.Р.) он возвратится полковником". Так и получилось. Через некоторое время С.Г. Волконский писал Пущину, что донсение об Амурской экспедиции в Петербурге принято отлично и многие награждены чинами. М.С. Корсаков стал полковником. Через несколько лет он после Н.Н. Муравьёва с 1861 по 1871 г. был генерал-губернатором Восточной Сибири.

И.Д. Якушкин, несмотря на болезнь, посылал в Ялуторовск подробнейшие сообщения о ходе героической защиты Петропавловска-на-Камчатке.

В Иркутск прибыл один из героев сражения у Петропавловска, помощник капитана над Петропавловским портом, лейтенант князь Д.П. Максутов, который командовал батареей № 2. Он был послан с депешей об отражении неприятеля к Н.Н. Муравьёву, а тот командировал его с донесением к Николаю I. В честь Д.П. Максутова в Иркутске был устроен бал и в пользу камчатских воинов собрано семь тысяч рублей серебром.

На пути в Петербург Д.П. Максутов заехал в Ялуторовск, повидаться с декабристами и подробно рассказал о боевых днях на Камчатке.

В начале декабря 1854 г. С.Г. Волконский писал в Ялуторовск, что настала для России година тяжёлая, события неутешительные, "надо сожалеть о многих прорухах, надо стараться исправить их, но отчаиваться... непростительно преступно". Неизвестно, чем кончатся Крымские события, так как с обеих сторон много непонятного. Волконский анализирует боевые действия в Крыму, критикует фронтовой натиск, считая его ошибкой, и отстаивает точку зрения наступления на фланги и коммуникации.

В героические дни Севастополя декабристы особенно страдали за Россию, униженную и опозоренную. Смерть императора Николая I в феврале 1855 г. почти не открыла просвета для будущего России.

"Удивляюсь одному, - писал И.И. Пущин брату в июне 1855 г., - что при множестве войска никогда нет его там, где оно нужно... образ действий флотов просто наводит отвращение..." Пущина приводило в ужас, что царизм больше заботится об обмундировании армии, чем о войне. "Мундиры бесят меня, - писал он брату, - как-то совестно читать о пуговицах в эту минуту".

В другом письме он писал: "...только одна вера в судьбы России может поспорить с теперешней тяжёлой думою, исхода покамест не вижу". Он был убеждён, что возрождение России возможно только при политической свободе. "Согласись, - писал он брату, - что пока дело общее - respublica - будет достоянием немногих, до тех пор ничего не будет; доказательство - нынешние обстоятельства". "Просто тоска вся эта ваша война, - пишет И.И. Пущин. - Современные дела неимоверно тяготят - как-то не видишь деятеля при громадных усилиях народа. Эти силы без двигателя только затруднение во всех отношениях..."

Не хотелось мириться с неизбежным результатом государственной разрухи. Хотелось мира для измученной России. Но декабристы с большой тревогой ожидали окончания войны и заключения мира. Они понимали, что причиной бесславного конца несчастной и бедственной Крымской войны является николаевский режим. "Как ни желаю примирения, - писал Иван Иванович в январе 1856 г., - но как-то не укладывается в голове и сердце, что будут кроить нашу землю".

"Ты говоришь: верую, что будет мир, - писал Пущин брату в марте 1856 г., - должно быть, верно. Будет ли мир прочен, это другой вопрос, но всё-таки хорошо, что будет отдых. Нельзя же нести на плечах народа, который ни в чём не имеет голоса, всю Европу... Пора понять, что есть дело дома и что не нужно быть полицией в Европе". Превращать Россию в полицию всей Европы и этому подчинять благополучие Отчизны, что может быть более расточительным и безответственным!

"Кто же действователь у нас?!" - восклицает И.И. Пущин. Неужели такие типы, как Я.И. Ростовцев, который при Николае I был одним из руководителей военно-учебного ведомства, а в молодости выдал царю тайну подготовки заговора декабристов. Именно такие "действователи" и губили Россию.

Интересно сопоставить точку зрения декабристов на реальную жизнь с характеристикой русской армии, данной Ф. Энгельсом, который подчёркивал техническую отсталость русской армии, плац-парадную муштру, устаревшие методы комплектования и обучения солдат, засилие в штабах бездарностей. Существовавшую в русской армии военную систему управления Ф. Энгельс называл "прекрасно организованной системой мошенничества, казнокрадства и воровства".

В письме брату в январе 1856 г. И.И. Пущин с раздражением и сарказмом спрашивал: "Скажи, пожалуйста, при случае, что у Вас делается кроме портного дела (речь шла о подготовке парижского конгресса и ожидаемой перекройке карты Российской империи. - П.Р.). Что-то бледное и бесцветное! Незабвенный всё привёл в такой порядок, что трудно и разобрать".

Действительно, "Незабвенный", как ядовито назвал Иван Иванович Николая I, привёл Россию в хаотический "порядок".

Несколько раньше, в августе 1855 г., Н.В. Басаргин с нескрываемой ненавистью говорил сыну И.Д. Якушкина Евгению, посетившему Ялуторовск, о 30-летней "службе" "Незабвенного": "...хорошо служил. О России он не заботился, заботился только о войске, а как открылась война, так у нас нет ни генералов, ни войска, ни флота. Нечего сказать, хороша служба".

Вместе с тем Восточная (Крымская) война, как точно определил один из замечательных декабристов Владимир Сергеевич Толстой, "фактически доказала многими бунтами, что приспело время уничтожить крепостное право".

Плачевный исход Крымской войны вызвал тяжёлый осадок в настроении декабристов. Но смерть "Незабвенного" (иногда Пущин называл его "наш приятель") возродила надежду декабристов вырваться из сибирского плена. Ялуторовскую колонию обрадовало разрешение о досрочном выезде в 1853 г. В.К. Тизенгаузена и М.А. Фонвизина.

В начале 1856 г., по свидетельству Пущина, "отовсюду говорят, будто нас пустят за Урал", значит, скоро "нужно будет стаскиваться с мели".

Вскоре у декабристов "стали отбирать показания": где живёт семейство и из кого оно состоит. По этому поводу И.И. Пущин с досадой и зло заметил: "По моему мнению, нечего бы спрашивать, если думают возвратить допотопных. Стоит взглянуть на адреса писем, которые 30 лет идут через III отделение. Всё-таки видно, что чего-то хотят, хоть хотят не очень нетерпеливо".

Но всё это было настолько неопределённо и отдалённо, что Иван Иванович всё время был в сомнении и заявлял, что остаётся Фомой Неверным. Наконец, 26 августа 1856 г. последовал манифест об амнистии декабристов.

15

8. «Замечательная страна Сибирь»

Ссыльные декабристы долгие годы непосредственно наблюдали Сибирь. Они видели в ней край будущего бурного развития и процветания. Н.В. Басаргин в своих "Записках", в разделе, посвящённом Сибири, назвал её "замечательной страной".

"Сибирь на своём огромном пространстве, - писал Н.В. Басаргин, - представляет так много разнообразного, так много любопытного, её ожидает такая блестящая будущность, если только люди и правительство будут уметь пользоваться дарами природы, коими она наделена, что нельзя не подумать и не пожалеть о том, что до сих пор мало обращают на неё внимание".

И.И. Пущин, характеризуя природные условия Западной Сибири по своим наблюдениям в Ялуторовске, отметил, что она беднее Восточной Сибири, где "местность, и растительность, и воды совсем другие. От Томска на запад томительная плоскость; между тем как на Востоке горы, живописные места и само небо тёмно-голубое, а не сероватое, как часто здесь бывает. Климат вообще здоровый, сухой, больших болезней не бывает, только в сильные жары хворают дети, и то не всегда".

Ялуторовский округ ягодами беднее даже Тобольского и Туринского. Земля очень плодородна, но никаких новых систем в сельском хозяйстве не существует, мужички действуют по-старому, как отцы и деды, - "всё родится без удобрения".

Для того, чтобы Сибирь могла идти к своей блестящей будущности, нужны определённые условия, которые бы "дали ей возможность развить вполне свои силы и свои внутренние способы".

Главным и основным условием прогресса, утверждали декабристы, является ликвидация невольничества, т. е. завоевание "достоинства и прав человека". Примечательно, что Н.В. Басаргин писал это в конце 1850-х гг., т. е. когда крепостное право ещё не было отменено, а его ликвидация была главной целью выступления декабристов. И в Сибири, где помещичьих крепостных фактически не было (единицы - не в счёт), для Басаргина элементы невольничества, как он говорил, "в отношении достоинства и прав человека", были налицо повсюду.

И.И. Пущин считал необходимым улучшить управление Сибирью, уничтожить его пороки. "Один Сперанский чего-то хотел для Сибири, но и его предначертания требуют изменений и частью развития, между тем как теперь Сибирское учреждение совершенно искажают в лучших его основаниях", - писал декабрист в 1845 г. Он выразил уверенность, что когда-нибудь настанет такая пора, когда найдутся добрые и терпеливые люди, которые начнут думать, "нет ли возможности как-нибудь иначе всё это устроить".

