© НИКИТА КИРСАНОВ

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » © НИКИТА КИРСАНОВ » «Прекрасен наш союз...» » Тимковский Василий Фёдорович.


Тимковский Василий Фёдорович.

Сообщений 1 страница 3 из 3

1

ВАСИЛИЙ ФЁДОРОВИЧ ТИМКОВСКИЙ

(10.03.1781 - 3.12.1832).

Бессарабский гражданский губернатор.

Род Тимковских происходит от казака Бубновской сотни Переяславского полка Тимофея Антоновича, переселившегося на левобережье после заключения Прутского мира в 1711 г.

Отец - Фёдор Назарьевич Тимковский (1739 - 29.08.1790); мать - Анна Саввична Терлецкая.

Родился в с. Деньги Золотоношского уезда Полтавской губернии, где получил первое образование от крестьянина-самоучки Андрея Кулибы (Кулида). Воспитывался у монахинь Благовещенского и монахов Братского монастырей, затем в Киевской духовной академии и в Московском университете. В службу вступил в Государственную канцелярию при председателе Департамента государственной экономии Н.С. Мордвинове - 1.01.1810, служил затем при государственном секретаре А.С. Шишкове и с ним совершил заграничный поход 1813, правитель канцелярии при наместнике по делам Бессарабской области - 23.05.1816, бессарабский губернатор - 16.05.1825 и был им до 17.01.1828.

Умер в Петербурге. Похоронен на Смоленском православном кладбище справа от Троицкой церкви.

Писатель, член «Беседы любителей русского слова».

По показанию ряда декабристов, член Кавказского тайного общества (существовало оно или нет, до сих пор точно не установлено). Следственный комитет оставил это без внимания.

Братья и сёстры:

Татьяна (1771 - 1799), замужем за Иваном Игнатьевичем Прохоровичем;

Илья (15.07.1773 - 15.02.1853), юрист, профессор Харьковского университета; женат на Софье Ивановне Халанской (ск. 8.08.1859);

Ефим (ск. 15-ти лет);

Александр (ск. во младенчестве);

Иван (24.06.1778 - 02.1808);

Роман (1784 - 15.01.1820, СПб., Лазаревское кладбище Александро-Невской лавры), профессор-филолог;

Марья (1786 - 1851), замужем за Саввой Фёдоровичем Самусем;

Гликерия (13.05.1788 - 22.07.1829), замужем за Александром Ивановичем Максимовичем (13.08.1782 - 1852);

Егор (23.04.1790 - 9.02.1875, СПб., Новодевичий монастырь), тайный советник, дипломат, писатель; женат на Юлии Павловне Криницкой (21.06.1809 - 4.04.1876, СПб., Новодевичий монастырь).


ГАРФ, ф. 48, оп. 1, д. 251.

2

К.Ю. Ерусалимский

«Ужасный перелом служебному пути»: В.Ф. Тимковский и движение декабристов

Судьба видного писателя, знатока русской истории, чиновника Василия Фёдоровича Тимковского (1781-1832) до недавнего времени привлекала внимание учёных в связи с изучением биографических данных о его братьях. Часть личного архива Василия оказалась у его брата Егора, рукописи сочинений выявляются с 1900 г. в разных хранилищах.

К изучению биографии В.Ф. Тимковского впервые обратился Л.А. Шейман. Один из самых сложных сюжетов здесь представляет связь Василия Фёдоровича с декабристами и то служебное несчастье, которое постигло его после восстания 14 декабря: «Обстоятельства его привлечения к этому делу окружены такой же тайной, как и многие другие эпизоды жизни Василия Фёдоровича. По-видимому, он был превосходным конспиратором».

Политический кризис, последовавший за смертью Александра I, не обернулся для Василия Тимковского потерей жизни, свободы, дворянства или карьеры. Следствие, за неимением достаточных улик его причастности к тайным обществам, вынесло оправдательный приговор. Но в виду ряда причин, которые предстоит выяснить в данной работе, он испытал сильное потрясение и стал если не участником, то жертвой декабрьского восстания.

Новые источники позволяют полнее воссоздать отдельные эпизоды деятельности В.Ф. Тимковского. Сведения о событиях последних лет его жизни могут быть почерпнуты из семейной переписки Максимовичей. Кроме того, сохранились биографические заметки Е.Ф. Тимковского о себе и своей семье, причём основное внимание он уделил Василию, с которым долгое время служил в Азиатском департаменте и к которому был особенно привязан.

Заметки существуют в двух версиях. Первая - со значительными пропусками в тексте - посвящена только Василию и составлена вскоре после его смерти. Вторая представляет собой расширенную автобиографическую справку с привлечением и уточнением сведений первой версии и материалами о других родственниках, она завершена не ранее 1868 и не позднее 1875 г., когда Е.Ф. Тимковский умер.

Документы о собственности Тимковских позволяют прояснить вопрос об отношении Василия Фёдоровича к крепостничеству. Нами также найдены новые эпистолярные и шире привлечены мемуарные источники, использованы архивные данные о назначении В.Ф. Тимковского на пост Бессарабского губернатора и кризисе в его карьере, связанном с восстанием декабристов.

Род Тимковских происходит от казака Бубновской сотни Переяславского полка Тимофея Антоновича, переселившегося на левобережье после заключения Прутского мира 1711 г. Его сын, Василий Тимченко, участвовал в турецкой войне при Анне, затем постригся в Киево-Печерской лавре.

У Назария Васильевича в браке с Анастасией Просяницкой было четыре сына - отец всего знаменитого рода Фёдор (1839 - 29 августа 1790) и Иван (ум. 1821 или 1823 г.); о других сыновьях - Андрее и Дамьяне - ничего не известно.

У Фёдора было 10 детей: Татьяна (1771-1799, замужем за И.И. Прохоровичем), Илья (15 июля 1773 - 15 февраля 1853 г., женат на С.И. Халанской), Иван (24 июня 1778 - около 1808 г.), умершие во младенчестве Александр и Ефим, Василий (10 марта 1781 - 3 декабря 1832 г.), Роман (1784-1820), Марья (1786-?, замужем за Ф.С. Самусем), Гликерия (13 мая 1788 - август 1830 г., замужем за А.И. Максимовичем), Егор (23 апреля 1790 - 9 февраля 1875 г., женат на Ю.П. Криницкой).

Ранняя смерть отца стала первым тяжёлым ударом в жизни Василия. Семья оказалась на грани нищеты. Егор Фёдорович вспоминает, что отеческая помощь приходила в то время от дяди Ивана, который посвятил себя Богу и иногда навещал их (в д. Згарь) из Печерской Лавры. Последние годы жизни он провёл в Мошногорском монастыре.

