© Nikita A. Kirsanov 📜 «The Decembrists»

User info

Welcome, Guest! Please login or register.

You are here » © Nikita A. Kirsanov 📜 «The Decembrists» » Из эпистолярного наследия декабристов. » Письма В.К. Кюхельбекера из крепостей и ссылки (1829-1846).

Письма В.К. Кюхельбекера из крепостей и ссылки (1829-1846).

Page:   1 2 3 4 5 6  

Posts 21 to 30 of 51

21

20. Ю.Г. Глинке

<Свеаборг.> 29 июля 1834 г.

Милая Тиненька, За все, что говоришь ты о братце Дмитрии, я тебе очень благодарен; сердечно рад я, что он и за морем не отвык от родного языка: это очень, очень важно1. Здесь заставьте его запастись кое-какими русскими книгами для легкого чтения; не мешало бы купить даже несколько романов, да только, чтоб они были не хуже «Юрия Милославского», который поныне большой мой фаворит2. Вы были в Петергофе; ты, вероятно, в первый раз в жизни.

Что иллюминация вам понравилась, в том не сомневаюсь, - хотя, искренно сказать, я не большой охотник до иллюминаций: смрад от плошек и стаканчиков для меня несносен. Но что скажешь о самом саде? Не так ли, - ему далеко до павловского, царскосельского или даже гатчинского? Место сырое, болотистое: настоящий эдем для лягушек, а к лягушкам у меня непобедимое отвращение.

К лягушкам и паукам; я такой храбрец, что готов вскрикнуть, когда лягушка прыгнет мне на ногу. Паука однажды шалунья ваша тетушка3 заставила меня взять на руку; но едва ли бы я согласился, если бы она попотчевала меня лягушкою, т. е. живою; жареных и приготовленных в соусе я, напротив, очень люблю, да вот уже лет 12 как не случалось мне их есть. Впрочем лягушки, которых едят во Франции, вовсе не так отвратительны, как наши; они зеленые (Laubfrösche)* с розовыми пятнами и питаются листьями, живут на деревьях; если бы не гадкая мягкость всего их тела и холод, которым о<б>дают, когда прикоснешься к ним, - зеленых лягушек можно бы даже назвать довольно красивыми.

Но кончим эту натуральную историю! Вопрос: познакомили ли вас братцы с новыми французскими писателями - с Виктором Hugo, Альфонсом <!> де Виньи, Бальзаком? Это должны быть люди с великим талантом. Я, к несчастию, знаю их только по переведенным в наших журналах отрывкам; но истинно даже и по этим отрывкам удивляюсь им, особенно Бальзаку, которого талант, кажется, разнообразнее, чем первых двух4.

Конечно, всего братья не станут вам читать, и это и быть не может иначе; однако кое-что, кажется, могли бы и вы выслушать. - Madame de Genlis - препочтенная старушка, но смею думать, что в ином случае каждая из вас умнее ее; сверх того, что было хорошо в наше время, то устарело в ваше. К тому же, хотя правила доброй графини превосходны, век, в который она жила, а еще более тот, который преимущественно описывает, т. е. Людовика XIV-ого, был чуть ли неиспорченнее и нынешнего; вот почему и в ее сочинениях много щекотливого.

Однако французы - французами; - да скажи братьям, чтоб они порою говорили мне и о других адамовых детках, напр<имер> о немцах; я о них еще менее знаю, нежели о французах: Гёте умер, но разве с ним скончалась и немецкая словесность? Впрочем, быть может, тебе не надобно беспокоить и братцев, чтоб мне сказать какую-нибудь весть о немцах; быть может, дошли и до вас, мои милые корреспондентки, какие-нибудь новейшие романы немецкого изделия, или трагедии, или комедии?

От сих последних однако я вас бы охотно избавил, если они не лучше прежних немецких: как ни бранят Коцебу, а он у немцев покуда один; по кр<айней> мере он хоть смешит, прочие же - Ифлянд5, etc. (здесь etc. стоит поневоле: других имен не вспомню) наводит зевоту. То ли дело мой Willy, мой бесподобный Willy!6  Надрываешься, когда его читаешь. Мой тезка - величайший комик, точно, как величайший трагик из всех живших, живущих и (я почти готов сказать) долженствующих жить. У него в его комедии «Much ado about nothing»7 есть дамочка, называется она Beatrix, - спроси о ней Дмитрия. Быть может, ошибаюсь, а подчас мне кажется, что кое в чем ты должна быть похожа на нее. Скажи брату, чтоб он уведомил меня, отгадал ли я или нет.

Прощай, душа моя! Извини, что пишу тебе о предметах, которых, быть может, не знаешь, но это подаст вам повод к разговорам, к объяснениям, заставит, быть может, Дмитрия и прочесть вам, переводя изустно, несколько сцен из «Much ado» - и вы, верно, скажете мне спасибо за то, что здесь подаю ему к этому повод. Еще раз прощай; обнимаю тебя.

Твой друг В. Кюхельбекер

P. S. Напомни Дмитрию характер Dogberry в «Much ado».

*древесные лягушки (нем.).

1 См. прим. 2 к письму № 15.

2 «Юрий Милославский» - роман М.Н. Загоскина (1829). Впоследствии Кюхельбекер писал: «Загоскин не блистательный талант, но человек, хотя несколько и ограниченный, с тёплою душою и русским умом» («Дневник Кюхельбекера», стр. 304).

3 Ю.К. Кюхельбекер.

4 Кюхельбекер писал племянницам Глинкам 27 апреля 1834 г.: «Мне новая французская школа почти совершенно неизвестна: едва дошли до меня имена Альфреда де Виньи, Виктора Hugo, Маршанжи и пр.; об их же произведениях ровно ничего не знаю» («Летописи», стр. 170-171). Впоследствии Кюхельбекер высоко оценил и горячо полюбил творчество Гюго; в обращённом к нему стихотворении он писал об его «волшебной лире» (Кюхельбекер, т. I, стр. 202-203). Произведения Бальзака, которые Кюхельбекеру в 1834 г. удалось прочесть в русских журналах, произвели на него сильное впечатление.

