М. М. Богданова

Жёны декабристов сибирячки

В эпоху декабристов женщины еще не играли активной роли в революционном движении. Только в 1870-1880-е годы, в разночинно-демократический период, они впервые выступили равноправными деятелями его, идя рука об руку с товарищами мужчинами. В силу целого ряда объективных социально-политических причин подруги декабристов не могли еще быть такими. Тем не менее они явились соучастницами великого освободительного движения в России в первую половину XIX века. Жены декабристов выполняли, по существу, важную общественную миссию, помогая первым политическим изгнанникам не погибнуть в тяжелых условиях царской каторги и ссылки, сохранить свои физические и моральные силы, создать товарищеский коллектив, который сумел противостоять многим трудностям их долголетнего изгнания. Поэтому мы вправе говорить не только о декабристах, но и о женщинах-декабристках.

Светлые образы отважных и стойких подруг декабристов, разделявших с ними тридцатилетнее изгнание, давно увековечены историей, воспеты поэтами, запечатлены художниками-живописцами. Красив и поэтичен подвиг жен декабристов, променявших блеск столиц и очарование родовых дворянских гнезд и усадеб на казематы и необжитые поселки Сибири. Но не менее значителен и полон глубокого героизма скромный, будничный подвиг подруг декабристов - сибирячек, которые променяли свою относительную свободу на тяжелый крест судьбы «жены государственного преступника» со всеми вытекающими отсюда последствиями бытового и юридического характера.

Жены декабристов сибирячки были большей частью жительницами глухих сибирских городков и деревень, обычно совсем неграмотные, научившиеся читать и писать у своих мужей. Они быстро преодолевали свою темноту, осваивая не только элементарную грамоту, но и приобретая некоторые культурные навыки, соответствующие их новой роли и новому положению жены образованного ссыльного*1.

Семейный быт декабристов в Сибири был вообще своеобразен и не похож на обычные семьи той эпохи, хотя бы уже потому, что в период каторги семья создавалась в условиях тюрьмы или около нее. Некоторые из детей даже родились в каземате. Многие из них стали жертвами ненормальной обстановки и рано умерли*2.

По силе привязанности к мужьям, по глубине и постоянству чувства, стойкости и сознанию долга жены декабристов сибирячки (за единичными исключениями) были действительно примерными подругами. Они являлись не только физической подмогой в одиноком хозяйстве поселенца, но и большой моральной поддержкой ему, создавая домашний уют, крепкую, дружную семью и скрашивая жизнь мужа чуткой и теплой заботой о нем. Жизненный опыт показал, что декабристы, женатые в Сибири на местных девушках, оказались счастливыми отцами семейства, и это помогало им легче переносить многие невзгоды поселения.

Первым из декабристов женился в Сибири (в Нарыме) в 1828 году Н.О. Мозгалевский. Брак был заключен без разрешения начальства, что явилось темой «секретного всеподданнейшего» рапорта томского губернатора Николаю I. В донесении говорилось, что «в отсутствие заседателя из города по делам службы государственный преступник Мозгалевский без позволения вступил в брак с нарымской мещанской дочерью - девицей Евдокией Ларионовной Агеевой*3. Этот «непозволительный поступок» декабриста-поселенца послужил поводом к изданию особого Постановления, согласно которому «государственные преступники обязаны впредь испрашивать на вступление в законный брак высочайшего соизволения».

Какие последствия имело это для личной судьбы Мозгалевского - сведений нет. Наверное, ему было сделано соответствующее «строгое внушение». Но брак являлся законным, и расторгать его не было оснований. Удивительно то, что местный нарымский священник рискнул венчать Мозгалевского без «высочайшего соизволения», да еще в брачном свидетельстве назвал Мозгалевского не «государственным преступником», как полагалось, а «несчастным», то есть так, как именовал декабристов-каторжников и ссыльнопоселенцев простой трудовой народ Сибири.

В тяжелых условиях первых двух лет одиночной ссылки декабриста Н.О. Мозгалевского поддержала жена сибирячка, создавшая теплый домашний очаг и семью, неутомимая труженица и жизнерадостный, чуткий человек. Она была ученицей своего жениха, а затем мужа и хотя не очень твердо, но усвоила орфографию и научилась писать, неуверенно выводя неопытной рукой кривые буквы. Евдокия Ларионовна отличалась ясным природным умом и рассудительностью. Острая нужда не сломила бодрости ее духа, и она, как могла, пыталась выбраться из ее цепких лап.

До 1835 года Мозгалевский получал пособие - 50 копеек ассигнациями в день, которое выхлопотал ему томский губернатор Соколовский, отец его товарища по кадетскому корпусу Владимира Соколовского. На такие жалкие гроши (составлявшие 52 рубля 15 копеек в год серебром) семья Мозгалевских, конечно, не могла существовать. Полковник корпуса жандармов Кильчевский доносил в 1832 году Бенкендорфу, что Мозгалевский «жизнь ведет совершенно крестьянскую, занимаясь хозяйством; обучает русской грамоте двух мальчиков: родственника своей жены и сына тамошнего священника, получая за то самую ничтожную плату». Нелегко приходилось жене такого «учителя», в семье которого не хватало даже хлеба.

Пытаясь как-то улучшить материальное положение семьи, Евдокия Ларионовна посылает в 1834 году прошение царю и просит снизойти к ее просьбе - «разрешить переслать местному начальству 3400 рублей, принадлежащих ее мужу по наследству от умершего в Черниговской губернии отца, «для употребления оных на содержание и воспитание детей». Однако Евдокия Мозгалевская ничего не добилась. Ее письмо к царю Бенкендорф «даже не осмелился представить государю-императору», ибо в нем «испрашивается позволение, противное существующим узаконениям». По разъяснению министра внутренних дел Блудова «верющего письма» (то есть доверенности) на получение своей доли наследства государственный преступник Мозгалевский, будучи политически мертвым, не имел права никому посылать», а «партикулярные письма», посланные им сонаследникам, не являлись юридическими документами. Ловким и бесчестным родственникам Мозгалевского легко удалось обобрать далекого ссыльного брата при полном попустительстве властей.

Назначение в 1835 году казенного пособия (200 рублей в год) всем неимущим декабристам несколько улучшило материальное положение Мозгалевских. А перевод в 1836 году в Минусинский округ, жизнь там в большой декабристской колонии, помощь товарищей и пособие из нелегальной кассы взаимопомощи, так называемой малой артели, благоприятно отразились на состоянии этого большого семейства. Но все равно Евдокии Ларионовне приходилось работать не покладая рук от зари до зари, тем более, что семья росла, а здоровье мужа внушало серьезные опасения.

