© Nikita A. Kirsanov 📜 «The Decembrists»

User info

Welcome, Guest! Please login or register.

You are here » © Nikita A. Kirsanov 📜 «The Decembrists» » «Храните гордое терпенье...» » Б. Кубалов. «Декабристы в Иркутске и на ближайших к нему заводах».

Б. Кубалов. «Декабристы в Иркутске и на ближайших к нему заводах».

Page: 1

Posts 1 to 6 of 6

1

Б. Кубалов

Декабристы в Иркутске и на ближайших к нему заводах

[img2]aHR0cHM6Ly9zdW40LTE2LnVzZXJhcGkuY29tL0ZyN1hqWEdsS2Q1YmozczJCVWNkQkVwYnJIN0FTT29SNHBLdERBL3NNRDBMZ3YwZVk0LmpwZw[/img2]

Е.М. Корнеев (1780-1839). Секретный возок, доставивший двух ссыльных в Иркутск за 6000 верст от Санкт-Петербурга. 1810-1812. Бумага на бумаге, акварель, тушь, перо. 16,5 х 20,3 см; 21,3 х 24,7 см (с паспарту). Государственный исторический музей.

I.

За приговором Верховного Уголовного Суда, конфирмованным Николаем I, последовали указы Сенату, Верховному Уголовному Суду и манифест. В манифесте Николай I всенародно объявил, что «дело, которое мы всегда считали делом России - окончено: преступники восприняли достойную казнь...» «Туча мятежа, - читаем дальше, - взошла как бы для того, чтобы потушить умысел бунта».

Если приговор Верховного Уголовного Суда, указы и манифест подкупали своей внешней стройностью и законченностью, то другое приходится сказать о тех мероприятиях и распоряжениях, которые предпринимались властью, с целью как можно скорее провести в жизнь решение суда.

Начиная с неудачно произведённой казни пяти приговорённых к повешению и кончая отправкой последних партий декабристов в горы Кавказа, рудники и тундры Сибири - во всём сквозила нервозная торопливость, бессистемность, отсутствие определённого центра, из которого исходили бы точные и ясные руководящие начала по проведению в жизнь приговора, во всём чувствовалась боязнь стоящих у кормила власти, «как бы потушенный умысел бунта не вспыхнул вновь и не заразил бы сердца развратные и мечтательность дерзновенную».

Эта нервозность центра передалась на места и заметно сказалась в действиях администрации тех областей Сибири, куда уже мчались с фельдъегерями осуждённые на каторгу и поселение декабристы.

После казни Пестеля, Каховского, Рылеева, С. Муравьёва-Апостола и Бестужева-Рюмина, Николай I повелел начальнику своего штаба «из числа приговорённых на каторжную работу 8-ми человек, а именно: Сергея Трубецкого, Евгения Оболенского, Артамона Муравьёва, Василия Давыдова, Александра Якубовича, Сергея Волконского, Андрея Борисова и Петра Борисова - отправить немедленно закованными в двух партиях, имея при каждом преступнике одного жандарма и при каждых четырёх - одного фельдъегеря, - в Иркутск к гражданскому губернатору Цейдлеру, коему сообщить высочайшую волю, дабы сии преступники были употребляемы, как следует, в работу и поступлено было с ними во всех отношениях по установленному для каторжников положению; чтобы он назначил для неослабного и строгого за ними смотрения надёжного чиновника, за выбор коего он отвествует и, чтобы он о состоянии их ежемесячно доносил в собственные руки его величества через главный штаб».

Как военный министр г. Татищев, так и управляющий министерством внутренних дел Ланской тотчас же уведомили об этом Иркутского гражданского губернатора И.Б. Цейдлера и приступили к разгрузке Петропавловской крепости.

Первыми из крепости 21 июля были отправлены в Сибирь Артамон Муравьёв, Якубович, Давыдов, Оболенский, а Трубецкой, Волконский и оба Борисовы - 26 июля.

Между этими числами состоялась отправка осуждённых по восьмому разряду.

Повеление Николая I исполнялось в точности. В каждой повозке ехал осуждённый и при нём жандарм, а на отдельной, впереди всех, фельдъегерь.

Некоторым из осуждённых удалось встретиться в пути со своими родственниками. Так, в Пеле, Трубецкой успел проститься со своею женою, Екатериной Ивановной, с братом Александром; Волконский же был встречен здесь женою Марией Николаевной, приехавшей сюда с сыном.

Дорогой жандармы предпринимали все предосторожности, чтобы любопытные около них не толпились, о чём и сами арестанты их просили, стараясь при выходе из повозок, придерживать кандалы, чтобы не греметь и тем не возбуждать любопытства народа. Вообще, путешествие было очень тяжёлое. «Арестанты (по показанию жандармов) от скорой езды и тряски ослабевали и часто хворали, кандалы протирали им ноги, отчего несколько раз дорогою их снимали и протёртые до крови места тонкими тряпками обёртывали, а потом опять кандалы накладывали, а иного по несколько станций без оных везли...»

«Арестанты, особенно пока по Российским губерниям ехали, - показывают жандармы, - очень были печальны, большею частью молчаливы и часто плакали, а больше прочих Давыдов и Муравьёв. Между собою же, когда на станциях вместе были, всегда на французском языке говорили. Проезжая Сибирские губернии, они стали менее печальны, расспрашивали иногда на станциях у смотрителей, которые те места знают, об Нерчинске, и располагали между собою, как они там жить будут, причём показывали более бодрости духа, чем с начала дороги».