12 июля он отметил в дневнике, что прочёл «превосходный отрывок» из повести «Шагреневая кожа», а 25 июля записал под свежим впечатлением прочитанной «прелестной» повести «Г-жа Фирмиани»: «И как хорош сам Бальзак! Что за разнообразный, прекрасный талант! Признаюсь, я бы желал узнать его покороче». Позже Кюхельбекер охладел к Бальзаку; в 1841 г. он записал в дневнике: «Насчёт некоторых писателей я свое мнение переменил; к этим, в особенности, принадлежит Бальзак. Теперь нахожу его довольно однообразным, хотя и теперь считаю его человеком очень даровитым». См. также Ю.Н. Тынянов. Декабрист и Бальзак. - «Лит. наследство», т. 33-34, 1939, стр. 363-377.

5 Август-Вильгельм Ифланд (1759-1814) - немецкий драматург.

6 Willу - Шекспир.

7 «Much ado about nothing» ( «Много шуму из ничего») - комедия Шекспира, которую Кюхельбекер ценил особенно высоко (см. «Дневник Кюхельбекера», стр. 101).

22

21. Ю.К. Глинке

Перевод с немецкого.

<Свеаборг.> 30 июля 1834 г.

Любезная сестрица, Важнейшее в ваших письмах - это известие, что Михаил женится1. Какое впечатление произвело на меня это известие, ты отчасти узнаешь из моего письма к маменьке. Преобладающим чувством была, несомненно, радость, да и трудно мне было, конечно, не испытать радости, как подумаю, что он теперь больше не будет так одинок. Письмо его к тебе так прекрасно: я в нем вполне вижу его правдивую, честную душу.

В одной лишь части я ему все-таки не совсем верю, именно в том, что он не любит; да и делает он для своей будущей жены слишком много, чтобы думать, что он у нее не предвидит больших достоинств. Правда, это очень хорошо, что он не рисует себе идеальной картины будущего брачного блаженства; однако и в обратном не надо слишком далеко заходить. Я себе эту молодую особу представляю, правда, не светски воспитанной, но и не испорченной воспитанием, без знаний, но и не без здравого смысла: доброе, неиспорченное сердце - главное.

Ты, конечно, будешь смеяться при чтении моего письма к маменьке, что я уже строю проекты, как мы станем воспитывать ее будущего внука. Но ты мне, конечно, охотно поверишь, что я эти ребячества ничем иным как ребячествами и не считаю (*и что я это более для того только написал, чтобы нашу бедную старушку рассмешить, чтоб дать ее мыслям веселое направление). Правда, очень знаю, что она теперь иначе смотрит на предметы, но все же помню, что этот брак должен был возбудить в ней горькие воспоминания, горькое сожаление о том, что мы утратили и чего нельзя уже возвратить*.

*Слова, заключённые в звездочки, написаны по-русски.

Возникли у меня потом и более серьезные мысли, и, признаюсь откровенно, мысли, имеющие прямое отношение ко мне самому. От моего желания когда-нибудь дожить свой век у Михаила я должен теперь - я это понимаю - отказаться. Правда, я, ей богу, думал, что в экономическом отношении я то уж ему в тягость бы не был; напротив того, может быть, господь благословил бы мои труды и они и ему и мне доставили бы значительный доход.

Впрочем, если последнее случится, я даже издалека могу с ним делиться. В братских настроениях Михаила я уверен; он, наверно, принял бы меня с радостью; но отныне он будет не один. В моем одиночестве я, может быть, освободился от многих недостатков; другие, однако, так, может быть, во мне укоренились, что мне едва ли когда-нибудь удастся от них освободиться.

Эти недостатки, может быть, с точки зрения религии, и не тяжелые грехи, но они испортили бы жизнь мне и другим, в особенности людям, которых я близко не знаю: я стал нелюдим; я издавна был, как по-русски говорят, мнителен*, а теперь, к сожалению, стал еще того более. Но так как в жизни ничего плохого без хорошего не бывает, то и в расстройстве этой моей надежды есть то хорошее, что я теперь с менее тоскливым нетерпением буду ожидать конца моего срока. Впрочем, пусть все идет своим чередом; семь лет - время долгое, а время - лучший советчик.

Собственно говоря, я сегодня сел тебе писать, чтобы в этом письме убедительнейше просить тебя оказать мне в одном важном деле помощь. Михаил на первое время обеспечен, но, правда, только на первое. Надо заботиться о будущем. С моими поэтическими трудами, как видишь, дело не идет: они мне еще ничего не принесли. Но я бы охотно взялся за работу другого рода, если б только мог предвидеть, что она принесет деньги2. Будь поэтому добра, когда ты вернешься в Петербург, сделать все, что только возможно, чтобы я получил уверенность, что такие работы вам будут вручаться.

Если нужно, обратись сама к нашему благодетелю, великому князю3, скажи ему, что я не для себя хочу работать. Я буду очень признателен, если бы мне свыше пожелали поручить подобные работы. Если это, однако, не произойдет, то пусть твои сыновья для начала что-нибудь выберут, что я мог бы перевести; в финансовом отношении роман был бы лучше всего. Но это должен быть такой роман, который никто другой не переводит; об этом надо разузнать.

О Дивове** больше и речи быть не может: я бы охотно и с ним поделился, но так как я отныне ни о каком дележе больше не думаю, а серьезно прошу и требую, чтобы все целиком направлялось моему брату, то я вынужден предоставить молодого человека провидению господа бога, который его и не оставит4. Быть может, тебе и этот проект покажется столь же химерическим, как и педагогический в письме к маменьке.

К сожалению, я сам этого опасаюсь. Так часто и в таком множестве расстроенные надежды с трудом позволят новым зародиться в моей груди. По крайней мере, прошу тебя, я почти готов сказать - заклинаю тебя твоей сестринской любовью сделать все возможное, и самой сделать. Если и тогда не выйдет, то я уж буду вынужден смириться; но это будет все-таки одним из сильнейших ударов, которые мне доведется претерпеть от судьбы. Пошли мне бог тогда терпения! Моего дорогого Бориса я опять буду в этом деле просить взять на себя хлопоты по изданию <...> Je suis persuadé, que Boulgarine fera son possible, de m’être utile; je sais qu’il n’a pas de rancune contre moi et qu’il n’oubliera jamais, que j’ai été l’ami intime d’un homme, qu’il a beaucoup aimé et estimé***.

