*  *  *

Первая массовая политическая ссылка в XIX веке связана с движением декабристов - этой попыткой класса прогрессивных дворян перестроить политический уклад России сообразно изменившимся хозяйственным условиям.

Не было в Сибири такого глухого угла, куда бы не был заброшен кто-либо их побежденных борцов. Дал им приют и Минусинск: уже вскоре после его переименования в город в 1823 году он стал служить местом водворения политических изгнанников.

Первые сведения о декабристах в Минусинске мы почерпаем из доклада Маслова. Полковник корпуса жандармов Маслов, отправленный по высочайшему повелению в Сибирь для собрания сведений о ссыльных государственных преступниках и наблюдения за их сношениями и связями, представил в 1829 году донесение о преступниках, находящихся в тех местах, которые он посетил.

В Минусинске в это время проживали два декабриста - Краснокутский и Кривцов. По словам Маслова, «Краснокутский (бывший обер-прокурор Сената) построил себе в Минусинске домик, завел большой огород, запасся скотом и всеми потребностями жизни, знаком со всеми минусинскими чиновниками, занимается переводом географии Мальте Брюна, обрабатыванием огорода, разведением табачной рассады и вишневых дерев, а иногда рыбною ловлею.

Получает лучшие огородные семена и снабжает ими городских и деревенских жителей, получает разные журналы и газеты, любит рассуждать о судопроизводстве. Когда его привезли в Минусинск, жители не хотели дать ему квартиры; городничий принужден был отвести ему комнату у себя. Пособие он получает от тетки своей, действительной тайной советницы Тамары, от сестер и обер-прокурора Кочубея».

Краснокутский был первым декабристом, поселенным в Минусинске. Первоначально его сослали в Якутск, а затем уже по просьбе родных перевели в Минусинск, затем в июле 1829 года в Минусинск прибыл Кривцов [...].

В начале июня 1829 года Кривцов тронулся из Туруханска. 1 июля 1829 года он писал матери из Красноярска: «...благодаря неусыпной заботливости Вашей и милостивому снисхождению государя императора я оставил Туруханск и благополучно прибыл сюда, откуда на сих днях отправлюсь в Минусинск».

«Все, которые там бывали, с восхищением говорят о том крае, называя оный здешней Италией. Итак, почтенная матушка, благодаря стараниям Вашим я увижу еще раз обработанные поля, увижу горы и по ним бродящие стада. И сколь восхитительна мне покажется сия картина после топкого болота, в котором я целый год находился и где думал окончить дни свои».

Как видим, уже тогда Минусинский край называли Сибирской Италией. Но в Европейской России этому плохо верили: мать просит Кривцова написать ей подробно о Минусинске и его жителях: есть ли там такие люди, которых можно назвать людьми.

Кривцов прибыл в Минусинск около 15 июля 1829 года. Он был принят Краснокутским как родной и поселился у него. Краснокутский был холост, с ним жила его старая тетка. Кривцов писал о нем, что он пользуется общим уважением за кротость, ровность характера и мужество, с которым он переносит свои страдания. Кривцов в короткое время ожил в Минусинске телом и душой.

Его письма дышат довольством, почти счастьем. Первым делом он завел себе полудикую лошадь, которую объездил и приучил. Весь день он копается в саду и на огороде, поливает цветы и овощи, кормит кур, гусей и индеек, ездит верхом, а вечером гуляет, исхаживает верст по десяти; туруханская бессонница давно оставила его, здоровье значительно поправилось.

Задушевным другом Кривцова стал Кузьмин, окружной начальник. Кривцов с Краснокутским жили очень комфортабельно : дом был просторный и красивый, 5 человек прислуги, обед из 5 блюд. За лето Кривцов окреп, зима прошла легко и приятно, а с весны он снова занялся хозяйством по саду и огороду. 26 августа 1830 года он пишет: «...теперь солю огурцы, грибы, наливаю наливку и пр. и пр. и вообще исправляю должность домовитой хозяйки».

Маслов писал о Кривцове в своем донесении, что «он живо чувствует свое наказание и искренно сознается в своей вине».

