В. Петров
«Тайное общество», открытое в Астрахани в 1822 году
1 августа 1822 года дан был рескрипт на имя управляющего министерством внутренних дел о закрытии масонских и всех вообще тайных обществ и о взятии со всех военных и гражданских чиновников подписки о непринадлежности к таковым. Необходимость закрытия подтверждалась примером других государств, где тайные общества, возникшие для целей благотворительности, «занимаясь сокровенно предметами политическими, обратились ко вреду спокойствия государств».
Не прошло и четырех месяцев со времени распубликования указа, как в Петербурге были получены тревожные сведения об обнаружении тайного общества в Астрахани. 29 ноября 1822 г. астраханский комендант ген.-майор 3ворыкин секретным рапортом на имя дежурного генерала главного штаба его императорского величества, генерала-адъютанта А.А. Закревского, доносил, что по его приказанию арестован майор Астраханского гарнизонного полка Кучевский, обвиняющийся в собирании тайного братского общества, «в противность высочайшей воле, в первый день августа в рескрипте на имя управляющего министерством внутренних дел изображенной». Арест произведен был по доносу на Кучевского рядового того же полка Львова, при чем найденные при аресте бумаги и вещи подтвердили справедливость обвинения. На рапорт последовало секретное повеление о предании суду арестованного майора Кучевского под наблюдением Зворыкина.
Первоначальное следствие, закончившееся к 20 декабря 1822 г., представило дело в таком виде. 9 ноября 1822 г. писарь гарнизонного полка Пружковский сообщил рядовому Львову о существовании избранного общества, которое «состоит из нескольких миллионов простых народов и многих тысяч знатных членов и единственно для того, чтобы российским людям дать свободу и прекратить рабство, дабы ни царей, ни господ не было». Общество находится на Оренбургской линии и располагает войском, «составленным из миллионов и готовым со всем оружием к таковому предприятию».
Пружковский привел затем Львова к майору того же полка Кучевскому, который сообщил, что цель общества - «дать свободу и царя от престола отвлечь»; содействие обществу должно было выразиться в добывании необходимых ему средств. Желая разузнать, что будет далее, чтобы иметь возможность вернее донести начальству, Львов обещал вступить в общество и набрать еще людей. Действительно, через несколько дней он подговорил явиться к Кучевскому под видом желающего вступить в общество еще рекрута Одуевцева. В то же время обо всем слышанном он дал знать аудитору полка Месникову.
В один из последующих дней Пружковский открыл Львову, по его словам, еще одну тайну: «что Христос был тот же человек, как и мы, и состоял в таком же обществе, которое они ныне возобновили. Имел ученейших друзей 12, наименовав учениками; хотел весь мир сделать так, чтобы ни царей, ни князей, ни господ, ни рабства не было, а чтобы все были единобратцы; но как один из его друзей изменял, то он и не успел всего окончить, народы же в память таковых несравненных подвигов приняли намерение разгласить, что он воскрес и вознесся на небо».
Вступление Львова в общество сопровождалось взятием подписки и присягой, о которых он сообщал так: «взята с меня подписка. и по оной дана мною присяга пред обнаженною шпагою, лежащею на столе, я же, стоя на коленях, согласно подписки во уверение моего приобщения и чтобы делать все то, что будет приказано, целовал лезвие ее и остроту конца ставил против сердца моего». Кучевский, на полях надписал: «Ричард Оскар Великий Александр за все мои деятельности, дающие обществу пользу, жалует капитаном гвардии и графом с переименованием вместо Петра Львова Лев Семибратский». К подписке была приложена печать и Пружковский подписался: «контрассигновал генерал советник и контролер Карл Мавриций Талейран» (последние слова написаны были по-латыни).
Кроме Одуевцева Львов привлек еще писаря Гусева и его работника, царицынского мещанина Михеева. Принимая их, Кучевский предупреждал, что за измену они ответят смертью. При дальнейших посещениях Кучевский сообщил, что войско общества состоит из 12 когорт, кроме гвардии, кавалерии и артиллерии, в каждой из когорт 700 человек воинов, и что существуют еще 12 обществ, которые находятся в постоянных друг с другом сношениях. Говоря о дальнейших планах, Кучевский предлагал доставлять ему вещи золотые и серебряные, переливая их в слитки, которые потом будут перелиты на деньги, а также книги, оружие, ландкарты, порох и материи в кусках, а не шитыми вещами.
Через несколько дней, по его словам, должен быть разорен тюремный замок и распущены все преступники, когда в карауле будет стоять офицер его общества. Чтобы уверить Кучевского в действительном желании ему помочь, Львов сообщил ему о якобы произведенном им грабеже, а затем принес ему на 500 руб. ассигнаций, заранее записанных и переданных ему через аудитора Месникова командиром гарнизонного полка, для лучшего уличения Кучевского. деньги, действительно, найдены были у Кучевского при аресте, произведенном 18 ноября 1822 г.
Кроте Львова к участию в обществе Пружковский приглашал еще дворового человека титулярной советницы Агабабовой Василия Ерахтина, портного по профессии; при посещении им Кучевского последний спрашивал, желает ли он быть свободным. В ответ на то, что господин обещал выпустить его на волю, Пружковский сказал, что господин только льстит, а здесь скорее получишь вольность и будешь жить как только тебе угодно. При этом Кучевский грозил смертью в случае измены. Ерахтин после этого больше к нему не ходил.
Другие лица, привлеченные через Львова, немного добавили к показаниям последнего. Эти показания отчасти подтверждены были аудиторами полка Месниковым и Трофимовым, которые несколько раз ходили подслушивать к дому Кучевского и слышали, как он говорил о готовом к выступлению войске. Вызванный к допросу гарнизонный писарь Осип Пружковский показал, что познакомился он с Кучевским в августе 1822 г., носил читать ему собственные свои книги и развлекал разговорами. Во время посещений часто заставал его пишущим.