Будь здорова, добрая сестрица; с тоскливым нетерпением буду ожидать не определенного ответа на это письмо, но все же твоего мнения о нем. NB. Ни слова об этом Михаилу, пока это не наладится; убедительнейше прошу тебя об этом. - Сегодня не пишу тебе о Дмитрии, но ему самому напишу. Целую твои руки.

Твой Вильгельм

*мнителен - по-русски.

**О Дивове - по-русски.

***Я убеждён, что Булгарин сделает все, от него зависящее, чтобы быть мне полезным; я знаю, что он меня не поминает лихом и что он никогда не забудет, что я был близким другом человека, которого он очень любил и уважал5 (франц.).

1 М.К. Кюхельбекер 3 июня 1834 г. женился на баргузинской мещанке Анне Степановне Токаревой. Узнав об этом из писем родных, В.К. Кюхельбекер записал в дневнике 26 июля 1834 г.: «Брат мой женится или, вероятно, уже женат. Трудно выразить, какое впечатление произвело на меня это известие».

2 Речь идёт о переводах с иностранных языков.

3 Имеется в виду в. к. Михаил Павлович, сыгравший известную роль в судьбе Кюхельбекера после 14 декабря. К Михаилу Павловичу обратились родные Кюхельбекера с ходатайством о замене ему каторги заключением в крепости. Надежды Кюхельбекера на то, что Михаил Павлович поможет ему получить позволение печататься, были, конечно, совершенно необоснованными.

4 Речь идёт о распределении гонорара, который Кюхельбекер рассчитывал получить в случае опубликования переводов из Шекспира или собственных произведений. Известно, что друзья Кюхельбекера выплачивали его родным какие-то суммы в счёт будущего гонорара; так, ещё в 1829 г. Дельвиг передал им 1000 руб. за перевод «Макбета» (см. Кюхельбекер, т. I, стр. XLIX).

Василий Абрамович Дивов (ум. в 1842 г.) - морской офицер, мичман Гвардейского экипажа, член Северного общества, близкий друг М.К. Кюхельбекера; был осуждён по первому разряду на бессрочную каторгу, затем срок был сокращён до 20 лет, но в 1827 г., по секретному высочайшему повелению, Дивова отправили в Бобруйскую крепость; в 1839 г. он был определён рядовым на Кавказ.

В июле 1832 г., пересылая родным свою поэму «Зоровавель» и мечтая о напечатании ее (что и осуществилось), Кюхельбекер писал, что хотел бы распределить гонорар между братом Михаилом и В.А. Дивовым: «...может быть, останется еще что-нибудь и для Дивова, в котором мой добрый брат принимает такое участие и которого так горячо поручил мне в последний раз, когда мы виделись. Это был очень печальный день - 13-го июля 1826 года; когда Михаил узнал, что наша судьба, моя и Дивова, почти одна и та же, ему пришло на мысль, что, быть может, мы будем в одном месте и, не надеясь более меня увидеть, он взял за руку Дивова и подвёл ко мне, говоря: «Вот тебе брат!» -

Милый, добрый брат! Он знал, как мне нужна, как необходима чья-нибудь любовь: его желание не исполнилось, мне суждено быть одиноким и любить близ себя только птиц, которых я кормлю на своём окне, да дерево, которое я вижу из моей тюрьмы. Но я никогда не забуду его завета и от всего сердца желаю быть чем-нибудь полезным тому, кого он считал способным заменить себя при мне» (Кюхельбекер, т. I, стр. XLV-XLVI).

5 Речь идёт о Грибоедове.

23

22. Нат. Г. Глинке

<Свеаборг.> 21 августа 1834 г.

Милая Наташа. Твои именины опять близко. С наслаждением вспоминаю о расположении духа, в каком писал к тебе в этот день или около этого дня прошлого году1. И теперь не могу жаловаться: я здоров и весел. Только, к несчастью, с марта месяца живу совершенно физически: сочинять я не в состоянии, хотя почти нет недели, чтоб не зарождался в душе моей какой-нибудь новый предмет2. Летом я совершенно теряю механическую легкость составлять стихи: все меня развлекает; все мне надоедает очень скоро, прилежания ни на грош. Но не об этом дело. Матушка мне пишет, что вы, все шестеро, были вместе... Как же должна была наслаждаться ваша маменька! Надеюсь, что и в твои именины будет то же: уведомь меня об этом.

В этом месяце я вспоминал вас чаще, чем обыкновенно, хотя и в обыкновенное время верно нет дня, в который не вспомнил бы вас два, три раза. Но в июле, во 1-х, двенадцатое число - день для меня лично примечательный3, потом день рождения вашей маменьки и день твоего рождения, наконец, именины Бориса. Зато и писал я к вам довольно часто. Вот моя корреспонденция: 12 и 13 - к Борису, к Юстине Карловне и к тебе, при том была посылка на имя Бориса; 19 - к матушке и Борису; потом в последних числах - к матушке, брату, Юстине Карловне, Дмитрию, Саше и Тиненьке. Итого три пакета, а писем одиннадцать4. Если будет досужно, уведомь меня, получили ли вы эти письма, а если не все, то какие? Видаетесь ли с Прасковьей Николаевной?5 Где она проводит нынешнее лето? Неужто в городе?

Не пеняй на меня, что я опять взвалил на тебя обузу поручений, но, друг мой Наташа, пока сестра Julie странствует за горами, за морями, в тридевятом царстве, в тридесятом государстве6, прошу тебя заступить мне ее место. Как наш Борис принял меня под опеку в отношении к финансам, так прошу тебя принять меня на свое попечение касательно известий, уведомлений, справок. Сверх того, женщины меня всегда лучше понимали, нежели мужчины (отзыв обо мне Юстины Васильевны7 никогда не забуду): мне нужно, необходимо иногда кое-что высказать, что не годится ни для матушки, потому что может опечалить ее, ни для братьев твоих, потому что - но сама дополни это потому что, ни для моего брата, ибо было бы бессовестно прибавлять еще к бремени, которое и без того его отягощает.