Е.Л. Мозгалевская овдовела рано. Оставшись с кучей ребят на руках, она не пала духом. Бралась за любую работу, даже ходила «на поденку» помогать кухарке какой-то «майорши», за что детям ее давали остатки «с барского стола». Старшая дочь ее вспоминала, как они с матерью по вечерам при свете тусклого сального огарка шили на минусинских модниц, выстрачивая на руках разные рюшки и фестончики, или вышивали бисерные сумочки и кошельки для своих заказчиц.

Большинство декабристов вышло на поселение в конце 1830-х годов, когда в Сибири (особенно Восточной) началось зарождение и быстрое развитие золотопромышленности и рост молодой сибирской буржуазии. Первые политические ссыльные стали невольными участниками нового экономического процесса. Надо было как-то жить и работать с учетом потребностей местного рынка, спроса на труд и на продукты. В те годы в Минусинском округе, где жила семья Мозгалевских, начались поставки на золотые прииски скота, хлеба и других «припасов», и некоторые декабристы занялись такого рода «подрядами» и «оборотами». Более других оказались втянутыми в новые капиталистические отношения братья А. и П. Беляевы. Их хозяйство, по местным масштабам, было довольно крупным и могло сбывать часть своей продукции на прииски, представлявшие собою весьма оживленный рынок. Их соизгнанники в той или иной мере также были вовлечены в этот капиталистический процесс, что скоро отразилось на их быте, роде занятий и состоянии семей.

В 1840-х годах вдова Мозгалевская сделала попытку «кормиться около золота». Она стала сдавать пристройку своего дома для приезжавших в город золотопромышленников и их приказчиков с полным пансионом. «После смерти Николая Осиповича она с восемью детьми живет, содержа постоялый двор для золотопромышленников, и таким образом семейство ее имеет хоть по крайней мере кусок насущного хлеба, хотя и скудного», - писал А. Беляев М. Нарышкину в 1847 году.

Знакомство Е.Л. Мозгалевской с минусинскими толстосумами, хищниками-предпринимателями принесло ее семье немало горечи. Ей, женщине, не имевшей сколько-нибудь значительных средств к существованию, они дали 1200 рублей серебром для поставки «наемщика» в рекруты вместо ее сыновей. Но сделали это не бескорыстно: сыновья попали к ним в долговую кабалу и четыре года служили у них «из одного куска хлеба».

Только со стороны декабристов Евдокия Ларионовна видела настоящую товарищескую помощь. В ее вдовстве особенно горячее участие приняли братья Беляевы, отдавшие ей безвозмездно свое минусинское хозяйство, а также семья окружного начальника Кострова (родственника декабриста Тютчева), взявшего к себе на воспитание ее дочь Елену.

Среди официальных документов Иркутского государственного архива есть дело «О призрении семейства умершего государственного преступника Н. Мозгалевского и о дозволении Авдотье Мозгалевской отдать детей своих на пропитание и в услужение людям, желающим их взять себе». Получив такое разрешение от высших правительственных инстанций, мать многочисленного семейства смогла пристроить и другую дочь - Пелагею, которую воспитывал декабрист Н.В. Басаргин. В 50-х годах она порадовала старушку мать, навестив ее в Минусинске. К тому времени Поленька уже была женой П.И. Менделеева (старшего брата будущего великого ученого - Дмитрия Ивановича).

Евдокия Ларионовна отличалась большой практичностью, деловитостью и берегла каждую трудовую копейку. Казна ее не баловала пособием. Был длительный период, когда по прихоти зарвавшегося минусинского держиморды-городничего ее незаконно лишили и тех скудных грошей, которые ей были назначены. Однако практичная сибирячка не желала дарить казне «ни одной копеечки» и добилась возобновления выплаты того, что ей по праву полагалось.

При всей своей трезвости и практичности Евдокия Ларионовна, очевидно, была поэтически одаренной натурой: она мастерски рассказывала сказки и пела старинные песни, которых знала бесчисленное множество. По воспоминаниям ее сыновей и дочерей, в дни тяжелой нужды, когда в доме не было даже свечи и нечего дать на ужин, она укладывала ребят пораньше в постели, а сама занимала их, голодных, в темноте, чудесными сказками и песнями, которые отвлекали малышей от ощущения голода, а затем убаюкивала до самого утра.

Ее дети и внуки вспоминали, как Евдокия Ларионовна по-старинному, нараспев рассказывала им о какой-то «тайной тропе», по которой «богатырский конь ходил к Енисею воду пить». Эту легенду слышал их отец декабрист Н.О. Мозгалевский от одного старого рыбака деревни Быстрой (под Минусинском), записал ее, и таким образом она вошла в местный фольклор. «Вообще наша маменька так и сыпала пословицами, поговорками, разными сказками да присказками, - вспоминали ее дети, - и откуда только она их брала? Многие как будто даже сама сочиняла и выдумывала», - говорили они. «Мастерица была Авдотья Ларионовна сказки складывать да песни распевать», - говорили и минусинские старожилы.

К сожалению, эти образцы фольклора почти никем не записывались и быстро забылись. Но одна - «Богатырская песня» - долго бытовала в семье Мозгалевских. Ее называли «любимой песней дедушки и бабушки»*. В советское время удалось установить, что она являлась минусинским вариантом-переработкой замечательной песни декабристов о восстании Черниговского полка: «Что ни ветр шумит во сыром бору». Вероятно, она занесена в те края декабристом А.И. Тютчевым, который был солистом в казематском хоре и обычно запевал ее. Поскольку семья Мозгалевского жила два года вместе с Тютчевым в селе Курагино, Евдокия Ларионовна могла слышать эту песню от самого «запевалы», а затем пронести ее через всю жизнь и передать детям, внукам и правнукам, -среди которых она жива и теперь.

Евдокия Ларионовна была малограмотной женщиной, но очень любила читать и особенно слушать хорошее, выразительнее чтение других и часто просила старших детей читать вслух. Пользу грамоты она высоко ценила, и ее мучило сознание невозможности в условиях минусинской глуши дать законченное среднее образование детям, особенно мальчикам. Впрочем, будучи вне школы, дети Е.Л. Мозгалевской не остались без образования. Их учителями были соизгнанники отца: декабристы Н.А. Крюков и И.В. Киреев. Уже в старости дочери Мозгалевского с нескрываемой законной гордостью за своих замечательных наставников говорили: «Конечно, мы не обучались в институте благородных девиц, зато мы прошли университет декабристов!». И это действительно было так. Для того времени дети Мозгалевского получили хорошее образование, хотя без аттестатов и дипломов.

Когда подросли дети, старшая дочь вышла замуж, а сыновья поступили «в должность», Евдокии Ларионовне стало полегче жить. В Минусинске все ее любили, уважали и называли за трезвый ум и рассудительность «Царь Соломон». Дети, уже взрослыми, во всем советовались с матерью, которая всех их подняла на ноги, и, несмотря на нужду и лишения, никто из них «не пошел с сумою по миру», как говорила она в старости. Последнего сына удалось отправить учиться на казенный счет. К сожалению, этот мальчик вырос эгоистом и не радовал старую мать ни вниманием, ни лаской. Будучи кадетом, он почти не писал ей, словно стыдясь своей простой матери сибирячки, которую это очень обижало.