Вполне обоснованно и убедительно Басаргин выдвинул идею учреждения в Сибири высшего учебного заведения. "С открытием высшего учебного заведения в каком-либо из центральных сибирских городов образование молодых людей всех сословий, поступающих по окончании своего воспитания или на служебное поприще в Сибири или избирающих промышленные и торговые занятия, принесло бы величайшую пользу краю".

По существу Басаргин выдвинул целую программу промышленного освоения богатств Сибири и необходимых путей приложения капиталов.

Декабрист подчёркивал, что "пути сообщения необходимы для Сибири более, нежели где-либо". Недостаток путей сообщения лишал край выгодного сбыта излишнего и приобретения необходимого, между тем несколько лиц быстро обогащались, а весь край страдал. В первую очередь, по его мнению, необходимо построить железную дорогу от Тюмени до Перми, развить пароходное движение по Иртышу, Оби, Енисею, Ангаре, Лене, Амуру, Байкалу, озеру Зайсан.

Касаясь народонаселения Сибири, Басаргин подчеркнул, что "в ней нет дворянства, нет крепостного состояния, исключая немногих...", для края полезно, что "в нём дворянства или, лучше сказать, помещиков нет". В Сибири это избавляет "от значительного числа непроизводительных лиц и капиталов, скорее затрудняющих, нежели поощряющих рост народного богатства, и часто примером своим и своими исключительными привилегиями вредно действующих на общественный быт".

Басаргин практически поставил проблему капиталистического развития Сибири. Он хорошо знал, что нужно сделать в Сибири, но плохо представлял себе, как это сделать. Он стоял на либеральной позиции: исправить несправедливость с помощью просвещения, гуманизма, "нравственного лечения" и разумных действий "благонамеренного" правительства. Конечно, следует иметь в виду, что в эпоху декабризма либеральные и демократические тенденции развивались как оттенки освободительного движения в общем революционном русле.

Декабристам удалось показать Сибирь как замечательную страну будущего.

16

9. Юному поколению

Мечты о свободе с каждым годом становились всё менее реальными. Каждый декабрист дни рождения отсчитывал как грустные этапы изгнаннической жизни. В мае 1845 г. Пущин с горькой иронией заметил, что он "в Зауральском краю уже двадцатый раз именинник. Следовало бы за это долготерпение дать пряжку (род награды. П.Р.), хоть с правом носить её в кармане.

Декабристы, по свидетельству И.И. Пущина, часто вспоминали Читу: "Это было поэтическое время нашей драмы, которая теперь сделалась слишком прозаическою. И распорядитель (Николай I. - П.Р.), кажется, затрудняется развязкой".

Известие о смерти Николая I окрылило декабристов надеждой об освобождении. И.И. Пущин через десятилетия пронёс политические убеждения своей молодости: это были мечты о свободе, величии и счастье отечества, о золотом времени народных собраний, где царствует пламенная любовь к отечеству, свобода, никем и ничем не ограниченная, кроме закона, полное благосостояние народа.

Декабристы отчётливо представляли себе, что их дело, их борьба с угнетением, за справедливость и права человека не останутся бесследными. Какие бы трудности им ни пришлось пережить и перечувствовать, политическая и нравственная закалка, которую они получили в молодые годы, останется в их душе и в памяти людей как лучшие дни их великого начала независимо от того, какую долю внёс каждый из декабристов, независимо от последующих жизненных потрясений и изменения взглядов.

Их участие в тайных обществах, в подготовке и проведении восстания сохранились для них самым святым, и никакие десятилетия каторги и ссылки не могли вычеркнуть это время из жизни России.

Каждый декабрист в меру своего понимания и взглядов на новую жизнь, от которой они были многие годы оторваны, оказался как бы "человеком из прошлого", считал своей обязанностью передать юному поколению задачи борьбы и все качества, которые надо воспитывать и закреплять. Это были заветы революционеров потомству.

В письмах к родственникам Е.П. Оболенский ещё из Петровского завода в 1838 г. писал о любви к молодому поколению: "Страшусь невольно за всякого юношу, который входит в свет, люблю их душевно, как существа, в которых жизнь ещё готова развиться и принести прекрасные плоды, но вместе с тем боюсь, чтобы плоды не были не соответственны ожиданиям".

Чего же ожидали декабристы от молодого поколения? Прежде всего правильного и вдумчивого взгляда на окружающую жизнь. Оболенский писал: "Первым долгом в отношении к юноше я почёл бы разоблачить постепенно перед ним светлую наружность мира, столь блестящего в формах и столь ничтожного в сущности: можно ли и должно ли подчиняться общему мнению, когда это общее мнение несправедливо, ложно и даже губительно".

Такую резкую характеристику самодержавно-крепостнической России можно было дать только в письме, которое отправлялось не по почте, а тайным путём. Раскрыть всю фальшь существовавшего строя - благородная задача. Конечно, это очень трудно, но "юноше с крепкими нравственными силами должно внушить то истинное величие характера, которое приобретается борьбой за истину, против всего мира".

Несмотря на свой религиозный мистицизм, Оболенский оставался горячим патриотом, а гражданский долг он видел не в христианском смирении и уповании на бога, а в активном действии. Истинное призвание и назначение, по твёрдому убеждению Оболенского, состоит в том, чтобы "испытывать свои силы в этой всегдашней борьбе". "Многое и многое желал бы я передать юному нашему поколению; как душевно желал бы вселить в них всю высоту их гражданского назначения, как сладостно было бы видеть в них людей, которые поняли бы своё призвание на земле быть вечными поборниками правды и истины".

Таким образом, годы каторги и ссылки не лишили Оболенского его передовых взглядов, а своей прошлой борьбой за истину, против "наружности мира", т. е. против крепостничества и самодержавного произвола, он гордился. Но говорил он об этом осторожно, стараясь передать потомству лишь общие мысли о будущей жизни.

Е.П. Оболенский ненавидел фальшь и равнодушие. Он пренебрежительно относился к изнеженным "светским львам, dandy", равнодушным ко всему.

Идею борьбы за истину декабрист переплетал своими религиозными представлениями. И если не принимать во внимание словесной религиозной внешности, то останется одно - "нет другого пути, и что им одним должно идти; надобно знать, что борьба есть наше назначение и с этой мыслию должен юноша вступать в свет".

В 1935 г. при ремонте дома Матвея Ивановича Муравьёва-Апостола под полом, на котором стояла печь, неожиданно нашли послание ссыльного декабриста потомству. Это письмо было замуровано в бутылку и получило название "Завещание М.И. Муравьёва-Апостола". В нём кратко рассказывалась история дома, указывалось, что в 1849 г. в Ялуторовске жили "государственные преступники" кроме Матвея Ивановича И.Д. Якушкин, И.И. Пущин, Н.В. Басаргин, В.К. Тизенгаузен, Е.П. Оболенский, что скончались А.В. Ентальцев и В.И. Враницкий.

Письмо заканчивалось словами: "Для пользы и удовольствия будущих археологов, которым желаю всего лучшего в мире, вкладываю эту записку 18 августа 1849 года".

Матвей Иванович, а вместе с ним и все декабристы, был уверен, что будущие историки ("археологи") безусловно займутся изучением их деятельности, которая достойна этого, что они будут рады получить из прошлого весомое документальное доказательство того, что "государственные преступники" остались теми, кем они были и раньше, и что они будущему желают "всего лучшего в мире".

В доме М.И. Муравьёва-Апостола в 1938 г. был открыт первый в СССР мемориальный музей декабристов.

17

9. Первый декабрист в Тобольске

Первым декабристом, переведённым на поселение в Тобольск, был активный участник восстания 14 декабря 1825 г., моряк, лейтенант 2-го флотского экипажа, поэт, друг декабриста Петра Бестужева Николай Алексеевич Чижов (1803-1848). Он принадлежал к Северному обществу, целью которого считал необходимость "ограничить самодержавие по примеру других европейских народов, облегчить участь низшего класса людей и доставить им средства пользоваться благами, доставляемыми просвещением".

За принадлежность к тайному обществу и "участие в умысле бунта" он был следственной комиссией отнесён к восьмому разряду и осуждён "к лишению чинов, дворянства и бессрочной ссылке на поселение".

Сведения о пребывании декабриста Н.А. Чижова на поселении в Тобольске многие годы оставались почти неизвестными. Поэтому в литературе о декабристах тобольского периода ссылки о нём ничего не говорилось. Даже в капитальном труде - справочном издании А.И. Дмитриева-Мамонова "Декабристы в Западной Сибири" о Н.А. Чижове нет отдельного очерка. И только благодаря советским исследователям в 1940-х гг. стало возможным восстановить многие стороны жизни Н.А. Чижова и на основе разрозненных и кратких биографических справок составить очерк о пребывании декабриста в Тобольске, хотя, конечно, в дальнейшем требуется ещё выявление новых материалов.

Юношей Н.А. Чижов плавал на Чёрном море на судах гребного флота, а затем он нёс морскую службу в Архангельске. В 1821 г. он участвовал в одной из первых русских арктических экспедиций под командованием известного мореплавателя Ф.П. Литке на бриге "Новая Земля" на Новую Землю. В числе других этот поход оставил глубокий след в гидрографическом обследовании северных морей. В 1823 г. в апрельской книге журнала "Сын Отечества" Н.А. Чижов опубликовал статью о Новой Земле. Это был один из первых материалов о трудах арктической экспедиции. Н.А. Чижов поставил себе целью привлечь внимание общества к подвигам русских мореплавателей и к богатствам Арктики.

