© НИКИТА КИРСАНОВ (ИНФОРМАЦИОННЫЙ ПОРТАЛ «ДЕКАБРИСТЫ»)

User info

Welcome, Guest! Please login or register.



Письма декабристов к А.Л. Кучевскому.

Posts 1 to 10 of 21

1

В. Петров

«Тайное общество», открытое в Астрахани в 1822 году

1 августа 1822 года дан был рескрипт на имя управляющего министерством внутренних дел о закрытии масонских и всех вообще тайных обществ и о взятии со всех военных и гражданских чиновников подписки о непринадлежности к таковым. Необходимость закрытия подтверждалась примером других государств, где тайные общества, возникшие для целей благотворительности, «занимаясь сокровенно предметами политическими, обратились ко вреду спокойствия государств».

Не прошло и четырех месяцев со времени распубликования указа, как в Петербурге были получены тревожные сведения об обнаружении тайного общества в Астрахани. 29 ноября 1822 г. астраханский комендант ген.-майор 3ворыкин секретным рапортом на имя дежурного генерала главного штаба его императорского величества, генерала-ад'ютанта А.А. Закревского, доносил, что по его приказанию арестован майор Астраханского гарнизонного полка Кучевский, обвиняющийся в собирании тайного братского общества, «в противность высочайшей воле, в первый день августа в рескрипте на имя управляющего министерством внутренних дел изображенной». Арест произведен был по доносу на Кучевского рядового того же полка Львова, при чем найденные при аресте бумаги и вещи подтвердили справедливость обвинения. На рапорт последовало секретное повеление о предании суду арестованного майора Кучевского под наблюдением Зворыкина.

Первоначальное следствие, закончившееся к 20 декабря 1822 г., представило дело в таком виде. 9 ноября 1822 г. писарь гарнизонного полка Пружковский сообщил рядовому Львову о существовании избранного общества, которое «состоит из нескольких миллионов простых народов и многих тысяч знатных членов и единственно для того, чтобы российским людям дать свободу и прекратить рабство, дабы ни царей, ни господ не было». Общество находится на Оренбургской линии и располагает войском, «составленным из миллионов и готовым со всем оружием к таковому предприятию».

Пружковский привел затем Львова к майору того же полка Кучевскому, который сообщил, что цель общества - «дать свободу и царя от престола отвлечь»; содействие обществу должно было выразиться в добывании необходимых ему средств. Желая разузнать, что будет далее, чтобы иметь возможность вернее донести начальству, Львов обещал вступить в общество и набрать еще людей. Действительно, через несколько дней он подговорил явиться к Кучевскому под видом желающего вступить в общество еще рекрута Одуевцева. В то же время обо всем слышанном он дал знать аудитору полка Месникову.

В один из последующих дней Пружковский открыл Львову, по его словам, еще одну тайну: «что Христос был тот же человек, как и мы, и состоял в таком же обществе, которое они ныне возобновили. Имел ученейших друзей 12, наименовав учениками; хотел весь мир сделать так, чтобы ни царей, ни князей, ни господ, ни рабства не было, а чтобы все были единобратцы; но как один из его друзей изменял, то он и не успел всего окончить, народы же в память таковых несравненных подвигов приняли намерение разгласить, что он воскрес и вознесся на небо».

Вступление Львова в общество сопровождалось взятием подписки и присягой, о которых он сообщал так: «взята с меня подписка. и по оной дана мною присяга пред обнаженною шпагою, лежащею на столе, я же, стоя на коленях, согласно подписки во уверение моего приобщения и чтобы делать все то, что будет приказано, целовал лезвие ее и остроту конца ставил против сердца моего». Кучевский, на полях надписал: «Ричард Оскар Великий Александр за все мои деятельности, дающие обществу пользу, жалует капитаном гвардии и графом с переименованием вместо Петра Львова Лев Семибратский». К подписке была приложена печать и Пружковский подписался: «контрассигновал генерал советник и контролер Карл Мавриций Талейран» (последние слова написаны были по-латыни).

Кроме Одуевцева Львов привлек еще писаря Гусева и его работника, царицынского мещанина Михеева. Принимая их, Кучевский предупреждал, что за измену они ответят смертью. При дальнейших посещениях Кучевский сообщил, что войско общества состоит из 12 когорт, кроме гвардии, кавалерии и артиллерии, в каждой из когорт 700 человек воинов, и что существуют еще 12 обществ, которые находятся в постоянных друг с другом сношениях. Говоря о дальнейших планах, Кучевский предлагал доставлять ему вещи золотые и серебряные, переливая их в слитки, которые потом будут перелиты на деньги, а также книги, оружие, ландкарты, порох и материи в кусках, а не шитыми вещами.

Через несколько дней, по его словам, должен быть разорен тюремный замок и распущены все преступники, когда в карауле будет стоять офицер его общества. Чтобы уверить Кучевского в действительном желании ему помочь, Львов сообщил ему о якобы произведенном им грабеже, а затем принес ему на 500 руб. ассигнаций, заранее записанных и переданных ему через аудитора Месникова командиром гарнизонного полка, для лучшего уличения Кучевского. деньги, действительно, найдены были у Кучевского при аресте, произведенном 18 ноября 1822 г.

Кроте Львова к участию в обществе Пружковский приглашал еще дворового человека титулярной советницы Агабабовой Василия Ерахтина, портного по профессии; при посещении им Кучевского последний спрашивал, желает ли он быть свободным. В ответ на то, что господин обещал выпустить его на волю, Пружковский сказал, что господин только льстит, а здесь скорее получишь вольность и будешь жить как только тебе угодно. При этом Кучевский грозил смертью в случае измены. Ерахтин после этого болыие к нему не ходил.

Другие лица, привлеченные через Львова, немного добавили к показаниям последнего. Эти показания отчасти подтверждены были аудиторами полка Месниковым и Трофимовым, которые несколько раз ходили подслушивать к дому Кучевского и слышали, как он говорил о готовом к выступлению войске. Вызванный к допросу гарнизонный писарь Осип Пружковский показал, что познакомился он с Кучевским в августе 1822 г., носил читать ему собственные свои книги и развлекал разговорами. Во время посещений часто заставал его пишущим.

Недели за две или за три до ареста Кучевский предложил ему, угрожая пистолетом, подписать какой-то лист, содержание которого он не упомнил, назвал его своим Талейраном и сказал, что войско и снаряды готовы: «моя рука возьмет за меч, а твоя за перо и мы победим всю Индию»; обещал устроить в будущем брак их детей и увещевал доставать необходимые для предприятия деньги. Далее он признался, что приглашал в общество Львова, однако о Христе и об от'езде на Оренбургскую линию не говорил. Последние дни он много пил, чувствовал себя больным и подробностей сообщить не может.

При аресте Кучевского найдены были печати с надписью «подпора - необходима» и с литерами А. К. О. П. Кроме того, карты и бумаги, среди которых внимание следственной комиссии обратили на себя записка, озаглавленная «Двойственный союз вечный непоколебимый Талейрана и Александра Свободы (Ричарда)», состоящий из 11 пунктов, другая записка о правах и преимуществах правителя, письмо Пружковского к Кучевскому, подписанное вымышленным именем; наконец, в кармане его сюртука найдена была записка, написанная находившимся под стражей сотником Ивановым, в которой этот последний просил о присылке ему дрожек.

Кучевский решительно опровергал все взведенные на него обвинения. Подтверждая слова Пружковского о том, что он часто заставал Кучевского пишущим, он говорил: «не есть преступление записывать, что вижу; иначе не было бы ни одного и нигде ни писателя, ни историка, одним словом ни одного ученого». Ничего вредного он не писал, а взятые у него на квартире записки были, по его словам, лишь темами для героического романа или сказки. К мысли о написании его пришел, читая всеобщую историю аббата Милота. По рекомендации Львова должен был притти к нему в услужение один человек; и т. к. он был без паспорта, то Кучевский в залог потребовал 500 руб., которые и получил через Львова.

По приложенному в деле формулярному списку значится, что Кучевский 35 лет от роду, с 1801 г. находится на военной службе; участвовал в кампаниях в Пруссии и Финляндии, был в плену у шведов, а затем служил во 2 Оренбургском гарнизонном батальоне, в Азовском пехотном полку и затем в 4 Оренб. г. б., откуда перешел в Астрахань, имеет жену и 2-х детей.

Пружковский, из семинаристов Сергиевой лавры, поступил на военную службу в 1808 г.; по знанию наук назначен из военной коллегии учителем в Астраханское военное сиротское отделение; «российской грамоте и латинской читать и писать умеет и знает российскую словесность и арифметику». В 1808 г. был наказан плетьми за то, что ложно назвался при найме на должность приказчика астраханским купцом Лебедевым. В 1819 г. за грубость против смотрителя отделения и неприличные учительскому званию поступки лишен этого звания. Имеет жену и 3-х детей.

Львов ложно назвался дворовым человеком ген.-м. Попова, а после уроженцем города Вологды, а о звании не помнит; был наказан за бродяжничество.

По окончании первоначального следствия Кучевский подал рапорт с возмущением против оскорбительного обращения с ним и просил довести это до сведения государя.

Несмотря на явную мистификацию, обнаруженную в деле, сообщение о результатах следствия произвело впечатление в Петербурге. Это станет вполне понятным, если вспомним, что после Семеновской истории и разоблачения деятельности тайных обществ в записке А.Х. Бенкендорфа, представленной в 1821 году, Александр I находился в постоянном опасении тайных обществ, могущество и силу которых сильно преувеличивал, чему значительно способствовало усердие полиции, чуть ли не ежедневно представлявшей доносы на разных лиц.

Представленное через командира отдельного корпуса внутренней стражи начальнику главного штаба в начале января 1823 г., дело было передано Александру I и находилось у него еще в марте месяце. Главный доносчик рядовой Львов, затребованный вместе с делом в Петербург, получил высочайшую благодарность и награду в сумме ста рублей. Дело было назначено к производству в аудиториатском департаменте.

Особенно встревожило сообщение о связи Кучевского с Оренбургской линией. Известно, что эта окраина Европейской России вообще внушала серьезные опасения. Не вполне изгладилось еще впечатление от восстания уральских казаков; самый состав поселенных на линии войск был ненадежен. Недавно происходившие волнения в южно-русских военных поселениях заставляли относиться с большой тревогой к известиям о неспокойного состоянии этого края.

25 марта исправляющий должность начальники главного штаба ген.-ад. И.И. Дибич обратился к командующему отдельным Оренбургским корпусом П.К. Эссену с таким предписанием: «Государь император повелеть соизволил составленную выписку о деле препроводить к вашему превосходительству, чтобы употребили старание к открытию под рукою, не было ли составляемо какого-либо тайного общества или чего подобного оному и на Оренбургской линии, к коему намерен был следовать майор Куцевский».

В своем ответе от 15 августа 1823 г. генерал Эссен сообщал, что для расследования дела назначен был обер-аудитор Терентьев, который произвел обыск в доме Кучевского на Оренбургской линии. Изложив содержание найденных там бумаг, он добавлял: «Что же касается до Оренбургской линии, то здесь сохраняется совершенная тишина и спокойствие, все поселенные войска и обыватели разных сословий занимаются трудами по хозяйству и земледелию, а войска. на долевом положении-службою, от коих нельзя ожидать никаких беспокойств, вредных общему порядку, ибо там и жизнь ведут совсем удаленную от роскоши и заблуждения умов неосновательных людей».

Из отобранных бумаг особенно подозрительным показалось письмо из Грузии некоего Прохорова, в котором этот последний спрашивал Кучевского о том, хорошо ли он строит свой замок. О Прохорове был сделан специальный запрос командующему войсками в Грузии ген.-л. Вельяминову, на который он сообщил секретным рапортом от 12 ноября 1823 г., что Иван Прохоров еще в 1821 г. выслан в Россию.

Все эти подробности дела Кучевского, несомненно, могли дать основание наряду с другими фактами для представления о крайне широком распространении тайных обществ в войсках. Особенно ярко это представление выразилось в записке Александра I, составленной около 1824 г.: «Есть слухи, что пагубный дух вольномыслия и либерализма разлит или, по крайней мере, сильно уже разливается и между войсками, что в обеих армиях равно и отдельных корпусах есть по разным местам тайные общества и клубы, которые имеют притом секретных миссионеров для распространения своей партии».

Из отдельных корпусов наибольшее опасение вызывал Кавказский корпус, находившийся под командою А.П. Ермолова. В конце упомянутой выше записки Ермолов назван в числе лиц, замешанных в заговоре. После события 14 декабря это подозрение временно получило подтверждение в показаниях некоторых декабристов о существовавшем якобы на Кавказе тайном обществе. Наконец, были слухи о тайных обществах на Дону.

В конце апреля дело было возвращено в Астрахань с предписанием учредить военно-судную комиссию при местном ордонанс-гаузе (комендантском управлении). Эта комиссия открылась 13 июня 1823 г. под председательством подполковника гарнизонного полка Кульмана 2-го. Перед началом суда главный доносчик, рядовой Львов сознался, что он в действительности был вовсе не Львовым, а Андреем Рыковым, происходившим из солдатских детей; он работал в качестве писаря в С.-Петербургском военно-сухопутном госпитале, откуда и бежал в 1818 г.

Судебное разбирательство в комиссии при Астраханском ордонанс-гаузе продолжалось до конца 1824 г. Причиной такой медленности было то, что Кучевский на первом же заседании суда заявил, что подозревает судей, назначенных тем же самым полковым начальством, которое марает его честь и заслугу. Только в мае 1824 г., после неоднократных сношений с аудиториатским департаментом, доказана была неосновательность подозрений Кучевского, и комиссия могла приступить к производству дела. Прежде всего она подвергла строгому рассмотрению первоначальное следствие, произведенное в 1822 г. и казавшееся подозрительным вследствие удивительного сходства в показаниях свидетелей.

Действительно, обнаружилось, что следователями допущен был целый ряд неправильностей: свидетели составляли показания вне присутствия, очные ставки происходили без соблюдения законного порядка и т. д. 24 декабря 1824 г. составлена была записка на основании ответов Кучевского, в которых он обвинял полковника Максимовича в злонамеренных целях, в желании подкупить Кучевского, когда последний состоял асессором в военно-судной комиссии, в которой слушалось дело брата полковника Максимовича. Потерпев в этом неудачу, он решил устранить Кучевского путем клеветы.

Еще не было закончено производство дела в комиссии, когда по высочайшему повелению от 16 января 1825 г. начальник штаба е. и. в. потребовал отправить дело в Петербург. В подробном рапорте астраханский комендант ген.-м. Зворыкин, отправляя дело, подчеркивал, что дело, как основанное не на чистых источниках, не имеет законного характера; оно есть выдумка порочных людей, не заслуживающих доверия. В заключение он предлагал наградить аудиторов за обнаружение неправильностей в первоначальном следствии.

К началу апреля подсудимые доставлены были в Петербург, где по высочайшему повелению учреждена была комиссия при гвардейском корпусе под председательством командира Преображенского полка Исленьева и при участии обер-аудитора Терлецкого. Еще до открытия комиссии в Петербург доставлены были новые сведения о тайном обществе Кучевского совершенно из других источников.

