12. Б.Г. Глинке

<Свеаборг. 21 декабря 1833 г.>

Итак, любезный мой Борис Григорьевич, вот тебе и обещанная первая глава моего «Сироты»!1 - Как скоро меня известишь, что ты ее получил, примусь переписывать вторую: она у меня совсем готова - также и часть третьей. Прошу тебя откровенно сказать мне, как тебе этот отрывок покажется? Больше всего опасаюсь в этом роде - болтовни. Я нарочно пронумеровал стихи, чтоб легче можно было в следующих письмах означать перемены, а без них, верно, не обойдется. - За помарки не извиняюсь. По тысяче и одной причине мне не возможно пересылать к тебе образцов чистописания. То explane these causes were too tedious*. Между прочим, матушка мне пишет, что ты нездоров. Надеюсь, однако же, что не очень, потому что иначе об этом было бы сказано подробнее. Смущает меня только словцо: wieder**.

Итак ты уже был болен? Берегись, мой друг, особенно если у тебя в самом деле лихорадка: это такая болезнь, которая при малейшей неосторожности возвращается. - Не знаю, одобрит ли твой врач следующего средства, но действительность его испытал я на самом деле. С вечера не ужинай, а поутру вели себе сварить кофе à la turque***, т. е. как можно крепче, и, смешав гущу и жидкость, к этому прилить лимонного соку - и выпить без сахару лежа в постели, когда еще гуща не сядет; сверх того напиток должен быть до возможности горяч.

В постели же лежать тебе не шевелясь, накрывшись всеми одеялами, халатами, шинелями, какие только случатся под рукой - по кр<айней> мере часа три; в половине третьего мало-помалу снимать одеяла, халаты и проч.; наконец, переменить рубашку, однако же так, чтобы чистая была гретая. Потом сутки поститься, т. е. за обедом выпить только стакан бульону и съесть маленький кусок белого хлеба, и вовсе не ужинать; наконец, два, много три дня беречься и не выезжать.

Смейся над новым Санградо!2 Но уверяю тебя, что это средство точно помогает. Впрочем, разумеется, что ты должен посоветоваться с врачом, потому что лихорадки бывают различные: что в иной хорошо, в другой не только никуда не годится, но даже может быть крайне вредным. В последнем письме своем к Николаю3 извещаю тебя, что я начал третью часть Мистерии4. Первое явление готово, бьюсь только над романсом вроде тех, какие находятся в начале шиллерова Вильгельма Телля; этот романс - песня рыбаков, - вот тебе образчик:

Смолкли бури,
Грома нет;
Свод лазури
В свет одет;
Без завесы
Солнца щит,
Луч утесы
Золотит;
Искры блещут.
Струйки плещут,
Глубь шумит;
Весла машут,
Бьют и пашут
Нивы волн.
Хлябь белеет:
Тенью реет
Легкий челн5.

Поверишь ли, что этот вздор чрезвычайно труден, а именно потому, что тут нет и не может быть вдохновения. Сверх того, опасность впасть в тон плоский, ребяческий! Когда-нибудь сообщу тебе первое явление. Я было хотел это сделать и сегодня, но писем пропасть; итак, извини! Между тем выздоравливай! Обнимаю тебя и Николая. NB. Уведомь хоть не сам, а через других о получении пакета.

P. S. Про женщин говорят, что у них приписки обыкновенно бывают и важнее и длиннее самих писем. Сегодня решаюсь им подражать, если не в последнем, так по кр<айней> м<ере> в первом пункте. Кн. В.Ф. Одоевский6 обещался - говоришь ты - снабжать меня книгами. Если совсем поправишься, распорядись, прошу тебя, на счет сей следующим образом. Bo-1-x, нельзя ли, чтоб книги оставались у меня не менее трех месяцев? - Bo-2-x, чтоб присылка новых была бы для <меня> знаком, что находящиеся у меня требуются обратно; в-3-х, чтоб головоломных не присылалось мне более одного увража каждый раз. А вот и небольшой список тех книг, которые бы мне желалось прочесть.