Творчество Василия Тимковского, отзывы современников и послужные списки свидетельствуют о его редких способностях, усердии и трудолюбии.

Родился он в с. Деньги Золотоношского уезда Полтавской губернии, где получил первое образование от крестьянина-самоучки Андрея Кулибы (Кулида). Воспитанник монахинь Благовещенского и монахов Братского монастырей, Василий готовился к послушничеству.

В детстве он часто болел. Однажды по дороге из Киева в Згарь кони испугались грохота цепей колодников и понесли его. Василий неудачно выпрыгнул из брички и сломал ногу. Дважды потом её вправляли, но всю жизнь он ходил прихрамывая.

Закончив Киевскую духовную академию, Василий Тимковский занялся литературной деятельностью, «воспротивился намерению родителей» и, увлечённый идеей государственной службы, в 1801 г. поступил в Московский университет. Уже в Киеве Тимковский начал заниматься переводами и сочинять стихи на духовные и светские темы. В начале XIX в. были напечатаны его переводы. С 1807 до ноября 1809 г., в степени кандидата словесности, он занимал должность помощника инспектора в Академической гимназии при Московском университете.

1 января 1810 г. в чине титулярного советника он поступил на государственную службу, на которой состоял до 1830 г. Сначала Тимковский был при председателе Департамента государственной экономии генерале Н.С. Мордвинове, являлся соавтором отдельных его «мнений».

Сохранилось его стихотворение «Песнь на учреждение Государственного Совета», написанное 30 марта 1810 г., видимо, совместно с братом Ильёй:

Петрополь освещён зарёй;
Какая свежесть всех волнует!
Орёл весенний воздух чует.
Нева! струи за Зунд пролей,
вещай об Александре.
Предчувствие збылося...

Ода преисполнена идеалами гражданских подвигов и свободолюбия: царей «потомство строго судит» и хвалит не «мишурные дела», «а подвиги благие, / Отечеству заслуги» (10 строфа). Василий Фёдорович в то время жил в доме адмирала, летом отдыхал на его даче в Ораниенбауме. Мордвинов собирал сведения о развитии промышленности и даже во время прогулок с подопечным заставлял его «сосчитывать по улицам вывески разных ремесленников по роду их занятий».

В 1811 г., по поручению министра народного просвещения графа А.К. Разумовского, В.Ф. Тимковский составляет правила для руководства министерством («Некоторые замечания в рассуждении народного просвещения в России»), в которых предлагает прекратить подражание иностранцам, распространить практику домашнего воспитания, расширить права университетов.

В начале 1812 г. Василий Тимковский был переведён на службу к госсекретарю А.С. Шишкову «для редакторской части», стал его постоянным спутником и сотрудником в путешествиях по России и Европе, участвовал в составлении манифестов. По сообщению Е.Ф. Тимковского, перед походом на Париж государь заметил «недостаток способностей Шишкова», оставил его со своей тёщей и императрицей Елизаветой Алексеевной в Бруксгаме. А.Л. Нарышкин и А.М. Голицын содействовали получению отпуска для В.Ф. Тимковского, и он посетил Италию с Голицыным.

По дороге из Берлина в Россию в сентябре - октябре 1814 г. им был написан «Путевой журнал», в котором, наряду с живописными картинами балканского природного мира, приведены уникальные сведения о прусской политике по онемечиванию лужицких сербов. Как отмечает А.И. Степанович, В.Ф. Тимковский продолжил исследовательскую работу А.И. Тургенева и А.И. Кайсарова, которая, благодаря П.И. Кеппену, стала программной частью этнографических изысканий Академии наук.

Записи путешественника отражают его душевные переживания и позволяют представить его внимание к истории, раскрыть взгляды на роль государства в национальном вопросе. Славянские древности овеяны для него священной таинственностью, и он верит в возможность воссоздания полузабытых обычаев.

Сказочные медитации переплетаются с аналитической работой, образуется единое пространство ретроспективного осмотра: «Первые шаги по земле сербо-вендской были не приятны. Низкая песчано-топкая земля покрытая мелким, редким сосновым лесом; по дороге изредка стоят ивы. Не видно больших деревень, только вдали слышен был лай пса - признак Селены. То была деревня Цейц влеве (так в тексте. - К.Е.) от дороги.

Село солнце, когда переехал границу. Ночь сумрачна. Звёзды проглядывали сквозь облака. Я мечтал о тех временах, когда словяне в первый раз пришли в сею страну. Silvis horridam aut paludibus. А ведьмы жили в шалашах среди холмов песчаных и болот непроходимых, в сих лесах дремучих, и покланялись своему Световиду, Перуну, Чернобогу и пр. и пр.»

Автор «Путевого журнала» поддерживает прусское правительство в стремлении привить у славян христианство и просвещение, но удивляется медлительности этих мероприятий и бедности, косности населения.

Определяя причины изъянов в национальной политики Пруссии, Василий Фёдорович демонстрирует особое понимание государственных задач в обращении с малыми народами: «Венды трудолюбивы, но причины важные препятствуют развитию их промышленности. Важнейшая из сих причин есть их рабское состояние, которое, что бы впрочем не говорили в пользу сего несправедливого постановления - естественным образом должно иметь следствия, по крайней мере, для крестьянина вредные.

Сие же рабство и ещё более отдельность, особность вендов от их сообитателей - немцев, взаимное недружелюбие и недостаток для вендов способов учиться высшим наукам на их отечественном языке - останавливает вендов на поприще образования».

Преодоление хозяйственной разрухи, по мнению наблюдателя, зависит от гуманного влияния на приобщение славян к европейскому обществу. Немецкий пастор Фрице просит Тимковского обратиться к А.С. Шишкову и через него донести до сведения короля о горестном состоянии «вендов сиротствующих»: «В самом деле, - пишет путешественник, - одобряя намерение Прусского Правительства истребить разноязычие в своих землях, нельзя похвалить строгих решительных насильственных мер, им избираемых. Наречие сербовендское должно умереть и умрёт. Но начто ускорять гибель его, начто мешаться в Планы Природы, начто бременить жестоко народ простой и добрый?»

Освобождение лужицких сербов от немецкой зависимости представляется путешественнику маловероятным, но он решается сформулировать целую программу русского покровительства в содействии сохранению славянской культуры: «Какое поприще для просвещённых богачей Руских [так в тексте. - К.Е.]! Отделив часть от избытков своих, они могут пустить благотворную росу на землю Сербо-ведскую и изсыхающая ветвь широкосеристаго дуба словянскаго оживёт, оплодотворится! -

Они могут назначить известныя суммы для поддержания молодых людей, учащихся в саксонских университетах, обязав их заниматься языком Сербо-вендским и даже церковно-славянским. Академия Рускаго языка пусть даст младшему Фрике деньги на напечатание словаря, им собраннаго; а Санкт-петербургское Библейское общество само, или чрез Великобританское и иностранное библ[ейское] общество должно купить у него Библию его и роздать безденежно Вендам бедным, должно печатать другия для них книги».