Недели за две или за три до ареста Кучевский предложил ему, угрожая пистолетом, подписать какой-то лист, содержание которого он не упомнил, назвал его своим Талейраном и сказал, что войско и снаряды готовы: «моя рука возьмет за меч, а твоя за перо и мы победим всю Индию»; обещал устроить в будущем брак их детей и увещевал доставать необходимые для предприятия деньги. Далее он признался, что приглашал в общество Львова, однако о Христе и об отъезде на Оренбургскую линию не говорил. Последние дни он много пил, чувствовал себя больным и подробностей сообщить не может.
При аресте Кучевского найдены были печати с надписью «подпора - необходима» и с литерами А. К. О. П. Кроме того, карты и бумаги, среди которых внимание следственной комиссии обратили на себя записка, озаглавленная «Двойственный союз вечный непоколебимый Талейрана и Александра Свободы (Ричарда)», состоящий из 11 пунктов, другая записка о правах и преимуществах правителя, письмо Пружковского к Кучевскому, подписанное вымышленным именем; наконец, в кармане его сюртука найдена была записка, написанная находившимся под стражей сотником Ивановым, в которой этот последний просил о присылке ему дрожек.
Кучевский решительно опровергал все взведенные на него обвинения. Подтверждая слова Пружковского о том, что он часто заставал Кучевского пишущим, он говорил: «не есть преступление записывать, что вижу; иначе не было бы ни одного и нигде ни писателя, ни историка, одним словом ни одного ученого». Ничего вредного он не писал, а взятые у него на квартире записки были, по его словам, лишь темами для героического романа или сказки. К мысли о написании его пришел, читая всеобщую историю аббата Милота. По рекомендации Львова должен был притти к нему в услужение один человек; и т. к. он был без паспорта, то Кучевский в залог потребовал 500 руб., которые и получил через Львова.
По приложенному в деле формулярному списку значится, что Кучевский 35 лет от роду, с 1801 г. находится на военной службе; участвовал в кампаниях в Пруссии и Финляндии, был в плену у шведов, а затем служил во 2 Оренбургском гарнизонном батальоне, в Азовском пехотном полку и затем в 4 Оренб. г. б., откуда перешел в Астрахань, имеет жену и 2-х детей.
Пружковский, из семинаристов Сергиевой лавры, поступил на военную службу в 1808 г.; по знанию наук назначен из военной коллегии учителем в Астраханское военное сиротское отделение; «российской грамоте и латинской читать и писать умеет и знает российскую словесность и арифметику». В 1808 г. был наказан плетьми за то, что ложно назвался при найме на должность приказчика астраханским купцом Лебедевым. В 1819 г. за грубость против смотрителя отделения и неприличные учительскому званию поступки лишен этого звания. Имеет жену и 3-х детей.
Львов ложно назвался дворовым человеком ген.-м. Попова, а после уроженцем города Вологды, а о звании не помнит; был наказан за бродяжничество.
По окончании первоначального следствия Кучевский подал рапорт с возмущением против оскорбительного обращения с ним и просил довести это до сведения государя.
Несмотря на явную мистификацию, обнаруженную в деле, сообщение о результатах следствия произвело впечатление в Петербурге. Это станет вполне понятным, если вспомним, что после Семеновской истории и разоблачения деятельности тайных обществ в записке А.Х. Бенкендорфа, представленной в 1821 году, Александр I находился в постоянном опасении тайных обществ, могущество и силу которых сильно преувеличивал, чему значительно способствовало усердие полиции, чуть ли не ежедневно представлявшей доносы на разных лиц.
Представленное через командира отдельного корпуса внутренней стражи начальнику главного штаба в начале января 1823 г., дело было передано Александру I и находилось у него еще в марте месяце. Главный доносчик рядовой Львов, затребованный вместе с делом в Петербург, получил высочайшую благодарность и награду в сумме ста рублей. Дело было назначено к производству в аудиториатском департаменте.
Особенно встревожило сообщение о связи Кучевского с Оренбургской линией. Известно, что эта окраина Европейской России вообще внушала серьезные опасения. Не вполне изгладилось еще впечатление от восстания уральских казаков; самый состав поселенных на линии войск был ненадежен. Недавно происходившие волнения в южно-русских военных поселениях заставляли относиться с большой тревогой к известиям о неспокойного состоянии этого края.
25 марта исправляющий должность начальники главного штаба ген.-ад. И.И. Дибич обратился к командующему отдельным Оренбургским корпусом П.К. Эссену с таким предписанием: «Государь император повелеть соизволил составленную выписку о деле препроводить к вашему превосходительству, чтобы употребили старание к открытию под рукою, не было ли составляемо какого-либо тайного общества или чего подобного оному и на Оренбургской линии, к коему намерен был следовать майор Куцевский».
В своем ответе от 15 августа 1823 г. генерал Эссен сообщал, что для расследования дела назначен был обер-аудитор Терентьев, который произвел обыск в доме Кучевского на Оренбургской линии. Изложив содержание найденных там бумаг, он добавлял: «Что же касается до Оренбургской линии, то здесь сохраняется совершенная тишина и спокойствие, все поселенные войска и обыватели разных сословий занимаются трудами по хозяйству и земледелию, а войска. на долевом положении-службою, от коих нельзя ожидать никаких беспокойств, вредных общему порядку, ибо там и жизнь ведут совсем удаленную от роскоши и заблуждения умов неосновательных людей».