В сентябре 1831 года Кривцову пришлось расстаться с Краснокутским: последнему разрешено было ехать на воды в Иркутскую губернию. Эта разлука была очень тяжела Кривцову: «Надеюсь, - пишет он, - что путешествие сие принесет ему желаемую пользу». Краснокутский не доехал до вод; нездоровье задержало его в Красноярске, где он остался, надолго.

Как сообщает в своих записках барон Розен, «первое время Краснокутский чувствовал себя в Минусинске сносно», но через несколько лет почувствовал большое расслабление в ногах, в коленях и бедрах, так что не мог ходить иначе, как опираясь под руку и на плечо двух проводников, ноги его плелись, как веревки, и наконец ноги отнялись совершенно. Когда Краснокутский жил в Красноярске, родные просили для него позволения пользоваться сибирскими минеральными водами, в чем было им отказано. В 1841 году Краснокутский был переведен в Тобольск, где и умер.

Кривцов недолго прожил один в Минусинске, всего он пробыл там два года. Он был переведен рядовым на Кавказ опять по ходатайству матери перед императрицей. 22 сентября 1831 года генерал Потапов извещал Веру Ивановну, что государь император, снисходя к ее просьбе по свойственному его величеству милосердию, всемилостивейше повелел определить Сергея Кривцова в 44-й егерский полк, состоящий в Кавказском корпусе, «в надежде, что он в полной мере восчувствует сию монаршую милость и потщится оправдать оную своею усердною службою и безукоризненным поведением». 15 ноября помечены сохранившиеся в бумагах Кривцова шутливые стихи: «На отъезд в Грузию Сергею Ивановичу Кривцову от А. Кузьмина».

Много лет спустя Кривцов вспоминал, как он стяжал благодарность минусинцев, построив на свой счет мост через реку стоимостью в 20 рублей серебром; раньше моста не было и телеги не могли переезжать на другую сторону, а пешеходы с риском перебирались по трясущимся доскам.

После отъезда из Минусинска Кузьмин занял тот дом, где жили Кривцов и Краснокутский.

*  *  *

В 1833 году прибыли в Минусинск декабристы братья Беляевы. Александр Петрович Беляев вместе со своим братом Петром Петровичем были отнесены Верховным уголовным судом к разряду преступников и присуждены к 12 годам каторги. Каторгу они отбывали в Читинском остроге. Рождение великого князя Михаила Николаевича в 1832 году было ознаменовано сокращением срока работ, и Беляевых выпустили на поселение. Петра назначили в Минусинск, «прекрасное место на Енисее», Александра же отправили в Илгинский завод на Лену.

Любопытный штрих для характеристики отношений власти к декабристам: как рассказывает Александр Беляев, в бытность его с братом в Иркутске их посетил сам генерал-губернатор Лавинский, весьма любезно разговаривал с ними, но объявил, что по воле государя они будут поселены поодиночке: «Это, впрочем, вспоследствии, сказал он, может измениться, но теперь так приказано».

«Лавинский, - продолжает Беляев, - приказал мне написать коротенькую докладную записку, в которой я просил его ходатайствовать пред государем о переводе меня к брату». Ходатайство Беляева было уважено, и он получил разрешение ехать к брату в Минусинск. Здесь братья Беляевы прожили до 1840 года, когда были определены рядовыми на Кавказ...

Александр Беляев оставил обширные записки под заглавием «Воспоминания о пережитом и перечувствованном с 1803 г.», напечатанные в «Русской старине» за 1880-1881 и 1884-1886 годы; часть 1-я вышла отдельно (Спб., 1882).

Стиль Беляева слащав, настроение чувствительное: мечтательный восторг, умиление, вздохи, слезы, невольно навертывающиеся на глаза, - все это мы находим в изобилии на страницах «Воспоминаний». Жизни в Минусинске посвящена глава XIV. О годах ссылки Беляевы сохранили самое светлое воспоминание. Бросается в глаза близость и приятельские отношения, устанавливавшиеся у декабристов с чинами администрации; так окружной начальник Кузьмин был задушевным другом не только Кривцова, но и Беляевых. Это вполне понятно: бюрократия была в то время единственной представительницей интеллигенции в Минусинске.