В 1822 г. молодой моряк был произведён в лейтенанты.

За месяц до 14 декабря Н.А. Чижов вступил в тайное общество. Сразу после восстания он был арестован на квартире своего двоюродного дяди заслуженного профессора математики Петербургского университета Д.С. Чижова и 17 декабря 1825 г. доставлен в Петропавловскую крепость. Затем осуждённого к бессрочной ссылке отправили в Олёкминск Иркутской губернии, где он, по сведениям полиции, жил в собственном доме, "никакого особенного занятия не имел, промышленности и торговли не производил".

Никаких нарушений условий ссылки полицейский надзор за Чижовым не обнаруживал. И вдруг... В августовском номере журнала "Московский телеграф" за 1832 г. появилось за подписью Н. Чижова стихотворение "Нуча". Как оно попало в печать? Значит, ссыльный имел недозволенную переписку? У Чижова произвели обыск и нашли тетрадь стихов, датированных 1827-1829 гг. Её отобрали и препроводили в III отделение. Началось расследование. Но установить тайную связь ссыльного с волей, а также определить, кто переслал стихи в Москву, не удалось. Поэт заявил, что стихотворение "Нуча" (этим именем якуты называли русских) им написано на основе якутских преданий в 1827 или 1828 г. и сам он его никому не отправлял. Расследование ни к чему не привело, но ссыльный испытал много неприятных минут.

В балладе "Нуча", выдержанной в мрачных тонах, поэт иносказательно передал свои чувства, навязанные расправой царизма над декабристами. Герой поэмы старый якут рассказывает о смелом русском юноше, который не побоялся шаманов и показал якутам, как надо побеждать злых духов. В другом произведении, написанном позже, - "Воздушная дева" - Чижов в форме поэтически обработанной якутской легенды выразил чувство одиночества и тоски по родной земле. В изъятой тетради были небольшие лирические стихи и эпиграммы.

Н.А. Чижов стремился вырваться из глуши, разорвать гнетущее одиночество, просил перевести его из-за отсутствия здесь медицинской помощи в Якутск. Только через шесть лет ему разрешили перевестись в другое место.

В июне 1833 г. Н.А. Чижов был определён в солдаты и назначен 16 сентября в 14-й линейный батальон Сибирского корпуса, находящийся в Тобольске. Сведений о полицейском надзоре за Чижовым в Тобольске не сохранилось, так как надзор над ним в данном случае, по-видимому, осуществлялся не по гражданской, а по военной линии. Н.А. Чижов оказался первым и пока единственным в то время ссыльным декабристом в губернском городе. Солдатские условия его жизни и отсутствие в городе других изгнанников-декабристов, создавали атмосферу полной оторванности от прежних товарищей. Этим объясняется отсутствие упоминаний о Чижове у тобольских декабристов, которых стали водворять сюда позднее.

На новом месте Н.А. Чижов встретился с людьми, которые в какой-то мере соответствовали взглядам его и симпатиям. В составе 1-го линейного батальона служила в солдатах часть ссыльных поляков по делу восстания 1830-1831 гг. в Польше. Установив с ними дружественные отношения, декабрист Чижов через них познакомился с передовой интеллигенцией и довольно многочисленной группой польских изгнанников. Особенно он сдружился с военным капельмейстером Констанцием Волицким, ссыльным поляком, который прибыл в Тобольск из Восточной Сибири в августе 1834 г., т. е. после перевода Чижова из Иркутска. К. Волицкий был моложе Чижова на пять лет. В своих воспоминаниях Волицкий писал: "Из русских находился там тогда Николай Алексеевич Чижов, бывший лейтенант флота, который за участие в восстании при вступлении на престол Николая был сослан на поселение с лишением всех прав в Иркутскую губернию, а впоследствии помилован в простые солдаты в Тобольске. Это был русский, но образование и благородные чувства снискали ему у всех нас уважение и приязнь".

Первые два-три года связи с окружающей средой у Н.А. Чижова оставались очень ограниченными. Обстановка начала изменяться в 1836 г.

Высокообразованный моряк в качестве простого рядового солдата не мог не обратить на себя внимания в штабе отдельного Сибирского корпуса и в управлении генерал-губернатора Западной Сибири, которые находились в то время в Тобольске. Новый генерал-губернатор и командир Сибирского корпуса князь П.Д. Горчаков прибыл в Тобольск в 1836 г. Он стал оказывать покровительство Н.А. Чижову.

В июле того же года приехал в Тобольск из Петербурга молодой (21 год), полный радужных надежд, уже известный в России поэт, автор знаменитой сказки "Конёк-Горбунок" П.П. Ершов, назначенный учителем тобольской гимназии. Официальный Тобольск и солдафон генерал-губернатор П.Д. Горчаков встретили П.П. Ершова весьма холодно. Поддержки среди учителей и со стороны сухого чиновничества, особенно Е.М. Кочурина, одновременно с Ершовым прибывшего в Тобольск и назначенного инспектором, а затем директором гимназии, молодой учитель не нашёл. Но вскоре он познакомился с К. Волицким, а через него с Н.А. Чижовым. В конце 1836 г. Ершов писал своему приятелю в Петербург: "Правда, здешние знакомства мои ограничены - два-три человека, но таких людей поискать в Петербурге". "Из других знакомых моих назову тебе только двоих: В-лицкого, воспитанника Парижской консерватории, и Ч-жова, моряка, родственника (племянника) нашего профессора ДСЧ". Так из осторожности называл Ершов своих друзей из ссыльных.

С Н.А. Чижовым дружба крепла на основе интереса к поэзии. Долгие годы ссылки и солдатчины не убили у декабриста поэтических интересов, не лишили его бодрости и юмора. Друзья обменивались стихотворными шутками. Ершов, пользуясь своими прежними петербургскими связями, помогал Чижову печататься. В мае 1837 г. в "Русском инвалиде" появилось стихотворение Н.А. Чижова "Русская песня", написанное в модном в 1830-е гг. жанре, подобно стихотворениям Кольцова и Ершова.

Моряка Н.А. Чижова, исследователя по натуре, сближало с П.П. Ершовым также и общее стремление к изучению Сибири.

В 1837 г. в жизни ссыльного декабриста Н.А. Чижова произошло событие, которое в какой-то мере повлияло в дальнейшем на его судьбу. Летом этого года наследник царского престола Александр совершил образовательное путешествие по России и побывал в Тобольской губернии в сопровождении В.А. Жуковского и других наставленников и приближённых.

Генерал-губернатор П.Д. Горчаков организовал пышную встречу наследнику. В его честь дал концерт военный оркестр под управлением Волицкого. Горчаков заставил Чижова написать приветственные стихи. Они были созданы нехотя, небрежно, но оттиск их вручили наследнику при посещении им губернской типографии. 3 июня 1837 г. Александр написал отцу - Николаю I - просьбу Горчакова "произвести из рядовых 1-го линейного Сибирского батальона Чижова в унтер-офицеры, свидетельствуя его усердную и ревностную службу и тихое, скромное поведение". Далее в письме сообщалось, что Чижов за принадлежность к тайному обществу сослан в Сибирь, а 24 июня 1833 г. определён на службу рядовым в 1-й линейный Сибирский батальон.

Одновременно Горчаков такое же ходатайство возбудил и перед военным министром. 15 июня 1837 г. состоялось производство Н.А. Чижова в унтер-офицеры. Через два года он получил первый офицерский чин прапорщика, чего декабристы могли добиться лишь отличием в боевых действиях. Преподнесённое наследнику стихотворение было опубликовано в "Русском инвалиде" за 1838 г. с подписью "Чижов, рядовой 1-го линейного Сибирского батальона".

В августе 1838 г. из Восточной Сибири перевели на поселение в Тобольск декабриста М.А. Фонвизина. Вокруг Фонвизиных образовался кружок тобольской интеллигенции, в их числе были Н.А. Чижов и П.П. Ершов. Жена генерал-губернатора князя П.Д. Горчакова Наталья Дмитриевна, урождённая Черевина, двоюродная сестра Натальи Дмитриевны Фонвизиной, была женщиной умной и образованной. Она покровительствовала друзьям-поэтам Чижову и Ершову.

Но скоро друзьям пришлось расстаться. В это время намечалась административная перестройка Сибири. В 1839 г. произошло перемещение из Тобольска в Омск Главного военного и гражданского правления Западной Сибири. Из Тобольска выехали генерал-губернаторство, штаб отдельного Сибирского корпуса, комендантское, артиллерийское, провиантское управления и канцелярия Сибирского жандармского округа. Тобольск перестал носить титул столичного города Сибири, которым владел более двух столетий. П.Д. Горчаков взял с собой в Омск Чижова, где в 1840 г., как указывалось ранее, он был произведён в прапорщики и через несколько месяцев назначен помощником продовольственного отряда при штабе Сибирского корпуса.