Из отобранных бумаг особенно подозрительным показалось письмо из Грузии некоего Прохорова, в котором этот последний спрашивал Кучевского о том, хорошо ли он строит свой замок. О Прохорове был сделан специальный запрос командующему войсками в Грузии ген.-л. Вельяминову, на который он сообщил секретным рапортом от 12 ноября 1823 г., что Иван Прохоров еще в 1821 г. выслан в Россию.
Все эти подробности дела Кучевского, несомненно, могли дать основание наряду с другими фактами для представления о крайне широком распространении тайных обществ в войсках. Особенно ярко это представление выразилось в записке Александра I, составленной около 1824 г.: «Есть слухи, что пагубный дух вольномыслия и либерализма разлит или, по крайней мере, сильно уже разливается и между войсками, что в обеих армиях равно и отдельных корпусах есть по разным местам тайные общества и клубы, которые имеют притом секретных миссионеров для распространения своей партии».
Из отдельных корпусов наибольшее опасение вызывал Кавказский корпус, находившийся под командою А.П. Ермолова. В конце упомянутой выше записки Ермолов назван в числе лиц, замешанных в заговоре. После события 14 декабря это подозрение временно получило подтверждение в показаниях некоторых декабристов о существовавшем якобы на Кавказе тайном обществе. Наконец, были слухи о тайных обществах на Дону.
В конце апреля дело было возвращено в Астрахань с предписанием учредить военно-судную комиссию при местном ордонанс-гаузе (комендантском управлении). Эта комиссия открылась 13 июня 1823 г. под председательством подполковника гарнизонного полка Кульмана 2-го. Перед началом суда главный доносчик, рядовой Львов сознался, что он в действительности был вовсе не Львовым, а Андреем Рыковым, происходившим из солдатских детей; он работал в качестве писаря в С.-Петербургском военно-сухопутном госпитале, откуда и бежал в 1818 г.
Судебное разбирательство в комиссии при Астраханском ордонанс-гаузе продолжалось до конца 1824 г. Причиной такой медленности было то, что Кучевский на первом же заседании суда заявил, что подозревает судей, назначенных тем же самым полковым начальством, которое марает его честь и заслугу. Только в мае 1824 г., после неоднократных сношений с аудиториатским департаментом, доказана была неосновательность подозрений Кучевского, и комиссия могла приступить к производству дела. Прежде всего она подвергла строгому рассмотрению первоначальное следствие, произведенное в 1822 г. и казавшееся подозрительным вследствие удивительного сходства в показаниях свидетелей.
Действительно, обнаружилось, что следователями допущен был целый ряд неправильностей: свидетели составляли показания вне присутствия, очные ставки происходили без соблюдения законного порядка и т. д. 24 декабря 1824 г. составлена была записка на основании ответов Кучевского, в которых он обвинял полковника Максимовича в злонамеренных целях, в желании подкупить Кучевского, когда последний состоял асессором в военно-судной комиссии, в которой слушалось дело брата полковника Максимовича. Потерпев в этом неудачу, он решил устранить Кучевского путем клеветы.
Еще не было закончено производство дела в комиссии, когда по высочайшему повелению от 16 января 1825 г. начальник штаба е. и. в. потребовал отправить дело в Петербург. В подробном рапорте астраханский комендант ген.-м. Зворыкин, отправляя дело, подчеркивал, что дело, как основанное не на чистых источниках, не имеет законного характера; оно есть выдумка порочных людей, не заслуживающих доверия. В заключение он предлагал наградить аудиторов за обнаружение неправильностей в первоначальном следствии.
К началу апреля подсудимые доставлены были в Петербург, где по высочайшему повелению учреждена была комиссия при гвардейском корпусе под председательством командира Преображенского полка Исленьева и при участии обер-аудитора Терлецкого. Еще до открытия комиссии в Петербург доставлены были новые сведения о тайном обществе Кучевского совершенно из других источников.
В марте 1825 г. граф Аракчеев препроводил начальнику главного штаба просьбу сосланного на работы в Пермские горные заводы крестьянина Льва Горчакова, в которой он сообщал, что во время пребывания в Курской тюрьме содержавшийся в ней рядовой Одуевцев подговаривал его и еще другого заключенного Драчева к побегу, приглашал присоединиться к тайному обществу, составляемому в Астрахани и Зачерноморье. (О бегстве Одуевцева, поимке его в Курске и распространении им слухов о тайном обществе еще 30 апреля 1824 г. сообщал комиссии при Астраханском ордонанс-гаузе курский гражданский губернатор Кожухов). Разбору этих данных было посвящено несколько заседаний комиссии.
На допросе Горчаков сообщил такие подробности. Встретившийся с ним в Курске Одуевцев рассказал, что бежал он из Сибири в Астрахань и Зачерноморье, где собирали людей и составляли войско для покушения на жизнь государя. Всего было набрано уже около 20 тысяч человек; с целью увеличить войско по всей России разосланы 50 человек, одним из которых и являлся Одуевцев.
Однодворец Драчев подтвердил в общем это показание, при чем прибавил, что Одуевцев указывал на Кучевского, как на основателя общества, и бранил Рыкова, выдавшего его начальству. Вызванный к допросу Одуевцев, упорно отрицая свое намерение привлечь новых лиц к обществу, признался, что целью его побега из Астрахани было открыть те четыре тайных общества, о которых слышал он от Кучевского.
В Астрахани не остался из опасения пострадать за содействие Рыкову, так как все члены комиссии явно были на стороне Кучевского. Во время своего побега всюду старался разузнать, не существует ли где братское общество. Курскому губернатору показал, что побег совершил из-за ссоры с Рыковым. Драчеву сообщил, что целью общества является уничтожение престола, прав помещиков, дворянства и всех чинов, что доказывал Кучевский учением Иисуса Христа, не признававшей властей и увещевавшего быть всем как братья.