«Интеллигенцию в Минусинске составляли чиновники разных ведомств, которых считаю долгом помянуть добрым словом за то участие и ту приязнь, какую все они оказывали нам во все время нашего там пребывания», - говорит Беляев. Окружной начальник, городничий, земский исправник, командир инвалидной команды, казначей, доктор. «Вот все то доброе, простое общество, между которым мы прожили 7 лет нашей ссылки», - прибавляет Беляев.

Беляев рисует и времяпрепровождение местного общества. «Все чиновное общество Минусинска осенние и зимние вечера проводило за картами, - продолжает он: - разумею одну мужскую половину; дамы же обыкновенно собирались поболтать кое о чем и чаще, разумеется, здесь как и везде, о нарядах и модах, почерпаемых из какого-нибудь губернского образчика, иногда потанцевать под скрипку какого-нибудь музыканта, выращенного на крепостной почве и за что-нибудь сосланного на поселение. Ни одни именины не проходили без вечеров и ужинов, даже роскошных по обилию кушаний, вин и закусок». «Из этого можно видеть, что в Минусинске не менее всех других уездных городов жили общественной жизнью, веселились по-своему и обильно угощали гостей».

Беляев сообщает интересные факты о развлечениях минусинцев. «На святках играли в фанты, наряженные разъезжали по домам, везде принимались и угощались. Но надо заметить одну черту в угощении, собственно принадлежащую Минусинску или вообще тому краю. Это угощение неподслащенною и крепчайшею наливкой, непременно перед чаем подаваемою; другая особенность - это настойчивое потчевание, что, конечно, доказывает прекрасное качество хозяев, их радушное гостеприимство и твердое желание, чтобы гость был вполне упитан, упоен и вынес из дому полное довольство».

Традиционные увеселения минусинского общества уходят своими корнями довольно далеко в прошлое. Беляев рассказывает, что «в Минусинске составлялись гулянья первого мая и в троицын день; а при Александре Кузьмиче однажды устроилось довольно далекое плавание целой флотилией, сперва по Енисею, а потом по Абакану... в инородческую Абаканскую думу, расположенную на самом берегу...

После ужина был устроен фейерверк, на который собрались все инородцы из дальних и ближних улусов. Их восторги и удивление выражались в самых разнообразных возгласах; а когда пустили шутиху, то вся толпа пустилась бежать, сперва с криками ужаса, а потом с хохотом, когда убедились, что вреда от этого огня не было».

Еще до прибытия Александра Беляева в Минусинск его брат Петр занялся там разведением табаку. Вместе с окружным начальником он составил товарищество на табачную плантацию, и у них хорошо вырос табак, на который был большой спрос со стороны инородцев. Но затем Беляев бросил табаководство.

Сначала Беляевы занялись было рыбной ловлей, но вскоре увидели, что из рыболовства им не извлечь никакой пользы. Тогда они обратились к сельскому хозяйству. Братья купили себе домик, взяли в аренду за бесценок пахотную землю в количестве 60 или 70 десятин. Купили лошадей, бороны, наняли работников и «сделались в полном смысле фермерами». Когда земледелие стало их постоянным занятием, они с братом чередовались по неделе. В понедельник один из них уезжал на пашню, а другой оставался дома и занимался в школе, которую они устроили по просьбе мещан, крестьян близ лежащих сел и некоторых чиновников.

Пашня Беляевых была расположена в двадцати верстах от города на значительной возвышенности. Почва была превосходный чернозем.

Братья сами сфабриковали молотильную машину и молотили на ней хлеб. Они сделались поставщиками на золотые прииски, продавали на них муку, крупу и говядину.

В своих попытках найти себе заработок политические ссыльные и в то время наталкивались ка препятствия со стороны высшей администрации, всячески отравлявшей им существование. Жизнь декабристов на поселении, по словам Максимова, «преисполнилась наибольших затруднении и лишении, чем даже в самых казематах».

Братьям Беляевым не пришлось воспользоваться предложением золотопромышленника Кузнецова, на приисках которого открывалось место с жалованьем в четыре тысячи рублей; для этого нужно было выехать из города на прииски; окружной начальник запросил генерал-губернатора» тот представил об этом в III Отделение, откуда было в этом ходатайстве отказано. Не было также разрешено Петру Беляеву занять должность управляющего овчарней.

