© НИКИТА КИРСАНОВ

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » © НИКИТА КИРСАНОВ » «В первых строках моего письма...» » Письма декабриста А.О. Корниловича.


Письма декабриста А.О. Корниловича.

Сообщений 11 страница 20 из 86

11

10. Розалии Ивановне Корнилович

Идет уже пятый месяц, дорогая мама, как я не получаю твоих писем, и хотя брат и сестра Жозефина уведомляют меня о твоем здоровье, однако в тысячу раз приятнее было бы для меня читать это из строк твоих писем.

Всемилостивейший Монарх соизволил оказать большую милость нашей семье: сегодня я получил известие, что Юлинька, покойного дяди Степана дочь, будет пансионеркой Е. И. В. в Одесском институте. Пишу об этом и Жозефине и упрашиваю ее, чтобы она отвезла вместе и Каролину. Теперь для этого наступило время. Прошу тебя, дорогая мамочка, повлияй на нее со своей стороны. Знаю, что это повлечет за собой расходы, но в этом случае жалеть не следует. В моем прежнем положении я бы сам охотно помог им, теперь же я могу лишь просить и советовать.

Я, благодаря Богу и твоим дорогим молитвам, здоров, покоен и хотя не могу сказать, что весел, но и не очень грущу. Единственное мое желание, единственная моя мольба, дабы Всевышний сохранил тебя в добром здоровье, дабы успокоил твое нежное, любящее сердце, и надеюсь, что Милосердный Отец вдов и сирот выслушает мои недостойные молитвы.

Что касается меня, умоляю не волноваться обо мне. Начальство ко мне более милостиво, нежели я этого заслуживаю, и, будучи занят с утра до вечера, я не вижу, как проходит время.

Поручаю себя твоей памяти и, прося о благословении, с искренним любящим сердцем остаюсь преданным сыном.

6 Мая 1831 г.

Александр.

 
Брат Михаил, который пишет мне очень часто, спрашивает в последнем письме, исповедовался ли я перед праздниками? Так как, вероятно, ты об этом также захочешь узнать, уведомляю тебя, что ежегодно, а иногда и два раза в год, я выполняю все христианские обязанности - перед Пасхой и перед Новым годом.

12

11. Жозефине Осиповне Корнилович

 

...1 Напиши к брату, извинись, моя милая, и успокой его. Он всех нас старше. Мне, Бог свидетель, больно упрекать тебя потому, что люблю тебя всею душою и знаю, что твое молчание к нему происходит от забывчивости и домашних хлопот, но я должен был высказать тебе свое огорчение2.

Здоров ли братец Августин Иванович? Что поделывают твои малютки? Как идет твое хозяйство? Ожидаю с нетерпением ответа твоего на мое последнее письмо.

Кланяйся Устиньке, также Антону Осиповичу и сестре Марии, если будешь писать к ним. Приложенное письмецо отправь к матушке: я уже пять месяцев не получаю от нее известий; попроси ее обрадовать меня несколькими строками.

Целую тебя сердечно, друг мой, и всю твою семью. Надеюсь, что в ответе своем ты обрадуешь меня известием, что написала и к Михайле. Да, пожалуйста, употреби все средства к тому, чтоб с Юлиею и Каролину отвезти в Одессу.

6 Мая 1831 г.

Твой всей душою Александр.