На это Драчев признался, что в Курской губернии нашлось бы много охотников на вступление в братское общество. Таковы были те различные слухи, которые возникли в связи с делом Кучевского. При всей их фантастичности они характерны для той эпохи, когда напуганное призраком революции общество готово было с доверием отнестись ко всякому подобному сообщению.
Вернемся, однако, к рассмотрению результатов судебного разбирательства над главными подсудимыми. Разбор дела «о заводимом майором Кучевским тайном братском обществе» с первых же заседаний комиссии увенчался неожиданным успехом. Пружковский дал совершенно новые показания, которые были подтверждены Кучевским в их основной части. Дело предстало перед судом в таком виде: Кучевский прибыл в Астрахань в последних числах июля. Вскоре после назначения асессором в военно-судную комиссию, учрежденную над чиновниками Каспийской флотилии за вывоз медной монеты за границу, он сблизился с Пружковским. Последний приносил Кучевскому книги, лично приобретенные в Астраханской духовной семинарии и у астраханских купцов.
Во время одного из посещений Кучевский предложил Пружковскому вступить в члены Оренбургской ложи масонского общества, при чем первоначально указал, что во главе масонов стоит сам государь император. При вступлении требовался взнос в сумме 50 руб. (а с богатых 500 руб.), который Кучевский обещал уплатить за Пружковского из личных средств. В числе членов Оренбургской ложи он называл полковника башкирского полка Беккера и отставного полковника Самарина. Пружковского он записал 912-м членом и обещал, было,место в верховном совете, состоявшем из 12 человек.
Сам Кучевский занимал должность военачальника. Тайной целью Оренбургского общества было при помощи своих членов среди офицеров и нижних чинов отдельных полков, оставя линию, при пособии башкирских войск пройти степью, напасть на Хиву, Бухару, земли независимых татарских поколений, а в случае успеха - на Индию и, покорив те земли, установить там независимую республику. С Пружковского была взята Кучевским подписка в том, что он употребит все средства к уничтожению оков рабства и тиранства.
Кучевский поручил Пружковскому добывать необходимые для общества средства, а также приискивать людей, которых честное имя и жизнь ничего не стоит, именно беглых; беспаспортных, преследуемых правительством. Их скорее можно уговорить вступить в общество, при чем, если бы они вздумали донести, то доносу их не поверят. Чтобы привлечь их, нужно лгать возможно больше относительно выгод общества - уничтожить оковы рабства; при этом сообщать не сразу, чтобы они сами дополняли мечты о вольности и свободе и таким образом запутали бы свое показание. По словам Пружковского, он считал весь рассказ Кучевского о6 обществе вымыслом; на самом деле Кучевский хотел основать шайку грабителей.
После получения в Астрахани предписания о закрытии тайных обществ Пружковский сообщил об этом Кучевскому, думая, что этим от него отделается. Однако Кучевский возразил, что это политика знатных людей, а общество от этого не может рушиться, и, чтобы больше связать с собой Пружковского, составил те одиннадцать пунктов, которые были найдены у него при обыске. В одном из разговоров Кучевский хвалил предприимчивых людей и Пугачева называл героем; в Астрахань он перешел с целью основать общество, а во время службы на Оренбургской линии начальник штаба отдельного Оренбургского корпуса ген. Веселицкий считал его республиканцем и потому не давал командования батальоном.
Давая личную характеристику Кучевскому, Пружковский называл его безбожником, тонким хитрецом, способным обольстить каждого и умеющим показать себя добродетельным человеком. С целью выдать впоследствии Кучевского Пружковский решил, по его словам, собрать людей развращенного поведения, и после совершения грабежей уличить Кучевского, когда награбленные вещи будут собраны у него на квартире. Таким образом, он пригласил Ерахтина и Рыкова. Последний предупредил своим доносом Пружковского. Во время следствия и, суда в Астрахани он не решился сделать признания, так как члены суда явно благоприятствовали Кучевскому.
Кроме того, Пружковский признался, что на самом деле он крепостной дворовый человек жены отставного майора Воейкова, Осип Евстигнеев; учился в симбирском народном училище и Сергиевской лавре; в 1803 г. учинил побег и был пойман в Астрахани, где назвался Пружковским. Подтвердив в основных чертах показания Пружковского, Кучевский признался, что все рассказы об обществе были вымыслом, целы о которого было раздобыть тысячи 2-3 денег, а затем выйти в отставку или подать прошение о переводе обратно в 4 линейный Оренбургский батальон. Мысль о всем этом пришла ему только в Астрахани, а перешел он сюда с тем, чтоб иметь случай пользоваться солеными ваннами. «Членом масонского общества никогда не был, знакомства с ними не имел и понятия о намерении масонов и цели сего общества не знает. К тайным обществам не принадлежал и есть ли таковые общества - не знает».
На участие в обществе Беккера и Самарина указал лишь для того, чтобы лучше уверить Пружковского. Кроме последнего в общество Кучевским были приглашены еще сотники Астраханского казачьего войска Иванов и Бочкарев. Потребованные из Астрахани, где оба они находились под судом (Иванов по обвинению в лихоимстве, а Бочкарев за разрешение казаку брака от живой жены), они сообщили следующие подробности своих сношений с Кучевским. Сотник Иванов познакомился с ним в июле 1822 г., находясь уже под судом.