Бодрость духа поддерживалась у отправляемых на каторгу и на поселение тем радушием, с которым их встречали в пути не только родные, знакомые, чиновничество, но и всё население, не потому, что от своих отцов и дедов научились добросердечно относиться к тем «несчастным», которых гнали в Восточную Сибирь, а движимые, главным образом, сочувствием к самому делу декабристов.

Во время следования по тракту, к осуждённым, особенно к Якубовичу, возвращалось прежнее жизнерадостное настроение, желание почудачить, пошутить, от души посмеяться. Так, Черепанов передаёт слышанные им от Якубовича, а так же и от Г. Сельморан, встретившей в пути Якубовича, - рассказы о маленьких приключениях, носящих порой анекдотический характер.

Ехали довольно быстро. Уже 8-го августа первая партия проследовала через Ялуторовск, а на следующий день и вторая.

К концу августа и Иркутск увидел декабристов.

Переброска первых партий декабристов в Сибирь поставила, как перед центральной, так и перед краевою властью, целый ряд непредвиденных и довольно серьёзных вопросов.

Прежде всего далеко было не ясно, в каких условиях должны находиться на каторге и на поселении осуждённые Верховным Уголовным Судом и военно-судными комиссиями. Не менее щекотливый вопрос возникал и о жёнах декабристов, которые решили следовать за своими мужьями и разделить судьбу с «земли родной изгнанниками».

Неопределённостью в данном вопросе, в связи с разными слухами, носившимися вокруг процесса и расправы с декабристами, особенно тяготился преемник графа Сперанского по управлению Восточной Сибирью - генерал-губернатор А.С. Лавинский.

Вызванный на коронационное торжество в июле 1826 года в Москву, он имел основание недоумевать и нервничать. В центре настолько торопились с проведением в жизнь приговора, что забыли поставить в известность Лавинского, как генерал-губернатора, о том, кого из осуждённых куда и когда отправляют во вверенные его управлению области.

Во-вторых, слухи о возможной поездки за Байкал вслед за декабристами их жён, стали уже подлинным фактом, о чём генерал-губернатор узнал не от центральной власти, а от частных лиц.

Не получая до конца августа никаких предписаний центра на счёт ссылаемых в Сибирь декабристов и не зная, какой линии держаться во всём этом деле, Лавинский решился поделиться с начальником штаба, бароном И.И. Дибичем, теми соображениями «относительно следовавших уже декабристов в Сибирь», которые родились в голове нерешительного генерал-губернатора. Свои «соображения» он развил в следующем, неуклюже составленном представлении:

«Генерал-губернатор Восточной Сибири, не имея доныне никакого предписания на счёт отправленных в Сибирь преступников, не знает, имелись ли ввиду следующие соображения, если, впрочем, слухи о следовании за ними (декабристами) жён их в существе своём справедливы.

1) Будет ли сделано предписание местным властям об образе обхождения их с сими жёнами, т. е. считать ли их в прежнем быту или жёнами ссыльных?

2) Следуя за своими мужьями и продолжая супружескую с ними связь, они, естественно, делаются причастными их судьбе и теряют прежнее звание, а прижитые в Сибири дети поступают уже в казённые крестьяне. Неизвестно, имеют ли они о сём понятие и ежели нет, то не должно ли оное быть им внушено; ибо многие, может быть, решаются уехать в Сибирь не из любви и привязанности к своим мужьям, но из пустого тщеславия, чтобы быть предметами разговоров и показать публике, что пожертвовали для мужей собственным своим благополучием, но коль скоро мечтания их рассеятся вразумлением об ожидающей их там участи, то, может быть, исчезнет и охота к выполнению необдуманного намерения.

3) Судя по состоянию, жёны сии могут иметь большие деньги. Могущественная сила оных в краю бедном, населённом людьми буйными и развратными, может иметь вредное влияние и, потому, не должно ли ограничить их в привозе с собою наличных сумм?

Если обстоятельства сии уважительны, то не угодно ли будет отбывших уже туда жён велеть под благовидным предлогом остановить на время в Иркутске.

Сии предлоги состоять могут: в затруднительном переезде через Байкал-море в осеннее время, в мнимом недостатке транспортных казённых судов, в ненадёжности таковых у торговых людей состоящих и в прочих подобных учтивостях...

Если мысль сия найдётся не излишнею, в таком случае не угодно ли будет приказать мне составить проект предписания Иркутскому генерал-губернатору и, по внесении оного на предварительное усмотрение, отправить потом с нарочным фельдъегерем, ежели, впрочем, сие признано будет нужным по расчислению времени, к которому могут сии жёны прибыть в Иркутск.

P. S. Не должно ли предоставить свободу крепостным людям за сими жёнами едущими, возвратиться восвояси, ибо по строгой справедливости они не могут быть причастны участи, как самих преступников, так и жён их, добровольно отрицающихся от прав своих, и сие так же послужить может к вящему их вразумлению».

В этом представлении Лавинский затронул целый ряд вопросов, не только имеющих практическое, но и юридическое значение, вопросов, на которые не так легко можно было дать ясные и определённые ответы.