13

12. Жозефине Осиповне Корнилович

 
Вот уже три месяца с лишком не получаю от тебя, моя милая, ни строки, и это меня ужасно беспокоит. Жива ли матушка? Не приключилось ли чего с тобою? Я слышал, что Господь прогневался на вашу сторону: у вас холера, местами неустройства. Подумать страшно, черные мысли невольно волнуют душу. Друг мой! именем дружбы нашей, не томи меня неизвестностью. Всякое известие, каково бы оно ни было, будет сноснее неведения, в котором нахожусь. Право, не могу решиться писать к матушке, ибо мне кажется, что труд мой будет напрасен: ты, верно, не молчала бы так долго, если б не опасалась огорчить меня известием печальным. Но я приучился терпеть. Господь поддерживал меня доселе; Он даст мне силы и к перенесению самого ужасного. Я прошу немногого: четверти, много получаса, которые ты мне посвятишь. Мне не верится, чтоб ты прогневалась на меня за последнее письмо. Извини меня, если я огорчил тебя. Я сделал это по любви к тебе, ко всем вам, а за любовь не сердятся. Мы вместе взросли, вскормлены и всегда оправдывали на деле названия брата и сестры. Докажи мне это ныне, успокой меня своим ответом. Целую всех твоих.

23 Июня 1831 г.

Александр.

14

13. Михаилу Осиповичу Корниловичу

Любезный Михайла! Ты избаловал меня своею точностью. Я привык получать твои ответы через месяц; вот с лишком прошло полтора, и меня берет беспокойство. Я узнал, что в нашей благословенной Подолии холера. Это меня чрезвычайно тревожит. И как нарочно сестра Жозефина молчит, и ты медлишь ответом. Сделай одолжение, друг мой, уведомь, не имеешь ли вестей от матушки? Как ни стараюсь прогнать сомнение, но поневоле черное все приходит на ум.

Подвигается ли твоя работа?

Я, любезный, весь погрузился в латынь; перевожу Тацита, работаю часов до девяти в день; много встречаю трудностей, но самые сии трудности имеют свою приятность. Впрочем, я не сладил бы с ними, если бы не заглядывал во французский перевод и на первых порах довольно часто, теперь реже. Вообще был бы совершенно покоен и даже счастлив, если б не волновали меня мысли о доме, а потому прошу тебя, мой милый, успокой меня. Самое горькое известие будет сноснее этого неведения. Терпение мне не в диковинку: благодарю Бога, он меня поддерживал доселе; надеюсь, даст возможность и к перенесению ужаснейшего. Именем дружбы нашей, отвечай скорее.

23 Июня 1831 г.

Твой всей душою Александр.

15

14. Жозефине Осиповне Корнилович

Получаю от Михайлы письмо от 16-го с[его] м[есяца], в самое то время, когда готовился отправить к тебе приложенное, и радуюсь случаю несколько минут еще поговорить с тобою. Ты умолчала в письме своем, что и сама, и Августин страдали от холеры. Как искренно благодарю Бога, что он сохранил вас для ваших малюток, для всех нас! Поздравляю тебя с племянницей, Устиньку с дочерью, поцелуй их обеих за меня и скажи мне день, в который она разрешилась, и как назвала новорожденную.

Говорят, у вас хороши урожаи. Это теперь и тебя касается; ты ведь сама поселилась в деревне, хозяйничаешь, хотя и об этом молчишь. Не принимай этого за упрек. Я и так доволен и так благодарен тебе за то, что ты прислала мне лист, кругом исписанный, но, признаюсь, более бы радовался, если б не брат, а ты сама уведомляла меня о подробностях своего быта.

С братом и сестрою Мариею Осиповною мало был вместе; с тобою же мы взросли, почти вместе вскормлены. И после, когда из Петербурга отправился в Подолию, к тебе приехал, от тебя уехал. С каким удовольствием воспоминаю о том счастливом времени, которое провел у вас! Извести меня, кого из твоих людей похитила холера. Жив ли Иван, старый слуга маменьки, жена его, дети и мой крестник Александр? Не пишешь ни слова о Франциньке: кончил ли он науки? Куда вы его денете, бедного калеку? Я уже писал к вам, чтоб вы постарались его поместить в канцелярию губернаторскую. Нынешний Губернатор ваш1 человек редких достоинств, и большим было бы счастьем для Франца, если б он начал службу при таком начальнике. Прощайте, друзья мои! Не медлите, пожалуйста, ответом. Целую сердечно вас и ваших детей.

30 Сентября 1831 г.