Русские: История Полевого; особенно с 3-го тома7. Сочинение Сумарокова (Александра), Петрова8, Боброва9, Радищева10; псалмы на русском гражданском языке; альманахи и новые романы, кроме однако же знаменитых «Выжигиных» и «Дмитрия Самозванца» (я их читал и сердцем сокрушился, что я читать учился)11; все, что у нас вышло по части теории словесности, как-то: Опыт науки изящного Галича12, Трактат Карлгофа13 etc.; путешествия, напр<имер>, Муравьева-Апостола в Крым14; из журналов, надеюсь, что Сленин и без просьбы с моей стороны будет доставлять мне новый литературный, который намеревается издавать (это и необходимо нужно, если он желает, чтоб я для этого журнала работал)15

Иностранные: англичан - Шекспира, не драматические творения, и его Ring John, Winter Tale, All’s well, Twelfth Night, Comedy of Errors; творения Бенджонсона, Флетчера, Бомонта16, Отуая (Otway)17. Из новейших: Southey, Moore, Wordsworth, Washington Irving18 и буде позволено будет, - Byron; немцев - Novalis, Tieck (кроме «Phantasus», который я хорошо знаю)19, Görres20, Schach-Nameh (перевод с персидского). Сверх того на каком-нибудь известном мне языке, т. е. французском, английском или немецком, перевод Корана. О французах ни слова, потому что, надеюсь, ты сам выберешь для меня лучшее, новейшее, особенно историческое. Перевод Саконталы, всего бы желательнее на английском - выбирать прошу так, чтоб на три книги русские, кроме теоретических, приходилась одна нерусская.

Твой друг В. Кюхельбекер

NB. Подчеркнуты книги, которых особенно желаю.

Письмо написано непосредственно вслед за автографической рукописью первой главы поэмы Кюхельбекера «Сирота». На первом листе рукописи сверху рукой Кюхельбекера надпись: «Вместо письма Борису Григорьевичу Глинке». Там же, сбоку, другая помета Кюхельбекера: «№. Приложенное при сём письмо мое к брату прошу прочесть, потому что в нём несколько стихов из 2 и 3-й главы». На рукописи имеется также следующая карандашная надпись, сделанная кем-то из чиновников III Отделения, где рукопись была задержана: «Сочинение содержащегося в Свеаборгской крепости госуда<рственного> преступника Кюхельбекера, препровожд<ённое> им при письмах от 21 дек<абря> 1833 для напечатания. Приказано оставить».

Второе из упомянутых здесь писем Кюхельбекера - к брату его, Михаилу Карловичу - неизвестно. Машинописная копия письма осталась в архиве III Отделения (ЦГИА, ф. III Отделения, д. 61, ч. 52, л. 29 а); подлинник 3 ноября 1906 г. был передан в Пушкинский лицейский музей (ныне ИРЛИ, ф. № 244, оп. 25, № 143).  Дата публикуемого письма устанавливается на основании приведённой выше пометы, сделанной в III Отделении.

*Объяснять это было бы слишком скучно (англ.).

**снова (нем.).

***по-турецки (франц.).

1 «Сирота» - поэма в пяти «разговорах», с введением и посвящением (А.С. Пушкину). Кюхельбекер, справедливо считавший эту поэму одним из лучших, наиболее зрелых своих произведений, работал над нею с 16 октября 1833 г. по 19 февраля 1834 г. Повествовательная поэма, построенная как рассказ героя (в котором угадываются черты человека, пострадавшего за политические убеждения) о злоключениях его в годы детства, изобилует бытовыми подробностями и лирическими отступлениями, чем, вероятно, и объясняются опасения Кюхельбекера насчёт «болтовни».

2 Санградо - врач-шарлатан, персонаж романа Лесажа «Жиль Блаз».

3 Николай Григорьевич Глинка.

4 Мистерия - «Ижорский». Публикуемое письмо вносит существенное уточнение в хронологию этого произведения Кюхельбекера. До сих пор III часть мистерии датировалась 1840-1841 гг. (Кюхельбекер, т. II, стр. 473).