Предложения практичны, оформлены как вольные мечтания и лишены прямых намёков на панславянские проекты и на причастность автора к определённому общественному заказу. В сочинениях В.Ф. Тимковскрого (и дневник не исключение) присутствует черта, которую замечали в нём самом собеседники: эмоциональность при обращении к политическим темам, которая позволяла свободно иронизировать и придавать обсуждаемым предметам романтическое звучание с «беспечной весёлостью», душевными откровениями, пессимистическим морализаторством, интонациями тоски и преждевременного разочарования. В начале октября (по старому стилю) «Путевой журнал» был завершён и чиновник отправился в Петербург.

По возвращении В.Ф. Тимковский поселился в доме А.М. Голицына на Английской набережной. До 1816 г. работал в Государственной канцелярии под начальством А.Н. Оленина. Около 1815 г. состоялось знакомство с канцлером Н.П. Румянцевым. Какую-то роль в этом событии мог сыграть Оленин, нужно учитывать и известность братьев Тимковского среди сотрудников канцлера, и территориальную близость домов Голицына и Румянцева. По поручению канцлера Василий Фёдорович отправился в Москву, где в Архиве Коллегии иностранных дел (КИД) собирал документы, «относящиеся к истории Курбского». «Опыт» был закончен к маю 1816 г.

23 мая 1816 г. В.Ф. Тимковский в чине надворного советника определён правителем канцелярии при полномочном наместнике по делам Бессарабской области. Трудно сказать, можно ли считать это почётной ссылкой, например, за первый том «Опыта» о князе Курбском, подготовленный при содействии Н.П. Румянцева, А.Н. Оленина и московских сотрудников Румянцевского кружка. Возможно, Тимковский сблизился к тому времени со Стурдзами, родственниками первого губернатора Бессарабии.

Конечно, неверно мнение Ф.Ф. Вигеля, что КИД не посылала малоросса за границу, потому что он не знал иностранных языков или знал их плохо. Мемуарист не информирован о переводах своего соперника, о цитировании им немецких источников в книге о Курбском. Судя по «Путевому журналу», В.Ф. Тимковский говорил на немецком. Правда, о его знаниях французского трудно судить.

Происхождение чиновника и его внимание к окраинным культурам, его поэтические представления о самоотверженной службе «по Плутарху» подталкивали его к неординарным, сложным шагам, и вероятнее, что он отправлялся на опасные и непривлекательные посты по собственному почину. Торжественное изгнание казалось писателю и мыслителю достойной наградой за честность.

В своей книге 1816 г. он эмоционально морализировал на тему несправедливых политических репрессий. Например, честный князь С.Ф. Курбский получил своеобразную награду «за своё усердие» - он не угодил своим мнением и «был навсегда удалён от Двора»; дважды был изгнан, по мнению автора, главный герой книги князь А.М. Курбский: «Сам Король не возлюбил его. По сему-то Князь Курбский не являлся при Дворе, а жил на Волыни в своём Ковле».

Прочтение жизни и подвигов представителя знати XVI в. вписывается в идеал службы исследователя. В январе 1826 г. В.Ф. Тимковский, находясь на грани отставки, закричит в лицо управляющему МВД В.С. Ланскому, что «на службе, кроме болезней и долгов, он ничего не нажил; имел одно неотъемлемое, честное и безупречное имя». Потеря честного имени тогда стала непреодолимым бедствием.

Ф.Ф. Вигель наградит своего противника жёсткой характеристикой, в которой многое кажется выражением смеси смутного чувства неприязни и восхищения со стороны мемуариста к странному «горькому пьянице»: «Родившись в веке филозофизма и либерализма, он не веровал ни в Бога, ни в добродетель; честь была единственным верованием, которое как-то в нём уцелело. Одним словом, это был величайший эгоист, настоящий человек девятнадцатого века». Оставим все «-измы» для специального анализа и отметим высказывание, вполне согласное с другими сведениями: «честь была верованием».

На службе у И.А. Бахметева В.Ф. Тимковский приложил особые усилия в Комиссии по рассмотрению прав на обладание монастырским имуществом в Бессарабии, разоблачил взяточничество и показал твёрдость в деле Манук-Бея, стремившегося удержать в своих руках 400 тыс. десятин казённой земли. Восемь месяцев тянулся процесс. Правителю канцелярии было предложено около 50 тыс. руб. только за то, чтобы он не присутствовал на судебной комиссии, но взятка была отклонена, и вскоре бескорыстный чиновник прославился выигранным делом.

Ф.Ф. Вигель пристрастен, когда пишет, что «на сих лаврах почил он и никаких других поручений от Бахметева принимать не хотел. Не сим одним вывел он его из терпения, но явным к нему неуважением и беспрестанными шутками, на счёт его распускаемыми».

Гораздо больше о причинах неудовольствия со стороны Бахметева и его стремлении устранить деятельность сотрудника из Бессарабии сообщает Е.Ф. Тимковский. По его словам, брат был возмущён тем обстоятельством, что жена наместника В.О. Бахметева контролировала заседания Комитета, на которых рассматривались бумаги родственников Стурдзы и отчёты о снабжении русской армии во время турецкой войны; многие книги счетов со статьями на круглые суммы были преднамеренно залиты чернилами. Высказав открыто недовольство ходом заседаний, Тимковский покинул Комитет, после чего Бахметев начал распускать о нём сплетни и открыто издеваться: не сидится, мол, в Комитете, посиди на гауптвахте.

Однако поводом для перевода стали не старания начальства, а приезд в Бессарабию Александра I, во время которого Василий Фёдорович сблизился со статс-секретарём графом И. Каподистрия, который содействовал переходу Тимковского в Коллегию иностранных дел. К тому времени (около 1817 г.) мог относиться утерянный труд учёного «История Бессарабии».

В Петербурге Тимковский поселился в доме Н.П. Румянцева, но вернуться к историческим исследованиям не смог. Указом от 11 августа 1818 г., уже в чине коллежского советника, он был переведён в Государственную КИД, где с 23 апреля 1819 г. был начальником обоих отделений Азиатского департамента (директор - К.К. Родофиникин).

Об этом периоде его жизни сохранились воспоминания И.Н. Лобойко, относящиеся к 1850-м годам. Автор приписывает Василию Тимковскому идею просмотра государственного архива с целью «отделить дела и документы, относящиеся к Турции и Азии». К нему прикомандировали А.И. Лёвшина. Разбор бумаг занял два года.