Александр.

16

15. Михаилу Осиповичу Корниловичу

 
Спасибо тебе за твою память, твои молитвы в день 30 Августа. Господь их услышал. Я провел этот месяц, если не радостно, по крайней мере, как давно не проводил. Во-первых, утешило меня письмо маменьки, потом занятие, всегда приятное, теперь еще более, когда беспокойства миновались, кои тревожили меня в прошедшие месяцы. В беседе с древними забываю новое. Перевод мой, правда, далек от того совершенства, какое было бы нужно для появления его в свет, но я не мыслю о будущем. Пройдет день за работой, и благодарю Бога. Наконец, твое письмо довершило мое веселие. А потому прошу тебя, не беспокойся обо мне.

Книг твоих еще не получал, но и не нуждаюсь в них: Тацит займет меня еще месяц; а до того мне их, верно, пришлют. Я и просил их у тебя для того, чтоб тебе доставить удовольствие сделать мне, а себе принять от тебя подарок. Поклонись от меня братьям Балтазару и Карлу1. Будь здоров, весел и не оставляй меня без писем.

Октябрь 1831 г.

Твой всею душою Александр.

 
Не почти спесью, что пишу к тебе не по-польски, но сам знаешь, что я плохой поляк. Мне даже с матушкой большая комиссия переписываться. Шесть лет уже, мой милый, я не слыхал польского словечка.

17

16. Михаилу Осиповичу Корниловичу

 
Спасибо тебе, мой добрый Михайла, за твое письмо и за чай. Я пью его с наслаждением, повторяя тебе благодарность каждое утро и вечер: но, друг мой, это роскошь, непривычная в моем положении, а тебе убыточная. Родового у тебя немного, живешь почти одним жалованьем и отказываешь себе, чтоб удовлетворять моим прихотям. Чувствую это как нельзя более, но, прошу тебя, вперед удержись от такой расточительности.

Лучше сберечь издержанное на нужное: я же писал к тебе и теперь пишу, что если буду нуждаться, то прибегну ни к кому, кроме тебя.

О матушке имею вести от 30 Сентября - писала ко мне Радзиевская, жалуется, что ты молчишь. Холера погубила у них много народу, но, благодаря Богу, их пощадила.

Сестра хвалится урожаем. Франц и сестра Устинья с дочерьми своею и мужней живут у сестры Жозефины.

Очень рад, что ты занялся статистикой: эта наука у нас еще нова, всякое сочинение по этой части принесет пользу. Если поедешь в отпуск, в моих бумагах найдешь драгоценные для себя сведения о пространстве губерний, о постепенном возрастании народонаселения и прочее. Правда, они в беспорядке, но имеют то достоинство, что верны.

Вообще советую тебе быть весьма осторожным в выборе материалов. Наши печатные статистики не заслуживают доверия, по большей части списывали одна другую без всякой критики. В библиотеке моей отыщи Атлас, составленный мною же, в маленькую четверку. Он не докончен, всего 5 карт (возрастания России по царствованиям и государствам, разделения России при Петре, при Елизавете, и пятая, не помню какая), но все-таки это избавит от лишнего труда. Я начал было составлять критический свод наших статистик; хотел отвечать на задачу, предложенную Парижским географическим обществом: но мне сказали, что это запрещено, и я оставил. Душевно буду рад, если мои статьи послужат тебе в пользу.

Друг мой! Я кончил Тацита; но повторяю, выпустить его в свет в настоящем виде невозможно. Перевод древнего писателя не то, что перевод романа или повести. Тацит (красноречивейший историк своего и едва ли не всех последующих веков, глубокомысленный философ, политик) требует величайшей осторожности. Каждое слово, каждое изречение должно взвесить. Притом для того, чтоб сделать его общепонятным, потребно множество примечаний исторических, филологических, критических, которые мне ныне невозможно сделать: нужно справляться со множеством книг, из коих некоторые довольно редки. Мое правило - или совсем не показываться в люди, или, показавшись, не осрамить себя: не весьма-то легко будет видеть свой перевод наравне с переводами Попова и Румовского1, которых никто не читает. Если мне когда-либо суждено выйти на свободу, то и в таком случае я не прежде осмелюсь помыслить об издании его в свет, как после пяти или шести лет, а может быть, и совсем откажусь.