«Соображения» Лавинского И. Дибич представил Николаю I. А так как и у самого самодержца возникало, в связи с осуществлением приговора, немало недоуменных вопросов, то, чтобы выйти из затруднительного положения, он повелел секретно составить особый комитет.

«Соображения» Лавинского были представлены Николаю I утром 31-го августа, а уже в 3 часа пополудни генерал-губернатор Восточной Сибири получает от Дибича следующее секретное извещение:

«Милостивый Государь,

Александр Михайлович! (Отчества Лавинского в штабе Е. В. не знали: вместо «Степанович» его ошибочно величают «Михайлович», что видно и из других бумаг, полученных Лавинским из штаба в течение сентября месяца. - Б. К.)

Государь Император высочайше повелеть соизволил для совещания об образе присмотра в местах ссылки за осуждёнными по решению Верховного Уголовного Суда и о других обстоятельствах, до них относящихся, составить особый комитет, в котором присутствовать тайному советнику Сперанскому, вашему превосходительству, генерал-адъютанту Бенкендорфу, генерал-майору Лепарскому и мне.

Сообщая Вашему Превосходительству сию высочайшую волю, я прошу покорнейше вас пожаловать ко мне для открытия сего комитета во вторник в 7 часов вечера. 31 августа 1826 г. № 1428.

С совершенным почтением имею честь быть и проч.

Барон Дибич».

Состав членов особого комитета не мог быть иным, Бенкендорф и Дибич были ближайшими помощниками Николая I в деле расправы с декабристами, Лавинский и Лепарский должны были явиться слепым орудием исполнения воли Николая I в отношении к водворяемым в Сибири участникам восстания 1825 года. Все эти лица были испытанными и верными людьми, которым Николай I смело мог поручить ответственную работу обезвредить декабристов на каторге и в ссылке.

Но были ли «избранники» способны выработать «об образе присмотра в местах ссылки за осуждёнными» декабристами стройные и дельные инструкции? Конечно, нет. То были рьяные исполнители воли Николая, но не творцы разных положений, инструкций, не дельцы, способные учесть все обстоятельства «до осуждённых Верховным Уголовным Судом относящиеся». Таким лицом мог быть только М.М. Сперанский.

Ближайший помощник Николая I в работах в Верховном Уголовном Суде, деятельный исполнитель его предначертаний, Сперанский и в особом комитете мог умело направлять всю работу, согласуя её с видами Николая I. Мы не имеем под руками ни протоколов особого комитета, ни его делопроизводства, но, судя по роли Сперанского в Верховном Уголовном Суде, вскрытой П.Е. Щёголевым, а вслед за ним Б.В. Голицыным, мы можем, a'priori, предположить, что и здесь его изобретательный ум и искусное перо подсказывали такие положения и меры, которые поддерживали в Николае I и его ближайших советниках уверенность, что «горестные происшествия, смутившие покой России... миновались навсегда и невозвратно».

Председателем особого комитета был назначен Дибич. В первом заседании была выработана инструкция генералу Лепарскому, утверждённая Николаем I. Здесь же Лавинский был ознакомлен с распоряжениями штаба, касавшимися отправки декабристов на каторгу и в ссылку, о которых официально до этого времени он не был осведомлён.

Тогда же, по-видимому, было предложено Лавинскому, представившему известные «соображения», составить проект предписания Иркутскому гражданскому губернатору о мерах, которые необходимо принять для оставления в Иркутске жён декабристов, следовавших за своими мужьями. Кроме того, Лавинскому, как начальнику края, знавшему расположение в нём военных частей, было предложено составить доклад по вопросу охраны декабристов на каторге.

Можно предположить, что комитет не мог не обратить своего внимания на весьма важное противоречие в вопросе, касавшемся водворения декабристов в пределах Якутской области и Охотского края. Не без влияния ходатайств родственников сосланных туда декабристов, он внёс изменения в распределение мест их поселения.

Казалось, что при существовании особого комитета для обсуждения всех вопросов, связанных с водворением декабристов на каторге и поселении, на утверждение Николая I будут представляться готовые инструкции, положения и ему не придётся вникать в мелочи, детали поселенческого быта бывших членов тайных обществ.

Однако, Николай I, войдя в роль следователя и грозного судьи, не мог предоставить комитету полной свободы действий и поручить ему обсуждение всех, указанных Дибичем в письме к Лавинскому, вопросов.

Часть вопросов, которые, казалось, должны были бы обсуждаться комитетом, рассматриваются Николаем I, он входит во все мелочи, исправляет, редактирует...

Доклад Лавинского о состоянии вооружённых сил Забайкалья, о необходимости их перегруппировки и составлении для Нерчинского завода отдельной команды в 150 человек, и проект инструкции гражданскому губернатору о мерах, какие необходимо принять к оставлению в Иркутске жён декабристов, были представлены председателю комитета Дибичу 2-го сентября. Однако, ни доклад, ни проект инструкции, (бывший развитием мыслей ранее уже высказанных Лавинским, с тою лишь разницей, что мысли на этот раз изложены более систематично) не обсуждались в комитете. Представленные Дибичу 2 сентября, они на следующий день были возвращены Лавинскому с предложением произвести в инструкции изменения, согласно сделанным в ней «собственноручно» пометками Николая I.