Декабрист П.И. Фаленберг в письме к И.И. Пущину в 1858 году, сообщая о житье-бытье Евдокии Ларионовым, писал: «Она усердно просит Вас, когда будете в Петербурге, узнать о сыне Викторе, принятом в 1-м кадетском корпусе... и пригласить молодого человека писать почаще матери, получившей только одно письмо от него». Выйдя в офицеры, дослужив до чина генерал-майора, Виктор Мозгалевский совсем забыл старушку мать и всю бедную сибирскую родню, никогда не послал ни рубля, ни письма, отплатив черной неблагодарностью за материнские заботы.

*Слова этой песни принадлежат декабристу М. Бестужеву. Музыка декабриста Ф. Вадковского.

Но вообще Евдокия Ларионовна была счастлива в детях, которым она была старшим, опытным другом. На склоне лет жила она на покое у одной из своих дочерей в Красноярске. Здесь она скончалась в 1888 году. На Красноярском городском кладбище сохранилась ее скромная могила - единственная там могила жены декабриста, любовно поддерживаемая внуками и правнуками.

Большинство декабристов на поселении в Сибири женились на простых девушках, вышедших из народа; иногда даже на таких, которые в те времена, с точки зрения мещанской морали, считались «опозоренными». Так, например, Михаил Кюхельбекер женился на сестре хозяина дома, где он жил в Баргузине, сироте, «мещанке» Анне Степановне Токаревой. У нее был «незаконнорожденный» ребенок. Родные грозили выгнать несчастную девушку из дома, а декабрист, демократ по убеждениям, рыцарски защитил ее, женившись на ней. Но так как перед этим он стал крестным отцом ее ребенка, то брак с «кумой» был признан «незаконным». По доносу одного из священников «преступную» жену приговорили к «церковному покаянию», а «преступного» мужа - к высылке из Баргузина. Только заступничество влиятельной родни в Петербурге вернуло его к семье.

Насколько глубоко был привязан М. Кюхельбекер к своей жене, видно из того, что на расписке об ознакомлении с указом Синода о расторжении брака он написал: «Если меня разлучат с женой и детьми, то прошу записать в солдаты и послать под первую пулю, ибо жизнь мне не в жизнь». Жена была М. Кюхельбекеру единственной отрадой в тяжелой жизни на поселении. «Она - простая, добрая», - писал он о своей подруге Оболенскому. Так же хорошо отзывался об Анне Степановне его брат Вильгельм: «В ней много и хорошего, а главное, любовь искренняя к мужу; сверх того, неограниченная к нему доверенность; вообще брат счастлив семейством своим».

Грамоте Анну Степановну обучал Вильгельм Кюхельбекер, так как Михаил был очень занят по хозяйству. Впрочем, и всем членам семьи хватало работы и заботы в повседневной будничной суете. Как известно, Михаил Кюхельбекер устроил в своем доме первую в Баргузине небольшую больницу и аптеку и сам бесплатно лечил местных жителей. Они с уважением называли его «Карлыч дохтур» и надолго сохранили о нем благодарную память. Степановну старожилы вспоминали как радушную хозяйку, которая «не гнушалась гостями» из степных улусов, когда они приезжали к «Карлычу» за лекарствами, и сама помогала ему в обслуживании многочисленных пациентов. Но главными ее занятиями были, конечно, домашнее сельское хозяйство и воспитание детей.

Анна Степановна умерла молодой, а сирот-девочек после смерти отца его родственники увезли в Европейскую Россию, где воспитали и дали образование. В Баргузине до сих пор живут отдаленные потомки А.С. Токаревой, среди которых сохранились кое-какие смутные предания о прабабке - жене декабриста.

Старший брат Михаила Кюхельбекера Вильгельм (лицейский друг Пушкина, «чудак Кюхля») также женился в Баргузине на дочери местного почтмейстера - Дросиде Ивановне Артеновой. В письме к Пушкину (1836) В. Кюхельбекер делился со своим близким другом планами предстоящей женитьбы на простой девушке сибирячке, восторженно изображая внешний облик своей любимой: «Я собираюсь жениться; она в своем роде очень хороша: черные глаза ее жгут душу». Жених был уже не молод, но, сознавая это, все же не оставлял мечту создать личное счастье и семью, чтобы не быть совсем одиноким под старость: «И, друг, хотя мой волос поседел, а сердце бьется молодо и смело... Терпел я много, обливался кровью... что, если в осень дней столкнусь с любовью».

Простая, скромная баргузинка вызвала у романтика поэта теплое чувство сердечной привязанности, придав ему, измученному 10-летним пребыванием в крепостях и затем ссылкой, молодость и прилив новых сил. Дросида Ивановна была верной и преданной спутницей мужу-изгнаннику, сопровождая его во всех переездах. Нередко ей первой поэт-декабрист читал свои стихи, делился поэтическими замыслами и творениями. Конечно, она довольно примитивно воспринимала плоды его высокого вдохновения. Но в душе этой «дикарки», как ласково называл ее муж, были и поэтические струнки, и любознательность, и пытливый ум: «Она - охотница слушать сказки... Утешает меня великая ее охота расспрашивать о том, о другом, о третьем; вопросы-то ее истинно младенческие, но они все-таки показывают охоту узнать кое-что».

Правда, семейная жизнь ссыльного поэта была далека от его романтических мечтаний молодости. В женитьбе им руководило главным образом вполне трезвое чувство создать семейный очаг. В жене с ее врожденным трудолюбием он видел опору в жизни: «Я ее искренне и от всей души люблю как помощницу в делах житейских и товарища на поприще земном. Теперь же она мне втрое милее как мать моего дитяти». «Она простая и довольно добрая, вот и все», - писал о ней В.К. Кюхельбекер Е.П. Оболенскому.

Дронюшка вышла из мещанской среды, узкий обывательский мирок которой все же тяготел над ней. Но поэт-декабрист никогда не упрекал свою жену в том, чего нельзя было от нее требовать. Он ценил в ней глубокое материнское чувство к детям и любил ее как спутницу суровых -лет жизни, не побоявшуюся связать свою судьбу с бедняком, политическим ссыльным, и как мог заботился о ней. На заботы мужа Дросида Ивановна отвечала тем же. Когда тяжелая болезнь подкосила В. Кюхельбекера и он ослеп, она самоотверженно ухаживала за мужем. В стихотворении «Слепота» В. Кюхельбекер упоминает о своей верной подруге: «Все одето в ночь унылую, все часы мои темны; дал господь жену мне милую, но не вижу я жены». Семейная жизнь Дронюшки с «Кюхлей» была далеко не легкой, но Дросида Ивановна все пережила, вынесла, была в течение длительного времени заботливой сиделкой около безнадежно больного мужа и проводила его в последний путь.