Около четырёх лет (1839-1842) жил декабрист Н.А. Чижов в Омске. Никаких материалов о его деятельности и о связях его с товарищами по изгнанию и с передовыми людьми Омска не сохранилось. Одно несомненно, что он часто встречался по службе и без службы с находящимся в эти годы в Омске декабристом С.М. Семёновым.

26 февраля 1843 г. Н.А. Чижов был уволен со службы и выехал в Тульскую губернию, а затем ему было разрешено жить в Орловской и других губерниях, где располагались имения княгини Горчаковой, в качестве управляющего. За ним, однако, сохранялся секретный надзор.

Но сибирская ссылка и лишения подорвали его здоровье. Он жил на свободе только пять лет и умер в 1848 г. Семьи у него не было. Жизнь участника крупного общественно-политического движения России, человека с задатками учёного-моряка и с поэтическим дарованием была загублена.

18

10. «Люди нравственные, бескорыстные и преданные отечеству»

1. Тобольское содружество

Более постоянный состав ссыльных декабристов имела колония в Тобольске, где их жило пятнадцать человек, не считая бывшего декабриста Александра Николаевича Муравьёва, который в начале 1830-х гг., когда в городе ещё не было декабристов на поселении, занимал пост тобольского губернатора.

Формирование тобольской колонии декабристов происходило в особых условиях. Это был период, когда Тобольск превращался из главного города Сибири в обычный губернский. Большой административный и военный аппарат переместился из Тобольска в Омск. И всё же Тобольск не стал захолустным городом. По численности населения он был самым крупным. К середине века в нём проживало 16 тысяч человек, но его постепенно опережал Омск.

Тобольск оставался административным центром с особым укладом быта чиновной интеллигенции, узлом экономической жизни губернии, городом, где были сосредоточены губернские учебные заведения.

Всё это накладывало особый отпечаток на создававшуюся здесь декабристскую колонию. Прежде всего, не всех декабристов тут оставляли на поселение. Чтобы получить такое право, надо было иметь веские основания и доводы. Одно из этих обстоятельств - использование изгнанников на чиновном поприще, если им было разрешено служить. Декабристы были высокообразованными и хорошо подготовленными к административной деятельности людьми.

Второе обстоятельство, дававшее возможность попасть на жительство в Тобольск, - необходимость лечения и врачебного наблюдения. Если им разрешалось перебраться в Тобольск, то это рассматривалось как большая удача.

В Тобольске резче проявилось имущественное и социальное различие между декабристами. У некоторых это вызывало недоумение. "Смотрю, бывало, - писал в своих воспоминаниях воспитанник декабристов художник М.С. Знаменский, - как тобольский кружок одинаково любезно говорит и со своими и с чиновным наростом города, как они обмениваются взаимными любезностями с губернатором, и я уже мысленно в Ялуторовске. Увижу ли двух или трёх тобольского кружка во фраках с золотыми пуговицами, как уже снова в голове моей вопросительный кол и недоумеваю я: "Неужели они чиновники? Неужели от них мужики плачут и идут к Ивану Ивановичу Пущину - сделай-де, что можешь, сделай божескую милость, а идти более не к кому".

Первым в Тобольск поселили В.К. Тизенгаузена, но вскоре, летом 1829 г. его перевели в Ялуторовск.

Рано ушли от друзей С.Г. Краснокутский (поселён в Тобольске в 1839 г., ск. в 1840 г.) и А.П. Барятинский (прибыл в Тобольск в 1839 г., ск. в 1844 г.). Пять месяцев (март-август 1846 г.) прожил в губернском городе В.К. Кюхельбекер.

Остальные тобольские ссыльные (члены Северного общества, кроме Н.А. Чижова и В.К. Кюхельбекера, - И.А. Анненков, А.М. Муравьёв, П.Н. Свистунов, С.М. Семёнов, М.А. Фонвизин и В.И. Штейнгейль, члены Южного общества, кроме А.П. Барятинского и С.Г. Краснокутского, - братья Бобрищевы-Пушкины, Ф.М. Башмаков и Ф.Б. Вольф) жили здесь долго и составили крепкий и дружеский кружок, объединив вокруг себя лучших представителей интеллигенции города.

Раньше и прочнее всего обосновался в Тобольске один из виднейших представителей старшего поколения декабристского движения, генерал-майор Михаил Александрович Фонвизин (1788-1854).

М.А. Фонвизин - племянник Дениса Ивановича Фонвизина, знаменитого автора "Недоросля", прогрессивная политическая и литературная деятельность которого вдохновляла и восхищала декабристов.

Михаил Александрович вместе с генералом Еромоловым прошёл все битвы Отечественной войны, в том числе и Бородинскую. И.Д. Якушкин, который служил в его полку, стал его неразлучным другом. Он принял Фонвизина в тайную организацию и никогда не порывал с ним дружеских связей.

М.А. Фонвизин был одним из активнейших деятелей Союза благоденствия и Северного общества и сторонником самой глубокой конспирации. На его московской квартире проходил съезд Союза благоденствия, но к моменту раскрытия общества он не принимал участия в делах тайного общества, хотя перед самым восстанием прибыл из деревни в Москву на встречу с членами его Московской управы.

Его осудили к каторжным работам на пятнадцать лет, затем снизили срок до восьми лет. За ним на каторгу последовала жена Наталья Дмитриевна (урождённая Апухтина). Она оставила в Москве двух своих малолетних сыновей на попечении родственников и с разрешения императора прибыла к мужу в Читинский острог в 1828 г.

После каторги в 1832 г. М.А. Фонвизина сослали на поселение в Енисейск, оттуда - в Красноярск, где он оставался до 1837 г., а затем - Тобольск, куда он прибыл 6 августа 1838 г.

В Тобольске Михаил Александрович много читал, занимался философией и историей, считая своим долгом продолжить замечательные традиции вольнодумства XVIII в., писал воспоминания.

Вскоре после приезда Фонвизина в Тобольск сюда перевели из Красноярска участника войны 1812 г., бывшего обер-прокурора Сената, действительного статского советника (генеральский чин) Семёна Григорьевича Краснокутского. Он принадлежал к Южному обществу и осуждён был к 20-летнему поселению в Сибирь. Прямо из Петропавловской крепости его отправили в Якутск (с. Витим).

Через родственников Краснокутский просил избавить его от медленного угасания в далёком Витиме: "Суровый и жестокий северный климат убийствен для слабых грудью; в боях видел я смерть не раз и ближе сего, а ныне встречу её с радостью, но по долгу христианскому обязан пещись о бедственной жизни". Из Витима Краснокутского перевели в Минусинск. Тогда это был здоровый, бодрый и сильный человек.

Через несколько лет Семён Григорьевич заболел. Паралич ног полностью лишил его возможности двигаться. В конце 1830-х гг. его перевезли в Красноярск (там он близко познакомился с Фонвизиными), а затем в 1839 г. - в Тобольск, где он надеялся подлечиться, но ему уже ничего не помогло.

Декабристская колония в городе ещё не сложилась. Краснокутский застал в Тобольске Н.А. Чижова и только что приехавшего М.А. Фонвизина. Лишь через некоторое время начали прибывать другие декабристы. Они его посещали, старались скрасить последние дни жизни прикованного к постели и совершенно неподвижного товарища.

В начале 1840 г. С.Г. Краснокутский умер. И.И. Пущин 25 февраля того же года писал П.Н. Свистунову: "Кончились страдания бедного нашего Краснокутского". Он был похоронен на городском Завальном кладбище. Могила его не сохранилась, но местоположение её можно определить по словам Пущина, который описал похороны С.М. Семёнова и указал, что Семёнова похоронили "возле Лидиньки Муравьёвой - против Краснокутского, Барятинского и Кюхельбекера".

Как уже указывалось, в 1838 г. было решено переместить центр Западно-Сибирского генерал-губернаторства из Тобольска в Омск.

Шли подготовка к переезду гражданских и военных учреждений и формирование гражданских управлений в Тобольске и Омске.

9 февраля 1838 г. генерал-губернатору Западной Сибири князю П.Д. Горчакову было разрешено определить С.М. Семёнова, прослужившего восемь лет в Туринске, на штатную должность в областном управлении соответственно его чину, но с продолжением надзора.

Осенью 1838 г. С.М. Семёнов переехал в Тобольск и 17 октября был назначен Горчаковым столоначальником одного из отделений Главного управления Западной Сибири. Началась его чиновничья деятельность на глазах у высшей власти Западной Сибири и Тобольской губернии.

Степан Михайлович уже испытывал неприятности из-за того, что проявлял свои незаурядные способности, это приводило к доносам недоброжелателей, к смещению и отправке в глухие места на самые низшие ступени служебной лестницы.

Придирки недругов и полицейских властей сделали его очень осторожным и сдержанным, превратили его в замкнутого человека, склонного держаться особняком. И всё же он оставался общительным и доброжелательным, отзывчивым и привлекательным человеком.

Безусловно, в Тобольске С.М. Семёнов встречался с М.А. Фонвизиным. Но встречи эти были редкими, носили сдержанный характер и обставлялись таким образом, чтобы никто не мог их расценить как встречи политических единомышленников.

Возможно, он виделся там и с Горчаковым, который, как об этом сказано ранее, часто посещал Фонвизиных, находясь с ними по линии жены в родственных отношениях.