В марте 1825 г. граф Аракчеев препроводил начальнику главного штаба просьбу сосланного на работы в Пермские горные заводы крестьянина Льва Горчакова, в которой он сообщал, что во время пребывания в Курской тюрьме содержавшийся в ней рядовой Одуевцев подговаривал его и еще другого заключенного Драчева к побегу, приглашал присоединиться к тайному обществу, составляемому в Астрахани и Зачерноморье. (О бегстве Одуевцева, поимке его в Курске и распространении им слухов о тайном обществе еще 30 апреля 1824 г. сообщал комиссии при Астраханском ордонанс-гаузе курский гражданский губернатор Кожухов). Разбору этих данных было посвящено несколько заседаний комиссии.

На допросе Горчаков сообщил такие подробности. Встретившийся с ним в Курске Одуевцев рассказал, что бежал он из Сибири в Астрахань и Зачерноморье, где собирали людей и составляли войско для покушения на жизнь государя. Всего было набрано уже около 20 тысяч человек; с целью увеличить войско по всей России разосланы 50 человек, одним из которых и являлся Одуевцев. Однодворец Драчев подтвердил в общем это показание, при чем прибавил, что Одуевцев указывал на Кучевского, как на основателя общества, и бранил Рыкова, выдавшего его начальству. Вызванный к допросу Одуевцев, упорно отрицая свое намерение привлечь новых лиц к обществу, признался, что целью его побега из Астрахани было открыть те четыре тайных общества, о которых слышал он от Кучевского.

В Астрахани не остался из опасения пострадать за содействие Рыкову, так как все члены комиссии явно были на стороне Кучевского. Во время своего побега всюду старался разузнать, не существует ли где братское общество. Курскому губернатору показал, что побег совершил из-за ссоры с Рыковым. Драчеву сообщил, что целью общества является уничтожение престола, прав помещиков, дворянства и всех чинов, что доказывал Кучевский учением Иисуса Христа, не признававшей властей и увещевавшего быть всем как братья. На это Драчев признался, что в Курской губернии нашлось бы много охотников на вступление в братское общество. Таковы были те различные слухи, которые возникли в связи с делом Кучевского. При всей их фантастичности они характерны для той эпохи, когда напуганное призраком революции общество готово было с доверием отнестись ко всякому подобному сообщению.

Вернемся, однако, к рассмотрению результатов судебного разбирательства над главными подсудимыми. Разбор дела «о заводимом майором Кучевским тайном братском обществе» с первых же заседаний комиссии увенчался неожиданным успехом. Пружковский дал совершенно новые показания, которые были подтверждены Кучевским в их основной части. Дело предстало перед судом в таком виде: Кучевский прибыл в Астрахань в последних числах июля. Вскоре после назначения асессором в военно-судную комиссию, учрежденную над чиновниками Каспийской флотилии за вывоз медной монеты за границу, он сблизился с Пружковским. Последний приносил Кучевскому книги, лично приобретенные в Астраханской духовной семинарии и у астраханских купцов.

Во время одного из посещений Кучевский предложил Пружковскому вступить в члены Оренбургской ложи масонского общества, при чем первоначально указал, что во главе масонов стоит сам государь император. При вступлении требовался взнос в сумме 50 руб. (а с богатых 500 руб.), который Кучевский обещал уплатить за Пружковского из личных средств. В числе членов Оренбургской ложи он называл полковника башкирского полка Беккера и отставного полковника Самарина. Пружковского он записал 912-м членом и обещал, было,место в верховном совете, состоявшем из 12 человек.

Сам Кучевский занимал должность военачальника. Тайной целью Оренбургского общества было при помощи своих членов среди офицеров и нижних чинов отдельных полков, оставя линию, при пособии башкирских войск пройти степью, напасть на Хиву, Бухару, земли независимых татарских поколений, а в случае успеха - на Индию и, покорив те земли, установить там независимую республику. С Пружковского была взята Кучевским подписка в том, что он употребит все средства к уничтожению оков рабства и тиранства.

Кучевский поручил Пружковскому добывать необходимые для общества средства, а также приискивать людей, которых честное имя и жизнь ничего не стоит, именно беглых; беспаспортных, преследуемых правительством. Их скорее можно уговорить вступить в общество, при чем, если бы они вздумали донести, то доносу их не поверят. Чтобы привлечь их, нужно лгать возможно больше относительно выгод общества - уничтожить оковы рабства; при этом сообщать не сразу, чтобы они сами дополняли мечты о вольности и свободе и таким образом запутали бы свое показание. По словам Пружковского, он считал весь рассказ Кучевского о6 обществе вымыслом; на самом деле Кучевский хотел основать шайку грабителей.

После получения в Астрахани предписания о закрытии тайных обществ Пружковский сообщил об этом Кучевскому, думая, что этим от него отделается. Однако Кучевский возразил, что это политика знатных людей, а общество от этого не может рушиться, и, чтобы больше связать с собой Пружковского, составил те одиннадцать пунктов, которые были найдены у него при обыске. В одном из разговоров Кучевский хвалил предприимчивых людей и Пугачева называл героем; в Астрахань он перешел с целью основать общество, а во время службы на Оренбургской линии начальник штаба отдельного Оренбургского корпуса ген. Веселицкий считал его республиканцем и потому не давал командования батальоном.

Давая личную характеристику Кучевскому, Пружковский называл его безбожником, тонким хитрецом, способным обольстить каждого и умеющим показать себя добродетельным человеком. С целью выдать впоследствии Кучевского Пружковский решил, по его словам, собрать людей развращенного поведения, и после совершения грабежей уличить Кучевского, когда награбленные вещи будут собраны у него на квартире. Таким образом, он пригласил Ерахтина и Рыкова. Последний предупредил своим доносом Пружковского. Во время следствия и, суда в Астрахани он не решился сделать признания, так как члены суда явно благоприятствовали Кучевскому.

Кроме того, Пружковский признался, что на самом деле он крепостной дворовый человек жены отставного майора Воейкова, Осип Евстигнеев; учился в симбирском народном училище и Сергиевской лавре; в 1803 г. учинил побег и был пойман в Астрахани, где назвался Пружковским. Подтвердив в основных чертах показания Пружковского, Кучевский признался, что все рассказы об обществе были вымыслом, целы о которого было раздобыть тысячи 2-3 денег, а затем выйти в отставку или подать прошение о переводе обратно в 4 линейный Оренбургский батальон. Мысль о всем этом пришла ему только в Астрахани, а перешел он сюда с тем, чтоб иметь случай пользоваться солеными ваннами. «Членом масонского общества никогда не был, знакомства с ними не имел и понятия о намерении масонов и цели сего общества не знает. К тайным обществам не принадлежал и есть ли таковые общества - не знает».

На участие в обществе Беккера и Самарина указал лишь для того, чтобы лучше уверить Пружковского. Кроме последнего в общество Кучевским были приглашены еще сотники Астраханского казачьего войска Иванов и Бочкарев. Потребованные из Астрахани, где оба они находились под судом (Иванов по обвинению в лихоимстве, а Бочкарев за разрешение казаку брака от живой жены), они сообщили следующие подробности своих сношений с Кучевским. Сотник Иванов познакомился с ним в июле 1822 г., находясь уже под судом.

Кучевский, будучи в том суде асессором, оказывал ему некоторые услуги, между прочим, сообщал сведения о ходе дела, а у него брал заимообразно деньги. В одно из посещений Кучевского Иванов, находясь под влиянием вылитого вина, согласился дать подписку, содержащую оскорбление особы государя императора; говорилось в ней и о походе на Хиву и Бухару. Впоследствии он признал, что подписка эта аналогична той, которую дал Пружковский на имя масонского общества друзей человечества, находившегося в Оренбурге.

По словам Иванова, Кучевский говорил, что целью масонства является благотворительность человечеству и соблюдение нравственности. При этом указывал, что среди его членов много знатных фамилий, которые могут оказать поддержку. Бочкарев был лишь один раз у Кучевского. Разговора у него не помнит; предлагалось ему дать подписку обществу и принять масонскую веру, на что он не согласился, после чего Кучевского ни разу более не видал. И Иванов и Бочкарев в дополнение к своим показаниям сообщили, что о закрытии масонских обществ они при разговоре с Кучевским не знали. Что касается до всех других показаний, то Кучевский подтвердил их в том виде, как они были даны при первом следствии.

С целью проверить показания Кучевского о полном его незнакомстве с масонством, комиссия запросила сведения о числе масонов в Оренбургском крае. В комиссию была представлена выписка из донесения генерала Эссена в январе 1823 г.: «по собрании подписок с генералов, штаб-и обер-офицеров Оренбургского корпуса и чиновников Уральского войска о неприкосновенности к обществам оказались принадлежащими четверо» (один к ложе «Друзей правды», другой к ложе «Ключ к добродетели», третий к ложе «Трех светил великого провинциального союза» в Петербурге и четвертый к ложе «Астрея» в Симбирске). В виду этого комиссия нашла, что показания Кучевского соответствуют истине, и решила прекратить об этом дальнейшую переписку.

Помимо обнаруженных на суде преступлений, Кучевский оказался виновным еще по своей прежней службе. В комиссию была представлена начальником штаба отдельного корпуса внутренней стражи выписка из военно-судного дела над бывшим командиром 4 линейного Оренбургского батальона майором Сухановым и казначеем прапорщиком Плотниковым. По этому делу Кучевский оказался виновным в подговоре нижних чинов показывать претензии на Суханова, в подстрекательстве к обвинению его в оскорблении чести и умышленном показании и сношении с начальником главного штаба помимо местного начальства; в силу чего Кучевский был признан «подлежащим к всемерному лишению живота».

В заседании комиссии от 11 марта 1826 г. решено было приступить к составлению выписки из дела и сентенции. 8 апреля в своей сентенции военно-судная комиссия признала виновными «Кучевского в намерении по нетрезвой жизни собрать шайку воров для краж и грабежей с допущением при таковых случаях всяких жестокостей, в оскорблении самодержавной власти суждениями своими и бранными подписками с приглашаемых им в общество, в разных обманах для обольщения своих жертв, в ябедничестве на командира Астраханского полка, полковника Максимовича, в ругательстве его, в неповиновении власти начальства и суда и в прелюбодеянии с астраханской мещанкой Авдотьей Вороновой; Пружковского - в содействии Кучевскому к основанию шайки разбойников, в богохульстве, в лжетолковании намерения бывшего пришествия в мир господа нашего Иисуса Христа и разных лживых показаниях перед судом для закрытия добровольного участия в намерениях майора Кучевского производить кражи и грабежи; Одуевцева - во втором побеге из службы с намерением вовсе укрыться от оной», в силу чего Кучевского присудили лишить чинов, дворянского достоинства и живота; Пружковскому прожечь язык накаленным железом и потом отсечь голову; Одуевцева наказать кнутом и сослать на вечные работы на галеры; Рыкова от суда освободить.

Дело было внесено на ревизию командиру гвардейского корпуса, генерал-от-кавалерии Воинову. «Мнение» последнего было представлено 10 октября 1826 г. Значительно смягчая наказания подсудимым, он заканчивал свае мнение следующим заключением: «А относительно изыскания о зловредных обществах, то хотя по удостоверенью генерала Эссена и не следовало бы сомневаться о несуществовании оных на Оренбургской линии и совершенной там тишине и спокойствии, но поелику обстоятельства дела и поступки Кучевского с соучастником его Пружковским по цели и намерению их оказываются близкими к злоумышленникам, открытым 14 декабря 1825 г., почему и навлекают некоторые подозрении в тот, что не таится ли еще каких подобных злонамеренных отраслей частно или вообще на Оренбургской линии; к тому же и действия самого Кучевского при приеме в общество вышепоказанных людей подают причины мысли, что если он не был масоном, то по крайней мере знал об них, ибо имел некоторые понятия о правилах принятия в их общества, однако же он о принадлежности к оным не сознался, то я полагал бы, не ограничиваясь нынешним открытием, употребить еще секретное разыскание чрез нарочных веры заслуживающих чиновников, которым поручить ближайшее средство их отыскать чиновника Прохорова и удостовериться, действительно ли в найденном у Кучевского в доме письме к нету того Прохорова, из Грузии писанном 31 октября 1820 г., вопрос, начал ли он строить говоренный им замок, относился к постройке дота Кучевского».

Кроме того, за непорядки по производству следствия и суда привлечь к ответственности 3ворыкина и др., а все астраханское крепостное начальство за слабый присмотр за арестантами.

В аудиториатский департамент дело поступило 11 октября. В своей сентенции, составленной 17 января 1827 года, департамент подтвердил приговор комиссии, заменив лишь характер наказания для главных подсудимых. Кучевский был присужден к лишению чинов и дворянского достоинства и ссылке на каторжную работу, Пружковский, по исключению из воинского звания, к наказанию кнутом 50 ударами и также ссылке в Сибирь на каторжные работы.

Опасения, высказанные Воиновым о возможности существования на Оренбургской линии зловредных обществ, аудиториатский департамент не счел обоснованными, в виду об'яснений, данных оренбургским военным губернатором Эссеном. Доклад аудиториатского департамента получил высочайшую конфирмацию 24 января 1827 года.

Как видно из «Журнала высочайших повелений, па ученных в аудиториатском департаменте», конфирмация доклада сопровождалась следующим высочайшим повелением: «высочайше повелено сообщить

1) министру внутренних дел, дабы со стороны оного министерства употреблены были все зависящие и деятельнейшие меры к отысканию Прохорова;

2) генералу Эссену, дабы обратил бдительное внимание и надзор, дабы не могло какое-либо неустройство возникнуть на линии по из'явленному в сем деле подозрению;

3) сотников Иванова и Бочкарева по окончании следствия перевести на службу в казачьи полки, в Финляндии расположенные, и поручить строгому надзору - писать о сем ген. Ермолову и Закревскому в свое время;

4) Пружковского наказать 25 ударами буде бы, он был слабого сложения». На что последовала резолюция аудиториатского департамента: «на повеление, по делу Кучевского последовавшее, писать куда следует, дать знать инспекторскому департаменту о Кучевском же и г. министру юстиции со исключением Кучевского и прочих из списков подсудимых».

Таким образом, вопреки сентенции аудиториатского департамента, обращено было серьезное внимание на соображения, высказанные ген. Воиновым. Как бы подтверждением этих опасений явилось возникшее в апреле 1827 года, по доносу Ип. Завалишина, дело о тайном обществе в Оренбурге. Чиновник Прохоров, как видно из дел, был отыскан, и после 21 тая 1827 г. освобожден от дальнейшей ответственности, по-видимому, за отсутствием каких-либо улик.