Трогательно ее письмо к сестре мужа Ю.К. Глинка (1846) из Тобольска, в котором бесхитростно, обстоятельно и просто описывает она недавнюю смерть мужа, его похороны и всю горькую обстановку своего вдовства и сиротства детей. «Похоронили его через 3 дня, как желал В. Карл. - надлежащим порядком; все товарищи приняли участие, вынесли из дома на руках и в похоронах хотят принять участие. Но я в этом случае не расположена и желаю принять употребленные расходы для друга на свой счет».

В этих словах сказалось достоинство и гордость простой женщины, бедной вдовы, которая не хочет вводить в расходы товарищей-соизгнанников мужа. Она без всякого жеманства и кривлянья отказывается от их материальной помощи: ей довольно одной моральной поддержки в ее большом горе.

Дальнейшая жизненная повесть Д.И. Кюхельбекер сложилась так. После смерти мужа ей и детям были выданы «паспорты для свободного проживания в сибирских губерниях», а затем, согласно «высочайшей» воли, сын и дочь ее были отправлены в Петербург на воспитание к тетке Ю.К. Глинка. Вдова декабриста не сразу согласилась отдать дочь родственникам мужа, а также на издевательскую «милость» царя - лишения сына фамилии отца, лишь бы только устроить его в гимназию на казенный счет. Но в итоге раздумий и советов некоторых соизгнанников мужа вынуждена была пойти на это. Под фамилией «Васильев» Михаил Кюхельбекер поступил в университет и только после амнистии 1856 года получил право носить действительную фамилию.

На склоне лет Дросиде Ивановне посчастливилось пережить отрадное чувство в связи с подготовкой к печати произведений ее покойного мужа. Она живо реагировала на это крупное литературное событие, имевшее прямое отношение к ее семье. Дросида Ивановна писала дочери о том, что сбылись предсказания ее отца: «Правду он говорил мне: вспомнят меня рано или поздно; так и случилось: слишком через 30 лет должны будут выйти в свет сочинения». На запрос дочери, собиравшей биографические сведения об отце для предполагаемого издания его произведений, вдова В. Кюхельбекера сообщала интересные воспоминания о днях совместной жизни с ним. Она рассказывала о тех испытаниях, невзгодах и даже опасностях, какие вытерпела семья поэта-декабриста в Сибири и лично она, его жена сибирячка. К сожалению, подлинник этого письма не сохранился, а тот вариант, который появился в печати, явно обработан и отшлифован, отчего утрачен его самобытный колорит и непосредственность. Но тем не менее, это, очевидно, одно из последних писем жены В. Кюхельбекера и оно весьма ценно как документ, рисующий жизнь декабристов на поселении.

Последним документом о Дросиде Ивановне является записка в литературный фонд сына декабриста Волконского - Михаила Сергеевича, в которой он ходатайствует о пособии на похороны вдовы (умерла Д.И. Кюхельбекер в 1886 году в Петербурге) поэта-декабриста Кюхельбекера и расписка его, в которой сказано: «На похороны вдовы Дросиды Кюхельбекер для передачи ее внуку, ученику реального училища, Миштовту сто пятьдесят рублей получено».

В Сибири не осталось прямых потомков Дросиды Ивановны Артеновой, но в Баргузине в 1930-е годы еще жили ее родственники - Кузнецовы, в семье которых хранился как реликвия небольшой чугунок - подарок Дросиды Ивановны кому-то из представителей старшего поколения. Это «достопамятство великое», как назвала старушка Кузнецова самую обычную вещицу, которая дорога как память о жене декабриста сибирячке.

Декабрист В.А. Бечаснов женился в Сибири на крестьянской девушке Анне Пахомовне Кичигиной. У них было семь детей. По письмам Бечаснова к товарищам видно, что он создал себе крепкую семью, найдя в жене преданную подругу и стойкую спутницу в жизни, помощницу в хозяйстве и хорошую мать детям. Здоровый, жизнерадостный дух царил в семье Бечасновых: «Детишки мои растут, как грибы, - здоровые, свежие, полные... Свободное, время всецело посвящаю чтению; сначала - для самого себя, а потом все вечера - для жены: ей редко удается найти время, чтобы читать самой, и она слушает мое чтение, работая около меня». Очевидно, жена Бечаснова - простая сибирская крестьянка - научилась у мужа грамоте и могла читать самостоятельно, но материнские и хозяйственные заботы, домашняя суета отнимали много времени.

Анна Пахомовна рано осталась вдовой. Смерть мужа оказалась для нее неизлечимой психической травмой, превратившей бедную женщину в безнадежно больного человека. Над семьей В.А. Бечаснова была даже учреждена опека со стороны иркутской общественности. Родственники Анны Пахомовны вспоминали, как она в период относительного затишья своего тяжелого недуга ходила на могилу мужа, похороненного в Иркутске рядом с Е.И. Трубецкой, и, показывая на их могилы, говорила: «Дружки были, за одно дело сосланы».

Анна Пахомовна умерла в 1900 году в Иркутске. Похоронена на Иерусалимском кладбище. На плите могилы была надпись: «Жена декабриста Бечаснова - дочь крестьянина с. Кузьмихи - Кичигина Анна Пахомовна».

На том же кладбище была могила с надписью: «Жена декабриста Агафья Дмитриевна Люблинская - казачка с. Тунки - умерла в 1907 г.» Эта простая девушка по фамилии Тюменцева была очень трудолюбивой и энергичной. Она стала хорошей опорой мужу поселенцу в его нелегкой жизни в Сибири. После амнистии 1856 года Ю. Люблинский с семьей уехал в Петербург, где и умер в 1872 году. Вдова и дочь очень бедствовали и, чтобы как-нибудь поддержать себя, брали поденную работу - шили на дому белье. Затем они вернулись на родину, в Иркутск, где Агафья Дмитриевна прожила до самой смерти.

Старожилы села Малышевки Иркутской области хорошо помнили жену декабриста Таптыкова - Марию Астафьевну, тоже простую сибирячку. Она была, «должно, с Илима», говорили они. Сведения о ней очень скудны, и ее судьба неизвестна.

Столь же скудны сведения о подруге декабриста Н.А. Бестужева - бурятке Собилаевой, имени которой мы не знаем. Она была матерью двух детей. Что представляла собою женщина, которая прошла годы жизни рядом с таким замечательным человеком, как Н. Бестужев, к сожалению, неизвестно: ни в мемуарной литературе декабристов, ни в переписке их о ней упоминаний нет. После смерти Николая Александровича сын его Дмитрий воспитывался в семье селенгинского купца Старцева и носил его фамилию; судьба дочери неизвестна.