Кучевский, будучи в том суде асессором, оказывал ему некоторые услуги, между прочим, сообщал сведения о ходе дела, а у него брал заимообразно деньги. В одно из посещений Кучевского Иванов, находясь под влиянием вылитого вина, согласился дать подписку, содержащую оскорбление особы государя императора; говорилось в ней и о походе на Хиву и Бухару. Впоследствии он признал, что подписка эта аналогична той, которую дал Пружковский на имя масонского общества друзей человечества, находившегося в Оренбурге.
По словам Иванова, Кучевский говорил, что целью масонства является благотворительность человечеству и соблюдение нравственности. При этом указывал, что среди его членов много знатных фамилий, которые могут оказать поддержку. Бочкарев был лишь один раз у Кучевского. Разговора у него не помнит; предлагалось ему дать подписку обществу и принять масонскую веру, на что он не согласился, после чего Кучевского ни разу более не видал. И Иванов и Бочкарев в дополнение к своим показаниям сообщили, что о закрытии масонских обществ они при разговоре с Кучевским не знали. Что касается до всех других показаний, то Кучевский подтвердил их в том виде, как они были даны при первом следствии.
С целью проверить показания Кучевского о полном его незнакомстве с масонством, комиссия запросила сведения о числе масонов в Оренбургском крае. В комиссию была представлена выписка из донесения генерала Эссена в январе 1823 г.: «по собрании подписок с генералов, штаб-и обер-офицеров Оренбургского корпуса и чиновников Уральского войска о неприкосновенности к обществам оказались принадлежащими четверо» (один к ложе «Друзей правды», другой к ложе «Ключ к добродетели», третий к ложе «Трех светил великого провинциального союза» в Петербурге и четвертый к ложе «Астрея» в Симбирске). В виду этого комиссия нашла, что показания Кучевского соответствуют истине, и решила прекратить об этом дальнейшую переписку.
Помимо обнаруженных на суде преступлений, Кучевский оказался виновным еще по своей прежней службе. В комиссию была представлена начальником штаба отдельного корпуса внутренней стражи выписка из военно-судного дела над бывшим командиром 4 линейного Оренбургского батальона майором Сухановым и казначеем прапорщиком Плотниковым. По этому делу Кучевский оказался виновным в подговоре нижних чинов показывать претензии на Суханова, в подстрекательстве к обвинению его в оскорблении чести и умышленном показании и сношении с начальником главного штаба помимо местного начальства; в силу чего Кучевский был признан «подлежащим к всемерному лишению живота».
В заседании комиссии от 11 марта 1826 г. решено было приступить к составлению выписки из дела и сентенции. 8 апреля в своей сентенции военно-судная комиссия признала виновными «Кучевского в намерении по нетрезвой жизни собрать шайку воров для краж и грабежей с допущением при таковых случаях всяких жестокостей, в оскорблении самодержавной власти суждениями своими и бранными подписками с приглашаемых им в общество, в разных обманах для обольщения своих жертв, в ябедничестве на командира Астраханского полка, полковника Максимовича, в ругательстве его, в неповиновении власти начальства и суда и в прелюбодеянии с астраханской мещанкой Авдотьей Вороновой.
Пружковского - в содействии Кучевскому к основанию шайки разбойников, в богохульстве, в лжетолковании намерения бывшего пришествия в мир господа нашего Иисуса Христа и разных лживых показаниях перед судом для закрытия добровольного участия в намерениях майора Кучевского производить кражи и грабежи; Одуевцева - во втором побеге из службы с намерением вовсе укрыться от оной», в силу чего Кучевского присудили лишить чинов, дворянского достоинства и живота; Пружковскому прожечь язык накаленным железом и потом отсечь голову; Одуевцева наказать кнутом и сослать на вечные работы на галеры; Рыкова от суда освободить.
Дело было внесено на ревизию командиру гвардейского корпуса, генерал-от-кавалерии Воинову. «Мнение» последнего было представлено 10 октября 1826 г. Значительно смягчая наказания подсудимым, он заканчивал свае мнение следующим заключением: «А относительно изыскания о зловредных обществах, то хотя по удостоверенью генерала Эссена и не следовало бы сомневаться о несуществовании оных на Оренбургской линии и совершенной там тишине и спокойствии, но поелику обстоятельства дела и поступки Кучевского с соучастником его Пружковским по цели и намерению их оказываются близкими к злоумышленникам, открытым 14 декабря 1825 г., почему и навлекают некоторые подозрении в тот, что не таится ли еще каких подобных злонамеренных отраслей частно или вообще на Оренбургской линии.
К тому же и действия самого Кучевского при приеме в общество вышепоказанных людей подают причины мысли, что если он не был масоном, то по крайней мере знал об них, ибо имел некоторые понятия о правилах принятия в их общества, однако же он о принадлежности к оным не сознался, то я полагал бы, не ограничиваясь нынешним открытием, употребить еще секретное разыскание чрез нарочных веры заслуживающих чиновников, которым поручить ближайшее средство их отыскать чиновника Прохорова и удостовериться, действительно ли в найденном у Кучевского в доме письме к нету того Прохорова, из Грузии писанном 31 октября 1820 г., вопрос, начал ли он строить говоренный им замок, относился к постройке дота Кучевского».
Кроме того, за непорядки по производству следствия и суда привлечь к ответственности 3ворыкина и др., а все астраханское крепостное начальство за слабый присмотр за арестантами.
В аудиториатский департамент дело поступило 11 октября. В своей сентенции, составленной 17 января 1827 года, департамент подтвердил приговор комиссии, заменив лишь характер наказания для главных подсудимых. Кучевский был присужден к лишению чинов и дворянского достоинства и ссылке на каторжную работу, Пружковский, по исключению из воинского звания, к наказанию кнутом 50 ударами и также ссылке в Сибирь на каторжные работы.