Лето 1820 г., согласно К.А. Полевому, Василий Фёдорович провёл в Москве в обществе В.С. Филимонова, где состоялось его знакомство с Н.А. Полевым. Критик был посвящён в творческие планы написания биографии А.М. Курбского и позднее оповестил читателей «Телеграфа» о намерении Тимковского, «почтенного знатока отечественной Истории», издать «Историю о великом князе Московском», о том, что он «несколько лет занимался сим трудом», но «другие занятия отвлекли его потом от окончания труда».

По записям К.А. Полевого можно понять, что к 1820 г. учёный чиновник не оставил мысли продолжить свои исторические разыскания: «Василий Фёдорович первоначально назначал себя также к учёному поприщу и имел к тому большие способности. Он был знаток латинской и немецкой литературы и, перешедши в службу дипломатическую, любил словесность и науки искренно».

Мемуарист отмечает и те качества знакомого, которые единодушно подтверждают Е.Ф. Тимковский, П.А. Вяземский, П.И. Пестель, А.П. Юшневский, Ф.Ф. Вигель, А.И. Казначеев - остроумие, граничащее с вольномыслием: «Он отличался в обществе чистым малороссийским юмором, даже говорил с сильным акцентом малороссиянина и, кажется, даже умел употреблять это как дипломат, высказывая с видом шутливого простодушия многое, чего нельзя выразить в обыкновенных формах разговора. Это же свойство ума чрезвычайно скоро сближало с ним, потому что он был и умён, и остр, и учён с какою-то беспечною весёлостию».

В.Ф. Тимковский знает «чуть не наизусть» Горация, цитирует его во время дружеских пиров, применяет «к настоящему сближения из истории греческого и римского мира». Юмор превращал его в «душу компании» и ещё не был похож на желчь, которой он будет пугать чиновничество после 14 декабря. Острый, едкий, но это был именно юмор. Античность переходила в повседневность, и московское окружение Тимковского даже после его отъезда продолжало беседы «за бутылкой хорошего вина», во время которых Филимонов - «Меценат», а Николай Полевой - «Юноша».

В 1820 г. Василий Фёдорович становится председателем Оренбургской пограничной комиссии. Тогда же ему была предложена поместная земля в Бессарабии, но он от неё отказался. К.К. Родофиникину не импонировало усердие подчинённого, который позволял себе держаться перед ним свободно: «Вы, Василий Фёдорович, слишком глубокомысленны, а мы любим делать дело на походе». На упрёк в непонимании «дидактической части» работы Тимковский отвечал: «Охотно уступаю Вам в этом, тем более, что не понимаю дидактики в нашем деле».

Сотрудники прямо приписывали заслуги в работе Департамента Василию Фёдоровичу в обход директора, что его раздражало, и он только содействовал назначению Тимковского в Оренбург, где тот приступил к делу о судьбе хана киргизов Меньшей орды Ширгазы Айчувакова и его противника богатыря Арупгазы, а также начал борьбу с жёстким и слабоумным чиновником П.К. Эссеном.

Колкий на язык председатель Комиссии при поддержке А.И. Лёвшина успел составить отчёт для КИД и боролся с оренбургской администрацией против мнения о неблагонадёжности хана и за смягчение политики по отношению к киргизам. Борьба закончилась вмешательством царя и его решающей резолюцией: «Совершенно согласен с мнением Тимковского», после чего вскоре в апреле 1821 г. коллежский советник вернулся в Петербург.

По указу от 19 февраля 1822 г., после письменной просьбы А.П. Ермолова от 8 сентября 1821 г., Тимковский прибывает в его распоряжение в начале ноября 1822 г. и остаётся на Кавказе до конца 1824 г. Осенью 1822 г. он оказался проездом в Москве, где встретился с племянниками.

Главноуправляющий Кавказа предлагал издать сборник судебных обычаев народов, присоединённых от Персии. А.П. Ермолов в письме к графу К.В. Нессельроде просил отправить к нему чиновника КИД для «разных поручений», преимущественно для дел, относящихся «до устройства и образования ханств, вступивших из-под Персидского владения в подданство России и кочевых народов, в Кавказской и Астраханской губернии обитающих».

Просьба касалась В.Ф. Тимковского, уже известного генералу в качестве председателя Оренбургской пограничной комиссии, «по его правилам и усердию к службе, и имеющаго сведения о Азии». Необходим был исследователь, эксперт, который бы «три или четыре месяца» перед поездкой за помощью одного или двух чиновников составил подборку сведений в архивах КИД и других министерств по теме своих будущих занятий.

Издание не было осуществлено. Объяснения современников не раскрывают причин этого. Ф.Ф. Вигель, как обычно, возмущён ленью Тимковского, который каждый день собирался заняться делом, но так и не собрался в течение полутора лет. По мнению Е.Ф. Тимковского, всему виной был «Проконсул», занятый лишь интригами и борьбой с Нессельроде и Гурьевым: «Оставаясь в бездействии, Василий Фёд[орович] увлёкся и там-то развилась в нём несчастная наклонность к крепким напиткам».

Кажется, наклонность появилась раньше. В октябре 1814 г. он закончил путешествие по землям лужицких сербов бутылкой старого хорошего Вирцбургского («пил, читал некоторые стихи и стихотвореньи Пешковом,- наслаждался бытием моим - ещё пил, не мог читать - молчал, упивался и вином и удовольствием»), летом 1820г. он был завсегдатаем ежедневных «медленных обедов» с бутылкой хорошего вина у В.С. Филимонова.

Очень осторожен в своих оценках в письме от 5 сентября 1824 г. из Нальчика А.П. Ермолов. Он пишет, что Тимковский выполнил бы «все поручения», «но слабое здоровье статского советника Тимковского с прибытием его в Грузию расстроилось ещё более и, наконец, болезнь его усилилась до такой степени, что, по заверению здешних врачей, одна перемена климата и пользование наилучших медиков в столице могут восстановить его здоровье».

Близкое впечатление передаёт Е.Ф. Тимковский в письме к М.А. Максимовичу от 13 мая 1824 г.: «Я не очень давно получил письмо от брата В.Ф. Он не совсем здоров, и будет нынешним летом пользоваться минеральными водами, по сю сторону Кавказа находящимися. Кажется, обстоятельства скоро приведут его в наши объятия. Пиши к нему чаще; спрашивай его совета в твоих занятиях; он гораздо опытнее меня». Видимо, Василий признавался брату в намерении покинуть Тифлис (и Георгиевск). Воды не помогли.