Младший брат Николая Бестужева Михаил был женат на дочери казачьего есаула Марии Николаевне Селивановой, «девушке сибирячке с природным умом и практической сметливостью», как характеризовал ее сам муж. М. Бестужев был очень привязан к ней как к жене и матери семейства. Мария Николаевна была гостеприимной и хлебосольной хозяйкой, умела хорошо принять гостей, которых в доме Бестужевых перебывало немало. «Жена постоянно занята житейскими хлопотами», - писал М. Бестужев. Хотя Мария Николаевна и принадлежала к офицерской среде, но образования почти не имела, и ей пришлось учиться у своего мужа. Она стала даже изучать французский язык, чтобы научить потом детей, но хозяйственные и семейные заботы отвлекали ее от занятий.

Декабрист Е.П. Оболенский женился в Сибири на няне дочки Пущина Варваре Самсоновне Барановой - вольноотпущенной, бывшей крепостной крестьянке. Он ценил в ней не столько внешнюю, сколько духовную красоту. «Жена моя не из высшего круга, но простая, безграмотная девица. Честно и бескорыстно я искал ее руки, она мне отдала себя также честно и бескорыстно». Эта скромная сибирячка, став после амнистии 1856 года «княгиней» и приехав с мужем в Европейскую Россию, держала себя с таким тактом и достоинством, что, несмотря на предубеждение титулованной родни мужа, вызвала уважение к себе. «Они обворожены ее умом и наружностью... Как Евгений Петрович должен быть счастлив!», - писала Пущину воспитанница М.И. Муравьева-Апостола Августа Созонович, не скрывая чувства гордости за свою землячку.

Вообще подавляющее большинство «сибирских» браков и связей декабристов было основано на глубокой взаимной симпатии и сердечной склонности... «Выбор мною сделан по чувству... я хочу взять одну бедную крестьянскую девушку», - Феклу Дементьевну Батурину, - писал декабрист И.Ф. Шимков генерал-губернатору Восточной Сибири. В течение трех лет ока была пособницей в его деревенском хозяйстве. Общий труд сблизил и подружил их, и они мечтали о семейном счастье, но тяжелая болезнь и ранняя смерть Шимкова (1836) расстроили эти планы. Вместо брачного свидетельства до нас дошло его предсмертное завещание, в котором он выражал последнюю волю, отдавая все свое скудное «имение»... «находящейся у него в услужении крестьянке Фекле Батуриной».

Этот документ весьма типичен как выражение той глубокой признательности, какую питали поселенцы-декабристы к простым женщинам сибирячкам, разделявшим с ними тяжелые дни нужды, лишений и болезней. Не успев почему-либо оформить брак с ними, декабристы обычно стремились хотя бы обеспечить их на будущее время в благодарность за ласку, заботу и чуткость. Подобных примеров немало. Так, декабрист И.Ф. Фохт «отписал» дом и все имущество «солдатке Рыбиной», проявившей много забот и внимания и бывшей ему единственным близким человеком в ссылке.

Декабрист А.Ф. Фурман, живший на поселении в Кондинске, завещал своим родным обеспечить деньгами и имуществом, оставшимся после его смерти, крестьянскую девушку Марию Щепкину - мать его детей и помощницу в хозяйстве.

Декабрист Николай Крюков - человек обширного ума, философского образования и большой культуры - женился в Минусинске на хакаске - Марфе Дмитриевне Сайлотовой, бывшей до этого кухаркой у братьев Беляевых. Марфа Дмитриевна обращала на себя внимание духовной красотой, умом и сердечностью. Н.А. Крюков сознательно не венчался с нею, так как не хотел, чтобы его дети именовались детьми «государственного преступника». «Пусть лучше они будут вольными сибиряками», - говорил он, и его сыновья носили фамилию матери. Эта простая женщина - дочь хакасского народа - научилась у мужа грамоте, любила чтение и беседы с образованными людьми. Она пользовалась большим уважением в Минусинске. Помнившие ее старики говорили, что по уменью держать себя она ничуть не уступала «дамам из общества», была вполне интеллигентной женщиной и что особенно ценно - подлинным другом мужу и детям.

То же можно сказать и о жене «первого декабриста» В.Ф. Раевского, жившего на поселении в селе Олонках, в 85 километрах от Иркутска. Местная крестьянка Евдокия Моисеевна Середкина также была способной ученицей своего учителя-мужа, много читала, хорошо разбиралась в прочитанном (у Раевских была прекрасная библиотека) и вскоре стала ревностным поборником грамотности. В результате ее простых, но умелых бесед даже женатые солидные люди начали посещать школу для взрослых, устроенную В.Ф. Раевским в Олонках, а родители охотно отправляли ребят в другую, открытую им для детей.

Обладая недюжинным природным умом, Евдокия Моисеевна под влиянием культурного, образованного мужа-декабриста быстро развилась и была неутомимой помощницей ему не только в домашних делах, но и в агрономических начинаниях - огородничестве и садоводстве, а также по школе.

Б.В. Струве в своих «Воспоминаниях о Сибири» очень хорошо отзывается о семье Раевских. Об Евдокии Моисеевне он говорит, как о «женщине со здравым умом и сибирским тактом, благодаря которому она> появляясь в обществе, не заставляла за себя краснеть»; о дочерях Раевского он пишет, как о «вполне благовоспитанных и получивших порядочное образование от отца». Евдокия Моисеевна умерла в 1875 году и похоронена в Олонках рядом с мужем и сыном.

Кроме Е.М. Раевской и некоторые другие жены декабристов сибирячки стали впоследствии активными помощниками своих мужей и их товарищей на поприще народного просвещения в Сибири. Так, жена М.И. Муравьева-Апостола Мария Константиновна, дочь священника, и воспитанница ее Августа Созонович преподавали рукоделие в Ялуторовской женской школе, устроенной декабристом И.Д. Якушкиным. Жены шушенских поселенцев декабристов П.И. Фаленберга и А.Ф. Фролова также оставили о себе хорошую память и отзывы.

Анна Федоровна Соколова - казачка из станицы Саянской - внесла в мироощущение суховатого, несколько педантичного и склонного к упадочным настроениям Фаленберга живую, бодрую струю. Свадьба их праздновалась по всем обычаям и преданиям сибирской старины. Жена постепенно перестроила унылый быт старого холостяка и сумела благотворно воздействовать на характер мужа. Он ожил, стал деятельным, почувствовал интерес к жизни, серьезно занялся табаководством и подсобными промыслами. Во всех его занятиях и трудах самое деятельное участие и помощь оказывала ему Анна Федоровна, а позднее и подраставшая детвора. После амнистии Фаленберг с семьей выехал из Сибири. Последние годы жизни Анна Федоровна провела у замужней дочери на. Украине, а затем у сыновей в Москве, где умерла в 1890 году.