В том же 1827 г. Кучевский был отправлен в Сибирь на каторжную работу, о чем мы узнаем из составленного для III отделения списка государственных преступников, состоявших под надзором полиции в Иркутской губернии в 1835 г.: «Дворянин Александр Кучевский, бывший майор Астраханского гарнизонного полка, уроженец Херсонской губернии, по высочайшей конфирмации, из'ясненной в статейном об нем списке, полученном из Тобольского приказа о ссыльных в 1827 г., за составление общества для краж и грабежей, оскорбление самодержавной власти и другие преступления лишен чинов и дворянства, сослан на каторжную работу».

Прежде чем говорить о дальнейшей судьбе Кучевского, попытаемся теперь на основании имеющегося материала определить идейную сторону рассмотренного дела, и, прежде всего, остановимся на личности главного обвиняемого, майора Александра Кучевского.

Проживший вместе с ним в Петровском заводе декабрист Д.И. Завалишин в своих воспоминаниях дает очень нелестную его характеристику. Он называет его «личностью в высшей степени отталкивающей от себя явным ханжеством и последующими своими действиями, вполне оправдавшими недоверие к своему лицемерию», и в другом месте опять подчеркивает его крайнее ханжество: «Попав в среду политических людей без их идей, без их заслуг и стремлений, без всякого образования и отчуждаемый недоверием, он, вообще неглупый, сейчас сообразил, что легче всего сблизиться на религиозной почве. Поэтому он начал утрировать все внешние выражения, набил себе земными поклонами шишку на лбу и тем ушел вкрасться в доверие людей слабодушных и эксплоатировать их очень искусно».

Эти черты характера Кучевского (его лицемерие и лживость) очень отчетливо выступают в рассмотренном нами деле. Рядовой армейский офицер, всю свою жизнь тянувший лямку службы, Кучевский прежде всего рисуется мелким карьеристом, человеком трусливым и лицемерным. Для удовлетворения своих мелких житейских интересов, он готов итти на преступление - это достаточно ясно обнаружило дело полковника Суханова, по которому, по выражению официального донесения, Кучевский оказался «беспокойного и мстительного характера». Он отлично умел, однако, выказывать себя человеком обходительными приветливым.

Мы уже приводили характеристику Кучевского, сделанную Пружковским в одном из своих последних показаний, где он называет его тонким хитрецом, способным обольстить каждого и умеющим выдать себя за добродетельного человека. Нечего и говорить, что в глазах начальства Кучевский «аттестовался по кондуитным спискам по службе - по способности ума хорошо, пьянству и картежной игре не предан, к хозяйству хорош, к повышению чина аттестовался достойным».

Внешние успехи в служебной карьере и в устройстве материального блага развили в нем большое самомнение и высокомерное, презрительное отношение к окружающим. Эти черты его характера отразились в дошедших до нас его записках, письмах и показаниях на суде. Среди его бумаг в его доме на Оренбургской линии найдена была записка с такими словами «надежда... мудрость... постоянное терпение», далее шел перечень сделанных мм приобретений; на допросе Кучевский об'яснил эти слова, как девизы, характеризующие его качества, способствовавшие его успехам в жизни, о которых он думает всегда, когда вспоминает о сделанных им приобретениях.

Самомнение Кучевского проявилось в некоторых его показаниях, в которых он мнит себя чуть ли не ученым и писателем. Враждебное и презрительное отношение к окружающим сквозит в письме Кучевского к жене, в котором он сообщает, что окружен изменниками и подлецами. При всех отрицательных сторонах характера, он, по-видимому, хорошо относился к своей семье, помогал отцу и брату, как это видно из письма первого к нему.

В своем окончательном признании Кучевский подробно об'ясняет истинный смысл всего дела. Мелкие преступные цели руководствовали им в задуманном предприятии. Его положение и связи заставляли считать себя безнаказанным. Думаю, что все указанные черты его характера действительно не дают никаких данных говорить о каких бы то ни было его идейных стремлениях. Откуда же у Кучевского могла возникнуть мысль о тайном обществе? Если вспомним записку Александра I о широком распространении тайных обществ, то поймем, насколько тогда мысли о тайных обществах, их силе и могуществе носились в воздухе. Обывательские толки, поддерживаемые подозрительностью правительства, уже сами по себе могли навести на мысль использовать эту идею для своих преступных, целей.

Однако, несмотря на явно грубую мистификацию и на упорное отрицание Кучевским какой бы то ни было связи своей с тайными обществами, во всей его выдумке можно было видеть черты, показывающие если не на близость, то во всяком случае на знакомство с целями и стремлениями тайных политических организаций. Основная цель его общества - уничтожить власть тиранскую, мысль, несомненно, имевшая широкое распространение, о которой говорили, писали и думали. Попытаемся выяснить, откуда могли бытъ у Кучевского те данные, которые мы находим в его деле.

Кучевский, сын обер-офицера из мелких дворян Смоленской губернии, не получил никакого образования (по формулярному списку грамоте знает, наукам не обучался). Тем не менее военная служба в современную ему эпоху давала возможность многому насмотреться. Из формулярного его списка знаем, что он участвовал в кампаниях в Пруссии и Финляндии и один год находился в плену у шведов. Это должно было ознакомить его с иными, чем в России, порядками, а также дать ему большие, чем в России, сведения о революционном движении в Европе. Но помимо личных впечатлений другим источником его сведений было чтение.

Материалы дела обнаруживают, что писание и чтение были любимыми занятиями Кучевского, по-видимому; унаследованными им от его отца. В деле есть письма отставного поручика Луки Кучевского, являющиеся образцами своеобразного красноречия начетчика. На писания самого Кучевского тоже много указаний в деле. Среди бумаг, отобранных в его доме на Оренбургской линии, был найден журнал жизни с 1799 г., в котором Кучевский писал «о начале познания себя, о вступлении на службу, походах, сражениях, переходе из полка в полк» и т. д. (к сожалению, этого дневника при деле не сохранилось). О своих писаниях сам Кучевский показывал, что он не писал ничего вредного, а лишь «о перемене погоды, какую благородную фантазию или что-нибудь ученое, занимательное или делал пометки и выписки из истории».

О чтении Кучевского тоже немало сведений в деле. Вспомним, что Пружковский сблизился с Кучевским прежде всего на почве чтения: доставлял ему разные книги - исторические и другие. Упоминает Кучевский о чтении им Карамзина и Всеобщей истории аббата Милота. Это последнее произведение антиреволюционного писателя эмигранта было очень популярно в России в начале XIX века. В библиотеке Смирдина имелось несколько его изданий, из которых одно доведено до 1815 года. Эта книга могла дать много сведений о революционном движении и тайных обществах на Западе.

Сохранились в приложении к делу и собственноручные записки Кучевского, характеризующие его интересы. Значительная часть их относится к его служебной деятельности. Затем довольно много выписок из книг, главным образом, из Карамзина, а также из одного повествования о 1812 г. Собственные произведения Кучевского не блещут особой оригинальностью - это, кроме незначительных записей о погоде и событиях повседневной жизни, не более, как трафаретные и обыденные выражения патриотических чувств по поводу успеха русского оружия в Европе. Встречаем среди записок и пометки из газет о выписке книг, содержащих перечень популярной мистической масонской литературы. Подробная выписка сделана Кучевским из книги «Дух Эккартсгаузена, или сущность учения сего знаменитого писателя, сочинение Михаила Бринкевича».

Эти последние данные свидетельствуют, что упорное отрицание Кучевским своего знакомства с масонством не соответствовало действительности. Кроме увлечения масонской литературой, в выполняемых им при приеме в члены своего общества обрядах, видим пародию на масонские таинства. Наконец, служба в Оренбургском краю могла дать ему ряд впечатлений, отразившихся в отдельных подробностях его выдумки. Как мы видели, генерал Воинов выражал сильное подозрение, не таится ли на Оренбургской линии каких-либо тайных организаций. Согласно с его мнением составлено было и высочайшее повеление, предписывающее командиру Оренбургского корпуса ген. Эссену обратить серьезное внимание на положение дел во вверенном ему крае; таким образом, заявлению последнего о полном спокойствии здесь не было дано веры.

Почти в таких же словах, как в 1823 г., выражен был взгляд на благополучие края в сентенции военно-судной комиссии, учрежденной для расследования дела о тайном обществе в Оренбурге, открытом И.И. Завалишиным. В предисловии к запискам одного из обвиненных по этому делу, В.П. Колесникова, декабрист В.И. Штейнгейль сообщает, что в Оренбурге еще с Новиковской поры существовало тайное общество, одним из деятельных членов которого был в последние годы царствования Александра I директор Оренбургской таможни Величко. После него аудитор Кудряшев собрал несколько молодых людей местного гарнизона с целью просвещения и стремления к свободе. Провокационная деятельность Завалишина, выдавшего себя за агента существовавшего якобы Владимирского тайного общества, сочинившего устав общества и взявшего с членов его подписку, представила этот мирный кружок в виде опасной революционной организации.

К сожалению, других сведений, кроме рассказа Штейнгейля, о преемстве тайного общества Кудряшева с более ранними организациями мы не имеем. Во всяком случае, оренбургское дело 1827 г. показывает, что в Оренбургском крае дело обстояло далеко не столь благополучно, как это рисовалось в указанных нами документах, и число лиц, принадлежавших к масонским и другим подобным же организациям, не исчерпывалось тети четырьмя, о которых даны были сведения в 1823 г. Можно, таким образом, думать, что сведения о масонах и знание масонских обрядов Кучевский мог почерпнуть во время своей службы в Оренбургском корпусе.

Еще больший материал для своих рассказов о тайных обществах мог извлечь Кучевский из впечатлений, вынесенных от своей непосредственной службы на Оренбургской линии. Учрежденная для изоляции Башкирии и укрепления колонизованного в 40-х годах XVIII в. края, Оренбургская линия по условиям своего быта давала благодарную почву для возможных волнений. Охрана линии поручена была оренбургским и уральским казакам и местным инородцам, из которых комплектовались поселенные на линии полки. Тяжелые условия жизни, близость степных кочевников, недостаточное вознаграждение были причиной постоянного недовольства, иногда переходившего в открытый мятеж. Часть оренбургского и уральского войска приткнула к Пугачеву, затем в 1804 году возникло крупное восстание уральских казаков, вызванное нарушением обычного порядка отбывания казаками службы, наконец, волнение среди оренбургских казаков вследствие принудительного переселения.

Все это наталкивало Кучевского на мысль представить Оренбургскую линию, как центр и исходное место предполагаемого якобы восстания, и делало эту мысль в известной степени правдоподобной. Одна частная подробность в его рассказе о намерении тайного общества итти походом на Хиву, Бухару и Индию могла также возникнуть во время службы на Оренбургской линий, где, несомненно, памятна была безумная затея Павла I, отправившего в 1801 г. донское войско в секретную экспедицию на Индию через Бухару и Хиву. Только смерть Павла и воцарение Александра I, отменившего рискованную экспедицию, спасло войско от больших потерь.

Таковы были те отдельные реальные данные, которые лежали в основе мистификации Кучевского, и вот почему даже окончание дела не уничтожило у правительства подозрения, что Оренбургский край неблагонадежен в политическом отношении.

Остановимся теперь на других лицах, замешанных в дело. Если Кучевский может быть назван уголовным преступником, лишь задумавшим использовать для своих преступных целей мысль о тайном обществе, то не то можно сказать о6 Евстигнееве-Пружковском. Его последнее признание обнаружило, что он добровольно согласился вступить в организуемое Кучевским общество. Беглый крестьянин, получивший достаточное образование, несомненно, мог сочувствовать политической стороне, выдвинутой Кучевским. Пружковский живо интересуется затронутыми Кучевским темами; по-видимому, он много читал и знает, несомненно, искренно говорит он «богохульства» о Христе, как социальном реформаторе. Уничтожение рабства - идеал, как нельзя более близкий сердцу беглого крестьянина.

Из других участников дела сотника Иванова привлекла, по-видимому, лишь возможность найти покровительство сильных людей. Не вполне ясным является поведение Бочкарева. Он, видимо, не прочь был бы вступить в члены общества, однако не хотел быть масоном. Интересны также фигуры главных доносчиков - Рыкова-Львова и в особенности Одуевцева. Позавидовав успеху Львова, получившему высочайшую благодарность, Одуевцев пускается на распространение провокационных слухов с целью затем путем доноса получить желаемую благодарность. В эту эпоху, проникнутую тревожными опасениями тайных обществ, немало было таких открывателей тайн.

Теперь нам остается сказать несколько слов о дальнейшей судьбе Кучевского. Присужденный к каторжным работам, он дошел до Нерчинских рудников. Когда произошла неудачная попытка одного из членов Южного общества Сухинова вызвать возмущение среди ссыльных, горное начальство выслало в Читу всех ссыльных из дворян, как политических, так и уголовных. Вследствие этого распоряжения Кучевский попал в Петровский завод, где и проживал в среде декабристов. Долгое пребывание здесь, близкая связь с некоторыми из декабристов после выхода на поселение привела к тому, что устное предание и некоторые документальные данные относят его к числу декабристов.

О жизни Кучевского в Петровском заводе подробнее всего говорит в своим записках Д.И. Завалишин. Мы уже приводили крайне нелестную характеристику, которую дает он Кучевскому. Говорит он дальше об отношении к нему некоторых декабристов, для которых Кучевский был предметом постоянных насмешек. С другими он был, однако, довольно близок, пользуясь не раз их покровительством и даже продолжая иметь с ними переписку. Таким, прежде всего, был Е.П. Оболенский. Сохранилось несколько писем к нему Кучевского, свидетельствующих о том, что было Оболенским для него сделано, а также дающих сведения о его дальнейшей судьбе.

В 1839 году Кучевский был освобожден на поселение в Тугутуевскую слободу Оёкской волости, Иркутской губернии. В письме своем к Оболенскому от 8 декабря 1839 г. он сообщает о переезде из Петровска, об устройстве посева, постройке дома; в других письмах жалуется на свое бедственное положение, просит о помощи. Из писем видно, что он неоднократно получал материальную поддержку от Оболенского, который посылал ему деньги и книги. Письма Кучевского имеют обычно немного деланный, выспренний тон, характерный вообще для всех его писаний: называет он Оболенского своим «ангелом-утешителем, отцом, братом, сыном и другом во Христе Иисусе».

В 1840 г. Кучевский неожиданно женился, хотя незадолго перед тем переписывался со своей женой и даже приглашал ее к нему приехать. О женитьбе этой Оболенскому сообщил Ф.Ф. Вадковский, называя Кучевского «твой старик». Кроме Оболенского, в судьбе Кучевского принимали участие и некоторые другие декабристы. Так, известно, что сын Кучевского впоследствии воспитывался в семье Трубецких.

Умер Кучевский 1 сентября 1871 года, всеми окружающими признаваемый за декабриста.

2

Б. Кубалов

А.Л. Кучевский и письма к нему декабристов

Большим знатоком сибирской старины М.П. Овчинниковым была помещена в «Трудах Иркутской Ученой Архивной Комиссии, заметка о А.Л. Кучевском 1). Автор, не колеблясь, отнес его к декабристам. Декабристом считал Кучевского и Н. Серебренников 2). По их следам пошел некто г. Ревякин, автор статьи «Памяти славных» 3).