Против места: «За сими преступниками, по необдуманной решимости, могут последовать их жёны», Николай I написал: «Сие справедливо, но все выражения необдуманности и пр. переменить на неизвестность местных обстоятельств».

Характернее была пометка, сделанная им против 3-го пункта инструкции, формулированного так: «С отбытием их (жён) в Нерчинск, уничтожаются также и права их на крепостных людей, с ними прибывших». Против этого пункта Николай I написал: «Это совершенно воспрещаю. Бунтовать людей не должно! Достаточно объявить жёнам, что по положению они не могут брать с собою людей, как с добровольного согласия».

По-видимому, заседания комитета имели место и после 1-го сентября, о чём мы узнали из рапорта Лавинского. Предполагая в середине сентября выехать в Петербург, он пишет Дибичу:

«По высочайшему повелению учреждён под председательством вашего высокопревосходительства особый комитет для известных совещаний, в который и я удостоился быть приглашаемым, то после сего, не быв уверенным, что по занятиям комитета не может быть нужным дальнейшее моё здесь пребывание, я не считаю себя в праве располагать моим отъездом и долгом поставляю испрашивать на то вашего разрешения».

Выражение плохого стилиста Лавинского «я удостоился быть приглашаемым» говорит за то, что его приглашали на заседания комитета не только 1-го сентября.

Присутствие Лавинского в комитете, по-видимому, было ещё необходимо. 14 сентября дежурный генерал главного штаба, Потапов, исполняя поручение Дибича, просит Лавинского «пожаловать к барону завтра 15 сентября в 1 час пополудни для составления комитета по известному делу о преступниках, Верховным Уголовным Судом осуждённых».

2

II.

Таково было участие самого Николая I и Лавинского в вопросах, связанных с отправкой декабристов на каторгу и в ссылку. Не меньшую деятельность и тревогу проявляла и власть на местах.

Иркутский гражданский губернатор И.Б. Цейдлер, получив предписание о ссылке в каторжную работу осуждённых Верховным Уголовным Судом, немедленно выехал в Забайкалье, с целью принять соответствующие меры к размещению там осуждённых.

Прежде всего он даёт приказание начальнику заводов Т.С. Бурнашёву приготовить на станциях от Читы до Нерчинского завода восемь пар лошадей для беспрепятственного следования ссылаемых на заводы. Причём Бурнашёв уже от себя предлагает чиновнику Смольянинову сопровождать в пути «этих преступников» и «брать от станции до станции конвой, где есть - из кордонных казаков», а, в случае недостатка в них, четырёх вооружённых крестьян, а капитану Макарову предписывает: «выбрать шесть человек рядовых самого надёжного поведения и одного лучшего унтер-офицера и прислать их без промедления на Благодатский рудник».

Затем, Цейдлер должен был найти чиновника, способного наблюдать за ссыльными и за благонадёжность которого он мог бы ручаться. Выбор его пал на Верхнеудинского квартального надзирателя Козлова.

В «наставлении», данном Козлову, Цейдлер пишет: «Зная Ваше усердие к службе, расторопность и хорошее поведение, доверяю Вам сие важное поручение, в надежде, что Вы сами сие исполните в особенности вниманием и осторожностью».

Предлагая Козлову немедленно отправиться в Нерчинский завод, Цейдлер подробно объясняет ему круг обязанностей надзирателя.

2. «Обязательство ваше будет состоять в надзоре за ними во время свободное от работ, чтобы они не имели свидания с другими преступниками и связей, чтобы не отклонялись от работ под предлогом болезней, чтобы не могли получать со стороны денежного пособия, чтобы не имели к употреблению крепких напитков и вообще вели себя скромно, были бы послушны, не заводили бы сборищ и заняты были положенным каторжным преступникам работами на совершенно таковом положении.

3. При отправлении на работы осматривать: не имеют они с собою чего-либо вредоносного или деньги, не дозволять им иметь ничего при себе, кроме пищи и одежды. При нахождении в работе должны состоять в непосредственном ведении горного начальства».

Козлов обязан был вести ежедневную запись и показывать, «в какое время каждый из осуждённых был не в работе, чем занимался во время свободное, какой показывал характер и не говорил ли что-либо противное, послушен ли к поставленным над ним властям, каково состояние его здоровья, каков сон, какие имеет привычки; одним словом, замечать всё, - пояснял Цейдлер, - что вы только можете наблюдать сами... это первое время, а потом сокращать замечания, описывая только важнейшее».

После этого Цейдлер отправляет нарочного к начальнику Нерчинских заводов Бурнашёву с предложением выбрать место для работ ссылаемых восьми человек и сделать к перемещению их нужные распоряжения.

Бурнашёв решил поместить ожидаемых декабристов, для удобнейшего над ними надзора, в Благодатском руднике, который находился в стороне от большой дороги и в девяти верстах от главного Нерчинского завода, где помещалась горная контора; кроме того в Благодатском руднике для осуждённых, по мнению Бурнашёва, нашлось бы достаточно работы.

Со своей стороны Бурнашёв предписал маркшейдеру Черниговцеву «немедленно отправиться на рудник и приготовить для четверых особые места в казарме, а для остальных, порознь для каждого, приискать частные квартиры, сколь можно у надёжных хозяев, куда, по приводе сих преступников, разместить вместе с приставом рудника и назначенным к присмотру за оными особенным (sic!) со стороны г. Иркутского гражданского губернатора чиновником, описав лично у каждого из них рост, приметы».