Евдокия Николаевна Макарова - «красавица и умница», как называли ее минусинцы, также простая казачка (из деревни Каптеревой) была женой декабриста А.Ф. Фролова, жившего в Шуше. Евдокия Николаевна, как истая сибирячка, оказалась домовитой хозяйкой и, несмотря на слабое здоровье, неутомимой труженицей в семье. Здесь все было «свое, домашнее», сделанное ее искусными руками. Она приучила и своих, дочерей к труду - рукоделиям, разному мастерству и чтению.

По словам минусинских старожилов, Евдокия Николаевна была очень скромным, но одаренным человеком, с поэтической душой, с добрым, отзывчивым сердцем. Живя в Шуше, она много помогала бедным крестьянам села, принимала участие в их радостях и горестях. Взяв на воспитание девочку-подростка, дочь одного шушенского поселенца, она во всем заменила ей мать, а когда та стала взрослой, выдала ее замуж за «хорошего человека», тоже ссыльного, Косованова. В семье Косовановых имя Евдокии Николаевны всегда было окружено уважением и признательностью (со слов внука воспитанницы Фроловых - А.П. Косованова).

Оставив Минусинский край, Евдокия Николаевна очень долго не могла привыкнуть к новой, чуждой для нее обстановке в Керчи и сильно скучала по родным местам, что видно из ее приписок к письмам мужа Пущину (из Керчи, 1858 год). «Вот какова родина! Мне - бедной сибирячке - кажется, что в Сибири лучше»; «О, как грустна разлука с родными и друзьями! Простите неопытной сибирячке, что я Вам много; много наговорила: передаю все то, что чувствую». Умерла Евдокия Николаевна в 1902 году в Петербурге (прах ее перевезен в Москву, и она покоится вместе с мужем на Ваганьковском кладбище).

Декабрист И.В. Киреев также женился в Минусинске на бедной абаканской крестьянке - Фекле Ивановне Соловьевой, совершенно неграмотной девушке. Но Фекла Ивановна стала прекрасной хозяйкой, любящей матерью и верной спутницей мужу, очень болезненному человеку, подле которого ей нередко приходилось быть сиделкой.

Она выехала из Сибири в 1861 году и постоянно жила в Туле, где овдовела и умерла. Последние годы Фекла Ивановна была на попечении дочери. Она до самой смерти получала пособие из товарищеской кассы взаимопомощи - «малой артели», о чем мы узнаем из ее письма к Е.И. Якушкину (сыну декабриста), относящемуся к 1870 году. В них она благодарит «дателей» за помощь ей как вдове декабриста.

Вместе с тем известны семьи, где не все было гладко и благополучно. Например, жена Д. Завалишина - Аполлинария Семеновна Смольянинова, дочь горного чиновника нерчинских заводов, была тяжело больной женщиной и к тому же жертвой чрезмерного увлечения религией. Ее повышенная религиозная экзальтация в конце концов сделала ее неизлечимой неврастеничкой. Дело доходило до болезненных галлюцинаций, самоистязания и т. п. Здоровых семейных отношений тут, конечно, быть не могло.

Но, пожалуй, самыми печальными исключениями на фоне преобладающего семейного счастья и согласия между декабристами и их женами сибирячками были браки Басаргина и Тютчева. Н.В. Басаргин женился в 1839 году в Туринске на дочери офицера Марии Алексеевне Мавриной. После нескольких лет совместной жизни с ней ему пришлось пережить тяжелую личную драму, закончившуюся уходом его жены в монастырь и постригом ее в монахини. Эта семейная тайна Басаргиных совсем не освещена в литературе и неизвестна в подробностях. В архивном «сибирском» деле Басаргина находятся собственноручные письма его «преступной жены» и ее матери на «высочайшее» имя царя с просьбами о разрешении Марии Алексеевне оставить «мир» и похоронить себя в монастырской келье, чтобы «замолить» тяжелый грех нарушения супружеской верности.

Басаргин очень тяжело и остро переживал семейную катастрофу. Товарищи соизгнанника морально поддержали несчастного друга, помогли ему перенести свалившуюся на него беду. Басаргин был спасен от душевной депрессии и, возможно, гибели и возвращен к жизни и де» тельности именно жизнеутверждающей волей коллективного содружества.

В 1848 году Н.В. Басаргин женился в Сибири вторично на сестре будущего великого ученого Д.И. Менделеева - Ольге Ивановне Медведевой - вдове владельца стекольного завода. Она принадлежала по социальному положению своего первого мужа к кругам молодой сибирской буржуазии, а по отцу - к старинной сибирской интеллигенции (отец Менделеевых был учителем и директором Тобольской мужской гимназии). Ольга Ивановна принесла счастье мужу декабристу. Она была заботливой подругой его до глубокой старости и хорошей домовитой хозяйкой. Брак с ней дал небогатому Басаргину некоторую обеспеченность, что помогло ему в дальнейшем жить, не нуждаясь.

Породнившись через свою воспитанницу Полину с семьей Мозгалевских, Басаргин и его жена стали их настоящими друзьями. Они оказывали и некоторую материальную помощь и большую моральную поддержку Е.Л. Мозгалевской в годы ее вдовства.

Несчастливо сложилась семейная жизнь декабриста А.И. Тютчева, Она представляла полный контраст по отношению к бракам большинства его товарищей по изгнанию. В селе Курагино, Минусинского округа, где -он был на поселении, Тютчев женился (гражданским браком) на дочери местного крестьянина Анне Петровне Жибиновой. Жена его оказалась человеком психически неуравновешенным. Она страдала тяжелой наследственностью от алкоголика отца и даже сама, как и вся их многочисленная родня, была склонна к болезненному запою. Известно, что этим недугом страдал и Тютчев. Попав в такое окружение, он стал их безвольной жертвой, что явилось основной причиной его преждевременной смерти.

Анна Петровна оказалась плохой воспитательницей детей, не сумела внушить им пользу грамоты и не стремилась дать им хотя бы первоначальное образование.

Возможности же к этому были, ибо товарищи декабристы из средств «малой артели» и личных средств помогали семье Тютчева. Поддерживал их и Минусинский окружной начальник Костров - родственник Тютчева. Овдовев, Анна Петровна, с горя совсем опустилась и забросила детей.

До декабристов, живших вдали от Минусинска, доходили слухи о несчастной семейной жизни Тютчева, а после его смерти - о его беспризорном, неналаженном хозяйстве. В.А. Давыдов писал И.И. Пущину в 1855 году о том, что приехавшая в Красноярск вдова Мозгалевская рассказывала ему «о Тютчевых со слезами на глазах». В 1857 году Киреев сообщал Пущину в письме: «Дети покойного... остались - по-русски сказать - ни кола, ни двора... Покойник ничего не скопил и ничего не оставил для них».