5 Этой песней открывается III часть «Ижорского». В окончательном тексте отсутствует первое четверостишие второго куплета (см. Кюхельбекер, т. II, стр. 185).

6 Владимир Фёдорович Одоевский (1803-1869) - известный писатель, давний приятель Кюхельбекера, издававший совместно с ним в 1824-1825 гг. альманах «Мнемозина».

7 Из «Истории русского народа» Н.А. Полевого, задуманной в двенадцати томах, с 1829 по 1833 г. вышло в свет шесть томов. На этом издание прекратилось, изложение было доведено до середины царствования Ивана IV.

8 Василий Петрович Петров (1736-1799) - поэт-одописец (см. о нем в статье Кюхельбекера «Разбор фон-дер-Борговых переводов русских стихотворений». - «Сын отечества», 1825, №. 17, стр. 72).

9 Кюхельбекер, вслед за А.Н. Радищевым, высоко ценил творчество поэта Семёна Боброва (1761-1810), жестоко осмеянного карамзинистами. В статье «Разбор фон-дер-Борговых переводов русских стихотворений» он писал о Боброве: «...поэт, который при счастливейших обстоятельствах, был бы, может быть, украшением русского слова, который и в том виде, в каком нам является в своих угрюмых, незрелых, конечно, созданиях, ознаменован некоторым диким величием» («Сын отечества», 1825, № 17, стр. 71).

10 Это упоминание о Радищеве чрезвычайно знаменательно и важно, свидетельствуя о том, что Кюхельбекер через всю жизнь пронёс интерес к автору «Путешествия из Петербурга в Москву». Называя в числе книг, которые ему хотелось бы перечесть, «Сочинения» Радищева, Кюхельбекер, конечно, имел в виду не «Путешествие», безусловно запрещенное к обращению, но очень редкое и трудно доступное шеститомное «Собрание оставшихся сочинений покойного Александра Николаевича Радищева», изданное в 1806-1811 гг.

Кюхельбекер, по-видимому, читал это издание ещё в лицейские годы, так как оно обращалось в кругу лицеистов (в частности, оно было хорошо известно в те годы Пушкину). О знакомстве своем с «Путешествием из Петербурга в Москву» Кюхельбекер сам упомянул в показаниях на следствии по делу 14 декабря (см. ВД, т. II, стр. 167).

11 «Иван Выжигин» (1829), «Петр Иванович Выжигин» (1831) и «Дмитрий Самозванец» (1830) - романы Булгарина, типические образцы реакционно-мещанской «нравоописательной» и псевдоисторической беллетристики.

12 Александр Иванович Галич (1783-1848) - философ-шеллингианец, профессор Петербургского университета, в 1814-1815 гг. служил преподавателем русской и латинской словесности в Царскосельском лицее и оставил по себе среди лицеистов хорошую память. Трактат Галича «Опыт науки изящного», изданный в 1825 г., долго оставался неизвестным Кюхельбекеру. В марте 1832 г. он высоко оценил этот трактат, основываясь на рецензии Н.А. Полевого (см. «Дневник», стр. 46, а также запись от 13 декабря 1833 г. - стр. 155-156).

13 Здесь - очевидное недоразумение: В.И. Карлгоф (1799-1841), посредственный стихотворец и беллетрист, никаких литературно-теоретических трактатов не публиковал. В 1832 г. были изданы в двух частях «Повести и рассказы» Карлгофа. Может быть, в данном случае Кюхельбекер допустил ошибку памяти, назвав Карлгофа вместо В.Т. Плаксина, книга которого «Краткий курс словесности» вышла в свет также в 1832 г. и вызвала ряд печатных отзывов (в «Северной пчеле», «Московском телеграфе», «Телескопе»).

14 И.М. Муравьёв-Апостол. Путешествие по Тавриде (1823).