Братья Беляевы написали шефу жандармов гр. Бенкендорфу, просили его ходатайства перед государем о разрешении им снимать в аренду казенные земли, делать промышленные постройки и просили, чтобы им была предоставлена свобода действий для их обеспечения, так как они не прибегали к пособию правительства, которое неимущим декабристам выдавало по 200 рублей. На это письмо последовало высочайшее повеление не стеснять Беляевых в их хозяйственной деятельности, и им было разрешено снимать в аренду казенные земли на основании общего закона.

Тогда они сняли несколько сот десятин пахотной и сенокосной земли по 5 копеек за десятину. Для скотоводства они заарендовали за 15 рублей ассигнациями остров, прилегавший к городу и отделенный от него протокой Енисея.

«На острове, в пяти верстах от города, - пишет Беляев, - мы устроили заимку с дворами для скота, с избой для пастухов и чистою комнатою для нашего приезда. У нас было 200 голов рогатого скота, в том числе 20 коров доилось и продавалось масло, быки же продавались нагульными гуртовщикам. Местоположение нашей заимки было поистине восхитительно. На самом берегу, на так называемой забоке, то есть низменной полосе берега, подходящей к самой реке, был выстроен небольшой домик. От самой забоки берег поднимался уступами на огромную высоту...

На уступах, как бы громадных ступенях гигантской лестницы, по обеим сторонам были раскинуты прелестные березовые рощи, а вершина представляла огромный каменистый кряж, составлявший берег Енисея. Вид с высокого берега на гигантскую реку с ее лесистыми островами был поразительно величествен. Заимка наша с татарскими юртами внизу представлялась в виде карточных домиков. В юртах помещались пастухи, татары с их семьями: мужья пасли скот, а жены и дочери доили коров и пасли телят». Беляевы часто приезжали из города на заимку для гулянья, «но было время, - пишет автор «Воспоминаний», - когда удовольствие гулянья отравлялось тучами мошек и комаров».

Дела братьев Беляевых шли довольно хорошо, когда они по высочайшему повелению в 1840 году были определены рядовыми на Кавказ. Дом свой они продали, а хозяйство с лошадьми и скотом во всем объеме передали Мозгалевскому, сначала из третьей части дохода, а после его смерти, которая скоро последовала, отдали совсем его жене.

По поводу определения Беляевых рядовыми на Кавказ автор «Воспоминаний» пишет: «Для нас милость эта государя была совершенною нечаянностью. Она радовала нас тем, что подавала надежду увидеть милых родных и свою дорогую родину, но и печалила тем, что оканчивалась наша хозяйственная деятельность, совершенно изменилось течение жизни, к которой мы уже привыкли, и оставляли добрых друзей, нас полюбивших».

13 марта 1840 года Беляевы уехали из Минусинска. Им были устроены торжественные проводы. «Мы были так счастливы общею любовью, что проводы наши продолжались несколько дней. Каждый день нас приглашал кто-нибудь на прощальный обед, и каждый вечер мы проводили где-нибудь посреди всех наших друзей... При выезде нашем нас провожало до десяти саней».

*  *  *

Через три года после прибытия Беляевых в Минусинск туда же приехали декабристы братья Крюковы. «Какая была радость, - пишет Беляев, - когда в один прекрасный летний день мы увидели остановившуюся у наших ворот бричку и выходящих из нее наших друзей и товарищей. Как крепко обнялись мы, сколько расспросов об оставшихся товарищах, они же расспрашивали о нашем бытье-житье; расспросам и ответам не было конца, и только поздняя ночь и сон положили им конец.

С их приездом и полевые занятия наши стали много приятнее, потому что нам всегда сопутствовал Николай (Крюков). Они также купили дом недалеко от нас, завели домашнее хозяйство, которое исключительно принял на себя Александр Александрович. Он был большой гастроном и не любил полевого хозяйства, которым занимался исключительно меньшой брат».

Вместе с Крюковыми приехал на поселение и декабрист Иван Васильевич Киреев, член Общества соединенных славян, который поселился у Беляевых; потом прибыл с большим семейством Мозгалевский.