Действительно, в цитируемых Ревякиным и Серебренниковым документах А. Кучевский называется государственным преступником; наравне с декабристами С. Трубецким и Ф. Вадковским сельскою властью он вносится в списки лиц, сосланных за восстание 14 декабря 1825 г. Однако, имени Кучевского мы не встречает ни среди осужденных Верховным уголовным судом, ни среди осужденных военными комиссиями по делам - Оренбургскому, Белостокскому, бывшим отзвуком декабрьского восстания. На это обстоятельство обратил внимание Б. Н-ский и, боясь, чтобы с легкой руки Овчинникова, Ревякина и др. определение А. Кучевского, как декабриста, не стало бы «хроническим», дал небольшую справку, намереваясь выяснить, кем в действительности мог быть Кучевский 4).

Оперируя двумя документами позднего происхождения (1865 и 1871 гг.) да ссылаясь на упоминание о Кучевском в записках декабриста Н.В. Басаргина, Б. Н-ский утверждает, что А. Кучевский никогда не был декабристом. Но кто же он? Автор, к сожалению, определенного ответа на этот вопрос не дал 5).

1) «Труды Иркутской Учен. Арх. Ком.». 1914 г., 2-й вып., стр. 50. Овчинников: «Несколько слов о майоре А. Кучевском».

2) Серебренннков, «Памятники пребывания декабристов в Иркутской губернии». «Сибирь», 1912 г., 5 сентября, № 196.

3) «Наше Дело», 1919 г., № 33. Данные архива Оёкского волостн. правления.

4) «Наше Дело». 1919, г., № 93.

5) В «Былом», 1920 г. № 15. Борис Николаевский (очевидно, писавший в «Нашем Деле» за подписью Б. Н-ский) говорит о Кучевском почти в тех же выражениях, замечая, что в записках декабристов о нём не упомянуто, кроме записок Басаргина. Это утверждение автора не точно. О Кучевском упоминают в своих записках 3авалишин, Колесников, Бестужев, Якушкин.

Знакомясь с материалами, касающимися пребывания декабристов в Восточной Сибири, я нашел в делах Иркутского центрального архива, а также Нерчинской каторги ряд документов, связанных с именем Кучевского. Кроме того, заведывающий Иркутской публичной библиотекой Н.С. Романов любезно представил в мое распоряжение 19 подлинных писем, адресованных Трубецким, Оболенским и др. декабристами А. Кучевскому. Этот материал касается пребывания Кучевского в Сибири. О первых же его выступлениях, приведших Кучевского на каторгу, позволяет говорить дело о нем, хранящееся в Московской военно-морской секции Центрархива (Лефортовский архив). На основании указанного материала я попытаюсь несколько осветить эту «загадочную личность» и выяснить отношение к нему декабристов и в частности Трубецкого.

Служа в Азовском пехотном полку, Оренбургском линейном батальоне, позже - в Астраханском гарнизонном полку, Кучевский не оставался чужд тому движению, которым в первую четверть XIX века был увлечен мыслящий слой русского общества. Личность, бесспорно, одаренная, он не довольствовался теми шаблонами государственного строительства, которые обсуждались членами тайных обществ, и той тактикой, которая признавалась наиболее целесообразной для осуществления поставленных целей. В его уме создавался иной путь воздействия на государственную власть. Человек широкой инициативы, он стремился составить тайное общество, в котором приняли бы участие не столько дворянство, сколько низшие, придавленные слои.

Кучевский служил на Оренбургской линии, в Астрахани. Волга не раз давала добрых молодцов, готовых отозваться на клич удалого атамана, она жила старинными повериями и ждала того времени, когда вновь придет Степан Разин. Кучевский постиг мятежный дух народа, учел его недовольство бесправно-закабаленным положением и считал возможным поднять народ, и, пожалуй, идти по следам Пугачева. Возможность повторения Пугачевщины, при наличности крепостного права и тех социальных противоречии, которые громко говорили о себе в начале XIX в., не отрицали и современники Кучевского, особенно декабристы.

Юность и первые годы службы Кучевского протекали в условиях жизни конца XVIII и первых десятилетий XIX в., когда общество зачитывалось описанием подвигов знаменитых разбойников Абеллино, Глориозо, Ринальдо-Ринальдини, Карла Моора и др. В это время обаяние «разбойного духа» с его рыцарско-идеалистической окраской было настолько сильно, что в условиях русской жизни, пожалуй, не без влияния разбойной литературы, как переводной, так и подражательной, появились доморощенные Ринальдо-Ринальдини. Они являлись и раньше, ими полны мрачные страницы русской жизни в период гнета, шемякиных судов, попранной правды народной. В такие моменты народ идеализировал разбойников-защитников и симпатии общества были всецело на стороне тех из них, кто мстил за социальное неравенство, кто действовал во имя высшей справедливости и сам грабил, но не во имя эгоистических целей, а во имя блага неимущих.

Стихийно-анархическая деятельность таких защитников народных носила антиправительственный и социальный характер. «Разбойники брали на себя страдания миллионов, поднимали и несли громадный крест многих и все время чувствовали, что за нити стоит весь народ, что сами они-только олицетворение стремлений этого народа, символы столь желанной для всех угнетенных социальной правды». Такой тип выведен в литературе. Достаточно упомянуть Владимира Дубровского, оперировавшего со своими удальцами на берегу великой Волги. Кто знает, быть может, помимо социально -экономических условий, помимо «разиновского духа» на выработку приемов антиправительственной борьбы, усвоенных Кучевским, влияла и разбойная литература.

Не без влияния, конечно, осталась и деятельность тайных обществ, масонских лож, к одной из которых, надо думать, принадлежал Кучевский. На Оренбургской линии накануне декабрьского переворота были офицеры, которые на запрос начальства чистосердечно заявили о принадлежности к масонским ложам; правила посвящения в члены масонских лож, как увидим, Кучевскому были знакомы. Кучевский не был представителем богатой, титулованной знати. Постоянным упорным трудом и работой над собою он поднимался по служебной лестнице. После войны 1812 г., он оставляет Азовский пехотный полк и переходит в чине майора в 4-й линейный Оренбургский баталион. Там он аттестовался «по службе и способности ума хорошего, пьянству и карточной игре не предан и хозяйству хорош».

В Кучевском рано пробудился интерес к книге, чтению. С 1799 г., в течение двадцати лет не переставая, он ведет журнал «жизни своей». Враг аристократизма, Кучевский женился на дочери простого солдата Серебрякова. О необеспеченном состоянии семьи майора мы имеем свидетельство его начальства, которое пишет, что жена Кучевского «имеет самое убогое состояние и, по неимению никакой прислуги, должна отыскивать себе с детьми пропитание от трудов своих». Да и сам Кучевский, живя иногда отдельно от жены, убеждал ее в письмах терпеливо переносить все несчастья в надежде на лучшее будущее. Он верил в него, верил потому, что работал во имя этого будущего. Внимательным отношением к солдатам, справедливостью и исполнительностью по службе он снискал популярность среди нижних чинов.

Независимость Кучевского сказалась еще в бытность его в Оренбургском баталионе, когда он открыто критиковал деятельность военного начальства и не стеснялся начальника своего баталиона «чернить разным образом», «возбуждать против него нижних чинов к об'явлению претензий». Он шел дальше и о всех злоупотреблениях, которые он встречал в корпусе, старался заявить во-всеуслышание. «Жаловался с неприличными выражениями обидных слов на здешнее начальство бывшему начальнику главного штаба е. и. в. князю Волконскому». Кучевский не только «жаловался», но умел и действовать, решительно, подрывая среди солдат зачастую авторитет начальства. Из военно-судного дела, произведенного над бывшим командиром 4-го Оренбургского баталиона майором Сухановым, видно, что Кучевский «взял его с квартиры в одном сюртуке без шпаги и без шапки, заключил под стражу на гауптвахту вместе с арестантами».

После таких выступлений Кучевский, как человек «беспокойного и мстительного характера», не тог оставаться в Оренбургском баталионе и перешел в Астраханский гарнизонный полк. Планы о лучшем будущем Кучевский вырабатывал не один, у него были друзья, сообщники, с которыми он делился мыслями, обсуждал их. К 1820 году у него уже созревали какие-то планы. В октябре 1820 г. некто Прохоров, находившийся в Грузии, присылает Кучевскому письмо, в котором просит «уведомить, хорошо ли на линии расположился и начал ли строить говоренный им замок», т.-е. приступил ли к приведению в исполнение своих планов. Действительно, Кучевский не сидит в Астрахани сложа руки; среди нижних чинов, писарей, которые запросто собирались у него на квартире, он ведет определенную пропаганду.

Особенно к Кучевскоту был близок писарь Пружковский - бывший студент Московской семинарии, позже учитель военно-сиротской школы, разжалованный в рядовые за грубость начальству. Посредством Пружковского Кучевский «действовал набором людей в общество». Кучевский высказывал мысль о создании тайного общества, которое поставило бы своею целью «сделать равенство и не быть в подданстве». «Надобно сколь можно стараться присоединить к обществу более людей и о приумножении денег и вещей потому, что сие и так уже продолжается довольно долгое время и что все же надобно не для одного здешнего общества, но и для прочих учреждающихся в разных местах по границам и что четыре таковых совсем восстановлены из знатных особ и что есть уже войска, ружья и пушки, войска разделены на когорты, в каждой когорте 700 человек... Каждый видит надобность освободить Россию от ига рабства... разрушить подданство и престол».

Кучевский говорил, что такое же общество есть на Оренбургской линии и что необходимо завести подобные и в Астрахани. Писарь Одуевцев 1) дал клятву Кучевскому «на бумаге в сохранении услышанной от него тайны». Другими лицами также приносилась присяга в верности целям общества. Присяга приносилась на шпаге. Стоя на коленях, присягавший целовал лезвие ее, «ставя остроту конца ее против груди своей». Подобная присяга обычно практиковалась в масонских ложах. Текст присяги заключал в себе «ругательство на закон и августейшего монарха» и заклинал «напасть неустрашимо на Россию, извлечь подданных от ига рабства, восстановить равенство, учредить парламент и, не щадя себя, приумножить для того капитал, как-то деньги, вещи, сукно»...

Заключительные слова присяги быта - «в заключение сей моей клятвы целую жезл, острие коего до пронзит грудь мою». Присягу приносили не только писаря, но и офицеры, напр., сотник Астраханского казачьего войска Иванов, завербованный, как и некоторые другие офицеры, Кучевским в состав организуемого им общества. Кучевский брал с лиц, вступающих в общество, подписки двух родов. С мещанина Михеева и писаря Рыкова в том, «чтобы не щадить жизни до последней капли крови для свержения с престола Александра I, а с сотника Иванова и писаря Пружковского на имя Оренбургского масонского братского общества 4-го отд. в подобном же смысле, но без упоминания только имени императора.

1) Дворянин Тамбовской губерн., за растрату сумм питейного сбора по суду был определён рядовым, бежал, был пойман в Астрахани и после 1000 шпицрутенов был определён писарем в канцелярию Астраханского полка.

Кучевский говорил своим последователям, что письменных сношений между Оренбургским и Российским тайными обществами нет никаких, «а сносятся посредством знаков, составленных из разных цветов и кусков лент», посредством шифра. Неутомимый майор намечал даже и время восстания. «Как скоро откроется весна, то он, Кучевский, воспользуется моментом, когда будет стоять в карауле одного с ним общества офицер, поднимет восстание, в то же время приступят к выпуску из острога арестантов», начнется экспроприация у богатых нужных для общества средств и материалов. Собиравшиеся у Кучевского «рассуждали даже на ландкартах, куда должны следовать и с какого теста начинать нападение на Россию». Кучевский надеялся на успех, он полагался на солдат, среди которых пользовался большой популярностью и даже любовью.

В письмах к жене Кучевского иногда сказывается тревога, он чувствует, что окружен изменниками и начинает видеть их в лице денщика Клементия, в лице хозяев квартиры, портного Алексея, который был на одном собрании у Кучевского, после чего несмотря на приглашения не являлся. У Кучевского родилась даже мысль «истребить» портного. Однако не с этой стороны была опасность. Сеть предательства плели те люди, относительно которых не было ни тени подозрения у Кучевского.

По доносу писарей Одуевцева и Рыкова за квартирой Кучевского было установлено наблюдение, аудитор Мясников два раза подслушивал разговор под окнами, происходивший в квартире Кучевского в присутствии Одуевцева, Рыкова и др. Была пущена в ход чистейшая провокация - Одуевцев, Рыков передали Кучевскому 500 р., полученные ими якобы от Михеева на нужды общества, при чем деньги эти были вручены предателям командиром полка и номера выданных ассигнаций были записаны.

В конце 1822 г. Кучевский был арестован. При нем найдены «подписки», письма, какой-то шифр. На следствии он упорно отмалчивался и «не давал никаких ответов по делу о намерении его завести в Астрахани тайное общество». Только по поводу полученных от Михеева 500 р. Кучевский заявил, что взял их от него в залог, ибо хотел взять Михеева на поручительство, так как Михеев сказывался неимеющим срочного вида. Следствие тянулось долго. На Кучевского посыпались гнуснейшего сорта обвинения; полковое начальство, намереваясь свести с ним счеты, пускало в ход интригу, ябеду.

Кучевский протестовал против способов содержания его под надзором, против состава военно-судной комиссии и т. п. Начальствующие круги ослеплены были прочностью Александровской монархии, они не допускали мысли о том, что в России серьезно можно говорить о низвержении самодержавия. Вот почему и астраханский комендант не считал возможным придать делу Кучевского политический характер.

Комендант, обратив внимание на средства, которые предлагал Кучевский для осуществления своих планов, а не на планы его, полагал, «что Кучевский точно желал неблагонадежными средствами добывать деньги, а дабы возбудить в людях, к тому приглашаемых, более действия, представлял им разные нелепости насчет российского престола, чего, обсудя рассудком здравым, никогда случиться не могло; а через писаря Пружковского, как человека хитрого ума, надеялся он перенять людей к тому непозволительному обществу». Делу не суждено было закончиться в Астрахани, им заинтересовался Петербург и вот по какому поводу.

Одуевцев, сделавший донос на Кучевского, бежал из Астрахани и был пойман в Курске. На допросе он обещал открыть высшему начальству о тех обществах, о которых упоминал Кучевский; с этой целью, говорил Одуевцев, он оставил Астрахань и прибыл в Курск. В сентябре 1824 г. Одуевцева доставили в Петропавловскую крепость (в бастион Анны Иоанновны), где полковник Жуковский должен был допросить его.

Пока шли допрос и переписка с Астраханью, вспыхнуло восстание на Сенатской площади и юге России. Дело о тайном обществе Кучевского, начатое в конце 1822 г., не могло быть оставлено без должного внимания. Необходимо было узнать, не имело ли оно связи с восстанием 14 декабря. Кучевский, Пружковский и др. вместе с военно-судным о них делом были вытребованы из Астрахани в Петербург. Одуевцев втянул в дело целый ряд новых лиц - Горчакава, Драчева и др. Николай I повелел для разбора дела Кучевского учредить секретную комиссию при Гвардейском корпусе. Презусом был назначен командир лейб-гвардии Преображенского полка Исленьев.