15 Иван Васильевич Слёнин (1789-1836) - книготорговец и издатель; при его содействии издавались альманахи «Полярная звезда» и «Северные цветы». Слёнин был не только любителем литературы, но и сам писал стихи, почему Пушкин и сказал в обращенном к нему дружеском послании: Цариц ты любишь Геликона И ими сам не позабыт... О том, что И.В. Слёнин собирался с 1834 г. издавать литературный журнал, сведений не имеется. Очевидно, и в данном случае мы имеем дело с ошибкой памяти Кюхельбекера: в 1834 г. начал выходить журнал «Библиотека для чтения», издававшийся А.Ф. Смирдиным; в конце 1833 г. новый журнал уже громко рекламировался.

16 Фрэнсис Бомон (Beaumont) (1586-1616) - английский поэт-драматург. Друг и соавтор Флетчера.

17 Томас Отуэй (Otway) (1652-1685) - английский поэт-драматург.

18 Кюхельбекер живо интересовался творчеством Вашингтона Ирвинга - см. записи в «Дневнике» (по указателю имен).

19 Кюхельбекер лично познакомился с Людвигом Тиком в 1820 г., во время своего заграничного путешествия. Беседа его с главой немецких романтиков коснулась, между прочим, творчества Новалиса, о чем сообщил сам Кюхельбекер в «Отрывках из путешествия»: «Сначала я упомянул о сочинениях покойного Новалиса, Тиком изданных, и жалел, что Новалис при большом даровании, при необыкновенно пылком воображении, не старался быть ясным и совершенно утонул в мистических тонкостях. Тик спокойно и тихо объявил мне, что Новалис ясен и не счёл нужным подтвердить это доказательствами» («Мнемозина», ч. IV, 1825, стр. 60).

20 Яков-Иосиф Гёррес (1776-1848) - немецкий учёный, востоковед и публицист.

14. А.Г. Глинке

<Свеаборг. > 5 марта 1834 г.

Милая Саша. Я писал к тебе особенно в последний раз 22-ого декабря; итак, нынешнего году еще не возобновлялась наша переписка. Мне бы очень больно было, если бы она вовсе прекратилась; вот почему для счастливого почину хочу переписать на листике, которому поставил в оглавлении твое имя, небольшую пиэсу на немецком языке; - я эти стихи приготовил ко дню рождения вашей бабушки и ей, верно, будет приятно получить их из твоих рук1. Ты ей отдашь их, отодрав первую осьмушку, не прежде 20-го числа. Писал бы к тебе более, но не очень здоров; да хочется еще строки две-три написать к твоей маменьке. Целую тебя, сестриц твоих и братцев.

Твой друг В. Кюхельбекер

P. S. Борису скажи, что я почти совсем кончил «Сироту» и кончил бы без почти, если бы не занемог2. Сегодня не метроман, а сын, желавший принесть своей матери хоть маленькое удовольствие, просит тебя, милая Саша, уведомить его, если эти стихи дойдут до тебя исправно.

1 Стихи, написанные Кюхельбекером ко дню рождения его матери, в печати не появлялись.

2 Поэму «Сирота» Кюхельбекер начал писать 16 октября 1833 г. В декабре 1833 г. он послал Б.Г. Глинке рукопись посвящения и первой главы этой поэмы (см. прим. 1 к письму № 12).

16. Матери

Перевод с немецкого.

<Свеаборг.> 18 мая 1834 г.

Любезная матушка, Ваше милое письмо от 8-го (с приложением письма от Михаила), равно как деньги и драму Кукольника, я вчера получил. Сегодня я пишу Вам лишь затем, чтобы известить Вас о получении пакета; но на будущей неделе я напишу письмо Михаилу подлиннее, а Наташе сообщу мое мнение о стихотворении, которое, скажу мимоходом, произвело на меня глубокое впечатление1.

Вы пишете мне, добрая, милая матушка, что Вы сожалеете, что не можете для меня большего сделать! Вы для меня и так слишком много делаете; уверяю Вас всем святым, что я действительно не испытываю нужды! Мне так жаль, что Вы мне на этот раз слишком много прислали. Восьмидесяти рублей, как я Вам в прошлом письме писал, было бы мне более, чем достаточно.