В Шушенском был поселен Александр Филиппович Фролов, бывший подпоручик пензенского пехотного полка, член Южного общества. Приужденный к 20 годам каторжных работ, Фролов в конце 30-х годов вышел на поселение. В Шушенском он занялся хлебопашеством, завел табун лошадей, построил мельницу, устроил огромный огород. Хлебные и огородные семена он выписывал из России и старался распространять их среди местных крестьян, которым вообще помогал чем только мог.

Он поступил на службу по откупу. В 1846 году Фролов вступил в брак с 26-летней дочерью атамана Саянской казачьей станицы Евдокией Николаевной Макаровой. Еще лет семь до этого минусинские декабристы заинтересовались выдающимися умственными способностями этой девушки, занялись ее образованием и достигли очень заметных результатов.

Некоторое время молодая девушка была невестой А.П. Беляева, но когда он был отправлен рядовым на Кавказ и для него выяснилась невозможность скоро освободиться от службы на Кавказе, он поручил невесту своему другу Фролову. Коренная сибирячка, жена Фролова оказалась дальновидной образцовой хозяйкой, неутомимой труженицей. В доме Фроловых все было свое, домашнее, кроме чая, сахара, пряностей и некоторых материй для одежды.

Одаренный математическими и строительными способностями, умевший прекрасно чертить, Фролов не только составлял планы всех хозяйственных сооружений, но и принимать личное участие в самой постройке доставляло ему большое удовольствие. Умерший в Тобольске в самом конце 1854 года неизменный друг Фролова Ф.Б. Вольф оставил ему по завещанию 5000 рублей. После амнистии 1856 года Фролов, распродав все свое сельскохозяйственное обзаведение и присоединив к вырученной сумме деньги, полученные по завещание Вольфа, решил уехать в Россию с женою, дочерью и двумя сыновьями.

Кроме Фролова в Шуше был поселен из декабристов и Петр Иванович Фаленберг, он занялся там разведением табака, вместе со смотрителем поселений Кутузовым они выделывали сигары.

В 1840 году Фаленберг женился на дочери казачьего урядника из Саянска, после того как умерла в России его жена, которую мать отговорила ехать к нему в Сибирь. По словам Беляева, вторая жена Фаленберга «была преданная и нежная подруга и вполне усладила его изгнанническую жизнь. Он имел от нее сына и дочь». Наблюдательная и умная сибирячка очень скоро усвоила себе все приемы образованного общества, в которое она вступала, став женою декабриста.

В официальном донесении о Фаленберге от 23 мая 1852 года говорится: «...простота, скромность, чистосердечие, душевная бодрость составляют отличительные черты его характера... Средства его весьма ограничены; единственное его достояние составляет доход с табачной плантации, с которой он получает около 40 пудов табаку». Когда в 1851 году разливом Енисея плантация Фаленберга была затоплена и уничтожена, то жители Минусинска собрали ему в пособие довольно значительную сумму денег. «Это доказывает, какой любовью и уважением он пользуется во всей округе», - говорит упомянутый официальный документ. Фаленберг оставил Сибирь после общей амнистии 1856 года.

Говоря о культуртрегерской работе декабристов, нужно тут отметить, что братья Беляевы ввели в Минусинске посев гречихи.

Декабристы внесли свою лепту и в научное исследование края: Фаленберг снял точную копию с трех камней с руническими надписями, доставленных с берегов Енисея в Шушенское становое правление, и доставил ее в Академию наук.

Наезжавшая в 30-х годах в город интеллигенция - Лессинг, прибывший из Берлина в Саяны для измерений, астроном Федоров, командированный для астрономического определения широт многих сибирских городов, - группировалась около декабристов.

Как мы видели, поселенные в Минусинске декабристы занялись сельским хозяйством, как и большинство живших в Восточной Сибири декабристов. Земледелием в крупном масштабе занимался в 30-х годах барон Розен в Кургане.

Очень деятельными сельскими хозяевами были и братья Бестужевы, жившие около Селенгинска. Некоторые декабристы проложили путь новым формам сельскохозяйственной деятельности. Бечаснов в селении Смоленщине, Иркутской губернии, первый в крае занялся возделыванием конопли и добился блестящих результатов. Он же устроил маслобойку, и Сибирь впервые увидела свое местное масло, не привозное из Ирбита.