Не довольствуясь этим, Бурнашёв даёт подробное наставление приставу Благодатского рудника Котлевскому, как наблюдать за декабристами, как принимать и отправлять их на работу, как вести особые секретные о них записи и т. п.

Распоряжения гр. Татищева и Ланского, датированные 21-го июля 1826 г., были направлены в Иркутск запечатанными в одном конверте.

Обязанность губернатора, за отсутствием Цейдлера, исполнял председатель губернского правления Н. Горлов. Вскрыв полученный пакет, он нашёл в нём три предписания: одно, подписанное Ланским, с уведомлением об отправленных в Иркутскую губернию осуждённых Верховным Уголовным Судом и «об учинении распоряжения на счёт заготовления лошадей для препровождения тех преступников в назначенные им места», другое - с уведомлением о ссылке в Сибирь 13 человек и третье - о Трубецком, Волконском и др., которые отправлены в Сибирь на каторгу.

Н. Горлов тотчас же сделал нужные распоряжения. Он дал предписания окружным начальникам Нижне- и Верхне-Удинским, Иркутскому земскому суду, Киренскому и Олёкминскому исправникам о заготовлении по трактам лошадей, согласно присланной из министерства таблицы. Начальнику же Иркутского адмиралтейства предложил приготовить на ближайшей к Иркутску стороне Байкала казённые транс-юрты.

Таким образом, первоначальные распоряжения Горлова ни в чём не расходились с мероприятиями Цейдлера.

Ждать декабристов пришлось недолго. Первым из них прибыл в Иркутск 25-го августа Н. Заикин, 27 августа были доставлены Артамон Муравьёв, Василий Давыдов, Е.П. Оболенский, А.И. Якубович, а в ночь на 29-е прибыли: Трубецкой, Волконский и оба Борисовы.

Тогда же были привезены: Веденяпин 1-й, Краснокутский, Чижов, 30-го августа - Голицын и Назимов.

Когда за Ангарой по Московскому тракту показывались вереницы мчавшихся повозок, иркутяне угадывали, кого везут к ним и радостно встречали переправлявшихся на пароме к Московским воротам декабристов.

Если Чижова, Краснокутского и др. поместили в почтовой избе, то осуждённых по первому разряду направили в городскую полицию.

По распоряжению Голова, прибывшие декабристы были переведены в комнату, занимаемую частным приставом в том же здании управы, где помещалась полиция.

Иркутский комендант Покровский, которому Лавинский, уезжая в Москву, дал строгий наказ поддерживать порядок и быть начеку, приказал поставить у дверей комнаты, где разместили декабристов, трёх часовых и усилить вообще надзор.

Вслед за Покровским прибыл в полицию Горлов. По личному его приказанию был снят воинский караул и, в присутствии Горлова, декабристы были освобождены от оков. Когда 29 августа прибыли Волконский, Трубецкой и оба Борисовы, то и с них, по приказу Горлова, тоже были сняты кандалы.

Первые дни пребывания декабристов в Иркутске были крупным событием в жизни общества. Иркутяне, как могли и умели, оказывали нравственную поддержку декабристам.

О приезде первых декабристов в Иркутск и об отношении к ним Иркутского общества, сохранился ценнейший источник - объяснение бывшего советника Иркутского губернского правления П. Здора, данное им по требованию следственной власти в апреле 1828 года.

«В то самое время, когда государственные преступники Муравьёв, Давыдов, Оболенский, Трубецкой, Волконский и двое братьев Борисовых, доставлены были в Иркутск, они свезены были во двор к правящему должность гражданского губернатора председателю губернского правления Горлову, куда вслед за ними явился комендант Покровский и стеклось множество народа при самой реке Ангаре их встречавшего.

Я был завлечён в толпу прочих людей и полагая, что их тотчас же повезут далее, подошёл к повозке, где сидело два человека, из одного человеколюбия всунул им в руки 50 рублей, которые на тот раз со мною случились; около повозки их стоял жандарм безотлучно, их привезший, тут же находился фельдъегерь и многие из обывателей Иркутска. А также ходили по двору комендант Покровский, почему из нас никто не мог, да и не смел говорить с ними ни о чём; сих двух человек я не знал даже прозваний, когда дал им подаяние.

Через несколько потом минут повозки, на коих сии 4 преступника находились, отправились к градской полиции, и я, оставаясь в кругу стекшегося народа, тут же узнал, что два человека, коим я дал деньги, были Муравьёв и Давыдов, после чего отправился в числе прочих чиновников на завод к управляющему сборами Кузнецову; отсель часу в пятом после обеда увидели в окошко ещё следующие повозки по ту сторону Ангары из московского тракта, управляющий сборами Кузнецов пригласил нас всех бывших у него и мы отправились в полицию видеть сих последних; Кузнецов же потому более спешил к ним, как он проговаривал мне, что тут был Трубецкой, о котором писал ему доверитель его кн. Голицын, чтобы заготовлена была квартира для жены его, которая вслед за ним в Иркутск прибудет».

Показания Здора вполне совпадают с официальными данными не только в числах, но и той последовательности, в какой приезжали в Иркутск декабристы.