Во всяком случае М.А. Фонвизин всегда находился в курсе служебной карьеры Семёнова, что затем становилось известно остальным декабристам. А это для всех имело большое значение, так как через Семёнова или с его помощью многие из декабристов получали возможность продвигать и разрешать те или иные вопросы.

Виделся также С.М. Семёнов и с Н.А. Чижовым, который в это время был причислен к штату Главного управления Западной Сибири. Свидания эти продолжались и в Омске.

В 1839 г. Главное управление переехало в Омск, а 12 мая 1839 г. Горчаков получил разрешение представить Семёнова к следующему чину. В связи с этим М.А. Фонвизин писал И.И. Пущину 22 декабря 1839 г.: "Из Омска слышно, что Семёнов здоров и пользуется большою доверенностью у князя". Фонвизин радовался за Семёнова, которому с новым чином повышалось и жалованье, а для Степана Михайловича это имело немаловажное значение. Он был не дворянином-землевладельцем, а типичным разночинцем, для которого служба в канцеляриях являлась единственным источником существования.

В Омске Семёнов оставил по себе добрую память. Жители окраин, с которыми он был прост в обращении, с уважением к нему относились. Он был отзывчив, охотно помогал им чем мог, защищал их интересы, ходатайствовал за них.

В конце 1839 г. в Тобольск прибыл декабрист Александр Петрович Барятинский (1798-1844) - один из наиболее решительных и последовательных сторонников революционных действий.

М.А. Фонвизин в письме к И.И. Пущину 22 декабря 1839 г. сообщал: "На днях приехал сюда Барятинский - он месяц прожил в Красноярске по тяжёлой болезни". Перед этим П.С. Бобрищев-Пушкин писал из Красноярска И.И. Пущину 22 ноября 1839 г.: "Барятинского беднягу привезли в конце октября полумёртвого и без денег, и, если бы не мой добрый хозяин предложил ему перейти вниз в другую со мной половину, ему было бы плохо; насилу могли выручить его из больницы, в которую в случае болезни велено было его поместить, да и на квартире не было бы возможности ему жить без человека и без денег. А здесь его приняли так радушно, как в родном доме, - в его положении и для него и для нас это было такое одолжение, какого нельзя ничем купить".

С Барятинским в Тобольск Бобрищев-Пушкин отправил письмо И.И. Пущину, надеясь, что оно из Тобольска скорее поступит к адресату.

А.П. Барятинский - штаб-ротмистр лейб-гвардии Гусарского полка, адъютант главнокомандующего 2-й армии, с 1821 г. активный деятель Южного общества декабристов, близкий друг и единомышленник П.И. Пестеля. А.П. Барятинский являлся сторонником республики и одобрял самые решительные революционные действия, поддерживал в членах общества дух товарищества и крепкой связи. Начал переводить на французский язык "Русскую правду" Пестеля. Находясь в отпуске, он выполнял обязанности представителя Южного общества в Москве, а в июне 1823 г. вёл в Петербурге переговоры о слиянии Южного и Северного обществ, в ноябре 1825 г. на него возложили руководство Тульчинской управой общества.

На вопрос следственной комиссии, что побудило его вступить в тайное общество, он ответил: "Молодость, идея о конституции и о свободе крестьян прельстили меня, и я себя почёл обязанным взойти в общество, которое мне казалось стремящимся ко благу моего отечества".

Всячески выгораживая себя и давая туманные показания, Барятинский не скрывал своих стремлений. "Мне кажется, - говорил он на следствии, - что намерение достичь цели через революцию, ежели других не было средств, было общее как первому, так и второму обществу" (т. е. Союзу благоденствия и Южному обществу).

Он был сторонником самой строгой конспирации и без всяких личных видов и выгод "беспрекословно повиновался тем людям, к которым имел полное доверие".

Его приговорили к вечной каторге, сокращённой до 20 лет, а затем до 13 лет. Каторгу он отбывал в Чите и в Петровском заводе, а в 1839 г. был отправлен на поселение в Тобольск.

После того как С.М. Семёнов и Н.А. Чижов со штатом генерал-губернаторства отправились на службу в Омск, в Тобольске некоторое время (конец 1839 - начало 1840 г.) оставались одни Фонвизины и больной А.П. Барятинский. Фонвизиным пришлось принимать участие в устройстве вновь прибывающих на поселение декабристов.

14 февраля 1840 г. в Тобольск были переведены с востока братья Николай Сергеевич (1800-1871) и Павел Сергеевич (1802-1865) Бобрищевы-Пушкины - поручики квартирмейстерской части 2-й армии. Они принадлежали к Южному обществу и были осуждены: Павел - к каторжным работам на 12 лет (срок сокращён до 8 лет), а потом на вечное поселение, а Николай - на вечное поселение в Сибири (срок сокращён до 20 лет). Вначале он был поселён в Среднеколымске, а затем был переведён в Туруханск. Весь путь от Иркутска до Туруханска прошёл по тундре на лыжах. Совершенно одинокий, испытавший материальные лишения, он не выдержал суровой ссылки и сошёл с ума. Его перевели в Красноярск и поместили в дом умалишённых. После окончания срока каторги в 1833 г. Павла Сергеевича перевели в Красноярск. В конце 1839 г. последовало разрешение о переводе обоих братьев из Красноярска в Тобольск.

В Тобольске братья сначала жили вместе, но когда буйные припадки больного усилились, брат оставил его под присмотром нанятой прислуги, потом поместил его в больницу, а сам переселился к прибывшему в Тобольск П.Н. Свистунову.

Братья жили в большой нужде, так как средств из России не получали, с 1840 г. им было назначено казённое пособие.

Павел Сергеевич был одарённой натурой, прекрасным математиком (в Петровском заводе он читал своим товарищам курс высшей математики), философом и поэтом. Он вместе с И.И. Пущиным, приезжавшим в Тобольск подлечиться, перевёл на русский язык книгу Б. Паскаля "Мысли", но издать её не удалось.

В Тобольске он занялся изучением гомеопатии и безвозмездно лечил бедных. Ему пришлось завести лошадь с экипажем, чтобы успевать посещать своих пациентов. Его маленькую лошадку прозвали в Тобольске "Конёк-Горбунок". Летом и зимой хорошо укутанный Павел Сергеевич брал вожжи  в руки и отправлялся в летнем экипаже или одиночных санях на помощь больным. "Всюду, куда он только ни приезжал, везде его встречали с радостью, всем и каждому подавал он утешение добрым словом, сердечным участием, хорошим советом".

Когда в 1848 г. в Тобольске вспыхнула холера, вся декабристская колония самоотверженно бросилась на помощь населению. Павла Сергеевича можно было видеть ежедневно с утра до вечера в различных местах города. Холера была сильная, смертность страшная. Фонвизины, Свистуновы также были активны в борьбе с заразой. Они были на самых опасных участках, выполняли работу медицинских сестёр и санитаров, забывая подчас, что могли заразиться, но, к счастью, никто из декабристов холерой не заболел. Впоследствии Н.Д. Фонвизина вспоминала, как лечили от холеры: "...не знали ни скуки, ни усталости от трудов".

Бобрищевы-Пушкины прожили в Тобольске 16 лет. Лишь по просьбе сестры им разрешили вернуться в Европейскую Россию. 1 марта 1856 г. братьев под конвоем двух казаков выслали на родину, в имение сестры в Тульской губернии с оставлением под надзором полиции.

Вслед за Бобрищевыми, после трёхлетнего пребывания в Ишиме, 7 марта 1840 г. прибыл в Тобольск В.И. Штейнгейль. Это был бодрый и крепкий 57-летний старик. Даже после амнистии, уже восьмидесяти лет он, несмотря на свой маленький рост, отличался большой физической силой: свободно распрямлял подковы и сгибал серебряные рубли. Историк В.И. Семевский вспоминал: "В детстве своём я не раз видел Штейнгейля у моего брата Михаила и хорошо помню этого бодрого коренастого седого старика с очень почтенной наружностью, всегда носившего с собой железную палку, перелитую из его оков".

В.И. Штейнгейль не терпел несправедливости и решительно боролся со всякими злоупотреблениями. В этом отношении он порой был несдержанным и неосторожным, особенно в переписке с друзьями. Кроме того, он вмешивался в административные дела чиновников, хотя не имел на это никакого права, так как не служил и оставался только поднадзорным "государственным преступником". Декабристы, зная его непоседливый и несдержанный характер, стремились предостеречь его от неловких поступков, которые могли бы осложнить отношения ссыльных декабристов с губернской администрацией.

Как только И.Д. Якушкин услышал, что Штейнгейль должен прибыть в Тобольск, он 2 марта 1840 г. писал М.А. Фонвизину: "Я опасаюсь, что прибытие Штейнгейля в Тобольск ещё более не запутало ваших отношений с губернатором". А 12 июля 1840 г. М.А. Фонвизин сообщил Якушкину: "Штейнгейль живёт смирно и покамест коленцев не делает. После объяснения, которое я имел с ним насчёт переписки, он ко мне не ходит, но, встречаясь с ним на улице или в церкви, мы друг другу кланяемся". И.Д. Якушкин, получив это письмо, ответил: "Видно, ты очень удачно поговорил с "лукавым стариком" (Штейнгейлем, перевод с франц. - П.Р.), что он с тех пор ведёт себя пристойно".