В.Ф. Раевский в Олонках в 80 верстах от Иркутска вырастил арбузы и тем положил начало бахчеводству в Иркутской губернии.

*  *  *

Выше мы разбирали литературные данные о пребывании декабристов в Минусинске. Теперь приведем материалы, найденные нами в делах Минусинского словесного суда, исполнявшего в Минусинске, как в «городе малолюдном», функции городского управления.

3 июня 1833 года полицейская управа пишет словесному суду; «Прилагая при сем в списке предписание господина енисейского гражданского губернатора от 18 мая вследствие предписания господина минусинского окружного начальника, управа сия оному суду предлагает государственному преступнику Беляеву отвести из удобных к хлебопашеству и сенокошению мест поблизости города» [...].

В 1835 году вопрос о наделении политических ссыльных землей для занятия сельским хозяйством был разрешен императором Николаем. Нас не должно удивлять, что дело восходило на усмотрение царя. «Известно, - пишет Щеголев, - что император Николай Павлович имел непосредственный надзор над всем, что так или иначе касалось отбывающих наказание декабристов: все изменения, даже самые малейшие, в их житейском обиходе совершались только на основании высочайших распоряжений».

27 августа 1835 года Енисейское губернское правление посылает Минусинскому земскому суду следующий указ: «Государь император всемилостивейше повелеть соизволил: отвести каждому из находящихся на поселении государственных преступников по 15 десятин пахотной земли близ мест жительства и, дабы предоставить им чрез обрабатывание оной средства к удовлетворению нужд хозяйственных и к обеспечению будущей судьбы их детей, прижитых в Сибири.

На предписание об этом господина гражданского губернатора от 15 июня... казенная палата представляла его превосходительству, что по случаю командирования как губернского землемера Шабанова в Красноярский округ для изыскания и съемки пустопорожних земель для предположенной по высочайшему повелению колонизации в сибирских губерниях, так и окружного Третьякова в Ачинский для нахождения за депутата при съемке шихтмейстером Нечкиным северо-восточной границы, они не находят никакой возможности сделать отвода земель помянутым поселенцам по правилам формального отмежевания, или нарезки нынешним же летом, не токмо во всех округах, но и в одном Красноярском, если Шабанов не возвратится по крайней мере к половине июня месяца, что же касается в особенности до Лисовского и Аврамова, поселенных в Туруханском крае, то там, как известно, и вовсе не существует хлебопашества по суровости климата, а потому палата полагает сделать следующее распоряжение:

1) предписать окружным начальникам или земским судам: Красноярскому, Минусинскому и Ачинскому без наималейшего отлагательства и тотчас приступить к изысканию свободных и удобных пахотных земель поблизости местонахождения поселенцев, по назначенному для каждого 15-десятинному количеству, хотя примерно соображаясь с известным содержанием погонных сажен десятинной длины и ширины, и, указав поселенцам, земли сии предоставить в их пользование, буде ни со стороны их, ни со стороны смежных селений на таковой выбор не последует никакого противоречия впредь до форменного чрез землемеров отмежевания.

2) Лисовскому и Аврамову по несуществованию в Туруханске хлебопашества назначить в ближайших местах, по тому же способу, то есть примерно необходимо нужное пространство рыбной ловли (подобно тому, как таковое назначение сделано казакам 2-й сотни Енисейского городового полка, расположенной в Туруханске), исполнение сего возложить на тамошнего отдельного заседателя, с тем же условием, что если со стороны их и смежных поселенцев не будет никакого противоречия и спора». «Это представление казенной палаты утверждено генерал-губернатором».

9 марта 1836 года полицейская управа сообщает словесному суду, что Енисейская казенная палата предписала земскому суду распорядиться об отводе государственным преступникам Беляевым по 15 десятин каждому пахотной земли.

17 июня 1836 года окружной начальник пишет суду: «предписываю оному словесному суду отвести государственному преступнику Ивану Кирееву, поселенному в городе Минусинске, 15 десятин земли для сенокошения.