Минусинская декабристская колония старалась все, что могла, сделать для осиротевшей семьи. Костровы и декабрист Киреев сообща купили вдове домик, коров и лошадей, снабдили необходимым сельскохозяйственным инвентарем, одеждой и обувью. Но вручить большие суммы денег Анне Петровне было опасно, ибо она тратила их безрассудно, в чем помогала ей обильная родня, не выходившая из деревенского кабака. Поэтому Костровы и Киреев выдавали пособие вдове Тютчева малыми суммами, так как «выдача по частям... удержит детей и мать в разумных границах». О дальнейшей судьбе Анны Петровны и о месте ее смерти сведений нет.

Нелегка в царской Сибири была доля жены «государственного преступника». Нередко им приходилось переживать тревожные дни, когда вдруг неожиданно налетала полиция, начинался обыск, чинились допросы, перевертывался весь дом «вверх дном». Так, например, в связи с ложными доносами на ссыльных поляков, якобы замышлявших в Сибири «вооруженное восстание», в деревне Коркино в 1837 году у поселенца Рукевича*4 в его отсутствие был произведен обыск. Искали доказательства его связей с поляками. Подруга Рукевича - дочь домохозяйки Елизавета Ивановна Исакова, от которой он имел двоих детей, была привлечена к дознанию и следствию. При допросах следователя она держалась стойко: ничем не выдала мужа, показав, что найденное при обыске ружье принадлежит не ему, а ее братьям. «Подозрительных же людей в числе знакомых его она не заметила, а она находится к нему так близко, что все поступки его ей известны совершенно».

В связи с нашумевшим делом М.С. Лунина, распространявшего в Сибири свои антиправительственные сочинения, одним из читателей и переписчиков которых являлся декабрист И.И. Иванов, у его вдовы был произведен (в 1841 году) тщательный обыск с предписанием «изъять все бумаги покойного у наследников и попечителей его семейства». Только смерть избавила Иванова от новой кары и еще более тяжкой участи, чем та, которая досталась ему на поселении в деревне Верхне-острожной (Каменке). Но бедной вдове и малолетней дочке пришлось испытать большую тревогу и страх, когда в их осиротевший домик нагрянули «черные вороны» и перетрясли весь вдовий скарб в поисках «преступных бумаг» умершего мужа. Вдову Иванова подвергли допросу, в ее избе и дворе рылись полицейские ищейки, и, вероятно, немало грубых окриков слышала бедная женщина от иркутских жандармов, награжденных потом за «усердие» в деле отыскания списков «тайных лунинских листов».

Немало было примеров и прямых издевательств и даже насилий со стороны местной администрации по отношению к беззащитным семьям и вдовам декабристов. Выше уже рассказывалось, как вдова Мозгалевская стала жертвой прихоти обнаглевшего минусинского городничего, лишившего ее казенного пособия. Еще более возмутительна история с открытым ограблением вдовы и сирот внезапно умершего в 1844 году туруханскего поселенца декабриста Н.Ф. Лисовского, смерть которого является одной из тех «скоропостижных кончин», которые происходили не без участия и злого умысла местных кулаков-воротил и их прихвостней - сибирских чиновников. Местный заседатель увез Н.Ф. Лисовского на промыслы и там, насильно спаивая больного поселенца, привел его к безвременной смерти, после чего, ограбив покойника, описал имущество его вдовы, якобы за «несдачу» вина в складе, которым ведал Лисовский в Туруханске.

В письме на имя начальника III Отделения «вдова с сиротами Платонида Лисовская» вскрывает плутовство, хищения, неприкрытый грабеж и насилие, объектом чего явилась осиротевшая семья декабриста. «Начальство совокупно со здешним откупщиком... нападают на меня со всей своей силою, чтобы оставить в одной рубахе», - пишет вдова; «...у меня отобрали даже мои платья»... Заседатель путем разных нечестных махинаций повернул дело так, что мать с четырьмя сиротами оказалась «несостоятельным должником» местного золотопромышленника, с которым ей предоставлено «право» бороться. «Но он - миллионер, а я - нищая», - резонно разъясняет она реальные социальные соотношения. Платонида Лисовская извиняется за резкость своего письма. «Но это кричит плач вдовы и ее сирот и просит милосердия и правосудия, - пишет она. - Неужели же в настоящие времена народная поговорка должна оправдаться, что господь бог высок, а белый царь далек? Не верю! Не верю! Я знаю, что мои и моих сирот слезы дойдут до... нашего всемилостивейшего монарха».

Но она ошиблась: «монарх» не откликнулся на мольбы бедной сибирячки, а может быть, и совсем не узнал о ее горе, которое его приближенным казалось не стоящим внимания и беспокойства «высочайшей особы». Во всяком случае, после подачи данного прошения высшие власти не обуздали местных туруханских заправил, и вдова с детьми осталась «без крыши и куска хлеба». Затем ее приютили в каком-то сердобольном семействе, которое не побоялось призреть сирот умершего «государственного преступника». Наконец, П. Лисовская с семьей переселилась в Канск к своему престарелому отцу, бывшему священнику.

После длительных слезных просьб, ходатайств и переписки вдове все же удалось пристроить на казенный счет в Иркутскую гимназию старшего сына, а в сиротский приют одну из дочерей. Мать вздохнула посвободнее и... отправилась из далекого Канска «поклониться святым мощам» в Киеве. Затем она поступила в «монашество» и закончила свою жизнь в какой-то «обители». Боевая натура человека, так гневно бичевавшего енисейских богачей и чиновников, под тяжестью житейских невзгод, будучи вне коллектива, без моральной товарищеской поддержки постепенно смирилась и не нашла ничего лучшего, как добровольно запереть себя в монастырской келье, подобно жене Басаргина.

Некоторые из декабристов завели в Сибири «вторые семьи», так называемые «незаконные», оставив законные на родине. Это было вполне естественно, так как женщины, в доме которых приходилось жить одиноким поселенцам, невольно и незаметно сближались с ними. Так случилось, например, с А.Ф. Бригеном, который имел в Кургане вторую жену и трех дочерей и был к ним сильно привязан. Когда над ним нежданно-негаданно нависла угроза «царской милости» - перевода рядовым на Кавказ, он говорил, что «это для него все равно, что 1826 год: тогда разлучили с одним семейством, теперь - с другим». После амнистии Бриген уехал на родину, а жена - Александра Тихоновна Томникова и дети остались в Кургане. Как в дальнейшем сложилась их жизнь - неизвестно. Декабрист В.И. Штейнгейль также оставил в Сибири гражданскую жену и детей, не усыновив их, и местная администрация присвоила им фамилию Бароновых (Штейнгейль был барон).