К 28 января 1825 г. статский советник возвратился из Тифлиса в Петербург, побывав по пути в д. Турановке у старшего брата Ильи. Некоторое время Василий Фёдорович пользовался в Азиатском департаменте всё той же двусмысленной опекой К.К. Родофиникина. В подписанном им рапорте в Министерство финансов объяснение Ермолова было обращено на пользу Тимковскому. Принимая «в соображение особенно ревностное служение и болезни, от усилия при выполнении поручений начальства полученные», генерал, по словам директора, ходатайствует о сохранении ему содержания, что и было исполнено. Хлопоты заставляют смягчить точку зрения Егора на отношения между братом и его начальником, возможно, почерпнутую из разговоров с Василием.

Указом от 26 августа 1825 г. последовало назначение Тимковского Бессарабским гражданским губернатором. Отставка с этого поста К.А. Катакази рассматривалась с февраля 1825 г., а новому кандидату содействовал А.И. Лёвшин. И.Н. Лобойко считает, что повышением Василий Фёдорович был обязан К.К. Родофиникину, который, в благодарность за помощь в достижении поста директора Азиатского департамента, «доставил Тимковскому место гражданского губернатора в Бессарабии». Нет оснований исключать помощь Родофиникина своему подчинённому, однако она не объясняется необходимостью карьерного воздаяния.

Другой, разочарованный недоверием графа М.С. Воронцова, претендент на губернаторство, Ф.Ф. Вигель около 29 декабря 1825 г. отмечал: «О Тимковском не было ни слуху, ни духу: по назначении своём пятый месяц без дела и без всякого предлога проживал он в столице. Сей странный человек ничем не дорожил и никем не уважал. Может быть, хотелось ему протрезвиться перед выездом, дабы не совсем в пьяном виде явиться на губернаторство, но, видно, в этом никак не успевал».

Трудно принять едкие упрёки мемуариста (позднее он сам смягчит оценки произошедшего). В Петербурге разворачивались события, помешавшие Василию Фёдоровичу своевременно выехать.

Долгое рассмотрение о подъёмных деньгах и окладе затянулось в связи с отъездом А.А. Аракчеева в Грузино и Александра I в Таганрог. Речь шла о выплатах за 1824 г., и требовалось личное участие губернатора в разбирательстве. Смерть императора и переприсяга нарушили все планы.

«Этим промедлением в отъезде, - записал Е.Ф. Тимковский, - воспользовались враги Василия Фёд[оровича], и так как по случаю второй присяги Императору Николаю Павловичу (12 декабря) Ермолов долгое время не высылал с Кавказа новых присяжных листов по причине разбросанности отрядов, - то, бросив тень подозрения на Ермолова, они выставили и Василия Фёд[оровича] эмиссаром Ермолова, присланным набирать для него партию и участвовать в возмущении, происшедшем 14-го декабря 1825 года».

3

*  *  *

Общество Отдельного Кавказского корпуса под руководством «Проконсула» вызывает противоречивые суждения исследователей. М.В. Нечкина принимает возможность существования заговора и причисляет к нему А.И. Якубовича, Н.П. Воейкова и В.Ф. Тимковского. Н.Я. Эйдельман считает, что «Кавказское общество» оказалось прежде всего фигурой в замысловатой следственной игре П.И. Пестеля. Как показывает М.А. Давыдов, отношение А.П. Ермолова к революции было сугубо отрицательным. Хотя современники замечали его заговорщическую деятельность и пособничество деятелям тайных обществ, для него такая помощь была разновидностью «постоянной заботы о подчинённых всех рангов». На него рассчитывали, но в решающий момент, не поддержав ни одну из сторон, он не оправдал ничьих ожиданий.

Важно всё же, что у следствия были основания поверить Пестелю (или использовать его) и привлечь Ермолова. Однако, на мой взгляд, появление имени Тимковского в списке заговорщиков имеет основания и причины, независимые от степени достоверности показаний декабристов о «Кавказском обществе».

Известно о дружеских отношениях В.Ф. Тимковского со многими представителями тайных обществ. Егор Фёдорович во второй версии своих воспоминаний добавляет на полях карандашом, что, по словам декабриста, его брата посещали А.И. Якубович, Алексей, Александр, Егор и Пётр Толстые. Среди его знакомых Л.А. Шейман обоснованно называет также В.И. Штейнгейля, А.А. Авенариуса, С.Г. Волконского, П.Х. Граббе, Н.Н. Муравьёва-Карского, П.А. Муханова, С.Д. Нечаева.

Долголетнее знакомство связывало Тимковского с Корниловичами. С дядей декабриста, Степаном Ивановичем, сотрудничество могло начаться в 1816 г. в Кишинёве, когда оба под начальством генерал-лейтенанта И.А. Бахметева занимались вопросами межевания казённых земель. В это время (с 8 мая 1816 г.) А.О. Корнилович получил разрешение А.Ф. Малиновского на работу в МАКИД и приступил к исследованию военной истории XVIII в. Василий Тимковский, закончивший книгу об А.М. Курбском, уже тогда мог заинтересоваться службой «архивного юноши».

Сохранилось несколько писем 1821 г. от С.И. Корниловича племяннику, в которых Василий Фёдорович упоминается как их общий близкий знакомый. О частых встречах с ним Александра Осиповича свидетельствует также записка Тимковского от 29 октября (1821 г.?) с извинениями, что «настоятельность службы» не позволила ему ответить в Кишинёв, «а связь родственника, требующая посещения Именинницы, лишает меня приятного случая видеть у себя Вас, любезный Александр Осипович, и Г. Семёнова. Не теряю надежды, что неудобства сии исправятся скоро. Прошу сказать моё усердие Петру Александровичу». Тёплые отношения сохранились, 10 июня 1823 г. А.О. Корнилович писал дяде, что В.Ф. Тимковский рассказывал о Степане Ивановиче что-то «доброе» А.И. Лёвшину.

Интересно, что Александр Осипович вступил в тайное общество, познакомившись в Тульчине и Линцах с Пестелем и Юшневским в 1825 г., после чего он отправился с письмами для Северного общества в Петербург, где был схвачен. Учитывая планы лидеров Южного общества принять В.Ф. Тимковского в свои ряды, можно допустить попытку Корниловича связаться с ним тоже.

Уникальные известия о настроении брата в первые дни следствия и об атмосфере подозрительности и недоверия сохранил в своих мемуарах Е.Ф. Тимковский. К сожалению, он не определяет точных дат для описываемых событий, но некоторые уточнения можно внести по архивным данным.