О построенной им мельнице Беляев оставил нам в своих «Воспоминаниях» любопытный рассказ. Братья решили заняться поставкой земледельческих произведений на прииски и с этой целью стали строить мельницу. Всю работу кончили к осени и пустили в ход. «Она (мельница) была в один постав, работала весьма успешно, и мы уже радовались совершением дела, как вдруг в одну октябрьскую ночь плотину... прорвало у берега, противоположного строению».

Но в этом рассказе имеются некоторые неточности. Содержащиеся в делах словесного суда данные позволяют нам его пополнить и исправить.

21 августа 1834 года окружной начальник Кузьмин пишет Минусинскому словесному суду: «Согласно высочайшей воле в предписании господина енисейского гражданского губернатора изъясненной, я отвел находящимся в городе Минусинске государственным преступникам Александру и Петру Беляевым под мельницу пустопорожнее место в трех верстах от города по дороге к Малой Минусе на речке Боровой».

2 декабря 1834 года в Минусинский словесный суд поступает рапорт маломинусинского старшины Назарова: «Сего числа от промытия плотины имеющейся мельницы, содержащейся государственными преступниками Беляевыми, а которая состоит расстоянием от моста примерно 2 десятин, от какового наводнения разорвало Минусинский мост».

В начале следующего года словесный суд получает бумагу такого содержания: «По донесению оного суда от 17 декабря прошедшего года о повреждении моста близ деревни Малой Минусы от разорвания мельничной плотины государственных преступников, я поручал здешней полиции сделать о том должное разыскание. Ныне оное представил мне удостоверение за подписью господина городничего, словесного судьи и нескольких мещан, из коего усматривается, что повреждение моста произошло не от чьей-либо умышленности, а от неизвестных причин, а и потому предписываю словесному суду по незначительности повреждения исправить оное суммою, по смете на сей год достаточно ассигнованною. Окружной начальник Кузьмин». Таким образом, по предписанию окружного начальника повреждения от прорыва плотины на принадлежавшей декабристам мельнице были отнесены на счет городских расходов.

Беляев рассказывает далее, что они не бросили мельницы. «Мы не сробели и с весной запрудили мельницу и начали работать, поставив сруб в прорванном месте, который нагрузили камнями». Но сруб не выдержал напора воды, его опять прорвало. Тогда братья Беляевы произвели еще более радикальный ремонт. Но и это не помогло: «Мы шли с братом к заутрени, что во все праздники всегда исполняли, как уже подходя к церкви, услышали, что кто-то в темноте называет нас по имени; это был житель Малой Минусы, и возвещает нам, что мельницу нашу опять прорвало». Больше Беляевы ничего не предпринимали со своей мельницей, так как в марте следующего года уехали на Кавказ. «Мельница эта или, лучше сказать, наше упорство стоило нам много денег», - пишет Александр Беляев.

Минусинские мещане не соглашались на отвод земли политическим ссыльным, мотивируя это недостатком земли. 21 июня 1837 года составлен следующий приговор: «Мы, нижеподписавшиеся Енисейской губернии города Минусинска купеческое и мещанское общество, быв в полном собрании в общественной сборне, все единогласно учинили сей приговор в том, что слышали предписание господина минусинского окружного начальника от 20 мая сего года об отводе государственным преступникам и польским мятежникам хлебопахотной и сенокосной земли, каждому по 15 десятин, которой отвести не соглашаемся по тому самому, что в городовом выгоне имеется оной неизобильное количество и в таковой сами имеем крайнюю надобность, как то в хлебопахотной, а наипаче для сенокошения оной, и если будут пользоваться государственные преступники и польские мятежники в городовом выгоне, то должны мы привесть себя в крайнее разорение».

На этой почве у политических ссыльных неоднократно происходили столкновения с населением и, как это ни странно, администрация постоянно брала сторону ссыльных.

28 июня 1843 года полицейская управа пишет словесному суду: «По неоднократным жалобам, приносимым государственным преступником Мозгалевским на мещан здешнего города о выкошенном ими на отведенном ему сенокосном месте травы, за что виновные и были неоднократно подвергаемы исправлению», словесный суд должен подтвердить жителям города, чтобы они делать этого не смели, а косили траву каждый на своем месте.