Опасения, высказанные Воиновым о возможности существования на Оренбургской линии зловредных обществ, аудиториатский департамент не счел обоснованными, в виду объяснений, данных оренбургским военным губернатором Эссеном. Доклад аудиториатского департамента получил высочайшую конфирмацию 24 января 1827 года.
Как видно из «Журнала высочайших повелений, па ученных в аудиториатском департаменте», конфирмация доклада сопровождалась следующим высочайшим повелением: «высочайше повелено сообщить
1) министру внутренних дел, дабы со стороны оного министерства употреблены были все зависящие и деятельнейшие меры к отысканию Прохорова;
2) генералу Эссену, дабы обратил бдительное внимание и надзор, дабы не могло какое-либо неустройство возникнуть на линии по изъявленному в сем деле подозрению;
3) сотников Иванова и Бочкарева по окончании следствия перевести на службу в казачьи полки, в Финляндии расположенные, и поручить строгому надзору - писать о сем ген. Ермолову и Закревскому в свое время;
4) Пружковского наказать 25 ударами буде бы, он был слабого сложения». На что последовала резолюция аудиториатского департамента: «на повеление, по делу Кучевского последовавшее, писать куда следует, дать знать инспекторскому департаменту о Кучевском же и г. министру юстиции со исключением Кучевского и прочих из списков подсудимых».
Таким образом, вопреки сентенции аудиториатского департамента, обращено было серьезное внимание на соображения, высказанные ген. Воиновым. Как бы подтверждением этих опасений явилось возникшее в апреле 1827 года, по доносу Ип. Завалишина, дело о тайном обществе в Оренбурге. Чиновник Прохоров, как видно из дел, был отыскан, и после 21 тая 1827 г. освобожден от дальнейшей ответственности, по-видимому, за отсутствием каких-либо улик.
В том же 1827 г. Кучевский был отправлен в Сибирь на каторжную работу, о чем мы узнаем из составленного для III отделения списка государственных преступников, состоявших под надзором полиции в Иркутской губернии в 1835 г.: «Дворянин Александр Кучевский, бывший майор Астраханского гарнизонного полка, уроженец Херсонской губернии, по высочайшей конфирмации, изъясненной в статейном об нем списке, полученном из Тобольского приказа о ссыльных в 1827 г., за составление общества для краж и грабежей, оскорбление самодержавной власти и другие преступления лишен чинов и дворянства, сослан на каторжную работу».
Прежде чем говорить о дальнейшей судьбе Кучевского, попытаемся теперь на основании имеющегося материала определить идейную сторону рассмотренного дела, и, прежде всего, остановимся на личности главного обвиняемого, майора Александра Кучевского.
Проживший вместе с ним в Петровском заводе декабрист Д.И. Завалишин в своих воспоминаниях дает очень нелестную его характеристику. Он называет его «личностью в высшей степени отталкивающей от себя явным ханжеством и последующими своими действиями, вполне оправдавшими недоверие к своему лицемерию», и в другом месте опять подчеркивает его крайнее ханжество: «Попав в среду политических людей без их идей, без их заслуг и стремлений, без всякого образования и отчуждаемый недоверием, он, вообще неглупый, сейчас сообразил, что легче всего сблизиться на религиозной почве. Поэтому он начал утрировать все внешние выражения, набил себе земными поклонами шишку на лбу и тем ушел вкрасться в доверие людей слабодушных и эксплоатировать их очень искусно».
Эти черты характера Кучевского (его лицемерие и лживость) очень отчетливо выступают в рассмотренном нами деле. Рядовой армейский офицер, всю свою жизнь тянувший лямку службы, Кучевский прежде всего рисуется мелким карьеристом, человеком трусливым и лицемерным. Для удовлетворения своих мелких житейских интересов, он готов итти на преступление - это достаточно ясно обнаружило дело полковника Суханова, по которому, по выражению официального донесения, Кучевский оказался «беспокойного и мстительного характера». Он отлично умел, однако, выказывать себя человеком обходительными приветливым.
Мы уже приводили характеристику Кучевского, сделанную Пружковским в одном из своих последних показаний, где он называет его тонким хитрецом, способным обольстить каждого и умеющим выдать себя за добродетельного человека. Нечего и говорить, что в глазах начальства Кучевский «аттестовался по кондуитным спискам по службе - по способности ума хорошо, пьянству и картежной игре не предан, к хозяйству хорош, к повышению чина аттестовался достойным».
Внешние успехи в служебной карьере и в устройстве материального блага развили в нем большое самомнение и высокомерное, презрительное отношение к окружающим. Эти черты его характера отразились в дошедших до нас его записках, письмах и показаниях на суде. Среди его бумаг в его доме на Оренбургской линии найдена была записка с такими словами «надежда... мудрость... постоянное терпение», далее шел перечень сделанных мм приобретений; на допросе Кучевский объяснил эти слова, как девизы, характеризующие его качества, способствовавшие его успехам в жизни, о которых он думает всегда, когда вспоминает о сделанных им приобретениях.
Самомнение Кучевского проявилось в некоторых его показаниях, в которых он мнит себя чуть ли не ученым и писателем. Враждебное и презрительное отношение к окружающим сквозит в письме Кучевского к жене, в котором он сообщает, что окружен изменниками и подлецами. При всех отрицательных сторонах характера, он, по-видимому, хорошо относился к своей семье, помогал отцу и брату, как это видно из письма первого к нему.
В своем окончательном признании Кучевский подробно объясняет истинный смысл всего дела. Мелкие преступные цели руководствовали им в задуманном предприятии. Его положение и связи заставляли считать себя безнаказанным. Думаю, что все указанные черты его характера действительно не дают никаких данных говорить о каких бы то ни было его идейных стремлениях.