Итак, остаетесь вы, т. е. ваша матушка, тетушка8, ты, Саша и Тиненька. Последние две слишком молоды, тетушки здесь нет, к Юстине Карловне я привык писать по-немецки, а если вдруг стану писать по-русски, наша старушка9 бог весть что подумает. Ты видишь, что по необходимости тебя выбираю в свои духовники, в свои поверенные. Знаю, что подчас наведу на тебя скуку, а подчас, может быть, и досаду. Но без твоего согласия я и не решусь надоедать тебе. Жду твоего позволения, которое, впрочем, надеюсь, не употреблю во зло. Целую твои ручки. Поклон мой братцам и сестрицам.

Твой друг В. Кюхельбекер

1 Это письмо не дошло до нас.

2 Начиная с марта 1834 г., после того как была закончена поэма «Сирота», Кюхельбекер был занят следующими начинаниями: 16 мая он вернулся к замыслу поэмы «Агасфер» (который «ожил в одежде драматической мистерии»); 14 июня начал писать роман (в прозе); 22 июня написал хор к драме «Архилох»; с 26 июня по середину июля переправлял незаконченную драматическую сказку «Иван, купецкий сын»; 4 августа начал писать трагедию «Дмитрий Самозванец» (другое заглавие: «Григорий Отрепьев»), но вскоре же оставил этот замысел; 10 августа приступил к переводу трагедии Шекспира «Венецианский купец» (см. прим. 4 к письму № 23).

3 12 июля - годовщина объявления Кюхельбекеру приговора.

4 Ни одно из этих писем до нас не дошло.

5 П.Н. Ахвердова (см. о ней прим. 12 к письму № 19).

6 См. прим. 2 к письму № 17.

7 Юстина Васильевна - Устинья Васильевна Козлова (ум. в 1897 г.), рожд. Зиновьева; близкий друг Кюхельбекеров и Глинок.

8 Тётушка - Ю.К. Кюхельбекер.

9 Мать Кюхельбекера.

24

23. Ю.К. Глинке

Перевод с немецкого.

<Свеаборг.> 27 августа 1834 г.

Любезная сестрица, Твое милое письмо от 11-го доставило мне очень радостную минуту как по содержанию, так и по той манере, в какой ты мне сообщаешь все хорошие новости. В твоих талантах я не сомневался; что же касается анонимности, то будет трудно ее сохранить1. Тебе надо бы придумать себе имя, которое могло бы быть принято за настоящее именно публикой. Друзья твои пусть уж угадают, что ты скрылась под этой фирмой.

Тебя зовут не только Юстина, но и Софья2; поэтому мой совет - вещицы, которые ты хотела бы издать, печатать под следующим именем: Софья Авинорская *; вымышленная фамилия Авинорская** даже не была бы неправдой. Не была ли ты до замужества Авинорской*** барышней? Ведь это же действительно было наименование, под которым тебя больше всего знали наши мужики, - я разумею русских из деревни Логузен, - и другие русские, бывавшие иногда в Авинорме. -

Итак, для чужих это имя было бы совсем незнакомым, и они могли бы его принять за настоящее; твоим же друзьям и тебе самой напоминало бы твою молодость. Я охотно буду сообщать вам в письмах отрывки из моих работ; я только опасаюсь, что если они будут слишком длинны, они могут повредить самим письмам. A propos de lettres****: получил ли Борис по крайней мере то письмо,, к которому была приложена рукопись?3 Получил ли он еще другое письмо от меня, датированное 19-м июля, днем твоего рождения?

Во втором, в котором я благодарю за письма, было приложено маленькое письмецо для маменьки. Это письмецо мне особенно важно, так как в нем шла речь о тебе. Прошу меня обо всем этом уведомить <...> Что мне писать о себе, дорогая, добрая сестрица? У меня все идет по- старому; однако, слава богу, я в течение всего лета был неизменно здоров; настроение мое также было значительно лучше, чем прошлым летом, хотя я и на этот раз в хорошие дни не мог работать.

С моей стороны было бы, однако, в высшей степени неблагодарным по отношению к божьему провидению, если бы я за это время стал впадать в уныние: ведь и мне выпало на долю в эти месяцы много прекрасного и хорошего. Не знаю, что дальше бог пошлет, многое могу я пожелать, да и признаюсь откровенно, что многого и желаю, однако я день ото дня все больше убеждаюсь, что если мои желания не исполняются, то это к моему благу. Так как в моем положении и мелочи имеют значение, уведомляю тебя, что я завел себе кошку; это очень любопытный зверек; букву а в слове также в четвертой строчке снизу смазал мой котенок лапкой; теперь он сидит у меня на шее, минутку назад он сидел у меня на левой руке.

Но не хочу терять времени, сообщая тебе эти ребячества. Теперь я перевожу «Венецианского купца»: делаю я это, чтобы овладеть драматическим белым стихом; надо надеяться, что зимой мне это понадобится4. Но, вместе с тем, я испытываю большое наслаждение при этом переводе: стиль великолепен, мне кажется, что Шекспир не написал ни одной вещи, которую в отношении стиля, образов, красоты формы можно было бы сравнить с «Венецианским купцом»; правда, содержание его - простая новелла, но все же очень привлекательная.

Прошу Дмитрия позволить мне, когда я окончу перевод, сообщить ему те стихи оригинала, которые я не вполне пойму. У меня Шекспир в издании Теобальда, которое хоть и очень хорошо, но почти столетней давности. С тех пор появились лучшие с более обстоятельными примечаниями и толкованиями. Поэтому-то я и попрошу Дмитрия по этим изданиям или по его собственному соображению пояснить мне то, что не совсем ясно будет. Я желал бы, чтобы твои сыновья, особенно Николай, заранее считали мой перевод им посвященным: отношение Антонио к Бассанио приблизительно такое, какое я желал бы видеть между молодыми людьми, если б только это могло быть достигнуто пожеланиями. На этот раз не пишу маменьке; поэтому прошу тебя поцеловать ей от меня руки.

Целую и твои и остаюсь твой Вильгельм

*Софья Авинорская - по-русски.