Если в Астрахани у Кучевского еще была надежда на сравнительно благополучный исход дела, то, сидя в Петропавловской крепости, Кучевский понял, что дело его принимает серьезный оборот. К суду начали привлекать новых лиц: сотника Бочкарева, майора Беккера, Самарина и др. Сотники Иванов и Бочкарев были вытребованы из Астрахани в Петербург. На допросе относительно содержания взятых с Иванова и др. подписок Кучевский отозвался «запатятованием по давности времени». Чувствуя, что веских оснований, позволявших говорить о создании им тайного общества, в распоряжении комиссии не имеется, Кучевский ведет ту же политику, что и в Астрахани, или отмалчиваясь, или утверждая, что общества он не организовывал, а если и взяты им подписки с некоторых лиц, то «сообразно лживым рассказам его о вымышленном им обществе».

На следствии Кучевский упорно утверждал, что членом масонского общества никогда не был, «знакомства с ними никакого не имел, цели их совершенно не знает. К тайным обществам не принадлежал, не принадлежит и существуют где-либо такие общества равномерно не знает». Человек «не малого ума», каким аттестуют Кучевского опрошенные по его делу лица, он, конечно, в этих наивных показаниях был не искренен. Резолюция суда в части, касающейся сотника Иванова, признала факт выдачи им Кучевскому подписки на вступление в масонское общество, подписки, оскорбляющей к тому же высочайшую особу. Кучевскому, по-видимому, удалось направить следствие по тому пути, по какому оно шло в Астрахани. Исленьев пришел к выводу; что «основанием его, Кучевского, рассказов и поведения было намерение приобрести несколько денег для поправления неимущественного его состояния».

Секретная комиссия военного суда, «не имея по судопроизводству ничего такого, что бы заставляло думать, что майор Кучевский, сверх намерения собрать шайку воров для кражи и грабежей, имел еще другие преступнейшие взгляды», пытается пойти по другому пути и, не веря, что Кучевский не состоит членом масонской ложи, просит оренбургское начальство дать сведения, не было ли на Оренбургской линии масонской ложи и, если существовала, то «доставить список членов оной». Так как комиссия военного суда ничего нового по делу Кучевского не нашла, то ей пришлось базировать обвинение на том сомнительном материале, который был собран астраханской комиссией, не жалевшей ушатов грязи, чтобы очернить строптивого майора.

Кучевский оказался по суду виновным «в составлении из бесчестных людей общества для краж и грабежей, в оскорблении самодержавной власти своими суждениями и подписками, взятыми набираемых в общество людей, и,сверх того в ябеде на командира Астраханского гарнизонного полка, неповиновении власти начальства и суда, и прелюбодеянии». На основании этого обвинения Кучевский был приговорен после пятилетнего пребывания в тюрьме и крепости к смертной казни.

Конфирмацией 24 января 1827 г. смертная казнь была заменена Николаем I бессрочной каторгой. Кучевский осужден не за составление шайки, а составление общества для краж и грабежей; в этой формулировке обвинения подчеркивается не эгоистический характер грабежа, а его социальная подоплека. Тайное общество, созданное Кучевским, имело в виду экспроприацию, как путь изыскания необходимых средств. Понятие об экспроприации сливалось в представлении судей со стереотипным: кража и грабеж.

Полтора года пробыл еще Кучевский в крепости, летом 1828 г. он был отправлен в Сибирь. По прибытии с колодничьей партией в Тобольск, Кучевский был направлен в Нерчинскую каторгу в Кутамарский завод. Преступники, водворенные в Нерчинской каторге и не совершавшие там никаких преступлений, не носили оков, жили на частных квартирах и даже могли иметь собственные дома. Между тем, едва Кучевский был доставлен в Кутамарский завод, как тотчас же последовало из Петербурга предписание «немедленно заковать Кучевского и иметь в строгом присмотре днем при работе, а ночью за караулом и считать его государственным преступником».

Немного ранее Кучевского в колодничьей партии прибыли на каторгу Соловьев, Мозалевский, Сухинов (все участники восстания Черниговского полка); III отделение, получая донесения с мест о благополучном водворении каждого из них, тотчас же предписывало ген.-губернатору считать их не уголовными каторжниками, а государственными преступниками. Сама власть, таким образом, видела в лице Кучевского не вора или грабителя, не уголовного преступника-поджигателя, а, наравне с декабристами, считала его весьма важным и опасным государственным преступником.

Не прошло еще и трех месяцев со дня первого приказа о Кучевском, как III отделение, познакомившись, по-видимому, ближе с делом Кучевского, с идеями, планами южанина-майора, усмотрело в нем идейную близость с теми, кого для большей безопасности, согласно воле Николая I, водворило в Читинском остроге под особым ведением коменданта С.Р. Лепарского. Попытка декабриста Сухинова поднять восстание на каторге побудила III отделение обратить внимание на тех декабристов, которые, будучи размещены по разным рудникам, не были в ведении Лепарского.

30 декабря 1828 г. последовало приказание немедленно отправить в Читинский острог Мозалевского, работавшего на Акатуевском руднике, Соловьева на Култуминском и др. Испол. должность начальника Нерчинских заводов фон-Фриш, сообщая об исполнении этого приказа, решил проявить и со своей стороны инициативу. Он доносит III отделению о необходимости перевести в Читинский острог Х. Дружинина, а затем и Кучевского. Для Бенкендорфа не было сомнения, что Кучевский такой же, как и все декабристы, противник самодержавной власти и потрясатель основ государственного порядка. Вот почему горному начальству, согласно повелению Николая I, предписано было исключить Кучевского из списков каторжных Кутамарского завода, немедленно отправить в Читу и сдать тамошнему коменданту, «а до отправления содержать строжайшим образом на гауптвахте под личным надзором караульного начальника».

В данном вопросе Николай I и его ближайшие помощники руководились не одним случайным фактом неудачно организованного Сухиновым восстания, а и определенной точкой зрения на те преступления, которые инкриминировались Кучевскому и ему подобным. Всех их власть бесспорно считала декабристами или близкими по духу им людьми, иначе и не помещала бы под общую кровлю Читинского, а позже Петровскозаводского острога. Когда генерал-губернатор Сулима в 1834 г. поместил по своей инициативе Старика-повстанца Сосиновича в Петровский завод и о том сообщил в III отделение, то военный министр Чернышев, уведомляя, что Николай I одобрил такое решение, все же напомнил генерал-губернатору, что «как казарма Петровского завода назначена единственно только для содержания государственных преступников, прикосновенных к известному вам делу, то прежде распоряжения о помещении в оную Иосифа Сосиновича следовало бы испросить на сие установленным порядком надлежащее разрешение».

Раз был помещен туда по приказу военного министра Кучевский, то сомнений насчет характера его преступлений и близости его к движению декабристов быть не может. К тому же, когда по разным случаям уменьшались сроки наказания для тех, кто был осужден Верховным уголовным судом, амнистия распространялась в той же степени и на осужденных разными военными комиссиями, в том числе и комиссией при Гвардейском корпусе. Так, в 1832 году военный министр гр. Чернышев, об'явил г.-губернатору Восточной Сибири повеление Николая I, в силу которого Кучевский, сосланный в Сибирь на каторжную работу без назначения срока, должен оставаться на каторге 15 лет.

Подобно Соловьеву, Дружинину и др. Кучевский был отправлен с Кутамарского завода в Читу скованным, под присмотром штабс-капитана Мавродия, в сопровождении унт.-офицера и рядового. Мавродию дана была подробная инструкция и при ней точный маршрут. Сельским старшинам приказано было оказывать шт.-капитану полное содействие. Все расстояние от Кутамарского завода до Читы (543 версты), надлежало проехать в течение десяти дней. Мавродий вез Кучевского не за страх, а за совесть. Вместо десяти дней он пробыл в пути неделю, доставив Кучевского к месту назначения 1-го августа.

Как же был встречен декабристами разжалованный майор, признали ли они в нем человека своего лагеря? «Своим» не хочет признать Кучевского декабрист И.Д. Якушкин. Перечисляя всех заключенных, которым оставалось с 1836 года сидеть в Петровском заводе еще три года, Якушкин упоминает и Кучевского, «попавшего, по его словам, бог знает почему в Читу». Этим он как бы хотел подчеркнуть, что Кучевскому не место среди декабристов 1). К Якушкину в данном вопросе примыкал и Н. Басаргин. В своих записках он отмечает: «По прибытии (декабристов) в Петровский завод прислали туда слепого старика Сосиновича (из поляков) и какого-то разжалованного майора К-ского. Мы приняли их радушно, не обращая внимания и не спрашивая, за что они попались к нам» 2).

1) И. Д. Якушкин. «Записки».

2) Записки Н. В. Басаргина, составленные во многих местах по памяти, не всегда точны. Связывая Кучевского с Сосиновичем и утверждая, что их привезли в Читинский острог, он допускает две ошибки. Кучевского и Сосиновича привезли на каторгу разновременно, Кучевскийкий прибыл в Читинский острог 1 августа 1829 г., а Сосинович ровно через пять лет, 19 июля 1834 г. И Кучевский привезен был не в Петровский завод, как утверждает Басаргин, а в Читу. Записки Басаргина «XIX в.» изд, Бартенева, стр. 7.

Если И.Д. Якушкин и Н.В. Басаргин только мимоходом упоминают о Кучевском, не давая его характеристики, то Д.И. Завалишин, человек далеко не беспристрастный, не жалеет красок, чтобы очернить личность бывшего майора. «Ханжа», «лицемер», «негодяй» - иных эпитетов по отношению к Кучевскому нет в лексиконе Завалишина - этого сурового обличителя нравов и порядков, установившихся среди водворенных в Чите, а позже в Петровском заводе декабристов. Упоминая о Кучевском и называя его «загадочной личностью», Завалишин этим самым выделяет его из среды декабристов 1).

Кучевского, как и привезенных в Читу из разных заводов участников восстания на юге, а также осужденных по Оренбургскому процессу, он считал «очень невыгодной примесью, которая своими действиями навлекала дурную славу на весь каземат». Зная, что в планы созданного Кучевским общества входило намерение поджечь Астрахань, Завалишин насмешливо называет Кучевского не просто майор, а брандт-майор.

В оценке Кучевского, произведенной Завалишиным, все утрировано и далеко от истины 2). Кучевский был не глуп - этого не отрицает и Завалишин. В Читу он прибыл со сложившимися убеждениями, чувствами, привычками и набивать шишку на лбу, чтобы вкрасться в доверие людей слабодушных, ему не к чему было; «шишка» была нажита в Кутамарском заводе, где некого было зксплоатировать подобного рода эмблемами. Пятилетнее заключение в тюрьме и крепости, полуторагодовое «шествие по канату» через всю Сибирь, постоянный звон и лязг оков, грозные окрики караульных не могли пройти бесследно для Кучевского. Человек сравнительно немолодой, убежденный враг царизма, он отчетливо сознавал, что для него возврата к прежнему быть не может, что настало время подвести итоги прошлому, что «с жизнью покончен расчет». Разбитые идеалы, неудавшаяся попытка провести их в жизнь, все это стало для него чем-то далеким, неосуществимым.

1) Д.И. Завалишин. «Записки декабриста», стр. 346, 288. О Кучевском вскользь упоминает в своих записках Бестужев, считая, что он был водворен в каземате по каким-то соображениям Лепарского; стр. 200; Колесников, осужденный по Оренбургскому процессу, настигает Кучевского в Красноярске и оттуда идет с ним в одной партии ссыльных. «Записки несчастного», СПБ, 1914 г., стр. 100.

2) Об'ективность Д.И. Завалишина, как автора «Записок декабриста», весьма подозрительна, брать на веру произведенную им оценку нравственных качеств декабристов и их друзей нельзя. Завалишин - человек даровитый, с психическим надломом, честолюбивая натура, страдавшая манией величия. Большинство декабристов относились к нему с нескрываемым враждебным чувством. Соузники временами даже переставали с ним кланяться (стр. 335), о чем сам он упоминает в своих записках, и чтобы не остаться в долгу, расписывает густыми красками портреты своих действительных и воображаемых недругов.

Широкая волна мистицизма захватила в 20-х годах XIX стол. верхние круги русского общества, захлестнула она и Кучевского. Безнадежность и уныние парализовали в нем привязанность к миру с его борьбой, радостями. В таком состоянии Кучевский безжалостным ударам судьбы мог противопоставить лишь силу веры. На каторге он весь во власти религиозного настроения, с жаром отдается чтению евангелия, посту и молитве. Это не лицемерие и ханжество, а скорее болезненная потребность души, потребность, доходящая иногда до экзальтации. В таком состоянии Кучевский усердно молился, частые земные поклоны оставили на лбу его заметные следы. Еще в крепости он перестает следить за своею внешностью, не стрижет волос, а связывает их сзади в пучок, как связывали свои волосы в старое время церковные причетники. Человек неглупый, с твердой волей, Кучевский не считал для себя возможным подчиняться влиянию непрошенного блюстителя нравственности заключенных, каким был Д. 3авалишин, и сошелся не с ним, а с теми, кто был ближе Кучевскому по духу и настроению.

Доброта и ум Кучевского, его твердая вера и та безропотность, с которой он переносил тяжесть каторги, особенно сблизили его с так же, как и он, мистически-настроенным князем Е. Оболенским; их дружба крепла с каждым годом. Чуткий, нежный Е.П. Оболенский увидел в непривлекательной фигуре Кучевского, напоминавшей замоскворецкого дьячка, мягкое отзывчивое сердце, и ему он открывал глубины своей душа. Эту дружбу не разлучили - ни время, ни пространство. Отправленные в 1839 г. в разные места на поселение, друзья не прекращали оживленной переписки. Бескорыстная дружба, переходившая временами в проявление высшей христианской любви, просвечивала в каждом из их писем.

В одном из писем Оболенского к Кучевскому мы читаем: «Душевно желаю Вас видеть в Вашей мирной хате, мирно побеседовать с Вами и отчасти, отвести душу после долгого молчания, или беседы с самим собою, которая не всегда бывает сопряжена с теми мирными ощущениями, которые дают ответ душе». Увидеться друзьям не удалось. «Прощаюсь с Вами, любезнейший мой Александр Лукич; сегодня еду в Урик, завтра в город, а оттуда в дальний путь. Грустно мне расставаться с Вами навсегда, невольно вздохнешь и скажешь: зачем разлучаться, зачем терпеть эту скорбь, но мы - странники и потому не можем постоянно пребывать на одном месте... Итак, обниму Вас, милый и добрый во Христе друг; в нем Вас люблю и буду любить... Любите меня и не забывайте того, который Вас не забудет»... Говорить о том, что Кучевский был в Чите или Петровском заводе «отчуждаемый недоверием», конечно, нельзя. Разжалованный майор быстро завоевывает среди декабристов определенное положение и пользуется авторитетом у таких лиц, как Пущин, Артамон Муравьев, Павел Бобрищев-Пушкин, Беляевы, Крюков Н., Киреев и др.