Я понадеялся, что Вы мне, конечно, поверите, но, к несчастию, мое письмо еще не дошло, как Вы уже свое отправили. По крайней мере прошу Вас в будущей трети года мне ничего не посылать, и не посылать ничего до тех пор, пока Вы не получите от меня письма, в котором я напишу, сколько мне приблизительно потребуется. Не сетуйте на меня, милая, добрая матушка, что я касаюсь этих мелочей, но, право, я иначе не могу.

Смерть покойного Риттмейстера2 - воистину прекрасная смерть. Вы вполне правы, так ее называя. Он, верно, был последним, служившим в Павловске под началом моего отца. С рецептом его пилюль я буду теперь обращаться с еще большей бережностью; прежде я это делал, ибо пилюли мне приносили большую пользу, теперь я буду это делать еще и в его память. Такие случаи часто заставляют меня размышлять о том, как бы это было, если бы мне на старости лет пришлось опять Петербург повидать.

Тяжело было бы мне прохаживаться по столь знакомым улицам, видеть столь близкие мне дома - и ни одного знакомого лица! Впрочем, думаю, что это вряд ли когда-нибудь случится. Здоровье мое, с тех пор как я опять пью молоко, превосходно. Вообще в этом отношении нынешний год для меня очень счастлив. Прошлым летом мне приходилось хуже.

Дела мои, как кажется, нынешним летом также не пойдут своим обычным ходом: обычно я в это время года мало делаю, однако на этот раз меня очень занимает один замысел, который я хотел разработать еще два года назад, но тогда я не был в состоянии им овладеть. Это - народная легенда о вечном жиде. Начало уже лежит передо мной. Оно написано два года назад. Но теперь форма совсем изменится. В 1832 я хотел всю легенду облечь в непрерывно продолжающееся повествование. Но для этого сюжет не годится. Нынешний, если он пойдет на лад, будет обработан как ряд отрывков; эти отрывки будут то повествовательными, то драматическими, то лирическими3.

Еще одно, дорогая матушка! Кого мне благодарить за книгу? Сестру или Николая? Кого бы то ни было, но прошу Вас, дражайшая матушка, сделать это от моего имени. Целую Вам, добрая, милая матушка, руки, еще раз благодарю за деньги и заверяю Вас еще раз, что я положительно ни в каком отношении недостатка не испытываю. Будьте здоровы, любезная матушка! Обнимаю добрую сестрицу и ее детей.

Ваш Вильгельм

1 Речь идёт о «драматической фантазии» Н.В. Кукольника «Торквато Тассо» (1832 г. ). Накануне письма, 17 мая, Кюхельбекер записал в дневнике: «... получил я давно ожидаемого "Тассо" Кукольника. Разумеется, что я тотчас с жадностью принялся за трагедию: в ней много, много превосходного; читая многие места, я невольно плакал. Судить о творении Кукольника я ещё не в состоянии: но у него талант великий, хотя, кажется, и не совсем драматический».

В дальнейшем Кюхельбекер пережил сильное увлечение ходульно-риторическим творчеством Кукольника. Эта «ошибка вкуса», впоследствии отчасти исправленная Кюхельбекером, объяснялась его оторванностью от общественно-литературной жизни тридцатых годов. В эти годы он продолжал рассматривать и оценивать литературные явления в аспекте своих исходных романтических представлений. См. подробнее - «Декабристы и их время», 1951, стр. 52-53.

2 Вильгельм Иванович Риттм ейстер (ум. в 1834 г.) - врач, служивший в Павловске с 1786 г. до своей смерти (см. некролог его в «Северной пчеле», 1834, № 130).

3 Поэма «Агасфер» («Вечный жид») должна была, по замыслу Кюхельбекера, представить собою как бы обзор всемирной истории в отрывках, посвящённых характеристике различных исторических эпох. 16 мая 1834 г. Кюхельбекер в дневнике следующим образом раскрыл содержание своего замысла: «...во мне живо пробудилась мысль о "Вечном жиде". Я его, было, уже начал в 1832 году формою эпическою, но ныне он ожил для меня в одежде драматической мистерии.