**Авинорская - по-русски.

***Авинорской - по-русски.

****По поводу писем (франц.).

1 Ю.К. Глинка, очевидно, собиралась анонимно опубликовать в печати какие-то свои литературные произведения. Они нам не известны.

2 Ю.К. Глинка была наречена двойным именем: Юстина-Софья.

3 Очевидно, речь идёт о письме № 12.

4 Трагедию Шекспира «Венецианский купец» Кюхельбекер начал переводить 10 августа (25 августа был закончен перевод I действия; 30 августа - 1-го явления 11 действия). Вскоре, в октябре - ноябре, Кюхельбекер написал «драматическим белым стихом» (пятистопным ямбом) большую пятиактную трагедию «Прокофий Ляпунов».

25

24. Нат. Г. Глинке

<Свеаборг.> 27 августа 1834 г.

Любезная Наташа. Благодарю за милое письмецо твое, особенно за подробности о братце твоем, Дмитрии Григорьевиче. В Графской Славянке1 случалось мне прогуливаться в бытность мою в Лицее; тогда, в 12 или 13 годах, жил там старик Самборский2, тесть нашего директора; спроси о нем бабушку; покойник в своем роде человек был примечательный.

Не отлагая далее, замечу тебе следующее3: «вот уже целый месяц, что брат etc.», лучше: «как»; «я боялась найти в нем большой перемены» - бояться чего - правильно и должно так говорить, напр<имер>, «боюсь перемены»; но в твоей фразе слово перемена зависит уж не от глагола боялась, а от другого глагола - найти, который требует не родительного, а винительного падежа; итак, должно быть: «боялась найти большую перемену».

Следует потом: «он был бы нам чужд после трехлетнего (у тебя трех-летнего) отсутствия»; бы при глаголе личном составляет наш conjonctif, наш conditionnel, а из французской грамматики ты знаешь, что эти два залога не могут стоять независимо, как тут у тебя стоит эта фраза, которая совершенно непонятна, если не подразумевать тут слов: «в таком случае» или что-нибудь подобное, чем бы она связывалась с предыдущею.

Сверх того: чужд в письменном слоге не годится, лучше: чужой. Благодарю тебя за лестный отзыв о моей пьесе Надежда4. Твоя маменька желает, чтоб я время от времени в письмах своих сообщал вам отрывки более значительные, чем доселе. Вот почему ныне получишь несколько строф начальных из моей небольшой поэмы: Семь спящих отроков. Она у меня ныне выправлена. Если понравится тебе начало, сообщу и продолжение.

Предварительно несколько слов объяснительных. В первой строфе говорится о междуусобиях, которые раздирали импе рию римскую, начиная с смерти Комода до Деоклетиана. Преторийская когорта, а потом и легионы буйствовали самым ужасным образом; так, напр<имер>, по убиении Пертинакса первые продали с молотка багряницу Августов. Наконец незадолго до Септима Северия пятьдесят полководцев в разных областях в одно и то же время вздумали домогаться престола; они известны в римской истории под названием пятидесяти тиранов.

С ними собственно не должно бы было смешивать честолюбцев, предшествовавших восстановлению единодержавия Деоклетианом, но как Деоклетиан совершил то же, что в свое время Северий, и застал римский мир в тех же обстоятельствах, - я полагал позволительным назвать хищников, от коих очистил Деоклетиан империю, так, как назывались подобные им хищники во время Северия.

Деокл - то же, что Деоклетиан; так назывался он, будучи еще простолюдином. Впрочем, справься об этом в Crevier, Histoire de l’Empire Romain5 и напиши мне, не ошибся ли я? Когда пишешь только на память, легко ошибиться, особенно в именах собственных; знаю, что у него было еще третье имя, но его, кажется, носил он, начиная уже возвышаться, будучи уже предводителем войск. Справься об этом и уведомь меня. - Если нет у вас Crevier, так есть же Goldsmith6<...> Тут пока довольно; ты видишь: это одно вступление. Если пожелаешь прочесть продолжение, уведомь. Не считаю нужным напомнить тебе, что квириты то же, что римляне; что орлам и знаменам римляне приносили жертвы etc. Все это ты, верно, теперь лучше меня знаешь и помнишь.

Ныне уж 28-е; письмо это начато 27-го, - итак, на другой день после твоих именин. Хотя я тебя уж поздравлял с ними, однако повторяю еще раз желания тебе всякого счастия. Благодарю за письмо сестры Julie; оно здесь следует обратно. Навряд ли тебе, да и другим, строфы, которые я выше переписал, придут по вкусу; но повторяю, это только начало; хороши же они разве в одном механическом отношении. Язык и версификация в них - это я сам чувствую - не дурны. Прощай, моя милая Наташа! Поклон мой всем твоим сестрицам и братцам. Быть может, напишу еще несколько строк к Саше, но едва ли успею: теперь 11-й час, а в первом хочу отослать свой пакет, надобно же еще написать письмо к брату и длинное. Целую твои ручки.

Твой друг В. Кюхельбекер

1 Графская Славянка - местность под Петербургом, недалеко от Царского села.

2 Андрей Афанасьевич Самборский (1733-1815) - священник, видный церковный деятель, законоучитель и духовник в. к. Александра Павловича. На дочери Самборского был женат первый директор Царскосельского лицея В.Ф. Малиновский.

3 Дальнейший текст - грамматические замечания на письмо Нат. Г. Глинки; Кюхельбекер делал такого рода замечания на письма племянниц, по просьбе их матери, в педагогических целях.

4 Большое стихотворение «Надежда» было впервые напечатано в Избранных стихотворениях Кюхельбекера. Шо-де-Фон, 1880, стр. 72-78.

5 Речь идёт о труде Crevier «Histoire des Empereurs Romains depuis Auguste jusqu’à Constantin» (12 томов, 1749-1755).