Беседы с Кучевским доставляли немало наслаждений особенно Муравьеву ы Бобрищеву-Пушкину. И тот и другой, надолго сохранили свежесть их впечатления и не отказывали себе в удовольствии поддерживать «со старцем» переписку в то время, когда все они уже были на поселении. «Доброе и умное письмо Ваше, - пишет ему Муравьев, я получил, ощущая при чтении оного большое удовольствие. Это истина, и истина, в которой, я убежден, Вы не сомневаетесь. Я жду Вас непременно великим постом и заранее обещаю себе душевных наслаждений... я никогда не льстил Вам, и потому Вы поверите, если скажу, что усилилось уважение мое к Вам, узнав, как славно Вы несете крест свой». Человека «отчуждаемого недоверием» не будут так любить и жаждать с ним встречи, как это мы видим из целого ряда писем к Кучевскому со стороны тех, кто понял и оценил его в течение десяти лет совместного пребывания в Чите и Петровском заводе.

По отбытии каторги, Кучевский с 1839 г. был водворен в с. Тугутуе, Иркут. губ. Прибыв к тесту назначения, Кучевский тотчас же отправил письмо своей жене в Оренбургскую губернию, где она проживала вместе с сыном Василием, судьбою которого Кучевский интересовался еще в бытность свою в Петровском заводе, где при содействии Оболенского получал о нем кое-какие сведения. В Чите, в Петровском заводе Кучевский всегда был и кругу своих друзей, встречая сих стороны заботливое внимание и поддержку. В Тугутуе же, кроме одиночества, он стал испытывать худшее состояние: сознание, что никому не нужная и ненавистная старость начинала вступать в свои права. Но все-таки в таких условиях бывший майор не падал духом. На отведенном обществом двухдесятинном наделе он строил небольшой деревянный дом.

Как и все водворенные на поселение государственные преступники, Кучевский должен был получить пятнадцатидесятинный земельный надел. Ему была отведена «поблизости дома из лучших хлебопахотная земля». Однако, в силу каких-то причин, Кучевский не принял ее, а «просил отвод сделать из земель крестьянина Тарбеева, а Тарбеева наделить тою землею, которая назначена ему». Общество не могло удовлетворить эту просьбу. Земельные наделы происходили не ежегодно, и Кучевский был наделен лучшей из оставшихся земель. Возможно и то, что земля, отведенная Тарбееву, лежала вблизи усадьбы Кучевского, но это не давало права крестьянам отводить ее Кучевскому, и вполне понятно, почему посягательство поселенца встретило отпор со стороны общества, видевшего к тому же в лице декабристов (Трубецкого и Вадковского), живших в Оёкской волости, благотворителей, бескорыстных советников и помощников.

Если у большинства поселенных декабристов были родственники, которые облегчали участь своих сыновей, братьев, племянников, оказывая им нравственную и материальную поддержку, то о Кучевском родственной заботливости никто не проявлял. Оставаться бобылем в условиях поселенческой жизни равносильно было отказу от занятия сельским хозяйством. Женщине в нем принадлежала видная роль. У Кучевского отстраивался домишко, возникало хозяйство. Сам он был уже не молод. Заботы о хозяйстве, с одной стороны, невыносимость одиночества - с другой, заставили его прийти к мысли подыскать среди сельчан человека, с которым можно было бы разделить все труды и невзгоды поселенческого прозябания. И вот, 13 ноября 1840 г. Кучевский, как рапортует тугутуевский староста, «женился и заручил брак на крестьянской девице той же слободы крестьянина Езекиля Ревякина, Аксенье».

Женитьба не улучшила материального положения поселенца. Чем дальше, тем нужда сильнее давала о себе знать. Об этом красноречиво говорят донесения с мест. Государственные преступники, водворенные на поселение, находились под надзором местной власти: старшин, голов, обязанных следить за «образом мыслей» поселенцев и ежемесячно доносить волостному правлению о поведении поселенцев, их житье-бытье. Дело для старост было непривычно, да и не всегда под силу: читать мысли других не всем дано. Поэтому и донесения с мест получались удивительно колоритные. Староста, напр., доносит: «Людвиг Савицкий молится богу не по православному порядку, читает книги не по-русски». «Когда собирались преступники у Трубецкого, то хотя и говорили они по-русски между собою, но понять то, о чем они говорили, невозможно, хотя в образе мыслей они скромны, особенно С. Трубецкой, занимающийся хозяйством и чтением душеспасительных книг».

«О поведении», «образе мыслей» Кучевского мы имеем целый ряд донесений местной власти. Приведу наиболее характерные: «А. Кучевский ведет себя добропорядочно, с подозрительными людьми знакомства или склонными к шалостям связи не имеет. Занимается хозяйственным упражнением и чтением книг». «А. Кучевский ведет себя честно и добропорядочно во всяком настоящем виде, никаких за ним неблагопристойных обстоятельств не предвидится» и т. п. «Кучевский проживает в доме своем в здоровом обстоятельстве и в занятии земледельческой работой...». Однако с годами занятие земледелием становится для Кучевского все тяжелее и тяжелее.

В июле 1848 года старшина Ревякин доносит волостному правлению, что «Кучевский занимается самое малое количество хлебопашеством наемкою людей по нездоровью своему и занимается чтением книг и присмотром своего домохозяйства». В 1848 г. Кучевскому было около 70 лет. Здоровье его становится слабее. О нем он писал Оболенскому. Недаром тот, высказывая другу целый ряд пожеланий, пишет: «желал бы душевно... Вам облегчения от болезней, которые всегда и во всем стесняли Вас». Но кроме старости и болезни его преследовал третий неотвязчивый друг - бедность. К концу 1848 г. материальное положение Кучевского ухудшилось. Волостное правление доносит: «А. Кучевский хлебопашества не производит наемкою людей и оставленная хлебопахотная земля безо всякой разработки по неимению у него до сего времени денег; сенокосные все убрато и вывезено к дому своему. А так более ничем не занимается, кроме сохранением домашней птицы и призрения дома».

Неуменье жить и полнейшая оторванность от общества еще более усугубляли тяжелое положение тугутуйского отшельника. O своей нужде, не скрывая, Кучевский писал друзьям - декабристам: «Сердце вещим голосом вспомнило Вас. Я сам понимал и чувствовал, что Вы требуете руку помощи, но за собственными нуждами откладывал до лучшего времени желаемую мною и Вами требуемую помощь», писал ему Оболенский. Одновременно Оболенский просил губернатора выслать Кучевскому 250 р. из той суммы, которая со дня на день должна была получиться на имя Оболенского от его брата. Е.И. Трубецкая, бескорыстный ходатай по делам «несчастных», приехав из Оёка в Иркутск, справлялась у губернатора, отправлены ли деньги Кучевскому.

Большое участие в тугутуйском поселенце принял и С.П. Трубецкой. Он знал Кучевскомо, знал хорошо и запросы его духа. «Необразованный» старец любил читать светскую, серьезную книгу. Трубецкой посылает ему «Отечественные Записки», «Петербургские Ведомости». Посылают ему книги Оболенский, Арт. Муравьев и др. С.П. Трубецкой помогал Кучевскому в течение 16 лет. Трубецкой в силу целого ряда причин не успевал своевременно оказывать помощь Кучевскому; последний зачастую сетовал на невнимательное якобы отношение к нему Трубецкого, который оправдывался: «Посылка в Тугутуй не всегда мне возможна и доставление нужного вам сопряжено с затруднениями и без малейшей для пользы вашей расходами».

Роль заботливого опекуна и поставщика иногда раздражала Трубецкого, особенно в те моменты, когда Кучевский всю вину в своем несчастии сваливал на других, в том числе и на Трубецкого. С.П. Трубецкой выходил тогда из себя и посылал отповедь майору. «В письме вашем вы извещаете меня, что на февраль нет у вас никаких припасов, ни даже дров.... что у вас табаку нет, мяса нет, рыбы нет, муки пшеничной нет, муки ржаной нет, свечей нет.... жена и сын в лохмотьях. Признаюсь, я опять не понимаю, почему v вас этого ничего нет, когда я для того послал вам деньги, чтобы вы могли все припасы закупить.... Я просил вас не обременять меня закупкою для вас муки и прочего подобного, потому что я не имею никакой возможности вам это доставлять. Я не понимаю, каким образом вам неугодно нисколько войти в мои обстоятельства, а угодно заставлять меня делать то, от чего я прошу вас меня уволить. Сверх всего я должен вам сказать, что если 100 р. ассигн. вам едва стало на туку, мясо и дрова на 6 недель, то я не нахожу себя в состоянии оказывать вам впредь вспоможение. Я сам лично не имею никакого имущества, а то, что я уделяю вам, я должен брать у жены моей и детей, га вы не один, который требуете моего вспоможения».

Казалось бы, что после такой отповеди Трубецкой прекратит дальнейшую переписку и, пожалуй, помощь требовательному «другу». Ничуть не бывало. Трубецкой продолжал оказывать помощь Кучевскому.

В отношениях между С.П. Трубецким и А. Кучевским много загадочного. Просматривая дальнейшие письма Трубецкого, убеждаешься, что «составитель общества для краж и грабежей» не мог быть чужим человеком как самому Трубецкому, так и «странникам русской земли», как называл декабристов Е.П. Оболенский. Зная, что Кучевский тяготится жизнью в Тугутуе, рвется из этого медвежьего угла, Трубецкой принимает меры к тому, чтобы осуществить желание майора. Он лично просит жандармского обер-офицера оказать содействие в деле перевода Кучевского на новое место, а самому Кучевскому рекомендует написать просьбу о переводе.

Время шло, Кучевский никому ничего не писал, полагая, что за него должен действовать ходатай по его делам. «По случаю желания вашего переселиться в Щукино или Могилево, Глазково-тож (предместье Иркутска) я... должен известить вас, что вам чрезвычайно трудно найти в этих деревнях пристанище, доколь вы не будете иметь собственного жилища. Обзаведение ваше потребует много времени и порядочное количество денег. Наша помощь даже и совокупная не может быть достаточна для пополнения всех издержек перемещения вашего».

Если Трубецкой питал к Кучевскому некоторое влеченье (хотя из писем, сухих, местами раздражительных, можно заключить как раз обратное) или помогал ему по своему мягкосердечию, то слова «наша помощь, даже и совокупная» говорят за то, что не только Трубецкой, но и остальные декабристы считали себя нравственно обязанными помогать Кучевскому. Делать это «артелью» они могли только в отношении к людям, пострадавшим за общее дело. Все это дает право думать, что Кучевский идейно был близок декабристам.

В 1844 г. прибыл в Иркутск для производства ревизии сенатор Толстой, и Трубецкой снова убеждал Кучевского «не упустить случая» подать кому следует просьбу о переводе. Но и на этот раз Кучевский лично не пожелал обращаться с просьбами к представителям той власти, которую он в корне отрицал. В следующем году Трубецкой получил разрешение наезжать в Иркутск, где жили его, жена и дети; он предложил Кучевскому перебраться в Оёк и жить в его доме. Кучевский отказался принять это предложение, обидев даже Трубецкого своим предположением, что тот в лице его хочет иметь сторожа дома.

Но Трубецкой не оставляет в покое не в меру подозрительного старика; спустя короткое время вторично приглашает его переселиться в Оек. «Если вы хотите, и я теперь могу приютить вас в Оеке... и пользы для себя в переселении вашем я не ищу и никакой не вижу, но если повторяю предложение, то единственно потому, что полагаю, что положение ваше будет сносное». Но и это письмо не достигло цели. Отказавшись от мысли убедить Кучевского перебраться в Оёк, Трубецкой добился, однако, того, что старик согласился отдать на воспитание Трубецкому своего сына Фёдора, родившегося в 1841 г.

Не только те декабристы, что жили в Вост. Сибири, находились в переписке с А.Л. Кучевским и помогали ему, - не забывали старика и заброшенные в Зап. Сибирь; по мере сил и возможности они старались облегчить тяжесть его жизни в Тугутуе. Бобрищев-Пушкин, живший в Тобольске, поддерживает переписку со своим другом и находит возможным, при своей необеспеченности, разно временно уделять Кучевскому небольшие суммы. Когда умер Краснокутский и родственники его получили разрешение вырученную от продажи принадлежащих покойному вещей сумму разделить между нуждающимися его товарищами, то наравне с декабристами Щепиным-Ростовским, Киреевым, Мозгалевским, Фаленбергом и Кучевский получил от них 200 рублей.

В 1856 г. с декабристов и со всех осужденных за государственные преступления было снято клеймо преступников. В день коронации (26 августа) последовала амнистия «тем политическим, которые по из'явленному ими раскаянию и безукоризненному после произнесения приговора поведению заслуживают помилования». Список таких лиц, составленный в мин. внутр. дел, был препровожден генерал-губернатору Восточной Сибири. В дополнение и пояснение списка министр С.С. Ланской добавил, что Александру II «благоугодно было из осужденных по приговору Верх. уголовного суда 13 июля 1826 г., постановлением военно-судных комиссий, состоявшимся в 1826 и 1827 гг., и мнению государственного совета 24 февраля 1829 г. за прикосновенность к тайным обществам, открытым в 1825 и 1827 гг., даже не помещенных в вышеназванном списке.... освободить от всех ограничений».

Казалось бы, что имя Кучевского, осужденного военно-судной комиссией в 1827 г., должны были встретить в списке амнистированных, между тем о нем там нет ни слова. Удивляться этому не приходится. Список, как и самый манифест (вызвавший, к слову сказать, резкую критику на страницах герценовской «Полярной Звезды» за 1857 г.), были составлены наспех. Со дня восстания 1825 г., суда над декабристами и членами тайных обществ 1825-1827 г. прошло тридцать лет. Делопроизводство, касавшееся этих громких событий, было под строгим запретом, чиновники, хранившие его, не были знакомы с его содержанием. Когда понадобилось составить списки амнистированных, то немудрено, что при таких условиях многих могли и упустить из виду. В списке были опущены заведомые декабристы - В. Раевский, Луцкий, солдат-декабрист Поветкин и др.

На пропуск имени Кучевского обратил внимание председательствовавший в совете главного управления Вост. Сибири Венцель. Этот пропуск показался ему странным, так как имя Кучевского помещалось в ежемесячных срочных донесениях о государственных преступниках, в которых Кучевский, правда ошибочно, значился, как осужденный Верховным уголовным судом. В силу этого он потребовал от иркутского губернатора раз'яснений, «за какое преступление сослан Кучевский, когда именно и по чьему распоряжению, на каком основании он помещался в списке государственных преступников».

Завязалась оживленная переписка по этому вопросу между Венцелем, губернатором, III отделением. Все они пытались выяснить: декабрист ли Кучевский, государственный ли преступник, не имеющий отношения к делам 1825-27 годов, или просто поселенец, находящийся в исключительном положении? Выяснить этот вопрос никому из них не удалось. Переписка обнаруживает полное незнание не только центральной властью характера преступлений тех лиц, кои томились в ссылке за высказанные мысли или совершенные тридцать лет тому назад деяния, но и слабую осведомленность об этом и местной власти.