Между тем положение осложнилось. В Тобольске с 1838 г. губернатором являлся М.В. Ладыженский, супруга которого ещё с детства была знакома со Штейнгейлем. Только что прибывшего в Тобольск декабриста радушно приняли в доме Ладыженских, а вскоре Штейнгейль приобрёл полную доверенность губернатора и даже стал составлять для него в домашних условиях важнейшие бумаги и давать советы. Всё это не имело бы значения, если бы не приобрело широкой огласки и не стало предметом обсуждения в чиновном мире. Когда дело дошло до генерал-губернатора князя Горчакова, он, чтобы обелить себя, предписал Ладыженскому немедленно перевести Штейнгейля в Тару и сообщил в III отделение и министру внутренних дел о поведении губернатора и "лишённого всех прав состояния за преступления политические" Штейнгейля.

Примерно через полтора года после первого поселения в Тобольске В.И. Штейнгейля, в губернский центр были перемещены в июне 1841 г. Иван Александрович Анненков, который перед этим прожил в Туринске с ноября 1839 г. больше двух лет, и осенью 1841 г. из Кургана - Пётр Николаевич Свистунов, где он был более трёх с половиной лет.

И.А. Анненков был зачислен в штат общего губернского управления канцеляристом и затем служил в экспедиции и приказе о ссыльных, потом в приказе общественного призрения. В Тобольске он купил дом, ставший местом частых встреч декабристов. Служба И.А. Анненкова в Тобольске была отмечена как особенно добросовестная и полезная.

П.Н. Свистунов был также зачислен в штат общего губернского управления канцеляристом, а с 1844 г. - письмоводителем губернского статистического комитета. Свистуновы, как и Анненковы, приобрели большой дом, один из лучших в городе, где также часто собирались друзья.

К Свистунову, как указывалось выше, вскоре переехал на жительство П.С. Бобрищев-Пушкин, с которым он очень дружил.

Среди товарищей по изгнанию и тобольской интеллигенции он пользовался исключительным вниманием. М.Д. Францева вспоминала: "П.Н. Свистунов был отлично образованный и замечательно умный человек; у него в характере было много весёлого и что называется по-французски caustique (едкого. - П.Р.), что делало его необыкновенно приятным в обществе. Он всех воодушевлял и был всегда душою общества"; "непоколебимая честность, постоянство в дружбе привлекали к нему много друзей".

Пётр Николаевич выписывал массу русских и иностранных журналов, которыми могли пользоваться его товарищи по ссылке.

17 июля 1845 г. в Тобольск прибыли на поселение два друга - Александр Михайлович Муравьёв (1802-1853) и Фердинанд Богданович Вольф (1796-1854).

А.М. Муравьёв служил вместе с И.А. Анненковым и П.Н. Свистуновым в Кавалергардском полку. Они были хорошо знакомы и по тайному обществу в Петербурге. Первоначально А.М. Муравьёв принадлежал к республиканцам, а потом - к сторонникам умеренных революционных действий. Он был осуждён к каторжным работам на 15 лет, сниженных затем до восьми. В 1836 г. А.М. Муравьёв вместе с братом Никитой (автор "Конституции", разрабатываемой в Северном обществе) был поселён в селе Урик недалеко от Иркутска. После смерти брата Александра Михайловича, по ходатайству матери, перевели в Тобольск. Его определили канцелярским служителем "без содержания" в Тобольское общее губернское правление.

Несмотря на скромную чиновную должность, А.М. Муравьёв сделал много полезного в борьбе с лихоимством и бюрократизмом в аппарате губернской власти.

Ф.Б. Вольф, штаб-лекарь 2-й армии, принадлежал к Южному обществу и вместе с П.И. Пестелем являлся наиболее активным членом Тульчинской управы. Он выражал последовательно демократическую точку зрения и, по словам Пестеля, "ни один член так не проповедовал кровопролитие, как Вольф, не показывая даже опасения насчёт междоусобной войны". Его осудили к 20 годам каторжных работ (срок был сокращён) и последующему поселению в Сибири. С 1835 г. по выходе на поселение в с. Урик, где были братья Муравьёвы, ему позволили заниматься частной врачебной практикой.

И в Чите, и Петровском заводе, и на поселении в Урике, и в Тобольске Вольф прославился как отличный врач. Бескорыстный и отзывчивый человек, он, как правило, оказывал бесплатную медицинскую помощь бедному населению и заслужил всеобщее уважение и любовь. Ни от родственников, ни от казны Вольф не получал материальной помощи и жил бедно, а то, что он мог получить от медицинской практики, он тратил на медикаменты и покупку медицинских книг. Его друзья Муравьёвы поместили одинокого холостяка у себя в доме и предоставили в его распоряжение специально выстроенный флигель. Последние годы жизни в Тобольске он бесплатно выполнял обязанности врача тобольского тюремного замка.

Все декабристы, как они называли себя - "соузники", высоко ценили дружбу с Ф.Б. Вольфом. Декабрист А.Ф. Фролов вспоминал о нём: "Дружбу его я высоко ценил, потому что, бывши многим его моложе, я пользовался добрыми советами человека высокообразованного, приобретшего общую любовь попечением своим о всех нуждавшихся в его помощи".

Последним из декабристов был поселён в Тобольск герой Отечественной войны 1812 г., знаток и участник славных боевых событий военной истории России Флегонт Миронович Башмаков (1775-1859), который был на поселении в г. Таре семнадцать (1828-1845) и шесть лет - в Кургане (1845-1851). Когда он прибыл в Тобольск, ему было 76 лет. Это был ещё относительно крепкий старик, имевший изумительную память. На военную службу он вступил ещё в 1794 г., принимал участие в Итальянском походе Суворова, за проявленную храбрость в войнах 1806-1812 гг. с Турцией и Швецией получил награды. После 1818 г. он служил на Кавказе в артиллерии. Во время службы в Черниговском полку на Украине вступил в Южное общество, но активным участником его не был, хотя выполнял ответственные поручения.

Приговором суда он был лишён дворянского звания и сослан на поселение в Тобольскую губернию. В России оставалась его престарелая мать, которая ничего прислать сыну не могла. Башмаков жил на средства своих товарищей-декабристов. Только с 1835 г. ему было определено как ссыльному казённое содержание, которого еле-еле хватало на питание.

Весной 1854 г. Ф.М. Башмакову разрешили выехать из Сибири во Владимир или Казань, ему в это время было 79 лет. Родственников у него не осталось. Прошёл год, он не торопился выезжать. Ему грозили принудительным выселением. Это испугало старика, поэтому он просил оставить его в Тобольске и писал тобольскому губернатору В.А. Арцимовичу: "...я стар, уже конец приходит моей жизни, лестно было мне умереть от ядра"; "...для чего мне в Казань и в Россию, - вообще могила там не теплее, я слаб и не в силах в восемьдесят лет переехать дальнего расстояния". Башмакова оставили в Тобольске.

Тобольские друзья выделялись из остального населения города и своим поведением и своим образом мысли, о котором они, однако, должны были молчать. К ним применимы слова декабриста Н.В. Басаргина, сказанные им обо всех его единомышленниках: это были "люди нравственные, бескорыстные и преданные отечеству".

Жизнь декабристов на поселении в губернском центре, участие некоторых из них в губернской администрации и влиятельное положение в прошлом не ослабляли бдительности полицейского надзора. Все письма декабристов, как уже указывалось, проходили проверку и тщательный просмотр в канцелярии губернатора и в почтовых конторах. Но и в этих условиях ограничений и унизительного надзора декабристы занимались активной и разносторонней деятельностью в области народного просвещения, здравоохранения, культуры, науки, литературы и искусства.

19

2. «Первое благо, нам принадлежащее, - свобода»

В жизни и развитии общества декабристы придавали большое значение просвещению и распространению передовых идей. Вся их просветительная деятельность была пронизана глубоким патриотизмом и гуманизмом. Исходя из общих задач просвещения и своих политических убеждений, они стремились познакомить народ с идеями свободы и активной творческой деятельностью на общее благо людей.

И раньше внутри тайных организаций декабристов имели место разногласия по политическим и философским вопросам. Среди них были идеалисты и материалисты, религиозно настроенные люди и атеисты. Споры между теми и другими были тесно связаны с общей философской борьбой, происходившей в то время в России. Гораздо больше единства среди декабристов было в вопросах социальной философии. Поэтому декабристы идеалистического направления (М.А. Фонвизин и др.), занимались изучением философии, не допускали и мысли превратить философские свои выводы в реакционные. Их социально-политические представления приходили в явное противоречие с идеалистическими понятиями и религиозно-мистическими взглядами. Неразрешимость этих противоречий свидетельствовала об ограниченности взглядов дворянских революционеров идеалистического направления.

К представителям материалистического направления в философии из тобольских декабристов относился А.П. Барятинский, атеистические взгляды высказывал В.И. Штейнгейль.

В развитии просвещения, говорил Барятинский, заинтересован народ, а государи и их приближённые этому препятствуют.