Впрочем, может быть, если в самом деле примусь за него, сохраню и повествовательный отрывок, который будет служить, так сказать, прологом, введением в трагедию. В воображении моём означались уже четыре главные момента различных появлений Агасвера; первым будет разрушение Иерусалима, вторым - падение Рима, третьим - поле битвы после Бородинского или Лейпцигского побоища, четвёртым - смерть его последнего потомка, которого мне вместе хотелось бы представить и вообще последним человеком. Но между третьим и вторым должны быть непременно ещё вставки, например изгнание жидов из Франции в XIV, если не ошибаюсь, столетии».

А 17 мая он записал: «Примечательный день! <...> вынул я из чемодана своего "Агасвера", прочел его, а мысли, как продолжать, стали толпиться в голове моей; если удастся, "Вечный жид" мой будет чуть ли не лучшим моим сочинением» (см. также письма к Ник. Г. Глинке от 21 октября и 9 декабря 1835 г. - Кюхельбекер, т. I, стр. LIX; «Декабристы и их время», 1951, стр. 53-55). Поэма «Агасфер» напечатана в«Русской старине», 1878, № 3, стр. 404-462.

18. Матери

Перевод с немецкого.

<Свеаборг.> 28 июня 1834 г.

Любезная матушка, какое впечатление произвело на меня Ваше письмо от 4-го и остальные, полученные мною одновременно, Вы увидите из начала моего ответа Юстине Карловне. Если я здесь подробнее об этом не распространяюсь, то это происходит оттого, что слова все-таки были бы очень слабыми переводчиками моих мыслей и чувств. Итак, мой 34-й год пройден.

В общем он был, как я Вам, как будто, уже писал, очень спокойным и благодетельным; и в моем продвижении к окончательному образованию будет он, я думаю, значительным. Многое, что раньше мне лишь сбивчиво представлялось, стало для меня теперь ясным: в некоторых вопросах мои взгляды изменились, и я думаю, что они стали вернее. Более важных предметов на этот раз не хочу касаться, но скажу кое- что о литературе. Совсем иными глазами, чем раньше, смотрю я, например, на Гёте. К сожалению, он мне не представляется больше в том величественном виде, в каком он мне раньше представлялся1.

Я начинаю теперь очень хорошо понимать, почему Гёте не был героем нашего доброго старого Брейткопфа2. К огромному таланту Гёте я всегда буду испытывать величайшее уважение, но при всем таланте он обладает - слово должно быть сказано - низкой, холодной, себялюбивой душою. Он (а не бедный Виланд3, который, конечно, больше от слабости и из подражания, чем с умыслом, грешил) действительно Вольтер немцев4, патриарх чувственной, эгоистичной, лицемерно похваляющейся переживаниями школы приверженцев.

Человек трудно отделим от писателя: скудость сердца вредит, конечно, и таланту, и это я в особенности замечаю в некоторых позднейших стихах Гёте. Как часто он всего лишь поэт на случай! Как холодны, принужденны и бессодержательны его карлсбадские пьесы. Его «Эпименид»! Его «Побочная дочь» и т. д. Давно уже я все это почувствовал, но не решался высказать.

Сознаюсь Вам откровенно, что понадобилась посторонняя помощь, чтобы окончательно сорвать повязку с моих глаз. Рецензия, или скорее статья о Шиллере и Гёте одного молодого немецкого писателя по имени Менцель, выполнила это. Перевод этой статьи, прочитанный мною в одном из наших журналов, сначала меня раздосадовал; в моем дневнике я многое из нее оспаривал. Но под конец я все-таки увидел, что в общем Менцель, пожалуй, прав5. Только ему следовало бы из уважения к 80-летнему старцу бережнее выражаться. Говорят, что как эта статья, так и некоторые более ранние произвели сильнейшее впечатление на немецкую публику, и, если наши журналисты не ошибаются, с исполинской репутацией Гёте в Германии покончено.