В вопросе об амнистии Кучевский остался верен себе; противник самодержавия, он отказался воспользоваться милостями самодержца. Но у Кучевского был сын Фёдор. Мальчик рос и воспитывался в семье Трубецких. Отказавшись от милости для себя, Кучевский высказал пожелание, чтобы сыну его были дарованы те права, которыми пользовался сам Кучевский до осуждения, «что даст возможность Фёдору продолжать и окончить образование и впоследствии избрать по желанию род службы» 1). Получив, помимо своего желания, разрешение возвратиться на родину, Кучевский не пожелал ни выехать в Херсон, где он родился, ни в другую какую-либо губернию, «по неимению (как доносит ген.-губ. шефу жандармов) во внутренних губерниях никакого имения или хозяйства». В апреле 1857 г. последовало разрешение Кучевскому «остаться на жительстве в Сибири». Непримиримый майор прожил в с. Тугутуе еще лет двадцать. Умер он в 70-х годах XIX века.

Использованные мною архивные данные, а также целый ряд писем декабристов к Кучевскому 2) позволяют прийти к заключению, что в лице Кучевского мы должны видеть, если не декабриста в узком значении этого слова, то во всяком случае человека, близкого им по идее, сознательного врага самодержавия, пытавшегося незадолго до восстания декабристов организовать движение народных низов в далекой Астрахани. Не будь предательства и связанного с ним ареста Кучевского, быть может к восстанию на Сенатской площади, на юге России, в Белостоке, к движению в Оренбурге присоединилось бы и возмущение в Астрахани.

1) Согласно докладу Долгорукова, Фёдору Кучевскому было даровано личное дворянство. Вместе с семьёй Трубецких Фёдор выехал ив Иркутска в Киевскую губернию в 1856 году.

2) Приводимые ниже 19 писем разных декабристов к А. Кучевскому представляют значительный интерес для истории их пребывания в Сибири. Письма I-V, VII, XIV-XVI, ХIХ были уже напечатаны в Трудах Иркутской ученой архивной комиссии» за 1914 r., вып. 2-й - издании, очень мало распространенном, почему они и воспроизводятся здесь снова, тем более, что находятся в неразрывной связи с остальными девятью письмами, не бывшими до сих пор в печати. Подлинники этих писем принадлежат Н.С. Романову, который получил их от Ф.А. Патарман; последнему они достались вместе с библиотекой ценных книг после смерти иркутского библиофила А.М. Храмцова, но где они были приобретены самим Храмцовым и при каких обстоятельствах - неизвестно.

3

I.

Получено 14 сентября через В. Голову.

Почтенный друг, Александр Лукич! Вот уже прошло более полутора месяца со времени разлуки нашей с вами, и доселе нет еще известия о месте вашего поселения: то, которое было вами назначено для себя, по странному случаю досталось мне в удел, и вот уже третий день, как я гуляю по Етанце и осматриваю местность, которую я должен поселить; ваше назначение еще загадочно для меня, но мне думается, что вы в хорошем месте, при хорошей реке; дай бог, чтобы удобства местности соответствовали вашим желаниям и нуждам; что касается до меня, то нищета и бедность меня окружают; несколько неурожайных годов и иней,т.-е. мороз июльский нынешнего года, истребили большие запасы хлеба и не дают людям поправиться надлежащим образом: белкование и звериный промысел много им помогают; вот все, что я мог узнать доселе о знаменитых Етанцах, к которым я начинаю уже привыкать и с которыми я, может быть, сживусь без большого горя.

По странному столкновению чисел, я выехал из Петровского завода вместе со всеми жильцами каземата 27-го июля, т.-е. ровно месяц после вас, и так как моя повозка выезжала последняя, то мне пришлось выехать в 9-м часу, как -будто нарочно в одно время с вами, не ранее, не позже. В продолжение всей дороги сердце не могло сдружиться с мыслию о разлуке с друзьями и товарищами; смотря на них, на детей, невольно слезы накатывались на ресницы и тяжело было на сердце; наконец, в Удинске настал час разлуки, давно ожидаемый, но не менее того горестный: мы расстались, и я остался один, как бы осиротелый от большой и богатой семьи; помаленьку первая скорбь утешилась, господь усладил горькую чашу, и я пошел странствовать и добрел до места нынешнего моего жительства: моя квартира состоит из одной обширной комнаты, которую я занимаю у нашего приходского дьячка, человека доброго и кроткого.

Стряпкою у меня - женщина пожилая, которая мне стряпает довольно хорошо, и из семейства вам известных Балаганских: это сестра того рядового Егора Балаганского, который снабжал вас трутом и рассказывал о своей родине Етанце. Вот пока весь мой дом: - Крашенинников везет ко мне оставшиеся вещи на моей собственной лошади, которую я купил в Петровском перед выездом; он будет служить в Удинске до своей отставки, а жена его с детьми будет проживать при мне; по близости селения моего от города, от которого мы не более как в 50 верстах, она может иметь довольно частые свидания с мужем и услаждать ими тяжесть разлуки, которая необходима по дороговизне городской жизни, где бедному человеку почти невозможно содержать и маленькую семью. -

О сельских своих занятиях я еще ничего не могу сказать потому, что ни за что не принимался, и даже не имею в виду, чтобы я мог сделать какое-нибудь начало в нынешнем году; время укажет, что можно будет предпринять; наша речка Етанца не изобилует рыбою, но маленьким неводком можно в ней добывать разную рыбу; между прочим, попадаются и довольно большие таймени; главная беда в народе к неводу, который весь занят уборкою сена и хлеба и которого почти не видать в селении, где одни старые и малые мелькают изредка, как памятники былого и как надежда будущего, а настоящего ничего нет.

От брата Константина получил я письмо, в котором он меня уведомляет, как товарища по свекло-сахарному заводу, что всходы свекловицы были неожиданно хороши, и если господь благословит его труды, то в сентябре завод начнет настоящее свое действие, об успехе которого я вас уведомлю в свое время. О вашем сыне Василии я не получал никакого сведения после того письма, которое вам известно. Вот, любезный друг, все, что я нашел сказать вам о моем житье-бытье. Живу мирно, покойно, без больших искушений, и не могу не благодарить благого промыслителя о всех нас. Ему поручаю и мои желания относительно вас и всех тех, которых сердце привыкло издавна любить и уважать.

Любите и помните и пишите любящему вас Евгению Оболенскому.

Августа 7 1839 года.

Етанцинской волости, Турунтаевская слобода.

4

II.

Получено 13 марта.

Любезный и почтенный друг, Александр Лукич!

Первое письмо ваше от 1-го февраля, давно ожидаемое, я прочел с тем чувством скорби, которое столь естественно тому, кто принимает в вас живое участие и чувствует, что нужды ваши, которые вы терпели столь долгое время, должны лежать тяжелым бременем на нем. Хотя я не получал первого вашего письма от 8-го декабря, которого копию вы ко мне послали, и не мог себе представить той нужды, в которой вы находились и доселе еще находитесь не менее того, сердце вещим голосом вспоминало вас. Я сам понимал и чувствовал, что вы, требуете руки помощи, но за собственными нуждами откладывал до лучшего времени желаемую мною и вами требуемую помощь. Слава богу за то, что вами перенесено; это -время, которое слегло; дай бог, чтобы оно впредь не возвращалось на истощенные ваши плечи, которые нужно беречь и облегчать от тягости, а не отягощать. Так, любезный друг, говорится по сердечному чувству: но не всегда возможно предупредить то, что не всегда находится в нашей власти.

С того времени, как мы расстались с вами, я немного успел в науке жить бережливо и осторожно: со всем вниманием к тому, что составляет предмет первой потребности; многое и многое издерживается у меня без пользы для себя и для других. Но полно говорить об этом: вы нагляделись на мое хозяйство в течение десяти лет и потому можете себе представить, что оно и теперь не улучшилось ни в чем. Но, говоря о прошедшем, не должно терять из виду настоящего; по получении вашего письма, огляделся я со всех сторон и не нашел ни одной копейки, которую я мог бы послать к вам; но я в надежде, что деньги, посланные ко мне братом, должны уже быть в Иркутске. Посему решился утрудить его превосходительство г. гражданского губернатора просьбою о том, чтобы немедленно по получении денег выслано вам было 250 рублей.

Сколь ни скудна эта помощь, если ее сравнить с вашими нуждами, но она вам поможет на время и, может быть, приготовит вам нечто к будущему продовольствию, если господь благословит ваши труды. Если же письмо мое к его превосходительству не застанет уже моих денег в Иркутске, тогда замедление в отсылке их может продолжиться от двух до трех недель, но вы получите их со вторичным моим письмом. Окончив эту статью довольно скучную, т. е. статью о нуждах, которая в нравственном смысле и в высшем значении промышления о нас всеблагого отца и промыслителя нашего не может и не должна быть названа таковою, ибо в его руке все благо и все к благу нашему служит, скажу вам, что я пред вами много виноват в молчании моем от первого письма моего к вам и до сего числа. Простите меня, любезный друг, и не исследуйте причин.

Частию я ожидал вашего ответа, частию желал, но не мог к письму приложить то, что я желал; вот вам вся тайна моего молчания. Ничто бы не должно бы остановить руки дружеской в излиянии чувств святых, но и добро наше, которое поистине мы себе не можем присвоить, всегда борется в нас самих с частицею зла, и оттого добро не всегда исполняется. Деньги еще не получены-посылаю 150 руб. своих, остальные же пришлю по получении. Душевно радуюсь вашему водворению в собственной вашей хижине: пусть будет мир и благословение божие как в доме вашем, так и в той храмине, которая невидимо созидается внутри нас самих. Когда там будет прославляемо имя господне, то внешняя храмина исполнится тем же, и незримое людьми будет зримо и видимо свыше: - так оно и есть в самом деле и так с помощию господа пребудет до конца.

Скажу вам теперь нечто о себе: - со времени последнего моего письма к вам в дом мой или, лучше сказать, в квартиру, которую я занимаю, прибыла семья Балаганских, которую вы знаете, т.-е. мать с пятью детьми всякого возраста. Дом мой полон, дети меня утешают, и хотя они мне чужие, но я как-будто присваиваю их себе, по родству высшему; не знаю, останусь ли с ними на долгое время или расстанусь для переезда в другое место. Я еще не решился ни на что.

Вместе с вашим письмом получил я от Пущина листок бумаги, исполненный сердечною глубокою скорбию и унынием. Этот листок потряс меня в глубине души: это голос чистейшей дружбы, которая зовет к себе, дабы облегчить тяжесть бремени, которую он несет. Разлука была ему не по силам: его любящая душа глубоко поражена и не может снести тяжести разлуки. Он живет в Туринске с добрыми товарищами, но друга там нет. Живое чувство требует удовлетворения; но сколь оно ни сильно требует моего отзыва, я медлю в исполнении, доколе не уляжется то волнение, которое оно во мне произвело. Думаю, что не буду в силах противиться сердечному требованию и что с первою же почтою буду просить милостивого перевода; во всяком случае, я уведомлю вас о моет решении.

Теперь скажу вам, что мое хозяйство еще не достигло той степени, на которой вы уже стоите; вы имеете собственный дом и засеяли землю, а у меня еще нет ни своего дома, ни своего колоса: я приехал сюда в самое время жатвы и озимого посева; но здесь и семян нельзя было достать, потому что жали только остатки хлеба, не побитого морозом, бывшим в июле прошедшего года; - эти остатки послужили для посева счастливым хозяевам приготовленных полей, а в сторону продать было нечего. Таким образом я остался без озимого посева; не знаю, удастся ли мне яровой; семена у меня готовы, землю можно будет найти готовую. Если господь благословит, то начну маленькую запашку; кроме ярицы, у меня приготовлено с пуд ячменя и 5 пудов пшеницы; это все пойдет в посев. Скота у меня немного: две коровы, два барана и три лошади; но при всем талом их числе сено и солома мне стоили дорого; и нерасчетливо было держать, но почти нельзя было обойтись и без них. О постройке дома я не мог еще помыслить за дорогой ценой, в которую обойдется самая малая постройка. Вот вам вкратце очерк моего домашнего быта.

В будущем письме моем поговорю с вами подробнее о домашних своих и о всем, что придется в мысль и под перо. Теперь же пора кончить письмо и, обняв дружески, сказать вам, что неизменно любит и уважает вас верный друг ваш Евгений Оболенский.

Я не забыл поговорить о письме вашем к жене; оно у меня в памяти и в сердце, но не хотел мимоходом коснуться предмета, который для вас столь важен. Спиридов мне писал из Красноярска и желал узнать о вашем житье-бытье. Наш Пущин тот же, каков был, но, кажется, в состоянии унынии болезненного для сердца любящего.

13 февраля 1840 года.

Турунтаевская слобода, Етанцинской волости.

5

III.

Почтеннейший Александр Лукич!

Доброе и умное письмо ваше я получил, ощущая при чтении оного большое удовольствие. Это истина и истина, в которой, я убежден, вы не сомневались. Отрадно мне было видеть, что, невзирая на нужды ваши и на все тягостные лишения, от оной проистекаемые, вы довольны своим положением. Я буду у вас непременно великим постом и заранее обещаю себе душевных наслаждений. Я никогда не льстил вам, а потому вы поверите, если скажу, что усилилось уважение мое к вам очень, узнав, как славно по милости творца вы несете крест свой и что дух ваш бодр, невзирая на немощи и страдания плоти. Я живу в городе, ибо зима эта крепко стала щипать меня, развив несовершенно прошедшие петровские ревматизмы; недели же через 3 или 4 возвращусь или в томительную Елань, или переселюсь в деревушку, поближе к городу. Из дому и от всех моих получаю очень частовато письма утешительные; сестра не оставляет ни намерения, ни надежды перетащить меня на Кавказ-что будет, то увидим. Брат произведен был в августе в ген.-лейтенанты и назначен дивизионным командиром; сын будет в нынешнем году произведен в офицеры, но остается в училище. Вот все, что о себе и о своих могу вам сообщить, разве прибавить, что Канкрин едет в мае за границу на 4 месяца.

До свидания, добрый Александр Лукич!

Весь душою ваш Ар. Муравьев.

21 февраля. Аиок.

Получил 27 марта 1840 года, в среду, в вечер. Доставил ко мне лично волостной голова Осипов.

6

IV.

Получено 3 марта чрез казака, находящегося при г-не заседателе В.В. Селиванове.

Милостивый государь, Александр Лукич!

Посылаю вам три книжки «Отечественных Записок» и 14 номеров «С.-Петербургских Ведомостей». Последние буду пересылать вам по мере получения, что будет в неопределенные сроки. От Евгения Петровича по случаю получили письмо от 22 февраля; он, кажется, получил, наконец, ваше письмо. Он ожидает денег от брата своего и писал к гражданскому губернатору, просил его из числа ожидаемых денег отделить 250 р. и доставить вам. А жену тою просил осведомляться, будут ли они вам доставлены. Жена моя была в городе и знает, что их еще нет в получении. Пожелав вам доброго здоровья, имею честь быть, милостивый государь, ваш покорный слуга С. Трубецкой.