В.Ф. Тимковский к декабрю 1825 г. жил в доме поэта С.А. Неёлова. После восстания на Сенатской площади и наговоров «дипломатов» напротив этого дома в хлебном магазине был создан наблюдательный пункт, и переодетый судебный пристав тщательно собирал информацию о поведении и посетителях Тимковского. И.И. Дибич вскоре вызвал к себе подозреваемого. На третий день после конфиденциального разговора с военным генерал-губернатором состоялся приём у Николая I.

В январе 1826 г. Василий Фёдорович дважды вызывался на аудиенцию к монарху, 3 и 10-го, в воскресные дни. Трудно сказать, сколько таких встреч состоялось. Думаю всё же, что одна. Чиновник должен был представиться императору. Первое приглашение от имени В.С. Ланского датируется 31 декабря 1825 г., и в нём говориться о желании Николая I принять Тимковского 3 января «по прежнему порядку».

Та же формула значится во втором приглашении на 10-е. Видимо, аудиенция должна была произойти 27 декабря 1825 г., но была отложена и перенесена ровно на неделю, затем ещё на неделю. В таком случае, встречу с И.И. Дибичем следует отнести к 7 января. Однако, скорее всего, она состоялась ещё в декабре.

Оттягивание отпускной аудиенции, за которой должен был последовать отъезд чиновника на место службы, могло быть связано с ознакомлением при дворе с послужными данными Василия Фёдоровича и подключением их к делу декабристов. Но Е.Ф. Тимковский передаёт слова В.С. Ланского, из которых ясно, что к моменту получения императором известий о подозрениях на губернатора аудиенция уже состоялась и произвела на Николая благоприятное впечатление.

Показания П.И. Пестеля и А.П. Юшневского о «Кавказском обществе» относятся к 4-5 января. Дом С.А. Неёлова какое-то время был под наблюдением, из чего ясно, что информация или подозрение о причастности Тимковского появилась у Комиссии ещё до того, как император узнал о названных показаниях, и, возможно, до самих показаний.

Тема и тон разговора с И.И. Дибичем также показывают полную неосведомлённость обоих собеседников о существовании обвинений против Василия Фёдоровича. Дибич не обращает внимания на встречный вопрос, официально ли или из частного любопытства спрашивает он его о А.П. Ермолове. Никакой двойной игры не чувствуется, а ответы Тимковского «в наилучших выражениях об Ермолове» оказываются искомым результатом для собеседника и он предлагает подтвердить их перед императором.

Из этого скорее следует, что недавно назначенный Бессарабский губернатор рассматривается как незаинтересованное лицо, как возможный свидетель заговора, но не как его участник. Вряд ли к 10 января государь ничего не знал о показаниях недельной давности и встреча прошла так безоблачно, как её изобразил Е.Ф. Тимковский (конечно, со слов брата) в многочасовой беседе о положении Кавказа и Бессарабии, о чуме и карантинах.

Остаётся загадкой, действительно ли Николай оставался в неведении относительно распускаемых слухов насчёт губернатора или старательно скрывал свою осведомлённость, чтобы не наносить преждевременных и оскорбительных доя честного чиновника ударов по его репутации. А.П. Юшневский говорил только об опасном уме и смелом образе мыслей В.Ф. Тимковского и о своей переписке с ним около 1818-1819 гг. П.И. Пестель распорядился принять губернатора в Южное общество в Тульчине, где тот должен был оказаться проездом в Бессарабии. Как скажет потом Николай I, этого было недостаточно для наказания.

Пока шло рассмотрение дела, приезда родственника с нетерпением ждали Максимовичи, о чём они часто писали в Москву к сыну: «Дяденьке Василию Фёдоровичу скажи наше почтение и прежнее желание его видеть» (21 октября 1825 г.), «о дяденьке В.Ф. слышим, что его ожидают в Турановке, а я каждые газеты смотрю о приезжавших в Москву, и всё нет да нет» (11 ноября 1825 г.), «мы, бывши в Новгороде (Северском. - К.Е.), слышали от дядиньки, что дядя Василий Фё[дорович] со дня на день собирается к нам с своим приездом, но Бог знает, что это значит, что его а сю пору нет» (31 января 1826 г.).

Только 3 февраля, как явствует из письма Гликерии Фёдоровны сыну, приходит известие от Василия и Егора Тимковских: «Вчера мы получили письмо с Петербурга от обоих дядинек и, наконец, слава Богу, я успокоилась, что они здоровы и благополучны; они отпустили своё письмо 19 генваря, и пишет дядинька, что выедет непременно через 5 или 7 дней; о, принеси его Бог поскорее; только жаль, милочка, что он не пишет на Москву, вот и ты, мой друг, порадуеся его увидевши, ибо я уже знаю, как ты желал этого». Однако, пообещав родственникам покинуть Петербург к концу января, Василий Тимковский не выполнил обещания.

Очередная задержка вызвана всё тем же делом Следственной комиссии. Возможно, к середине января относится следующий сюжет воспоминаний Е.Ф. Тимковского. Василий собирал вещи и готовился выехать, но ждал жалованья и подорожных и «ещё медлил, кажется, по страсти к Х.Я. В[ольф]».

Племянник А.П. Башуцкого должен был ехать с Тимковским до Глухова, но узнал о расследовании и уехал один, рассказав Егору Фёдоровичу о причинах поспешности. Егор не стал тревожить брата, но однажды обратился к нему и посоветовал самому посуетиться по поводу жалованья, так как «скоро начнёт таять дорога и путь будет тогда труден». Это произошло ближе к весне. Действительно, 5 февраля 1826 г. статский советник подал просьбу управляющему МВД выдать жалованье по 1 февраля.

Скорее всего, и описанные Егором Фёдоровичем мытарства Василия с получением денег относятся к началу февраля. Василий Фёдорович явился к А.П. Бутеневу и услышал, что подорожная не прислана. Во второй раз Бутенев «предложил Василию Фёд[оровичу] похлопотать самому в Канцелярии Военного Генерал-Губернатора Кутузова».

Дважды Тимковский был встречен в Канцелярии отговорками. И вот, в одно утро к нему на квартиру пришёл полицейский и объявил, что В.С. Ланской просил приостановить выдачу подорожных до серьёзного разговора, якобы «по Бессарабским делам». Василий почувствовал, что его обманывают, и тогда Егор рассказал всё, что узнал раньше от офицера: «Рассказ этот сильно огорчил Василия Фёд[оровича]; после ругательств употреблены были сигары в значительном количестве, и мадера».

Драматизм ситуации заключался в том, что Василия Тимковского скрыто оскорбили и ославили. Это для честного человека и дворянина было унизительно, равносильно предательству, лишало его возможности отстоять свою правоту и делало невозможной дальнейшую службу.