6 Имеется в виду учебное пособие: G oldsm ith. Histoire romaine, depuis la fondantion de Rome jusqu’à l’empire romain en Occident (франц. изд. 1805 г.) . Далее следует текст первых пятнадцати строф из поэмы «Семь спящих отроков» <1833>. В дальнейшем Кюхельбекер возвращался к поэме (в сентябре 1834 г., осенью 1835 г.) для окончательной обработки (сюжет поэмы - гонения на христиан в Риме в IV в., при императоре Диоклетиане). Текст, сообщённый Кюхельбекером в данном письме, несколько отличается от окончательной редакции (Кюхельбекер, т. I, стр. 416-446); наиболее значительное отличие - 11-я строфа, отсутствующая в окончательном тексте:

Дубравы обладатель благородный
Не губит робкой лани без нужды;
Что пользы? Среди тьмы в степи бесплодной
В песке чакал обрел его следы
И крадется за ним, всегда голодный.
Бессильных страшный лев не растерзал;
Но мерзостный ли пощадит чакал?

26

25. Ю.К. Глинке

Перевод с немецкого.

<Свеаборг.> 25 сентября 1834 г.

Любезная сестрица, желаю тебе к завтрашнему празднику1 радости, веселья и не слишком много гостей, однако все же, если возможно, Натали, Эмилию2 и Юстину Козлову3. Все, что я настроился сказать вам к этому дню, я уже высказал в письмах к матушке и Тиненьке. При распределении ты немножко обойдена: прошедшее и будущее, естественно, поэтичнее, нежели настоящее, а на твою долю последнее и пришлось. Но сколько бы ни любить все поэтичное, счастливое - настоящее, хоть и прозаичное, должно все же предпочесть всей возможной поэзии.

Это я говорю вообще и вовсе этим не хочу сказать, что твое (а может быть и мое) настоящее совсем прозаичны. Светотень поэзии оно, правда, приобретет не ранее, чем оно перестанет быть настоящим. Так как твое настоящее, или, лучше сказать, твоя настоящая судьба счастлива, то молю бога, чтобы вокруг тебя долго, очень долго, если б это было возможно - всегда, было столь же прозаично, как теперь. *Шутки мои глупы, но, ей-богу, мне не до шуток; а это пишется для старушки: письма мои к Наташе и к Саше, собственно, писаны к тебе. Извини, что в самые именины огорчаю тебя, но мне необходимо было высказать душу*.

Я на этот раз почти всем вам написал, кроме нашего милого Бориса; и он получил бы от меня длинное послание, если бы я не был уже утомлен. Следующий раз я ему, однако, наверное напишу и одновременно Юленьке. Ему, без сомнения, не будет неприятно, если я его в этом случае с ней свяжу, если я в один день о них обоих буду думать и обоими заниматься. Между тем прошу тебя его обнять. Дай мне весточку о кузене Поле: где он? что? в каком положении?

Своего Дмитрия ты опять проводила в дальние края. Да оградит его господь, где бы он ни был, и да сохранит ему чистое сердце и горячую душу! Я мало писал ему: лишь два коротеньких письма; но, право, я не мог иначе: останься он дольше, *мы бы разговорились*, как прежде. Будешь писать ему, попроси его уделить и мне самый маленький уголок в его памяти. Совсем темно; настоящая сентябрьская погода. Кончаю и целую тебе руки.

Твой Вильгельм

*Слова, заключённые в звёздочки, написаны по-русски.

1 Именины Ю.К. Глинки.

2 Сестры Брейткопф.

3 См. прим. 7 к письму № 22.

27

26. А.Г. Глинке

<Свеаборг. > 25 сентября 1834 г.

Милая Саша. Благодарю за твое отрадное письмо от 5 сентября - да наградит тебя господь, что ты снисходительна к причудам скучного вашего затворника, который уж верно никому так не надоел, как самому себе! - Особенно теперь: я что-то совсем не в своей, как говорится, тарелке; и болен и недоволен ни самим собою, ни жизнью, ни миром; но, даст бог, пройдет и этот припадок хандры - он ныне довольно силен; зато давно его не было; сверх того уж несколько и полегче, по кр<айней> мере здоровье уж поправляется. Если бы господь бог дал, чтоб я начал своего «Ляпунова»1, тогда бы я все на свете забыл и был бы счастлив, здоров и свободен, почти бы в мире мечтаний.

Величайшим для меня несчастием будет, если ныне зимою не буду в состоянии сочинять; уж и при одной мысли об этом усиливается хандра - да мимо идет хоть сия чаша! - Конечно, не имею ручательств за свой талант: иное, что написал я, мне, быть может, и кажется хорошим; но вероятно, что и Тредьяковскому его «Телемахида» казалась дивным творением гения.

Не спорю, что, может быть, и я похож на покойника Василия Кирилловича - Пусть! - все-таки для меня было бы тяжко в настоящем положении не быть рифмачем. Когда сочиняю, мне кажется, что время нейдет, а летит: дни за днями, недели за недели, месяцы за месяцами проносятся, а я и не замечаю, словно тот отшельник, о котором рассказывают, будто бы он услышал пение райской птицы, заслушался и не заметил, как между тем прошло сто лет. Мое письмо к тебе почти продолжение письма к Наташе...

Что делать, выскажу разом все, что меня давит, а потом надолго, надеюсь на господа, оставлю вас в покое этими малодушными жалобами. Хоть бы завтрашний день, когда все вы будете радоваться, провесть без тоски; авось это и будет: бог милостив! Об одном я только прошу вас: подобных писем не показывайте братьям, а то мне перед ними будет стыдно и совестно.

Худой я плательщик, милая Саша: твоей дружбе и приветливости плачу всякий почти раз или придирками к тому, другому, третьему, или, что еще того хуже, - красноречием угрюмой хандры. - По кр<айней> мере последнее случается не слишком часто: вот почему прошу извинить меня2. Целую твои ручки. Наталье и Эмилии Феодоровне3, также и Прасковье Николаевне4 прошу засвидетельствовать мое почтение, если увидишь их по вашем возвращении в Петербург. Еще раз прощай!

Твой друг В. Кюхельбекер

1 Вскоре Кюхельбекер приступил к работе над стихотворной трагедией «Прокофий Ляпунов»: 1 октября была написана первая сцена; в дальнейшем Кюхельбекер работал чрезвычайно интенсивно: 21 ноября драма была закончена (пять актов были написаны в 52 дня).