3 марта 1840 г. Оек.

Артамон Захарович чуть не умер, и теперь еще лежит больной в Урике.

7

V.

Получено 2 августа.

Любезнейший и почтенный друг, Александр Лукич!

Давно, и очень давно не беседовал с вами, а от вас, после последнего вашего письма от 1 февраля, решительно не получил ни одной строчки. Я Уверен, что по получении посланных вам мною денег 250 руб. вы мне писали, но это письмо ваше затерялось и не достигло своего назначения. Душевно рад, что деньги дошли до вас, хотя позднее, нежели я ожидал, но доставили вам средства прожить, хотя с нуждою, до будущего урожая. Наши хлеба нас здесь радуют: несколько дождей исправили в скором времени засушливую весну. Теперь и травы и хлеб идут быстро вперен и дают надежду на безбедное продовольствие нашей волости, которая находилась на последней степени истощения.

О себе могу вам сказать, что 5-го мая я отправил письма к родным с просьбою о переводе моем в Туринск; если на это будет милостивое решение, то к кончу августа или в сентябре я могу ожидать решительного ответа, и тогда останусь или постоянным жильцом Етанцы, или проездом через Иркутск буду в надежде вас увидеть, мой добрый и почтенный друг. Это свидание будет мне отрадно; может быть, оно будет последним в этой жизни, но будет исполнено тех чувств, которые, таясь в глубине души; проявляются в свое время и оставляют глубокие впечатления, но это-еще впереди и бог знает, сбудется ли или нет. Вообразите, что по странному стечению обстоятельств Пущин писал к сестре, что его здоровье требовало бы советов и помощи доктора Вольфа. Сестра его, вероятно, будет хлопотать о перемещении брага поблизости Иркутска; - если это исполнится, то мы оба встретится на пути, чтобы растаться.

Я не скорблю о моей просьбе, не зная, что я ее отдал на произвол всевышнего, который устрояет к лучшему наши внешние дела и отношения. Буду огорчен о разлуке моей с другом и об одиночестве меня ожидающем, но, по крайней мере, воспользуюсь годовою опытностью нашей поселенческой жизни, чтобы жить лучше нынешнего во всех отношениях. А о своем хозяйстве скажу вам, что я поднял десятин пять залежи тридцатилетней под посев ржи. Вот пока все, что я мог сделать; дома я не строил, а приютился кой-как в наемной квартире и живу до времени решения моей участи.

Из весеннего посева, одна ярица обещает вознаградить за труды; овес, пшеница и ячмень заросли лебедой и повелицей и не дают надежды никакой. Остальное хозяйство не в должном порядке. Когда двор и дом не свой, то ничего не прибирается к месту и ничего не бывает в порядке. Вот вам отчет о внешней жизни. О домашних сношениях скажу вам, что они большею частию утешительны. Сестры счастливы в детях и в самих себе. Внутренняя красота отразилась и во внешних поступках: все, что близко коснулось к ним, принесло впечатление добра, и оттого семьи их растут во славу божию. Вот все, что скажу вам в коротком моем письме. Простите и помните вас любящаго

Евгения Оболенского.

24-го июня 1840 года.

8

VI.

Получено 9 сентября.

Любезвый и почтенный друг, Александр Лукич!

Давно ожидаемое мною от вас письмо, о неполучении коего я уже вас уведомлял, наконец, достигло своего назначения:-вами оно писано 19-го марта, а мною получено 20 -то июля, вероятно, задержка произошла от какой-нибудь ошибки, которая везде может встретиться. - Благодарю вас за слово любви, которое так утешительно, что невольно слеза пробьется, согретая тем чувством, которым дышат ваши добрые строки. Последнее мое письмо к вам было сопровождено двумя книгами, о которых я не упомянул в письме по какой-то поспешности и хлопотливости, неизбежной в нашей жизни, более суетной, нежели истинной. -

Две книги Муравьева, давно вам обещанные и давно уже мною полученные, оставались у меня без отсылки и ждали той минуты, когда я их отправлю к вам. - Извините замедление, которое отдалило удовольствие, которое вы будете иметь, прочтя книги, достойные внимания и любви к творцу их; - о себе не могу вам сообщить много утешительного: - вся жизнь проходит в борьбе, как и должна проходить, в ней укрепляются силы души и ею мы мужаем, если можно так выразиться; но если в ней слабеешь, если дашь противнику малую поверхность, то, пользуясь слабостию, он усиливает свои нападения и готов низложить, если скорая помощь не восстановит равенства сил и не возобновит скоро исчезающую бодрость. Вот, почтенный друг, что происходит в тайнике нашем, невидимо от взоров человеческих. - Об остальном что и говорить, или что вам сказать, не знаю. - В домашнем быту отчасти я доволен, а отчасти нахожу и противное чувство: - многое облегчается в моей жизни теми, которые при мне; во многом однако-ж нахожу и препятствия к той жизни, которая меня бы примиряла с самим собою и давала тот простор и ту свободу, которую душа желает. - Но вообще более хорошего, нежели дурного. -

В хозяйстве моем ничего нет постоянного, а в том виде, в каком бы оно могло представиться, если бы я имел свой дом и вместе с тем уверенность, что моя будущность утверждена на долго в здешнем краю. - Без этих необходимых условий всякого улучшения хозяйственного, все в моем доме имеет вид временного, квартирного жительства, с некоторою мыслию на постоянное водворение в будущем. Таким образом, вы увидите у меня 6 десятин земли поднятой из 30-ти летней залежи и готовой под засев: -это знак водворения; - вы увидите лес, заготовленный на избу, и это знак водворения; но самого хозяина и пашни и лесу вы увидите беспечного, не приложившего сердца своего ни к пашне, ни к лесу и готового оставить и землю и людей, чтобы перейти в другое место, с некоторою скорбью, без которой обойтись нельзя; но с такою, которая сносна и не оставляет по себе других следов: впрочем, если мое перемещение не найдет удовлетворительного отзыва, то я буду доволен и теми началами водворения, которые уже мною сделаны, и самим местом поселения, где находится много привлекательного в хозяйственном отношении и, может быть, даже в пользу тех, с которыми я ныне одноволостянин. -

О нынешнем урожае весеннего хлеба не могу еще ничего сказать положительного: -по неопытности я купил земли невыгодные и потому вопреки благословенных дождей, коими господь окроплял наши поля, ярица у меня вышла мелкоколосная и мелко налитая; овес не взошел, но заглушен травою; пшеница и ячмень также не представляют больших надежд на богатый урожай: - хотя все эти хлеба были посеяны в малом количестве, в виде опыта, а еще более для семян, и сожалею о пропадшем зерне. - Огород в плохом положении: на чужом поле и не под глазами. Вот, любезный друг, краткий очерк моего домашнего быта: - по сношениям с родственниками я более получаю утешений, нежели мог и должен бы ожидать, но слава богу, вложившему в сердца сестер и братьев обильный источник любви, из которого они щедро меня наделяют. -

Давно мне хочется сообщить вам довольно странное явление в болезни сестры Наташи, вышедшей замуж в начале прошедшего года за вдовца князя Оболенского: - вы помните продолжительную ее болезнь, которая затихла после двух курсов карлсбадских вод; - после свадьбы, через два или три месяца, болезнь сестры возобновилась с прежними припадками; но замечательное явление в ее болезни есть сон необыкновенного свойства, который, приходя к ней ежедневно в одном и том же времени и продолжаясь не более часа, облегчает и болезнь на целый день и делает ее способною ко всему: - этот сон приходит ей, когда муж подержит ей руки в продолжение пяти или десяти минут; - во время этого сна она говорит, молится, благодарит бога, отвечает на вопросы мужа о причинах нынешнего ее расстройства; наконец, наяву и во сне об'явила, что она отказывается от лекарств всякого рода, а предвестила, что если бы она стала принимать лекарства, то эти снадобья ее уморят. - Когда сестра расстроится в продолжение дня какими-нибудь неважными домашними огорчениями, то благодетельный сон посещает ее вторично, и вторично успокаивает. -

Вот, почтенный друг, явление, которое вы можете приписать чему хотите, но оно не стоит в ряду обыкновенных болезней: - по действиям этот сон должно отнести к явлениям магнетизма; но, по словам мужа, он не магнетизировал сестру; -следовательно, это какой-то естественный магнетизм, которым обладает мой зять и который действует благотворно для сестры. Извините, что я вас заставил прочесть статью о магнетизме, но признаюсь, желал сообщить вам не баснословные предания, но явление истинное, которое всегда полезно и приятно знать.

К концу письма перейду к статье о деньгах: вы пишете, что получили сто пятьдесят рублей при моем письме от февраля месяца. Благотворительная рука, вложившая в мое письмо эти деньги, много обязала и вас и меня: - если бы не это благодетельное пособие, то вы бы оставались без денег до мая месяца. - По стечению обстоятельств брат опоздал высылкою и я насилу дождался денег, весьма мне нужных; между тем, согласно с моею просьбою его превосходительству г. гражданскому губернатору, при получении моих денег в Иркутске, отделили от них 250 руб. для передачи вам, - это обстоятельство заставляет меня думать, что недополученные вами сто руб. переданы вам в мае месяце; сделайте одолжение, уведомьте меня и о получении и о неполучении.

О Пушкине скажу вам, что он переведен в Тобольск откуда я еще не имел от него известий: - вероятно вы это уже знаете, равно как и то, что Беляевы на Кавказе. - Затем прощусь с вами, почтенный и добрый друг; мир божий да услаждает вашу жизнь, молитва да укрепляет вас, а благословение божие да возрастит и умножит то, что вами посеяно, и даст успех вашим посильным трудам. -

Ваш верный друг, Евгений Оболенский.

26 июля 1840 года.

9

VII

Любезнейший друг Александр Лукич!

Не стану извиняться перед вами в долгом моем молчании и в замедлении моего ответа на последнее ваше письмо, которое я уже давно получил, но молчал с вами потому, что нечего было вам сказать приятного о себе. Вы спрашиваете меня о моем переселении отсюда; но доселе я еще не тогу сказать ничего положительного о сем важном для меня деле; -оно затянулось, запуталось и какой-то странный приняло вид, которым нельзя положительно сказать, здесь ли я останусь на Етанце, или перееду поближе к вам, к Иркутску. В последнем заключается мое сердечное желание: около вас мне хочется встретиться с Пущиным, и не расставаться, доколе господь не разделит судьбы нашей с ним. В конце марта надеюсь получить решительный отзыв, о котором вы будете извещены или личным моим прибытием к вам, или письмом. Первое было бы для меня приятнее.

Душевно желаю вас видеть в вашей мирной хате, мирно побеседовать с вами и отчасти отвести душу после долгого молчания, или беседы с самим собою, которая не всегда бывает сопряжена с теми мирными ощущениями, которые дают ответ душе, борющейся со всем тем, что ей препятствует на том пути, которым она желает выходить. Вы сами знаете и все трудности и всю легкость пути, которым мы должны итти, а потому согласитесь со мною, что в том и другом единым истинным путеводителем и помощником может быть господь: он побеждает и отстраняет препятствия; он же есть и веселие и отрада для утомленного путника; но при всем том, вы сами знаете, как легко при нашей неверности потерять того, которого мы обретаем, при едином сердечном воззвании. -

Но, что я вам говорю, любезнейший Александр Лукич, как старец, вам уже не предстоит того, что вы уже пережили. По воспоминанию вы знаете, что с вами было, а теперь господь, по благости своей, вам даровал, может быть, мир и тишину, которые так отрадны. Впрочем, не думайте, чтобы я душою роптал: нет, если я скорблю, то единственно о самом себе, а радуюсь о господе. Оставим это.

Недавно я получил известие о вашем бракосочетании; признаюсь вам, первая весть об атом меня так удивила, что я не мог увериться, точно ли я прочел верно то, что мне писали. Не оскорбитесь моими словами; я вам это говорю только потому, что первое впечатление, действительно, не могло быть другое, как вы вероятно сами убедитесь: размышление показало мне и вероятность и возможность вашего брака. Душевно желаю, чтобы узы, которыми вы ныне соединены, послужили вам к мирному и безмятежному провождению тех дней, которыми господь вас благословит.

Если же известие, мне сообщенное, не верно, то вы извините меня, что я вас поздравляю с тем, что до вас не касается: не нужно мне вам об'яснять, что, зная вашу беспомощность во всех отношениях, вам нужна рука такой помощницы, которую вы бы могли назвать своего; вот почему я верил и верю, что вы могли вступить во второй брак, лишившись надежды увидеть вашу первую жену. Вот мое предположение и вот мое извинение пред вами в том, что я, не ожидая личного вашего извещения, поздравляю вас с таким событием, которое я должен бы слышать от вас прежде, нежели самому о нет вам говорить. Впрочем, я вам сим даю право мне отплатить тем же, если когда-нибудь узнаете о моей свадьбе, о которой, впрочем, доселе нет никакого слуха. Затем, пожав вам дружески руку, с любовию останусь вам преданный

Евгений Оболенский.

Февраля, 1-го дня 1841 года.

10

VIII.

Прощаюсь с вами, любезнейший мой Александр Лукич; сегодня еду в Урик, завтра в город, а оттуда 10-го числа в дальний путь. Грустно мне расстаться с вами навсегда, невольно вздохнешь и скажешь - зачем разлучаться, зачем терпеть эту скорбь, но мы -странники и потому не можем постоянно пребывать на одном месте. - Я вас оставляю в болезни, бедности и в старости - вот ваши три спутника и ни одного из них не могу сменить и заступить его место, чтобы хотя немного дать вам отдохнуть от скорби; - надежды на казенные деньги не осуществились. Исправник в Тунке; его не могли найти в городе: - говорят, что он всем разослал уже деньги и, если вы не были в числе получивших, то нечего об этом и думать. - Итак, одна ваша надежда - помощь божия, которая не оскудеет и в свое время посетит вас: - ей предоставляю вас, любезный друг, и с надеждою на него уезжаю отсюда. -

Если мне не суждено облегчить теперь бремя, которое на вас лежит и тяготеет, то видно, что господь избрал для этого другого, который лучше меня это исполнит. - От руки добрых людей получил для вас: две рубахи, подштаники, чекмень, панталоны, две пары сапог и простыню. - Я вам посылаю табаку 4 фунта в напутиях и турецкого для смешения, вещи вам пригодятся. - Уксус от Сергея Петровича будет вам доставлен. - Домашний ему не удался, он достанет у соседей и вам пошлет. - Не осудите, что долго медлил с табаком: - разные случаи препятствовали исполнению желания. Итак, обниму вас, милый и добрый во Христе друг, - в нем вас люблю и буду любить, обнимаю вашу Ксению. - Любите меня и не забывайте того, который вас не забудет.

Преданный Евгений Оболенский.

Января 7-го 1842 года.

Милостивому государю, Александру Лукичу Кучевскому в Тугутуй, при сем тюк.