На следующий день после полицейского, сигар и мадеры состоялась встреча с министром. Ланской прямо открыл Тимковскому содержание показаний А.П. Юшневского.

Члены Комиссии передали показания государю. Ланской прибавил: «Государь однако выразился об вас самым милостивым образом, говорил, что знает вас лично с прекрасной стороны и не хочет верить, чтобы вы были замешаны; что он преследует законом виновные деяния, а образа мыслей преследовать не желает; что, наконец, если это нужно, можно, под благовидным предлогом, замедлить отъезд ваш из Петербурга до тех пор, пока объяснится дело».

Итак, император прямо не привлекая подозрительного чиновника, стремился скрыть от него наветы. Тимковский запомнился ему как верный «сослуживец». Клевета, между тем, потрясла Василия Фёдоровича, и значение теперь имело не отсутствие собственно вины, кроме «образа мыслей», и не мнение государя, пусть положительное, а сам факт привлечения его имени к порочащему следствию. И он тут же прямо и громко высказал всё Ланскому, чем напугал его и заставил прекратить встречу обещаниями, что  «всё объяснится к лучшему». Последнее уже не имело значения.

Страдающий недостатком здоровья В.Ф. Тимковский отреагировал на потрясения «новыми излишествами». Никакого успокоения «благополучное объяснение» не принесло: «мыши похоронили кота». Чиновник не выходил из дому, прогоны и подорожные были доставлены ему лично. Быстро были собраны вещи, и он отправился на юг.

Дальнейшие события демонстрируют как обострение его болезней и привычек, так и открытый вызов обществу, мстительную разнузданность, презрение к нормам служебного поведения и чиновному миру. Остроумие не покидает мыслителя, но становится желчным, безжалостным и граничит с жестокостью. Убитый морально, он совершает медленное социальное и физическое самоубийство.

Ф.Ф. Вигель после 6 февраля записал, что «Тимковский из Петербурга и не думал ехать», но вскоре А.И. Лёвшин писал ему, что «Тимковский совсем на отъезде». Каким-то образом в Турановке разузнали к 14 февраля, что Василий Фёдорович не остановится в Москве. Гликерия Максимович писала сыну: «Он едет на Белоруссию, и ожидаем его не со дня на день, а с минуты на минуту, и я думаю, он сегодня или завтра непременно будет, ибо уже дяденька И[лья] Ф[ёдорович] и лошадей на подставу велел превесть в Новгород».

В личном архиве М.А. Максимовича сохранилось письмо к нему дяди Василия от 16 февраля о том, что он намеревается 20 февраля выехать в «Бессарабскую Область», 23-го быть в Москве и через день или на следующий отправиться на Глухов и Киев. «Причины, удерживавшие меня здесь так долго, были естественны и обыкновенны», - дань цензуре. Затем подробно обрисован круг московских знакомых губернатора - это Д.Е. Василевский, Пичугины, Познанские, А.И. Базилевич, кн. П.Д. Черкасский. К этому кругу можно, по другим источникам, добавить В.С. Филимонова, Полевых, В.П. Ризелие, И.И. Давыдова, В.П. Титова. В это же время В.Ф. Тимковский переписывается (и встречается) с К.Я. Булгаковым, которому сообщает о намерении выехать 20 февраля.

Точную дату называет Е.Ф. Тимковский. С письмом от 21 февраля он передаёт в Москву М.А. Максимовичу первый том своего «Путешествия в Китай» и замечает: «Ты получишь сию книгу от брата Василия Ф., который сегодня отправляется в свою Бессарабию». Ф.Ф. Вигель пишет, что за несколько дней до его приезда в Петербург (около 21 марта) новый губернатор, наконец, выехал.

Можно полагать, отъезд состоялся значительно раньше появления Вигеля в столице, и наиболее надёжна дата из письма Е.Ф. Тимковского. Дело в том, что уже 15 марта Василий достиг Турановки, а через неделю был на Заводе у Максимовичей. Трудно представить, что дорога из столицы на Украину заняла меньше двух-трёх недель.

«Узнавши об его приезде и надеясь услышать новости о происходившем в Петербурге, - рассказывает Егор Фёдорович, - в Турановку съехалось много знакомых, но В.Ф., не отвечая на все расспросы, или читал гостям сказку о Бове-Королевиче и восхищался ею, или рассматривал картину как мыши кота хоронят».

Нетрудно представить причины напускного юродства. Родственники могли расспрашивать о следствии над декабристами и тем невольно задеть оскорблённое самолюбие Василия. Неслучайны и выбранные им распространённые (и преследуемые церковью) сказочные сюжеты, в которых сильны мотивы унижения и предательства.

Видимо, долго гостить у родственников он не собирался и, по словам Г.Ф. Максимович, 25 марта должен был выехать в Чернигов. Распутица не позволяла торопиться, и целый месяц Василий промаялся в Турановке, на Заводе, в Локотках и Рославце. Как пишет сестра Гликерия, «22 апреля в 8 часов утра мы простились с своими радостыми, с своим утешением, может быть и надолго».

Через Одессу Тимковский прибыл в Бессарабию. Здесь он сразу же показал себя как жёсткий управляющий (почти кощунственно резко в условиях постоянной угрозы эпидемии звучат его слова - «при мне чумы не будет: чума любит ленты и аренды; а мне ни лент, ни аренд не нужно»). Он заострял свои замечания служащим, старался придать своим упрёкам вызывающую, шокирующую форму, зная, что в таком виде они дойдут до графа М.С. Воронцова. Так и получалось: его слова «были переносимы» графу «вместе с известиями, что Губернатор пьёт много вина и в эту пору не щадит никого в своих речах».

Граф Ф.П. Пален старался сохранить бюрократическую идиллию и не допускать на юге отставок и смещений со службы. Казалось, губернатор Кишинёва делает всё, чтобы помешать этим планам. Притом какая-то часть тамошнего общества была на его стороне. 30 октября 1826 г. Н.С. Алексеев писал А.С. Пушкину: «Место Катакази занял Тимковский, ты его верно знаешь: он один своим умом и любезностью услаждает скуку».

Между тем, слухи о поведении гражданского губернатора появились в Петербурге. Во время турецкой миссии по случаю заключения Аккерманской конвенции Василий Фёдорович вступил в конфликт с гостями и однажды, «в нетрезвом виде, разговаривая с турецкими чиновниками в заседании Комиссии, выхватил у одного из них кинжал и начал им размахивать».

Видимо, после этого инцидента с кинжалом активизировались доносы «дипломатов» (если не имеются в виду представители турецкой миссии), стремившихся воспользоваться моментом и устранить неуживчивого чиновника. А.И. Казначеев в письме от 25 декабря 1826 г. тайно сообщил И.П. Липранди о том, что губернатор «очернён перед Государем дипломатами» и возможна из столицы «невыгодная смена».