"Первое благо, нам принадлежащее, от которого происходят все прочие блага, есть свобода". Свобода является средством избавления от всяких бед, средством удовлетворения всех наших нужд. "Свобода и благополучие суть одно и то же".

Поскольку свобода обеспечивает человечеству все блага, постольку отсутствие её - необычайное зло. Поэтому Барятинский говорил о крепостном праве: "Это срам нашего просвещения иметь крепостных... У нас торгуют людьми, как скотом".

Летом 1844 г. он заболел, совершенно потерял голос и вынужден был из-за отсутствия средств лечь в тюремную больницу. За несколько дней до смерти он обратился к генерал-губернатору с просьбой выдать ему заимообразно из казённых сумм, до очередной получки от сестры, денег на лечение. Его просьбу удовлетворили, но было уже поздно. 19 августа 1844 г. А.П. Барятинский умер. Его имущество, оцененное всего на сумму 11 рублей 3 копейки, поступило в доход государства.

А.П. Барятинский похоронен на Тобольском Завальном кладбище.

Последовательным атеистом был В.И. Штейнгейль. В своём произведении "Опыт о времесчислении", посвящённом истории науки (изданном в Петербурге в 1819 г.), автор рассматривал вопрос о связи развития науки с производственной деятельностью людей. Зарождение науки, по его мнению, было вызвано потребностями общественной жизни и производства. При этом происходила постоянная борьба религии против науки. Штейнгейль напомнил, что против учения Коперника выступили все богословы и, к стыду православной церкви, в 1815 г. вышло российское сочинение, направленное против системы Коперника. Рассуждения автора этого постыдного сочинения противоречат здравому смыслу и достижениям науки, такие сочинения, подчёркивает В.И. Штейнгейль, могут пользоваться успехом только у совершенно невежественных людей, стремящихся насадить новое варварство.

Неустанным борцом против угнетения и произвола, непримиримым поборником свободы и достоинства человека всю жизнь был С.М. Семёнов. Ещё в молодые годы, по свидетельству товарищей, он отличался "глубиной познания", являлся поклонником энциклопедистов XVIII в. и материалистов.

Многочисленные встречи друзей обычно сопровождались обсуждением различных политических новостей и международных отношений России. Но главным всегда оставался вопрос о ликвидации крепостного состояния крестьян.

М.А. Фонвизин, как и большинство декабристов, много читал, выписывал иностранную литературу, сумел собрать приличную библиотеку, в которой можно было найти и запрещённые издания. Политические новости он черпал из бесед с окружающими и в итоге был всегда хорошо осведомлённым и среди друзей признавался авторитетом в вопросах текущей политики.

Из чтения книг, размышлений и бесед с товарищами по изгнанию рождались мысли, заметки и статьи.

Однажды, это было в апреле 1842 г., М.А. Фонвизин сообщил И.И. Пущину, что он получил новость "весьма приятную, которая меня очень порадовала". В письме другу Фонвизин рассказал: один проезжий из столицы говорил, что там "с недавнего времени все умы заняты вопросом об уничтожении в России крепостного состояния".

Свой проект ликвидации крепостного состояния Фонвизин показал С.М. Семёнову, о чём также сообщил И.И. Пущину в июле 1842 г. Семёнов, как пишет Фонвизин, "несмотря на свою чрезвычайную осторожность, советовал мне отправить моё предложение в Петербург через своего знакомого..."

Сущность предложения Фонвизина состояла в превращении крепостных крестьян в обязанных, которое может служить образцом не только для небольших поместий, но для крупных вотчин, разделив их на несколько отдельных ферм. Фонвизин полагал, что с превращением крепостных крестьян в обязанных, будет положен предел произволу помещиков, а крестьяне получат определённые права и будут ограждены от угнетения.

В этом же письме Михаил Александрович писал: "Не смешно ли, однако, что я, который по положению моему не могу располагать клочком земли, толкую и хлопочу об экономическом устройстве тысячей вотчин, с миллионами народонаселения. Впрочем, когда-нибудь, может быть, уговорю детей моих осуществить эту мысль".

Опубликование указа 1842 г. об обязанных крестьянах укрепило надежды М.А. Фонвизина на возможные преобразования отношений между крестьянами и помещиками. Он был уверен, что этот указ был лишь "зондированием почвы", как это толковалось в иностранных газетах. Мысль его энергично работала в этом направлении. Он планировал ряд законодательных мероприятий, которые могли бы подготовить полную отмену крепостного права, и первым шагом должно быть введение в России "системы фермерства". В итоге этих размышлений появилась записка "Об указе 2 апреля 1842 года".

Но М.А. Фонвизин глубоко ошибался в искренности намерений царя, указа об обязанных крестьянах и начал это понимать. Поэтому он с грустью писал И.И. Пущину ещё в июне 1842 г.: "Кажется, бумага наша придёт не вовремя и не обратит на себя даже внимания: в столице слишком много думают об одних физических наслаждениях".

Крепостное право М.А. Фонвизин считал остатком феодального угнетения, которое в европейских странах уже отменено, а в России осталось. Рабство крестьян - основная причина несовершенства российского общественного строя. Крепостной труд - главное препятствие на пути перехода России к фермерскому хозяйству. Рабство, утверждал М.А. Фонвизин, ставит людей на одну ступень с бессловесными тварями.

В выдвинутом проекте сказались его умеренность и боязнь ликвидировать крепостничество радикальными мерами, стремление сохранить имущественные привилегии дворянства.

Основным принципом политического устройства М.А. Фонвизин считал свободу и равенство всех народов перед законом. Он идеализировал английский парламент.

Когда в 1848 г. в Европе классовые противоречия достигли предела, он сочувствовал установившейся во Франции республике и с горечью заметил, что Россия могла бы не играть роль жандарма. В письме к И.Д. Якушкину 5 марта 1849 г. М.А. Фонвизин писал: "Ты спрашиваешь, будут ли влияние иметь на Россию теперешние события. Она всё остаётся классической почвой рабства и самовластия, и, кажется, остаётся надолго. Положительно, однако, дипломатическое влияние России на европейскую политику понизилось до пятидесяти процентов".

В силу своей классовой ограниченности он считал, что социализм превратится в христианство и к нему придут не через борьбу, а через любовь к ближнему.

20

3. Последние пять месяцев страданий

Поэта и в цепях ещё свободен дух...

В.К. Кюхельбекер. "Элегия".

Весной 1846 г. из Кургана в Тобольск приехал с семьёй совершенно больной Вильгельм Карлович Кюхельбекер (1797-1846). Мы только упомянули о нём в главе, посвящённой курганской колонии декабристов, намечая более подробно рассказать теперь, в связи с последним местом его жизни.

Вся тобольская колония декабристов участвовала в устройстве на новом месте попавшего в беду товарища. Все хотели чем-нибудь помочь и облегчить страдания. Они имели особое расположение к Кюхельбекеру, как к одному из плеяды декабристских поэтов, рылеевцу, лицейскому товарищу А.С. Пушкина и И.И. Пущина, ближайшему другу А.С. Грибоедова.

В.К. Кюхельбекер всю жизнь непримиримо относился к рабству, невежеству, косности. Взгляды его, как и взгляды его единомышленников по революционной борьбе, были противоречивыми, но он всегда оставался верным избранному идеалу.

Вспомним его участие в событиях 14 декабря. С утра Кюхельбекер находился на Сенатской площади. Днём делал всё возможное для спасения восстания. Его видели в тот день с оружием в руках. Он стрелял в великого князя Михаила Павловича, но пистолет дал осечку, стрелял в генерала Воинова - не попал. Когда В.К. Кюхельбекер понял, что восстание проиграно, он решил бежать.

В объявлениях о поисках его называли государственным преступником № 1. Он был пойман в Варшаве, его заковали и доставили в Петербург. Фактически Кюхельбекер сам отдался царским ищейкам, так как разгром восстания привёл его к мысли, что свобода вдали от товарищей ему не нужна.

На допросах В.К. Кюхельбекер нарисовал стройную систему своих политических взглядов. Он отмечал повсюду злоупотребления и лихоимство, а в деревне - "угнетение истинно ужасное" крестьян помещиками, совершённый упадок торговли и промышленности, лукавство и пороки, лишение рабов (крепостных) права пользоваться приобретённым имуществом. Всё это, как он утверждал, требовало создания представительного образа правления. По приговору его отнесли к первому разряду. Но казнь - отсечение головы - была заменена каторжными работами. Невеста Кюхельбекера Дуня Пушкина, дальняя родственница А.С. Пушкина, всем сердцем рвалась к любимому. Она добилась аудиенции у царя, но Николай I наотрез отказал ей венчаться с государственным преступником.

Около десяти лет Кюхельбекера держали в крепостях Кексгольмской, Шлиссельбургской, Динабургской, а позже в Свеаборгской в одиночном заключении в кандалах. Ему подорвали здоровье, но не сломили волю, душевную молодость, оптимизм, не убили веру в людей, чувство гражданского долга.