Теперь приступил к другой работе, которой начало довольно успешно; но покамест молчу, дабы не хвалиться дичью, которой не застрелил. Надеюсь недели через три кончить, и тогда скажу тебе, в чем дело.

Спасибо тебе за литературные известия. Я хотя отстал от литературы, но люблю ее по французской пословице: Et l'on revient toujours à ses premiers amours2.

Маржерет3 у меня есть (или был) в подлиннике. Бер4 и роман "Стрельцы"5, сколько сужу по отрывкам, кои удалось мне читать, должны быть занимательны: но теперь они для меня имеют временное достоинство любопытства, для которого не стоит их покупать. Дело другое в прежнее время, когда я этим занимался. Я читал объяснение г. Устрялова6, который издает Сказания современников о Димитрии; предприятие очень полезное, но жаль, что неполное. Он не упоминает об английских писателях7, у которых нашел бы много любопытного об этой эпохе. Я сам имел мысль ту же, но обширнее - издать от времен Иоаннов записки всех современников о России. Нас собралось несколько любителей, но мы были напуганы тогдашней цензурой, при которой ни Маржерет, ни Бер никак не смели бы явиться.

Буду тебе благодарен за "Дзяды"8 на польском языке: во-первых, потому, что автор знаком9 и, во-вторых, потому, что это польская книга. Я, к стыду своему, день ото дня более забываю родной язык. Если, как ты пишешь, она у тебя, пришли мне.

О книгах, милый мой, не беспокойся: если б они и были у меня, то ныне не мог бы ими заняться, потому что весь досуг посвящаю на новую свою работу.

Я здоров, счастлив, что недавно получил письма от тебя и сестры, и в занятиях не вижу, как проходит время. Поклонись от меня братьям. Очень радуюсь, что они достойные молодые люди.

Ты пишешь, что одинок; от тебя зависит не быть им. Как я рад буду, если ты женишься! Счастье великое разделять участь с достойной супругой.

Целую тебя сердечно. Не хочется покинуть письма, да надобно еще писать два и завтра поутру отправить.

3 Ноября 1831 г.

Твой всею душою Александр.

 
Радзиевские просят, чтоб ты писал к ним: порадуй их вестью о себе.

18

17. Михаилу Осиповичу Корниловичу

 
Любезный Михайла! Я писал к Жозефине, чтоб отвезла Каролину в Одесский Институт. Она отвечает мне, что не в силах. Дабы пособить ей сколько могу, я написал небольшой Исторический роман, который посвящаю тебе, моему брату и другу. Прошу тебя, с получением, отправь его в Петербург к какому-нибудь книгопродавцу и вырученные деньги пошли к сестре. Но, любезный! первое при этом условие, чтоб имя мое было скрыто. Велика милость Начальства, что позволило мне написать; еще большая - напечатать сие сочинение. Грешно будет во зло ее употребить. Сам знаешь, в каком я положении. Кроме сей важнейшей причины, есть другие, для меня не малозначащие. Это роман Исторический, требующий величайшей точности в событиях, характерах, обычаях, языке. Я же шесть лет с лишком не занимался Историею; не имею ни одной книги о времени Петра I-го; писал все на память. Ошибок грубых нет, ибо не поместил ничего, на что не могу представить доказательств; но промахов и пропусков должна быть куча. Кроме того, сей совершенный недостаток материялов повредил много занимательности и достоинству романа. Ни один характер не развит.