Неоформленные браки декабристов становились настоящей трагедией для их сибирских подруг при внезапной смерти мужа. Так произошло с туруханским поселенцем И.Б. Аврамовым, скоропостижно и весьма загадочно умершим дорогой из Енисейска. Одна простая местная казачка «12 лет была подругой его жизни». Она осталась вдовой с двумя малышами, к тому же беременной, без всяких прав на казенное пособие и на имущество мужа. Имя этой несчастной женщины неизвестно. Но вся история ее горемычного вдовства и организации декабристами материальной помощи семье, которой, «может быть, и перекусить нечего», обрисована в письме соизгнанника Аврамова - Н.Ф. Лисовского брату умершего и в письме П.С. Бобрищева-Пушкина И.И. Пущину (1841).

* * *

Мы коснулись истории лишь нескольких семей декабристов, в которых женами были большей частью коренные сибирячки. Эти семьи были далеко не однотипны, и каждая из них была счастлива или несчастлива по-своему. Однако всем им присущи общие социально-бытовые черты, и в этом смысле можно говорить о типичности семейного уклада декабристов, созданного в специфических условиях ссылки.

Подруги первых политических изгнанников в Сибири явились как бы звеном в живой, кровной связи их с местным населением, с народом. Через них теснее и крепче сближались две своеобразные общественные группы, которые совсем отсутствовали в тогдашней крепостной Европейской России: политические ссыльные - с одной стороны, и лично свободные государственные крестьяне (и отчасти служилые казаки), не знавшие крепостного состояния, с другой. Разумеется, связи между ними были чисто личные, бытовые, но постепенно это явление из единичных эпизодов перерастало в общественное. С годами складывалась и развивалась в Сибири та новая, оригинальная, только этому краю присущая группа населения, которая составила так называемое околодекабристское окружение. Из этой среды выходили первые сибирские общественные деятели, первая местная интеллигенция, и значительную прослойку в ней составляли жены декабристов сибирячки, плоть от плоти, кость от кости трудового народа.

Выдавая своих дочерей замуж за «государственных преступников», сибирские крестьяне считали их уже своими родными, стараясь помочь им наладить хозяйство, а декабристы обычно принимались за рационализацию его, показывая на деле очевидную пользу новых методов хозяйствования. Параллельно с этим они обучали своих новых родственников грамоте и мастерству, еще неизвестному в тех местах, неуклонно расширяя круг своих учеников и сферу общественной деятельности. Так в значительной мере через жен сибирячек декабристы-поселенцы постепенно входили в гущу народа без барской снисходительности к нему, а как рядовые члены их городских и сельских обществ. Новая и часто обширная «родова» являлась первой и ближайшей благодатной почвой, куда падали семена того полезного и разумного, за что сибиряки были благодарны своим просветителям декабристам.

До ссылки в Сибирь декабристам, как политическим борцам, по словам Герцена, «не хватало народа». «Страшно далеки они от народа», - говорил о них В.И. Ленин. Зато в сибирский период, став первыми общественными и культурными деятелями на местах поселения, декабристы сблизились с народом, узнав и оценив его и найдя именно в нем опору для своей плодотворной работы.

В итоге декабристы незаметно для самих себя сроднились с Сибирью, ставшей для многих из них второй Родиной. Не случайно некоторые из них после амнистии добровольно остались там и в течение ряда лет трудились в сибирских окраинах как всеми уважаемые общественные деятели. Они и сами искренно уважали сибиряков. Духовный облик сибиряка - человека волевого, закаленного общением и борьбой с суровой природой, с его независимым пытливым умом и широким кругозором вызывал у них глубокое уважение и восхищение.

Женщины сибирячки, дочери простого народа, также выгодно отличались своим независимым характером, любознательностью, жаждой грамоты, домовитостью, хозяйственно-практической сметкой и бытовыми привычками. «Наша Сибирь далеко ушла вперед и насчет опрятности», - говорил декабрист М. Муравьев-Апостол. Эти слова относились главным образом к хозяйкам сибирячкам, чистоплотность, проворность и гостеприимство которых обращали на себя внимание многих приезжавших в Сибирь. Декабрист И.И. Пущин писал: «Я любовался постройками, чистотою и опрятностью, в которых жил народ», подчеркивая наряду с этим радушие и хлебосольство хозяюшек сибирячек, их сочувственное отношение к «несчастным» ссыльным, о которых «надо заботиться и жалеть».

Сибирь была бы совсем иной в дореволюционные годы, если бы не наличие в ней массовой политической ссылки и ранее всего - декабристов, так много сделавших для этой заброшенной тогда окраины царской России. Но и сами поселенцы декабристы стали бы, наверное, иными, если бы не то окружение, какое они встретили на местах ссылки в лице доброжелательно настроенного по отношению к ним населения, если б не та бодрящая моральная поддержка сибирских друзей и подруг, среди которых почетное место занимали их жены сибирячки. Благодаря всем этим положительным факторам дожившие до амнистии старики декабристы возвратились на Родину не разбитыми, дряхлыми развалинами, отставшими от современности, а почтенными ветеранами великих битв славного прошлого, полными жизнеутверждающего оптимизма и готовности по мере сил работать на пользу родного народа.

«Спасибо женщинам!» - говорили современники о тех, которые последовали за декабристами в Сибирь. Горячее спасибо тем, которые встретили их на местах ссылки, привязались к ним всем сердцем, создали с ними семьи, сблизили их с простым народом, помогли полюбить «простодушную нашу Сибирь». Плечом к плечу шли они с изгнанниками тяжелой тернистой дорогой через все лишения и невзгоды, не теряя духовной бодрости, наполняя жизнь тем трудовым содержанием, за которое В. Кюхельбекер удостоил простую труженицу сибирячку почетным титулом «помощницы в делах житейских и товарища на поприще земном». Это теплое, задушевное слово «товарищ», наверное, впервые в истории женщина услышала от декабристов в Сибири.

*1 Освоение грамоты было радостным и большим событием в семье молодоженов. О нем сообщали они своим друзьям и близким, а те другим соизгнанникам. М.К. Юшневская писала Пущину 7 октября 1840 года: «Вообразите: вдруг получаю три письма с разных мест в одну почту. Супруги хвастают, что их жены по складам уже читают. Все себя полагают счастливыми. Фаленберга жена тоже читает по складам, скоро ко мне напишет». В письме от 31 января 1843 г. Юшневская сообщает: «Получила письмо от нашего доброго Фаленберга и его супруги несколько строк».

*2 Всего в Сибири умерло в семьях декабристов 22 ребенка. Из жен, приехавших туда, умерли А.Г. Муравьева, К.П. Ивашева и Е.И. Трубецкая. Большинство жен сибирячек умерло также в различных местах Сибири.

*3 Жена Мозгалевского на самом деле была не «мещанская дочь», а казачка. Отец ее, подобно многим сибирским старожилам, уклонявшимся от уплаты податей в царскую казну, записался в нарымские мещане. Это сословие было тогда освобождено от многих тягостных повинностей, как население глухой северной окраины, куда поселенцы привлекались подобными льготами.

*4 Рукевич - учредитель Тайного общества военных друзей.