2 В тот же день Кюхельбекер записал в дневнике: «...Я этот день провёл и физически, и нравственно лучше многих ему предшествовавших. Не жалею я даже, что, так сказать, исповедовался в письмах своих к Наташе и Саше: это было мне необходимо, раз - потому, что не хочу казаться моим милым лучшим, чем я в самом деле, а во-вторых, потому, что считаю подобные признания единственною эпитимиею, какую могу налагать на себя самого».

3 Сёстры Брейткопф.

4 Ахвердова (см. прим. 12 к письму № 19).

28

27. Ю.К. Глинке

Перевод с немецкого.

<Свеаборг.> 2 октября 1834 г.

Любезная сестрица, ... Я выздоравливаю; и что очень хорошо - уныние меня совсем покинуло, ибо, слава богу, я опять работаю. Твой сын получит первую сцену «Ляпунова», которую я вчера написал; сегодня у меня уже вторая готова. Если так дальше пойдет (на что, впрочем, не следует не только надеяться, но чего и желать нельзя), то это произведение я закончу к новому году1. Затем я перепишу его и пришлю в Петербург, - даже если вам не доведется его получить, то естественно мое желание сделать свои работы известными тем, чье милостивое разрешение и заступничество позволило мне посвятить себя занятиям этого рода. В душе у меня как после бури: светло, тихо, ясно. Да подаст мне господь, чтобы силы ко мне опять вернулись <...>

Твое сообщение об отношении Софьи к ее дочери2 подействовало на меня удручающе. Если бы я мог не писать тебе, а говорить с тобою, я бы тебе задал вопрос, который ты, быть может, угадаешь и который разъяснил бы мне, по крайней мере, поведение Софьи. Добрая, мягкая Софья не может ненавидеть, и меньше всего свою дочь, не имея на то очень серьезных оснований. Если это так, то не будем этого предмета больше касаться, а предоставим все одному богу и всепримиряющему времени. Если же дело обстоит не так плохо, напиши мне еще раз об этом. Мое положение, моя отшельническая жизнь дают мне некоторые права, которых я без того не имел бы: с божьей помощью я попробовал бы обеим написать; может быть, мне удалось бы прервать раздор и примирить мать с дочерью.

Пришли мне, прошу тебя, работы странной девушки; чистосердечно говоря, я не большой поклонник писательниц, ни старой Жанлис, ни Каролины Пихлер3, ни г-жи Сталь, но посмотреть эти вещи я бы хотел. И потом, бывают случаи, когда для женщин и девушек заниматься сочинительством - своего рода утешение. Наши дорогие девочки, то есть твои дочери, ей-богу, надеюсь, не будут нуждаться в этом жалком утешенья; мы не должны завидовать тем, чье положение менее счастливо. Целую маменьке и тебе руки, а также ручки моим милым племянницам.

Твой Вильгельм

Nota-bene. *Сделай милость, уговори матушку не присылать мне лишних денег: такая присылка меня бы истинно огорчила*.

*Слова, заключённые в звёздочки, написаны по-русски.

1 Драма «Прокофий Ляпунов» была закончена 21 ноября 1834 г.

2 Софья Андреевна - сестра Г.А. Глинки; была замужем за Петром Степановичем Лавровым, псковским помещиком, владельцем поместья Горки, где Кюхельбекер скрывался в течение нескольких дней после бегства из Петербурга 14 декабря. Архивные материалы свидетельствуют, что П.С. Лавров готов был выдать Кюхельбекера полицейским властям. Дочь Лавровой - Любовь Петровна.

3 Каролина Пихлер (1769-1843) - немецкая писательница, автор многочисленных моралистических произведений.

29

28. Б.Г. и Ник. Г. Глинкам

<Свеаборг.> 18 окт<ября> 1834 г.

Пишу к вам обоим общее письмо, друзья мои сердечные, Борис и Николай, раз - потому, что писать много, а во-вторых, что имею вам сказать почти одно и то же. Статья первая: бью вам челом за «Библиотеку», этот подарок меня очень и очень обрадовал; теперь-то попирую!1 Книги получил я вместе с письмами сегодня поутру; итак, судить о них еще не могу; вижу только, что главным редактором будет Николай Иванович Греч...2

Это и хорошо и худо: хорошо относительно исправности издания, грамматики, правописания etc.; худо - в высших отношениях, ибо, если бы Гречу поставить номера, как то ставили вам, когда вы были в пансионе, положив 4 самым высшим, - по сведениям европейским поставил бы я ему 2, по всему нужному, чтобы быть хорошим критиком, - 1, а по философии - 0 или даже минус. Конечно, за хорошее поведение, т. е. исправность, получил бы он 3 (однако не 4, а почему - узнаете ниже), а за грамотность - 4.

Исправностью Греч может хвастать только в своих собственных статьях или в тех, которые, так сказать, усыновляет, qu’il blanchit*, как то напр<имер> в бывалое время случалось с писаниями Булгарина. Всего более будут на него жаловаться в этом отношении стихотворцы: Гречу ничего не стоит превратить любой стих (если этот стих только не Пушкина или Жуковского) в совершенную бессмыслицу, что он между прочим и очень ревностно успел совершить над двумя стихами сказки бедняка Гарпенка3; а именно про темную дорогу напечатано: Пусть темна не для Пахома! Cela ne veut absolument rien dire**; я уверен, что y хохла-стиходея было: Пусть темна!.. Не для Пахома4. Далее: Мрак из-за сосновых древ5 Развевает черный зев! Буде только Гарпенко не гр<аф> Дмитрий Иванович Хвостов, надевший на себя для курьезу малороссийский жупан, - не постигаю, как он мог написать: «сосновых древ! » - Cela me passe!***

*которые оправдывает (франц.).

**Это ровно ничего не значит (франц.).

*** Это выше моего понимания! (франц.).

Тут чуть ли не благонамеренная поправка премудрого редактора. Но как это не до меня касается - так, пожалуй, и трава не расти! - впрочем, все-таки скажу, что Греча по исправности должно предпочесть и Полевому, и Одоевскому, и Воейкову, и Булгарину: он, правда, не всегда исправен, но они почти всегда неисправны. К этим они можете, пожалуй, причислить и своего дядю, отставного журналиста, который грешил не по незнанию, а потому, что полагался в чужих, подчас и в своих статьях, на Володю. Володя же не путем проказил6. Бог с ним! да простит ему и мне грехи наши госпожа публика!