«Когда привезён был в Иркутск первый преступник, следовавший на поселение Заикин и находился на почтовом дворе в избе, где было много собравшегося и любопытствовавшего народа, я также пристал к прочим и в виде бывшего с ним фельдъегеря и правящего должность городничего Пирожкова, дал ему в подаяние 10 рублей, не говоря с ним ни слова, в ту же минуту вышел, но ни я, ни он меня никогда не знали.

Затем, когда привезены были другие, следовавшие на поселение, и я узнал от Кузнецова же о фамилии Назимова, то вместе с тем же Кузнецовым - управляющим сборами, ездили к бывшим с ними другими на квартиру, видел его и узнал в нём знакомого моего, я знал его ещё в С.-Петербурге, когда он воспитывался и жил у сестры своей, находящейся ныне замужем за обер-секретарём Озерным; тут же видел Краснокутского в болезненном положении и ещё других.

К Краснокутскому несколько раз приезжал после того и находил тут с ним градскую главу Кузнецова или брата гражданского губернатора, служащего управляющим в комиссии комиссариатного депо; жандармы всегда при нас оставались. Наведывал Краснокутского, когда он был в больнице, куда приезжали и жена гражданского губернатора, как он мне объявлял».

Оказывается, что некоторые из иркутян ещё до приезда сюда декабристов, уже переписывались с родственниками их, исполняя те или иные поручения. Некоторые из них были знакомы с осуждёнными по первому разряду. Кроме Здора, декабристов знали учитель гимназии Жульяни, Покровский, Лавинский и др.

По словам Жульяни отец его был многим обязан семье Давыдова, поэтому Давыдов в праве был рассчитывать, что и со стороны Жульяни он встретит в Иркутске известное внимание и участливое отношение к себе.

Если Голицын, находился в переписке с Кузнецовым, то можно допустить, что Давыдовы или близкие к ним лица вели переписку с Жульяни.

Таким образом, первые декабристы не были совершенно чуждыми людьми иркутскому обществу. В показаниях того же Здора есть весьма ценные данные, проливающие свет на те вопросы, о которых шла речь между декабристами и посещавшими их иркутянами.

«Вместе с Кузнецовым, прибыв в градскую полицию и именно в ту самую комнату, которую занимает частный пристав Затопляев, застали мы вместе всех восемь преступников, некоторых из чиновников, и ещё несколько из обывателей... посмотрели только на последних четырёх, а Кузнецов с Трубецким разговаривал о приготовленной им для жены его квартире в доме купца Кузнецова.

Вместе с нами находился правящий должность городничего Пирожков и между нами никаких разговоров о их преступлении не было, в числе сих преступников ни один мне знаком не был, а сам я знал из них Якубовича, когда он служил ещё в лейб-драгунском полку, и, живши в доме покойного графа Михайлы Васильевича Гудовича, видел его здесь несколько раз за столом, но он даже и фамилии моей не знал, а я не только коротко, но и нисколько знаком ему не был; по сему случаю я припомнил, не тот ли он самый. Он сие подтвердил и я, удостоверившись, что он малороссиян, - как и я, - также пожалел о нём.

На другой того день вместе ж с Кузнецовым приезжал я снова от любопытства в место содержания преступников; он обращался разговорами с Трубецким, а я говорил о погоде и дороге с Якубовичем, который вместе ехал с Оболенским. При сём случае находился фельдъегерь, жандармы, правящий должность городничего Пирожков и уездный стряпчий, частный пристав, приходил также комендант и сам разговаривал с Давыдовым о прежней их службе, градский голова Кузнецов, разговаривавший особенно с Трубецким и были многие тут другие лица; но о предмете их преступления я никакого разговора с ними не имел, да и предосудительностью считал для себя заводить о том какую-либо речь. При сём случае я спросил у Пирожкова, можно ли дать что-либо сим преступникам в подаяние; он мне сие позволил и я, выходя из комнаты, сунул в руку Якубовичу и Оболенскому по 25 рублей, а братьям Борисовым - 50 руб., не говоря им ни слова».

О посещении Назимова, Краснокутского и о беседе с ними Здор так говорит: «Во всё время свидания моего с тем и другим не было никаких разговоров, важность в себе заключающих, а только советовался, как бы самому мне служить в Сенате, и было общее сокрушение о здоровье каждого из нас. Как же в сие самое время собирался я ехать из Иркутска в Санкт-Петербург, то отдал Краснокутскому бывшую у меня римскую историю и мысли Жан Жак Руссо; а Назимову отдал несколько других книг, также мне не нужных, о чём тогда же уведомил зятя его Озерного, и послал ему десять камешков разных пород гранёных, которые тут купил Назимов и вручил мне доставить Озерному для памяти матери его и родным».

В том же духе в письме генерал-губернатору говорит и Жульяни, заявляя, что беседы его с декабристами носили характер бесед, имеющих целью утешить людей, которых нельзя рассматривать иначе, как несчастных, ибо они испытывают двойное осуждение - закона и своего сознания».

Наивно было бы думать, что Здор, Жульяни и др. «приезжали от любопытства» к декабристам, что «смотрели только на них», «сокрушались о здоровье, избегая разговоров, важность в себе заключающих».