Мне все-таки больно, что Гёте пережил падение своей славы (Менцель писал в тридцатом или в тридцать первом году, а Гёте умер лишь в следующем). Я его знал и он мне желал добра, был ко мне благосклонным. Но справедливость прежде всего! Впрочем, я убежден, что со временем опять это пересмотрят: в эстетическом, к сожалению не вполне в нравственном отношении, его «Вертер», его «Гец фон Берлихинген», его «Эгмонт», его «Ифигения», его «Вильгельм Мейстер» (а именно четыре первые тома, но не продолжение) - и, превыше всех остальных вещей, его несравненный «Фауст» - стихи бессмертного достоинства. Другие, меньшие, им мало уступают: его баллада, его чудесно-нежная, исполненная воображения и чувства «Эфрозина», его «Германн и Доротея», пожалуй, мало имеют соперников в немецкой литературе. Велика все-таки разница между Гёте и Вольтером: Гёте - поэт, Вольтер - нет.

Многое надобно также приписать веку: последнее столетие восемнадцатого века и начало нашего были дерзким временем безверия, осмеивавшим все святое, и Менцель вполне прав, что Гёте не был губителем и соблазнителем своего времени, а сыном его. Поэтому-то я и уверен, что там он будет снисходительнее судим, нежели теперь здесь его судят его сородичи. О Шиллере Менцель говорит как энтузиаст, но, к сожалению, я не могу быть вполне одного мнения с ним6.

И Шиллер не вышел совершенно чистым из-под губительных влияний своего времени. Я не говорю о его «Разбойниках». Это произведение девятнадцатилетнего юноши; хотя в некоторых случаях там может быть обнаружена жестокость, иногда беспутство, но тем не менее стремления его в целом высоки, вдохновенны и безупречны. Но возьмите Вы его стихотворение «Смирение» и некоторые другие лирические стихотворения; возьмите некоторые его статьи в прозе.

Если у Гёте есть сродство с Вольтером, то у Шиллера есть нечто, напоминающее Жан-Жака Руссо, а друг Жан-Жак, несомненно, - дитя своего времени. Прекраснейшее, что Шиллер создал, или вернее развил, это - ни одно из его произведений, а его чудесный питомец Кёрнер. В Теодоре Кёрнере немцы получили бы, если бы он так рано не окончил свою героическую жизнь, более чистого, более сильного и не менее горячего Шиллера.

Так я по крайней мере думаю. Впрочем, быть может именно его прекрасная смерть придает ему в моих глазах известный ореол, сияние святости7. Когда дело касается литературы, у меня как-то странно получается: я никогда не могу о ней кратко высказаться. И сегодня я намеревался лишь два слова сказать, а глядишь! все мое письмо превратилось в литературное рассуждение. Если это рассуждение Вас на мгновение рассеяло, то это, впрочем, тоже хорошо.

Здоровье мое попрежнему хорошо; вчера я в первый раз за этот год ел землянику и раков. Прежде этот день в Павловске был праздничным. Как теперь?  Да сохранит господь, любезная матушка, Ваше столь нам дорогое здоровье. Я рад, что Вам недалеко до сада; может быть, и Вы совершите иногда маленькую прогулку. Возвращаю с благодарностью письмо Юленьки к Николаю.

Целую обе Ваши руки и остаюсь Ваш Вильгельм

1 В молодые годы Кюхельбекер был восторженным поклонником Гёте и ревностно пропагандировал его творчество. В 1820 г., в бытность свою за границей, он лично познакомился с Гёте и беседовал с ним на литературные темы. Кюхельбекер обратился к нему с письмом, в котором именовал его «учителем, коему столь многим обязан в воспитании своей души», и написал в честь его стихотворение «К Прометею». В 1824 г. Кюхельбекер прославил «великого Гёте» в своих статьях «О направлении нашей поэзии... » и «Разговор с Ф.В. Булгариным» (помещённых в «Мнемозине»), но в годы крепостного заточения отношение Кюхельбекера к Гёте существенно изменилось.