Страсти людские всегда те же, но формы их различны. Эти формы проявляются в разговорах, кои должны носить на себе печать века; обнаруживать тогдашние понятия, просвещение; быть выражены своим языком. Я не мог этого соблюсти, а потому или сокращал их, или совершенно выкидывал. Так, например, во 2-й главе увидишь Бердыша, в котором я хотел представить дворянина, закоренелого в предрассудках, с неприязнию взирающего на все нововведения. Можно было бы сделать это лицо чрезвычайно занимательным, соединив в нем все препятствия, какие надлежало Петру преодолеть для совершения своих замыслов; но теперь он тень того Бердыша, каким должно было его представить. От этого также много эпизодов выкинуто. Напр[имер], в 9-й главе после очерка характера Меншикова надлежало для большей полноты выставить его среди своего двора, ввести сцену, подобную той, какая у Вальтера Скотта1 в Peveril of the Peak2 в передней у Буккингама: мне легко было бы показать Вельможу, гордого с равными, снисходительного со своими клевретами; но он не был бы Меншиков. Между тем в литературе, особенно в нашей, потому что она в младенчестве, есть люди, кои основывают свою славу на том, чтоб отыскивать чужие <недостатки> ошибки. Пускай меня бранят; я очень рад, ибо укажут мне недостатки, коих сам не вижу; но не хотел бы, чтоб приписывали незнанию происходящее от забывчивости или обстоятельств. Притом на поприще Романов выступили лучшие наши Авторы: Булгарин, Греч, Загоскин3. Бороться с ними всегда трудно, теперь подавно, когда у меня, как у моей Варвары, подрезаны крылышки.

Не спорю, может быть, повесть моя обратит на себя внимание, потому что относится к эпохе любопытной и не столько известной, сколько она того заслуживает. Я начал заниматься Историею Петра по привлекательности, какую представляет жизнь всякого великого человека. Когда несколько с ней ознакомился, увидел, что большая часть предрассудков наших против сего Государя происходит от незнания. Наши Писатели и большая часть читателей, основываясь на Монтескье и Вольтере4, полагали, что он деспот, хотя не смели говорить этого явно; между тем как, напротив, он истребил остатки деспотизма и утвердил нынешнее законное самодержавие: причиною же, что поступал жестко, не по нашим понятиям, были век, младенчество народа и обстоятельство, что для гения нет правил. Мне легко было доказать это ученым образом: но тогда труд мой был бы читан немногими, да и Цензура не пропустила бы его, ибо мне запретили биографию Ц[аревича] Алексея Петровича, написанную с тем, чтоб опровергнуть клевету и показать, что одного суда Царевича довольно для бессмертия Петра. Посему-то я издал "Старину": избрал предметом праздники, облек статьи свои в самый простой рассказ, без рассуждений излагал одни факты и всему дал вид Альманаха. Успех превзошел мои ожидания. Многие, поверив мои слова с источниками, убедившись в истине, переменили мнение. Но я тогда был молод и не знал еще, что великие умы могут ошибаться, но не творят пустого; и что самое ничтожное, по-видимому, имеет свою цель и действие, а потому многое пропускал. Настоящий Роман написан с теми же намерениями, хотя это только слабый очерк небольшой группы в обширной картине. Я очень рад, что у нас начали входить в моду Русские романы, ибо чтение Русских книг принесет пользы неисчислимые: но именно потому-то прошу тебя, скрой мое имя, ибо чувствую, что с большими средствами мог бы произвести нечто лучшее.

Перехожу к существенному. Написано у меня 24 1/2 листа, без пробелов, с пробелами между главами было бы 30 листов, что составит 250 страниц с лишком в малую осьмушку. По нынешним ценам книг, полагая самую умеренную цену по 5 ру[блей] экземпляр, за 2 т. выйдет 10 т. рублей; из них 2 т. на издание и 30 процентов книгопродавцам (вещь необходимая), останется 5 или по крайней мере 4000 рублей. Но это при самых благоприятных обстоятельствах, которых я для своей книги ожидать не могу. Притом это предполагает надзор личный за печатанием и много других забот.