Насколько нежелательно подобное развитие событий, показывают следующие строки: «Однако же думаю, что если Вас[илий] Фёдорович чувствует в себе довольно силы прекратить всякое сношение с веществом, отягчающим иногда умную и благородную его голову, то пусть остаётся на своём месте, примется за работу и делами опровергнет хулу, достигшую до престола увеличенною и обезображенною.

Мы его любим и уважаем, но всё-таки не можем разуверить, что он изъят от слабости разстроивать себя иногда вином, иногда желчию своею, иногда болезнию. Теперь пришёл ужасный перелом его служебному пути. Чтобы отклонить его, надобно, чтобы он себя переломил, очнулся и подвигнул мощныя свои способности для ниспровержения неблагонамеренных дипломатов, возстановления себя и пользы службы. Не оставляйте его в горе, ободряйте сколько можно, дабы не случилось нещастия».

Тимковского любят и уважают, ценят «умную и благородную его голову», «мощные способности» и призывают взяться за работу. В жизни и общении, видимо, он остаётся прежним остроумным и добродушным, «душой компании». И всё же, А.И. Казначеев тонко почувствовал душевный надлом в Василии Фёдоровиче, и речь уже шла не о «восстановлении себя и пользы службы», а о приближении несчастья (не без сознательного содействия Тимковского). О том же говорит Г.Ф. Максимович: «Брат Василий живёт в Кишинёве. Ах! Как жаль брата Василия, сам себя губит».

К.К. Родофиникин просил Егора Фёдоровича вызволить брата со службы. И вскоре тот и А.И. Лёвшин написали в Бессарабию, советуя губернатору взять годичный отпуск «для излечения». Благодаря содействию Ф.П. Палена и М.С. Воронцова, А.А. Закревский согласился на годичный отпуск с сохранением содержания в 14 тыс. руб. асс. Год Тимковский прожил в Кишинёве, а затем в 1829 г. был окончательно уволен с пенсией в 1 тыс. руб. асс.

Отставки не последовало. Василий Фёдорович в конце 1829 г. приехал в Петербург и поселился (до весны 1830 г.) у брата Егора, который исходатайствовал для него должность эксперта при Азиатском департаменте на 500 руб. асс. в месяц. Восстановились и отношения с Бутовскими и Вольф, но женитьба не удалась. «Вообще, по возвращении своём из Бессарабии в Петербург, - пишет Егор Тимковский, - Василий Фёд[орович] более и более стал поддаваться грустному настроению духа. Посещая дом братнего тестя, П.В. Криницкого, он нередко уходил на крыльцо, спускавшееся из дому в сад, и там, садясь на нижних ступеньках, задумывался.

Когда старались выводить его из этой задумчивости и приглашали его присоединиться к собирающемуся обществу, он не раз говаривал: "Оставьте меня; разве вы не видите, что я нахожусь в точке замерзания". Иногда же, присоединясь к обществу и находя в нём лиц, бывших в близком отношении к Родофиникину, в их присутствии пускался в разбор его действий и поступков, добавляя, что, если бы только мог, повесил бы Родофиникина на кишках Нессельрода; что нередко приводило в смущение и П.В. Криницкого, и его гостей, и самого Егора Фёд[оровича]».

Вызывающее желание «повесить одного начальника на внутренностях другого» вписывается, казалось бы, в образ свободомыслящего радикального республиканца. П.А. Вяземский (точнее, инкогнито NN, герой его записных книжек) говорил: «В Петербурге есть Тимковский Катон-цесор, а этот просто Тимковский-Катон». В историографии предпринимались попытки сопоставить подобные замечания со строками А.С. Пушкина о П.Я. Чаадаеве - «Он в Риме был бы Брут...»

И всё-таки вольномыслие неудачливого римлянина предстаёт самодостаточной повседневной практикой (всё та же «bavardage atroce»), не переходящей в чёткую политическую программу, что, впрочем, отмечается и у многих действительных участников декабристского движения. По крайней мере, не следует забывать, что какие-то запрещённые идеи смелый чиновник высказывал «с видом шутливого простодушия», с учёной весёлостью во время «медленных обедов».

«Горьким пьяницей» Василий Фёдорович стал вследствие карьерных и личных неудач, по физической слабости, но, не в последнюю очередь, потому, что пьянство и помешательство («точка замерзания») в определённой системе ценностей (скажем, в устах Вертера) отождествлялись с творческим состоянием. Как сказал бы П.А. Вяземский, «урывками от пьяных бесед предавался он, наедине и втихомолку, трезвому пьянству Муз».

Свобода обреталась в дружеском застолье, на службе и в творческом порыве. Дело декабристов «отрезвило» Тимковского, отобрало у него честное имя и ожесточило чиновника, всю жизнь посвятившего бескорыстной службе Отечеству. Можно сказать, что его загадочное «ненормативное» поведение (уже не свобода, а вызывающая вольность) - ответ на унизительное недоверие власти и на жестокость общественного мнения, а употребление алкоголя содействовало изощрённой мести.

Не помогают решить вопрос о социальных взглядах В.Ф. Тимковского и его отношении к крепостничеству дневниковые декларации и оренбургские выступления против рабства. Братья совместно владели родовым имением. В 1834 г. золотоношское поместье сильно обеднело, но и тогда там было ещё 70 душ крестьян. После смерти матери имение перешло в общую собственность братьев.

Более удачливый младший брат Василия, Егор, с 1832 г. переписывается с братом о выкупе имения, а в 1834 г. решается уплатить долю старшего брата и удовлетворить «по возможности кредиторов покойного брата Василия Ф.» Егор выкупил крестьян (на 18 марта 1839 г. было 60 ревизских душ, а 9 августа 1849 г. - 1 душа).

Согласно автору его некролога К.А. Скачкову, Егор Фёдорович помогал крестьянам, чем подорвал своё состояние. В 1845 г. он продал хозяйство. Эти наблюдения корректируют замечание  Л.А. Шеймана о том, что у Василия Тимковского крепостной собственности «практически не было».

В мае 1830 г. Егор Фёдорович должен был отправиться в Яссы, и поэтому для Василия подобрали новую квартиру в Косом переулке. Расставшись с братом, он окончательно забросил службу. Умер 3 декабря 1832 г. в нужде, лишениях и в борьбе с тяжёлой болезнью, перерабатывая книгу о князе А.М. Курбском...


Вы здесь » © НИКИТА КИРСАНОВ » «Прекрасен наш союз...» » Тимковский Василий Фёдорович.