Публикуемое письмо служит первым ясно выраженным симптомом разочарования Кюхельбекера в «величии» Гёте. При этом наиболее важно учесть, что в своей переоценке Гёте Кюхельбекер исходил из решительного осуждения второго, так называемого «олимпийского», периода творческой деятельности немецкого поэта. «Холодной чопорности» и «бесстыдному эгоизму», которые Кюхельбекер находил в произведениях «олимпийского» Гёте, он по-прежнему противопоставлял мятежный пафос молодого Гёте, деятеля эпохи «бури и натиска», создателя образа Вертера - «мученика мятежного». Критическое отношение Кюхельбекера к Гёте с течением времени всё более укреплялось.

Выразительным свидетельством этому служит его письмо к Ник. Г. Глинке от 13 сентября 1839 г. («Декабристы и их время», 1951, стр. 78-79), а в 1840 г. он следующим образом подвёл итог своим размышлениям на данную тему: «Царствование Гёте кончилось над моею душою <...> мне невозможно опять пасть ниц перед своим бывшим идеалом, как то падал я в 1824 году и как то заставил пасть со мною всю Россию. Я дал им золотого тельца, они по сю пору преклоняются ему и поют ему гимны, из которых один глупее другого; только я уже в тельце не вижу бога» ( «Дневник Кюхельбекера», стр. 252).

2 Бернгард-Теодор (Фёдор Иванович) Брейткопф (1749-1820) - композитор-дилетант, лично связанный с Гёте и писавший музыку на его стихи. Старый друг отца Кюхельбекера, учившийся вместе с ним в Лейпцигском университете, Брейткопф, подобно ему, переселился в Россию и учредил в Петербурге типографию, а впоследствии занимался преподавательской деятельностью в Екатерининском институте.

3 Кристоф-Мартин Виланд (1733-1813) - немецкий писатель, близкий к Гёте; как поэт, писал в салонно-аристократическом духе, разрабатывая гедонистические мотивы. Кюхельбекер в молодости перевёл из Виланда «Письмо к молодому поэту» («Сын отечества», 1819, № 45, стр. 193; № 46, стр. 262), но впоследствии относился к нему осудительно.

[i]4 В тридцатые годы Кюхельбекер резко осуждал Вольтера с точки зрения своих религиозно-моральных убеждений - см., например, его письмо к А.Г. Глинке от 28 февраля 1836 г. («Декабристы и их время», 1951, стр. 61).

5 Статью Менцеля о Шиллере и Гёте Кюхельбекер прочёл в «Сыне отечества» 13 июня 1834 г. Он нашёл в этой статье «хороший разбор, оригинальный взгляд на поэзию, глубокие, новые мысли» («Дневник Кюхельбекера», стр. 195). Полемика Кюхельбекера с Менцелем в дошедших до нас частях дневника не отражена. Впоследствии, в 1839 г., Кюхельбекер, касаясь своего отношения к Гёте, снова ссылался на Менцеля, книгу которого «Немецкая литература» он тогда прочитал. См. также отзыв Кюхельбекера о Менцеле в «Лит. наследстве», т. 33-34, 1939, стр. 364.

Вольфганг Менцель (1798-1873) - немецкий публицист и критик, в начальный период своей деятельности занимавший либеральную позицию; в тридцатые годы выступал как один из самых воинствующих и озлобленных представителей крайнего реакционного направления в немецкой литературе. В частности, исходя из своей христианско-монархической и шовинистической идеологии, Менцель ожесточенно нападал на Гёте, осуждая «языческую» природу его мировоззрения и творчества. Кюхельбекер, оторванный от общественно-литературной жизни 30-х годов, не имел ясного представления о политическом лице Менцеля.

6 Отношение Кюхельбекера к творчеству Шиллера было сдержанным. В 1824 г. он противопоставлял «недозрелого Шиллера» - «великому Гёте» («Мнемозина», ч. II, стр. 41).

7 Теодор Кернер (1791-1813) - немецкий поэт-романтик, автор военно- патриотических стихотворений и песен, пользовавшихся шумным успехом в Германии в годы наполеоновских войн; участвовал в войне с французами в рядах партизанского отряда и был убит в бою.