Я буду весьма доволен, если получу 1250 рублей; 250 на издержки, которые причинят тебе переписка, пересылка и пр.; остальное перешлешь сестре. Но так как неблагоразумно без нужды отказываться от своих выгод, то дабы тебе избавиться от всех хлопот и вместе с тем не лишать нашей Каролины пособия, прошу тебя поступи следующим образом. Во-первых, под своими глазами прикажи переписать рукопись (переписчику накажи прочесть особенное для него примечание на заглавном листе).

Тогда пошли переписанную в Петербург: из книгопродавцев советую обратиться к Алекс[андру] Филип[повичу] Смирдину5, у Синего моста, в дом Гавриловой. Он честнее других, и с ним можно иметь дело. Можешь сказать ему в письме, что избираешь его, потому что, наблюдая свои выгоды, он помышляет также и о выгодах сочинителя. Дай ему право на напечатание 2000 экземпляров, но пусть он сам тебе предложит сперва цену за рукопись, которую, разумеется, прочтет. Они по какому-то чутью знают, каков будет успех книги. По этому располагай свое требование. Если он даст 3000 рубл[ей] за две тыс. экземпляров, проси смело четыре, ибо в таком случае он надеется на полную продажу и ему будет по крайней мере 2000 рублей барыша, за уплатою тебе четырех; если 2500 р[ублей] - проси три и т. д. Последнее условие, как я сказал выше, 1250 руб[лей].

Если можно, не поминай сестре, каким образом эти деньги получены: буде мое имя необходимо тут нужно, скажи, это долг книгопродавца за старые мои сочинения, который я поручил тебе отобрать. Но чтоб она непременно посвятила их на воспитание Каролины в Одессе, а отнюдь не на другое; и пусть не беспокоится, что этого мало. Господь, надеюсь, не оставит меня и впредь и даст мне способы пособить ей.

Наконец, извини меня, любезный, в хлопотах, кои тебе причиняю. Но, друг мой, я уверен, что ты понесешь их радостно, вспомнив, что принятые тобою труды пойдут на добро сироты. Если согласишься с книгопродавцом, выговори себе несколько печатных экземпляров, да один перешлешь ко мне. Также попросишь его, чтоб он сообщил тебе отзывы всех журналистов без исключения, особенно где будут бранить книгу, и перешли их ко мне. Целую тебя сердечно.

Ноября 1831

Твой всею душою Александр.

19

18. Жозефине Осиповне Корнилович

 

Душевно благодарю тебя, милая Жозефина, за твое последнее письмо от 4 Ноября. Радуюсь всем сердцем, что матушка и все вы здоровы. Августина попроси от меня, чтобы берегся: семья у него большая, и своя, и покойного Степана Ивановича; он теперь одна почти у них подпора.

Спасибо тебе за объяснение о заемном письме брату Михайле. Я с сегодняшнею же почтой сообщил ему твой ответ, и надеюсь, что твоя откровенность его успокоит. Он писал ко мне от 19 Ноября и до того времени не получал от вас ни словечка: повторяю тебе, любезная, просьбу мою, напиши к нему. Что за счеты между вами? Мы, по слабости, привыкли ценить любовь, какую к нам питают, наружными ее изъявлениями; притом он старший всем нам: и братская любовь, и обязанность предписывают тебе писать к нему первой. Да и что тут за трудность? По мне, право, нет приятнее занятия, как переписываться с кем-либо из вас. Тебе лень, а он огорчается, принимая это за неприязнь и невнимание. Ты знаешь, что он в Новгороде: не дожидаясь ничего, прямо туда и адресуй письмо свое. Не поверишь, как мне больно, что из этой безделицы рождаются у вас несогласия.