Встречая Якубовича у графа Гудовича, Назимова в доме его сестры, бывая у Давыдовых, Здор и Жульяни, увидев своих знакомых в иной обстановке, конечно, не могли довольствоваться рассуждениями «о погоде и дороге». Если сам комендант беседовал с Давыдовым о прежней их службе, Е.А. Кузнецов говорил с Трубецким об ожидаемом приезде жены, то развитые, дельные, образованные столичные жители, вращавшиеся в высшем обществе, как Здор, так и Жульяни, помимо «погоды», наверное, могли найти более интересную тему для своих бесед с «невольными гостями в краю чужбины». Если не Трубецкой, то Якубович и Оболенский, принимавшие видное участие в памятный день восстания, могли познакомить Здора и др. с теми подробностями из недавнего прошлого, какие ещё не были известны широким кругам отдалённого края.

Здор, надо думать, сочувственно относился к тому движению, которое захватило молодёжь Александровской поры. При обыске у него, произведённом в 1829 году, были найдены: «выписка из Спинозы» и из книги: «Религия 1805 года». Выписки эти характеризуются властью «совершенно возмутительными и безнравственными». Здор интересовался идеями Ж.-Ж. Руссо, историей классического мира, знакомство с которыми было обязательно для радикально настроенной молодёжи 20-х годов XIX века. Своей библиотекой Здор делился с теми из декабристов, которые побывали в Иркутске в августе 1826 года.

Не все, желавшие видеть декабристов, успели побывать у них, «некоторые любопытствующие из людей благородных, не быв допущены, производили ропот на меня», писал Горлов Сенату, говоря о первых днях пребывания декабристов в Иркутске.

3

III.

Когда партии декабристов прибывали в Иркутск одна за другой, Горлову необходимо было принять меры для распределения прибывавших. Пред ним стоял ряд ответственных, тяжёлых задач: отправить ли Трубецкого и прибывших с ним за Байкал в Нерчинскую каторгу, где уже был сделан целый ряд распоряжений к их приёму, или же, согласно действующим узаконениям, распределить их для отбывания каторжных работ по иным местам.

Отправить Трубецкого и его друзей на Нерчинский завод он не решился, не имея на то определённых указаний. Все преступники, ссылаемые на каторгу или поселение, распределялись по разным местам Тобольским приказом о ссыльных.

Осуждённые Верховным Уголовным Судом были изъяты из этого общего правила, о чём Горлов не знал. Вчитавшись в присланные ему распоряжения Татищева и Ланского, Горлов не нашёл в них указания об отсылке Трубецкого и всех осуждённых по первому разряду в Нерчинск. К тому же, он был приведён в сомнение тем обстоятельством, что преступников VIII разряда, осуждённых на поселение, приказано было отправить до Якутска в сопровождении фельдъегерей и жандармов, а Трубецкой и другие, более важнейшие, были сданы губернатору в Иркутске, а жандармы и фельдъегеря, их доставившие, возвратились за Урал.

На основании всех этих соображений, Горлов пришёл к выводу, что если осуждённых по первому разряду предполагалось водворить в Нерчинске, то их следовало бы доставить туда при фельдъегерях и жандармах, как было поступлено с назначенными к поселению в Якутской области.

Во-вторых, отправив первый разряд в Нерчинск, Горлов лишился бы возможности иметь за сосланными наблюдение. Нерчинская каторга не была подведомственна губернатору; кроме того, сосланных туда могли разместить по разным рудникам, в силу чего чиновник, назначенный для наблюдения за ними, не выполнил бы надлежащим образом своего назначения.

Подобные соображения, подкреплённые повелением Николая I, чтобы «сии преступники были употреблены как следует в работу и поступлено было с ними во всех отношениях по установленному для каторжан положению», привели Горлова к мысли, воспользовавшись ст. 23 Управ. Сибир. Губерн., разместить, сосланных на каторгу, по заводам Иркутской губернии, т. к. работа на указанных заводах признавалась 23-й статьёй каторжной.

Положение каторжан на этих заводах было поистине ужасно. Вот что пишет об Александровском заводе, посетивший его генерал-губернатор Броневский:

«Александровский винокуренный завод, выкуривающий, что-то более 200 тыс. вёдер, от солеваренного на другом берегу Ангары в 12-ти верстах, устроен по старой методе. Положение рабочих оказалось самое печальное. Они, находясь денно и нощно у огня, и лохмотья свои обожгли, босы и полунаги; артели никакой, где бы приготовлялась пища, и никакого жилища для них не устроено, куда, правда, и достигнуть невозможно нагу и босу по трескучему морозу. Они, отбыв свою смену, заливали своё горе водкою, которую, по тамошнему заведению, дарит им винокур, и, оглодав кусок хлеба, утомлённые бросались тут же в виннице, у огня, предаваясь сну...

Ручаюсь, что никто без содрогания не может смотреть на эти страшные лица. Закоптелые остатки образа человеческого, прикрытые кое-где рубищем, всклоченные волосы и ужасающие глаза испитого дикообразного преступника взывают к состраданию. По новости моей, меня поразил вид этих несчастных. Я отдав им бывшие при мне деньги и дав обещание заботиться о лучшей их участи, обратился к чиновникам, по наружности своей выражавшим сытость и довольство, с упрёками. Но равнодушие их меня удивило. Они изъяснялись, что это ничего, иначе быть не может, по ограниченному отпуску денег, что люди беспрепятственно бегут, унося платье, а присылаются новые нагие, до справок под вымышленными именами».