Откуда же у Кучевского могла возникнуть мысль о тайном обществе? Если вспомним записку Александра I о широком распространении тайных обществ, то поймем, насколько тогда мысли о тайных обществах, их силе и могуществе носились в воздухе. Обывательские толки, поддерживаемые подозрительностью правительства, уже сами по себе могли навести на мысль использовать эту идею для своих преступных, целей.
Однако, несмотря на явно грубую мистификацию и на упорное отрицание Кучевским какой бы то ни было связи своей с тайными обществами, во всей его выдумке можно было видеть черты, показывающие если не на близость, то во всяком случае на знакомство с целями и стремлениями тайных политических организаций. Основная цель его общества - уничтожить власть тиранскую, мысль, несомненно, имевшая широкое распространение, о которой говорили, писали и думали. Попытаемся выяснить, откуда могли быть у Кучевского те данные, которые мы находим в его деле.
Кучевский, сын обер-офицера из мелких дворян Смоленской губернии, не получил никакого образования (по формулярному списку грамоте знает, наукам не обучался). Тем не менее военная служба в современную ему эпоху давала возможность многому насмотреться. Из формулярного его списка знаем, что он участвовал в кампаниях в Пруссии и Финляндии и один год находился в плену у шведов. Это должно было ознакомить его с иными, чем в России, порядками, а также дать ему большие, чем в России, сведения о революционном движении в Европе. Но помимо личных впечатлений другим источником его сведений было чтение.
Материалы дела обнаруживают, что писание и чтение были любимыми занятиями Кучевского, по-видимому; унаследованными им от его отца. В деле есть письма отставного поручика Луки Кучевского, являющиеся образцами своеобразного красноречия начетчика. На писания самого Кучевского тоже много указаний в деле. Среди бумаг, отобранных в его доме на Оренбургской линии, был найден журнал жизни с 1799 г., в котором Кучевский писал «о начале познания себя, о вступлении на службу, походах, сражениях, переходе из полка в полк» и т. д. (к сожалению, этого дневника при деле не сохранилось). О своих писаниях сам Кучевский показывал, что он не писал ничего вредного, а лишь «о перемене погоды, какую благородную фантазию или что-нибудь ученое, занимательное или делал пометки и выписки из истории».
О чтении Кучевского тоже немало сведений в деле. Вспомним, что Пружковский сблизился с Кучевским прежде всего на почве чтения: доставлял ему разные книги - исторические и другие. Упоминает Кучевский о чтении им Карамзина и Всеобщей истории аббата Милота. Это последнее произведение антиреволюционного писателя эмигранта было очень популярно в России в начале XIX века. В библиотеке Смирдина имелось несколько его изданий, из которых одно доведено до 1815 года. Эта книга могла дать много сведений о революционном движении и тайных обществах на Западе.
Сохранились в приложении к делу и собственноручные записки Кучевского, характеризующие его интересы. Значительная часть их относится к его служебной деятельности. Затем довольно много выписок из книг, главным образом, из Карамзина, а также из одного повествования о 1812 г. Собственные произведения Кучевского не блещут особой оригинальностью - это, кроме незначительных записей о погоде и событиях повседневной жизни, не более, как трафаретные и обыденные выражения патриотических чувств по поводу успеха русского оружия в Европе. Встречаем среди записок и пометки из газет о выписке книг, содержащих перечень популярной мистической масонской литературы. Подробная выписка сделана Кучевским из книги «Дух Эккартсгаузена, или сущность учения сего знаменитого писателя, сочинение Михаила Бринкевича».
Эти последние данные свидетельствуют, что упорное отрицание Кучевским своего знакомства с масонством не соответствовало действительности. Кроме увлечения масонской литературой, в выполняемых им при приеме в члены своего общества обрядах, видим пародию на масонские таинства. Наконец, служба в Оренбургском краю могла дать ему ряд впечатлений, отразившихся в отдельных подробностях его выдумки.
Как мы видели, генерал Воинов выражал сильное подозрение, не таится ли на Оренбургской линии каких-либо тайных организаций. Согласно с его мнением составлено было и высочайшее повеление, предписывающее командиру Оренбургского корпуса ген. Эссену обратить серьезное внимание на положение дел во вверенном ему крае; таким образом, заявлению последнего о полном спокойствии здесь не было дано веры.
Почти в таких же словах, как в 1823 г., выражен был взгляд на благополучие края в сентенции военно-судной комиссии, учрежденной для расследования дела о тайном обществе в Оренбурге, открытом И.И. Завалишиным. В предисловии к запискам одного из обвиненных по этому делу, В.П. Колесникова, декабрист В.И. Штейнгейль сообщает, что в Оренбурге еще с Новиковской поры существовало тайное общество, одним из деятельных членов которого был в последние годы царствования Александра I директор Оренбургской таможни Величко.
После него аудитор Кудряшев собрал несколько молодых людей местного гарнизона с целью просвещения и стремления к свободе. Провокационная деятельность Завалишина, выдавшего себя за агента существовавшего якобы Владимирского тайного общества, сочинившего устав общества и взявшего с членов его подписку, представила этот мирный кружок в виде опасной революционной организации.
К сожалению, других сведений, кроме рассказа Штейнгейля, о преемстве тайного общества Кудряшева с более ранними организациями мы не имеем. Во всяком случае, оренбургское дело 1827 г. показывает, что в Оренбургском крае дело обстояло далеко не столь благополучно, как это рисовалось в указанных нами документах, и число лиц, принадлежавших к масонским и другим подобным же организациям, не исчерпывалось тети четырьмя, о которых даны были сведения в 1823 г. Можно, таким образом, думать, что сведения о масонах и знание масонских обрядов Кучевский мог почерпнуть во время своей службы в Оренбургском корпусе.