Друг мой! Диво, что ты медлишь отвезением Юлиньки в Одессу? И какого ты дожидаешься ответа? Первое условие для исполнения наших просьб, чтоб они были справедливы. Я уже писал к тебе, что благодеяние, какое явлено Юлии, оказывается только за отменные заслуги. Согласись, что Августин в нынешнем положении выставить их не может. Вторая твоя просьба также мало основательна. По письму брата догадываюсь, что дело мужа твоего в Сенате. Уясни, что туда стекаются дела изо всей Российской империи, и есть множество людей, столь же невинных, как Августин Иванович, и более несчастных, кои ждут своей участи от сенатского приговора. Справедливо ли будет ускорить решение дела вашего с обидою других? Что ж вам делать? Терпеть молча и ожидать воли Провидения. Тужить тебе нечего; беды нет попасть под суд: окажись Августин невинным, и все ему воротится. Верь мне, друг мой, я так же боялся, как и ты, что Каролина твоя не попадет в Одессу; но на нет и суда нет. Да будет воля Господня! Между тем вспомни, что Юлиньке уже 11-й год, и берегись, чтоб твоя мешкотность не почтена была неблагодарностию, чтоб не сочли, что ты не довольно признательна благодеянию, оказанному нашей семье. Говорю тебе откровенно свою мысль, дабы ты перестала себя ласкать несбыточными надеждами и не огорчалась, если паче чаяния не получишь ответа, который тебе, вероятно, не дают, чтоб избавить тебя от неприятности получить отказ.

Спасибо Устиньке за ее память; поблагодари также Франца за его приписку, но заметь ему, что в девяти строках его находится десять ошибок против русского правописания. Может быть, это произошло от небрежности, но сия небрежность непростительна для мальчика, едва вышедшего из школы и готовящегося поступить на службу. Первая обязанность человека воспитанного знать свой язык. Посоветуй ему взять для чтения из моей библиотеки Карамзина, Дмитриева, Жуковского и других: пускай приучается к правильному изъяснению на русском языке. Может взять их с собою в Каменец, но только чтоб берег их, ибо они пригодятся еще и для твоих деток. Я очень рад их успехам и со слезами взглянул на строчки милого твоего Людвига. Голубчик мой! при мне он еще не говорил.

Каково идет ваша винокурня? Радзиевская писала ко мне, что Августин проводит на ней целые дни.

Приложенное письмецо отправь к маменьке. Вы, верно, все съедетесь к ней на праздники. Вспомните ли обо мне, когда будете переламывать облатки? Я ребенком с каким всегда нетерпением ждал, бывало, этого торжественного вечера, когда в семейном кругу, за кутьею, мы встречали праздник Рождества Христова. Дождусь ли еще на своем веку этой радости? Едва ли! Дай Бог всем вам здоровья и веселия. Целую всех сердечно.

10 Декабря 1831 г.

Александр.

20

19. Розалии Ивановне Корнилович

 
Дорогая матушка! Пользуюсь случаем при письме к сестре, чтобы сказать тебе несколько слов, зная, что тем самым доставлю тебе удовольствие. От всего сердца поблагодарил я Господа Бога, узнав, что ты находишься в добром здоровье. Шлю ему мои недостойные молитвы, чтоб и впредь он сохранил тебя для нашего счастья.

Брат Михаил писал мне 19 Ноября и прислал мне несколько польских книг. Я не могу отблагодарить его в достаточной мере за то, что он не пропускает ни одной возможности, чтобы облегчить мое теперешнее положение. Он награжден годовым жалованием топографов за съемку Новгородской губернии, но, приняв во внимание дороговизну в Новгороде, ему едва хватило денег на уплату долгов. Господь Бог не оставляет меня своей благодатью, и я приписываю это твоим молитвам. Приношу тебе сердечную благодарность. Поручаю себя твоей милостивой памяти, целую твои дорогие ручки и, прося о благословении, остаюсь твоим преданным сыном.

10 Декабря 1831 г.

Александр.


Вы здесь » © НИКИТА КИРСАНОВ » «В первых строках моего письма...» » Письма декабриста А.О. Корниловича.