В 1827 г. в Шлиссельбургской крепости Кюхельбекер в стихотворении "Тень К.Ф. Рылеева" воспел казнённого "поклонника пламенной свободы", который как призрак явился к заключённому и, раздвинув стены крепости, показал будущую Россию:

Несу товарищу привет
Из той страны, где нет тиранов,
Где вечен мир, где вечен свет,
Где нет ни бури, ни туманов.
Блажен и славен мой удел:
Свободу русскому народу
Могучим гласом я воспел,
Воспел и умер за свободу!
Счастливец, я запечатлел
Любовь к земле родимой кровью -
И ты, я знаю, пламенел
К отчизне чистою любовью.


Всем известен, но ещё раз хочется напомнить драматический эпизод, когда 14 октября 1827 г. на станции Залазы возле Боровичей А.С. Пушкин случайно повстречался с лицейским другом В.К. Кюхельбекером, которого переводили из Шлиссельбурга в Динабургскую крепость. "Мы кинулись друг другу в объятия. Жандармы нас растащили, - записал Пушкин, - фельдъегерь взял меня за руку с угрозами и ругательствами - я его не слышал. Кюхельбекеру сделалось дурно. Жандармы дали ему воды, посадили в тележку и ускакали". Немного позже Кюхельбекер в общем письме Пушкину и Грибоедову, посланном, конечно, тайно, писал: "Свидание с тобою, Пушкин, ввек не забуду".

Имя В.К. Кюхельбекера правительству было ненавистно. О нём была пущена по России масса нелепых и вздорных анекдотов, кличек и всевозможных ядовитых прозвищ.

Шутки и дружеские насмешки товарищей над любимым Кюхельбекером, которые позволительны в отношениях между близкими и на которые Вильгельм Карлович не обижался, зная свою неуклюжую и смешную фигуру, враги умышленно использовали, чтобы унизить поэта и осмеять декабриста.

В конце 1835 г. Кюхельбекер был освобождён из одиночного заключения и в сопровождении фельдъегеря отправлен в забайкальский городок Баргузин, где с 1831 г. жил в сибирской ссылке его младший брат Михаил и куда он прибыл в январе 1836 г.

Вырвавшись из крепостных казематов, он был опьянён кажущейся свободой в ссылке, о чём писал А.С. Пушкину 3 августа 1836 г., но вскоре это опьянение прошло и наступило чувство гнетущего одиночества. Потеряв в крепостных казематах здоровье, он не мог заниматься физическим трудом и плохо помогал по хозяйству семейству брата.

В стихотворении "При исходе 1841 года" он писал:

Что скажу я при исходе года?
Слава богу, что и он прошёл!
Был он для изгнанника тяжёл,
Мрачный, как сибирская природа.


В.К. Кюхельбекер начал хлопотать о переводе его в Кяхту или Курган. В 1844 г. ему разрешили переезд в деревню Смолино близ Кургана, куда "перепросил" его, по выражению И.И. Пущина, родственник Кюхельбекера горный начальник Екатеринбурга Владимир Андреевич Глинка. К этому времени болезнь его ещё более осложнилась: он страдал туберкулёзом и стал слепнуть.

На пути в Курган Кюхельбекеры три дня гостили в Ялуторовске у И.И. Пущина, который со свойственным ему юмором и юношеским задором былых мальчишеских лицейских лет писал в марте 1845 г. бывшему директору лицея Е.А. Энгельгардту: "Три дня погостил у меня оригинал Вильгельм. Проехал на житьё в Курган со своей Доросидой Ивановной, двумя крикливыми детьми и с ящиком литературных произведений".

Друзья с радостью встретились, обнялись, вспомнили свою лицейскую юность.

В этом саркастическом письме Ивана Ивановича видна и боль за друга, который был к нему привязан: "...он, бедный, не избалован дружбой и вниманием. Тяжёлые годы имел в крепостях и в Сибири. Не знаю, каково будет теперь в Кургане..."

В Кургане здоровье В.К. Кюхельбекера становилось всё хуже и хуже. Родственники ему в это время почти не писали. Мать умерла. Его любовь Дуня Пушкина прислала последнее письмо, что приходит старость и она выходит замуж за вдовца.

Полуслепой, тяжело больной Кюхельбекер находился в состоянии глубокой задумчивости и какой-то отрешённости. После долгих просьб ему наконец разрешили на время лечения переехать с семьёй в Тобольск, куда он прибыл 7 марта 1846 г., оставив в Кургане дом и своё небогатое имущество (Кюхельбекеры проживали в самом городе, хотя официально местом жительства декабриста значилась деревня Смолино).

Незадолго перед отъездом в Тобольск В.К. Кюхельбекер как бы подвёл итог своему поэтическому творчеству. Он записал в свой дневник стихотворение, назвав его "Участь русских поэтов" и тем самым показав судьбы лучших людей России, воздав дань всем сверстникам, погибшим в борьбе с самодержавием.

Горька судьба поэтов всех времён;
Тяжеле всех судьба казнит Россию:
Для славы и Рылеев был рождён;
Но юноша в свободу был влюблён...
Стянула петля дерзостную выю.
Не он один; другие вслед ему...
Да! Чувства в них восторженны и пылки:
Что ж? их бросают в чёрную тюрьму,
Морят морозом безнадежной ссылки...


В январе 1846 г. им было написано одно из последних стихотворений, которое он посвятил смерти декабриста А.И. Якубовича:

Он был из первых в стае той орлиной,
Которой ведь и я принадлежал...


Большинство своих произведений В.К. Кюхельбекер не мог публиковать, а те из них, к тому же часто не лучшие, которые проникали в печать, оставались безымянными или скрывались за псевдонимами. Самые значительные и достойные высокой оценки в дореволюционное время оставались неизвестны. После переезда в Тобольск больной Кюхельбекер испытал чувство радости, когда в мартовском номере за 1846 г. журнала "Отечественные записки" была опубликована его статья "О терминологии русской грамматики".

Вскоре болезнь резко обострилась. К другу приехал И.И. Пущин. Прощание друзей юности было трогательным. Вильгельм Карлович чувствовал безнадёжность своего положения и просил товарища не оставить на произвол судьбы его детей - сына Мишу и дочь Юстину. Пущин обещал сделать всё.

11 июня 1846 г. Кюхельбекер продиктовал своё последнее письмо В.А. Жуковскому, в котором он просил как-нибудь посодействовать в публикации его произведений - "право, сердце кровью заливается, если подумаешь, что всё, всё мною созданное вместе со мной погибнет, как звук пустой, как ничтожный отголосок".

От постели умирающего не отходили его тобольские друзья: доктор Ф.Б. Вольф, Н.Д. Фонвизина, П.С. Бобрищев-Пушкин, П.П. Ершов. 11 августа 1846 г. в возрасте 49 лет В.К. Кюхельбекер скончался. Находившиеся в Тобольске декабристы П.Н. Свистунов, И.А. Анненков, А.М. Муравьёв, Ф.Б. Вольф, П.С. Бобрищев-Пушкин на руках отнесли его на Завальное кладбище и по просьбе поэта похоронили его между могилами друзей - Барятинского и Краснокутского. Из тоболяков мало кто знал Кюхельбекера, поэтому в последний путь его проводили только близкие друзья.

Надгробная плита рядом с могилой Барятинского на тобольском Завальном кладбище напоминает о последних пяти месяцах страданий поэта-декабриста, рылеевца, друга А.С. Пушкина, А.А. Дельвига, И.И. Пущина и А.С. Грибоедова.

В 1930-х гг. плита исчезла. Спустя полвека отлили на Тобольской судоверфи новую. И вдруг... в апреле 1973 г. появилось сообщение о том, что в деревне Темряс, в 60 километрах от Челябинска, геологи нашли чугунную плиту с надписью: "Здесь покоится прах Вильгельма Кюхельбекера, родивш. 10 июня 1797 года, скончавш. 11 августа 1846 года". Вероятнее всего, надгробья были заказаны одновременно на двух заводах (где быстрее) по приказанию жившего в Екатеринбурге главного начальника уральских горных заводов В.А. Глинки. Его брат был женат на сестре Вильгельма и Михаила Кюхельбекеров Юстине Карловне.

Имя поэта-декабриста стоит в почётном ряду фаланги первых революционеров России.

К началу 1850-х гг. тобольская колония резко сократилась. 9 июня 1852 г. неожиданно заболел и на следующий день умер С.М. Семёнов. В феврале 1853 г. М.А. Фонвизин получил разрешение покинуть Сибирь. Незадолго перед этим он посетил Ялуторовск и, прощаясь с друзьями, поклонился в ноги Якушкину в благодарность за то, что в молодости он принял его в тайное общество. В апреле Фонвизин выехал из Тобольска и поселился в имении Марьино, в 50 верстах от Москвы, а весной 1854 г. тобольские изгнанники получили известие о его кончине. Осенью 1854 г. заболел Ф.Б. Вольф и 22 декабря умер. На Завальное кладбище любимого врача провожали сотни людей.

В тобольской колонии декабристов к 1855 году остались Анненков, Свистунов, Штейнгейль, Бобрищевы-Пушкины и Башмаков.


Вы здесь » © НИКИТА КИРСАНОВ » «Храните гордое терпенье...» » П.И. Рощевский. «Декабристы в тобольском изгнании».