Еще больший материал для своих рассказов о тайных обществах мог извлечь Кучевский из впечатлений, вынесенных от своей непосредственной службы на Оренбургской линии. Учрежденная для изоляции Башкирии и укрепления колонизованного в 40-х годах XVIII в. края, Оренбургская линия по условиям своего быта давала благодарную почву для возможных волнений.
Охрана линии поручена была оренбургским и уральским казакам и местным инородцам, из которых комплектовались поселенные на линии полки. Тяжелые условия жизни, близость степных кочевников, недостаточное вознаграждение были причиной постоянного недовольства, иногда переходившего в открытый мятеж. Часть оренбургского и уральского войска приткнула к Пугачеву, затем в 1804 году возникло крупное восстание уральских казаков, вызванное нарушением обычного порядка отбывания казаками службы, наконец, волнение среди оренбургских казаков вследствие принудительного переселения.
Все это наталкивало Кучевского на мысль представить Оренбургскую линию, как центр и исходное место предполагаемого якобы восстания, и делало эту мысль в известной степени правдоподобной. Одна частная подробность в его рассказе о намерении тайного общества итти походом на Хиву, Бухару и Индию могла также возникнуть во время службы на Оренбургской линий, где, несомненно, памятна была безумная затея Павла I, отправившего в 1801 г. донское войско в секретную экспедицию на Индию через Бухару и Хиву. Только смерть Павла и воцарение Александра I, отменившего рискованную экспедицию, спасло войско от больших потерь.
Таковы были те отдельные реальные данные, которые лежали в основе мистификации Кучевского, и вот почему даже окончание дела не уничтожило у правительства подозрения, что Оренбургский край неблагонадежен в политическом отношении.
Остановимся теперь на других лицах, замешанных в дело. Если Кучевский может быть назван уголовным преступником, лишь задумавшим использовать для своих преступных целей мысль о тайном обществе, то не то можно сказать о6 Евстигнееве-Пружковском. Его последнее признание обнаружило, что он добровольно согласился вступить в организуемое Кучевским общество.
Беглый крестьянин, получивший достаточное образование, несомненно, мог сочувствовать политической стороне, выдвинутой Кучевским. Пружковский живо интересуется затронутыми Кучевским темами; по-видимому, он много читал и знает, несомненно, искренно говорит он «богохульства» о Христе, как социальном реформаторе. Уничтожение рабства - идеал, как нельзя более близкий сердцу беглого крестьянина.
Из других участников дела сотника Иванова привлекла, по-видимому, лишь возможность найти покровительство сильных людей. Не вполне ясным является поведение Бочкарева. Он, видимо, не прочь был бы вступить в члены общества, однако не хотел быть масоном. Интересны также фигуры главных доносчиков - Рыкова-Львова и в особенности Одуевцева. Позавидовав успеху Львова, получившему высочайшую благодарность, Одуевцев пускается на распространение провокационных слухов с целью затем путем доноса получить желаемую благодарность. В эту эпоху, проникнутую тревожными опасениями тайных обществ, немало было таких открывателей тайн.
Теперь нам остается сказать несколько слов о дальнейшей судьбе Кучевского. Присужденный к каторжным работам, он дошел до Нерчинских рудников. Когда произошла неудачная попытка одного из членов Южного общества Сухинова вызвать возмущение среди ссыльных, горное начальство выслало в Читу всех ссыльных из дворян, как политических, так и уголовных. Вследствие этого распоряжения Кучевский попал в Петровский завод, где и проживал в среде декабристов. Долгое пребывание здесь, близкая связь с некоторыми из декабристов после выхода на поселение привела к тому, что устное предание и некоторые документальные данные относят его к числу декабристов.
О жизни Кучевского в Петровском заводе подробнее всего говорит в своим записках Д.И. Завалишин. Мы уже приводили крайне нелестную характеристику, которую дает он Кучевскому. Говорит он дальше об отношении к нему некоторых декабристов, для которых Кучевский был предметом постоянных насмешек. С другими он был, однако, довольно близок, пользуясь не раз их покровительством и даже продолжая иметь с ними переписку. Таким, прежде всего, был Е.П. Оболенский. Сохранилось несколько писем к нему Кучевского, свидетельствующих о том, что было Оболенским для него сделано, а также дающих сведения о его дальнейшей судьбе.
В 1839 году Кучевский был освобожден на поселение в Тугутуевскую слободу Оёкской волости, Иркутской губернии. В письме своем к Оболенскому от 8 декабря 1839 г. он сообщает о переезде из Петровска, об устройстве посева, постройке дома; в других письмах жалуется на свое бедственное положение, просит о помощи. Из писем видно, что он неоднократно получал материальную поддержку от Оболенского, который посылал ему деньги и книги. Письма Кучевского имеют обычно немного деланный, выспренний тон, характерный вообще для всех его писаний: называет он Оболенского своим «ангелом-утешителем, отцом, братом, сыном и другом во Христе Иисусе».
В 1840 г. Кучевский неожиданно женился, хотя незадолго перед тем переписывался со своей женой и даже приглашал ее к нему приехать. О женитьбе этой Оболенскому сообщил Ф.Ф. Вадковский, называя Кучевского «твой старик». Кроме Оболенского, в судьбе Кучевского принимали участие и некоторые другие декабристы. Так, известно, что сын Кучевского впоследствии воспитывался в семье Трубецких.
Умер Кучевский 1 сентября 1871 года, всеми окружающими признаваемый за декабриста.