Успел я прочесть, кроме «Пахома», - «Гусара» Пушкина. Что скажете? По моему мнению, журналисты с ума сходили, когда было начали нас уверять, будто Пушкин остановился, даже подался назад. В этом «Гусаре» гётевская зрелость таланта. Если Полевые этого не чувствуют, тем хуже для них. Из эпитафии Гнедичу - вижу, что он умер. Жаль. Покойник был в полном смысле человек, каких у нас очень, очень мало: ученый и литератор истинно европейский, в то же время не без поэтического дара, хотя и не творческого7; русский язык знал он превосходно, а это на Руси - cosa rara!* Мы были с ним когда-то друзья, и друзья, как говорится, закадышные!

Потом... Но de mortuis nihil nisi bene!** Борис от меня требует стихов; спасибо, любезный друг! Такое требование всегда приятно нашей братье - рифмачам; не требуй от скряги денег, не требуй молчаливости от болтуна, ни воздержанности от пьяницы; но от стихотворца, как бы он ни жеманился, смело требуй стихов; он всегда этим останется доволен, хотя порою - временем, быть может, и откажет. И я, мой друг, начну с отказа: мелких пьэс, право, нет, но зато перепишу для вас кое-что из «Ляпунова»; я его начал 1 октября, а теперь пишу уже второй акт; если дело пойдет далее, как шло доселе, «Прокофий» мой будет к новому году совсем готов8.

Да, чтоб не забыть! - в последнем письме к Борису Григорьевичу есть уже отрывок из моего opus, и тут Ольга названа наложницей Ляпунова; прошу это переменить и поставить вместо наложница - жена. Теперь несколько слов предварительных: Захарья Ляпунов был схвачен в Москве Гонсевским, но успел освободиться и, в сопровождении бывшего шута царя Василья Шуйского, является в конце 1<-го> акта в стан земских полков под Москвою; о своем товарище он говорит: «прежний шут царя Василья».

<Следует сцена из «Прокофия Ляпунова» от слов. «Теперь же полоумный и блажной» до слов. «Признателен мошенник; песню в честь мне успел сложить».> Эта песня пропета Шутом выше. Во втором действии Прокофий с За харьею и боярином Ив. Никитичем Салтыковым*** у себя в важном совещании о государственных делах: вдруг входит Ольга, жена Прокофья. <Следует сцена от слов Ольги: «Вошла я не спросясь, и занят ты» до слов: «Холопы сдернут шапочку с тебя».>

Окончание письма утрачено.

*редкий случай (итал.).

**о мёртвых ничего <не говорят> или хорошо (лат.).

***Этого Салтыкова не сбивайте с старым изменником Мих. Глебовичем Салтыковым, ни с его сыном Иваном же. - Прим. Кюхельбекера.

1 Кюхельбекер получил от племянника Б.Г. Глинки первые томы нового журнала «Библиотека для чтения». Начиная с 19 октября 1834 г. и до середины 1835 г. дневник Кюхельбекера заполнен записями впечатлений от прочитанного в «Библиотеке» (среди прочитанного: «Гусар», «Пиковая дама» и «Сказка о мертвой царевне и о семи богатырях» Пушкина, повести В.Ф. Одоевского, О.И. Сенковского, В.И. Даля, А.А. Бестужева-Марлинского, В.А. Ушакова, Ф.В. Булгарина, М.Н. Загоскина, драматические произведения Н.В. Кукольника и др.).

2 Фактическим редактором «Библиотеки для чтения» был О.И. Сенковский, Н. И.Греч был объявлен его соредактором, но практического участия в руководстве журналом не принимал.

3 Под псевдонимом В. Гарпенко в «Библиотеке для чтения» было напечатано два больших стихотворения Кюхельбекера: «Пахом Степанов» (т. V) и «Два гроба» (т. VII), а в 1835 г. - еще одно: «Кудеяр» (т. XII). Обстоятельства, при которых эти произведения появились в печати, не выяснены, но можно предполагать, что ближайшее отношение к этому имели Пушкин и В.Ф. Одоевский.

4 В тексте авторизованной копии: «Пусть темна, не для Пахома!» (Кюхельбекер, т. I, стр. 123).

5 В тексте авторизованной копии: «Мрак из-за носастых древ... » (там же, стр. 126).

6 В.Ф. Одоевский.

7 О смерти Н.И. Гнедича Кюхельбекер узнал из «Библиотеки для чтения». В его дневнике под 20 октября 1834 г. записано: «...мне жаль Гнедича: мы когда-то были друзьями, потом поссорились; он умер, не помирившись со мною». Причина и обстоятельства ссоры не выяснены.

8 См. прим. 1 к письму № 27.

30

29. Матери

Перевод с немецкого.

<Свеаборг. > 19 октября 1834 г.

...Приятно провожу я опять время, которое бежит или, вернее, летит бесконечно быстро; я опять пишу, и пока работа у меня идет успешно. Я даже надеюсь закончить свою трагедию1 к новому году; может быть, даже раньше того. Тогда я снова возьмусь за греческий и прочту, наконец, «Илиаду» до конца2. Затем мне до весны еще останется «Венецианский купец», которого я хотел бы все-таки полностью перечесть.

Надо надеяться, что тогда уже остающиеся до 12 июля3 месяца два протекут быстро за чтением, исправлением старых работ и перепиской моего «Ляпунова». А 12 июля мне до срока останется всего лишь шесть лет, то есть столько, сколько я провел в Лицее. Правда, моя нынешняя школа совсем иная, чем Лицей; зато она и может быть с полным правом названа школой издевательства...

1 Трагедия - «Прокофий Ляпунов».

2 Кюхельбекер 9 июня 1831 г. начал читать «Илиаду» в подлиннике; закончил чтение 14 марта 1835 г.

3 12 июля - годовщина объявления приговора Кюхельбекеру.

Page:   1 2 3 4 5 6  

You are here » © Nikita A. Kirsanov 📜 «The Decembrists» » Из эпистолярного наследия декабристов. » Письма В.К. Кюхельбекера из крепостей и ссылки (1829-1846).