Условия жизни на Нерчинской каторге были ещё безотрадней.

Не получая ни одного предписания, в котором в категорической форме было бы приказано отправить осуждённых декабристов в Нерчинск, Горлов, как временный исполнитель, не решился свое властью дать такое распоряжение, а приказал водворить Муравьёва и Давыдова в Александровском винокуренном заводе, Оболенского, Якубовича в Иркутском солеваренном (в Усолье), а Трубецкого, Волконского и Борисовых - в Николаевском винокуренном заводах.

О таком распределении Горлов поставил в известность Цейдлера, тот, найдя его законным, отменил все свои распоряжения, сделанные в Забайкалье, в связи с предполагавшимся водворением декабристов в Нерчинских рудниках.

Лавинский, узнав из рапорта, что Трубецкой «с товарищи» отправлены на заводы Иркутской губернии нашёл, что это не противоречит закону. Вот что он пишет Дибичу: «Губернское начальство, получив предписание о преступниках, в котором не было сказано, что их следует отправить в Нерчинск, и назначив их на заводы Иркутской губернии, поступило не неосновательно».

Сделав распоряжение об отправке декабристов на заводы Иркутской губернии и поставив об этом в известность Цейдлера, Горлов дальнейших шагов не предпринимал, ожидая возвращения из-за Байкала губернатора. И.Б. Цейдлер возвратился в Иркутск 17 сентября. Ему предстояла серьёзная задача организовать надзор за размещёнными на заводах декабристами и также убедить прибывшую в Иркутск в начале сентября жену Трубецкого, Екатерину Ивановну, отказаться от мысли разделить свою судьбу с мужем.

Надзор за декабристами, размещёнными на заводах Иркутской губернии, был поручен ревизору казённых поселений Попову. Вот что писал ему Цейдлер, уведомляя о «великом поручении»:

«По высочайшему повелению представлено мне избрать благонадёжного чиновника, за которого я в полной ответственности, которому поручить ближайший надзор за осуждёнными верховным уголовным судом и сосланными в Сибирь государственными преступниками - Сергеем Трубецким, Сергеем Волконским, Артамоном Муравьёвым, Василием Давыдовым, Борисовым 1 и Борисовым 2, Якубовичем и Евгением Оболенским, из коих первые двое находятся в работе в Николаевском заводе, другие четверо (?) в Александровском и последние двое в Иркутском соляном заводе.

Избрав вас, как известного мне по усердию к службе чиновника, к сему великому поручению, возлагаю на вас обязанность сию в полной уверенности, что вы оправдаете мой выбор и заслужите тем более внимание начальства, потому необходимо с получением сего отправиться вам в завод, осмотреть именованных преступников, помещение и занятия их, сделать им подтверждение в тихой и скромной жизни и исполнению возложенных на них работ.

Впрочем, для точнейшего руководства вашего прилагаю к сему инструкцию. А как вы не можете быть всегда в заводе, то придаю к всегдашнему при них нахождению трёх урядников надзирателями, которые должны вам еженедельно доносить о состоянии преступников и о всех подробностях их жизни, а вы доносите мне каждые две недели, непременно к 15 и 1 числам. Заводы вы обязаны посещать, по крайней мере, один раз в месяц, а, буде возможно, то и чаще, а в случае болезни которого, или в другом экстренном случае - по первому уведомлению надзирателя.

Рапорты к вам отправлять по секрету, через правителя завода, почему имеете снабдить надзирателя бумагой, сургучом, и печатями, что можете получить в моей канцелярии. Если надзиратель что заметит предосудительное, он тотчас уведомляет правителя и рапортует вам. Впрочем преступники по употреблению к работе и по мере взыскательности также состоят, как и другие преступники, в полной зависимости заводского начальства, а вы только есть верный наблюдатель их жизни и поступков».

Донося об этом назначении Лавинскому, Цейдлер добавляет, что Попова он снабдил «приличным наставлением», которое в копии было приложено к донесению генерал-губернатору.

4

IV.

Пребывание декабристов на заводах Иркутской губернии - один из мало освещённых в литературе предмета вопросов.

В своих записках и письмах об этом периоде сами декабристы почти не говорят или упоминают мимоходом. Архивных материалов также недостаточно, чтобы восстановить полную картину как пребывания на заводах, так и того душевного состояния, в котором находились видные деятели неудавшегося переворота в первые дни их каторги.

Первого октября, после месячного пребывания восьми декабристов на заводах Иркутской губернии, Цейдлер представляет Николаю I рапорт, в котором «имеет счастье донести, что осуждённые Верховным Уголовным Судом преступники С. Трубецкой, С. Волконский, Евгений Оболенский, Артамон Муравьёв, Василий Давыдов, Борисов 1-й, Борисов 2-й, и Якубович... в течение минувшего сентября месяца вели себя скромно и занимались возложенными на них работами с усердием, показывая раскаяние в своих преступлениях».

Какие же были на них возложены работы и в чём сказалось раскаяние сосланных, - Цейдлер не упоминает.

Одновременно он отправил письмо Лавинскому, в котором говорил больше того, что сказал в рапорте к Николаю I. Лавинский, на основании полученного письма, доносит Дибичу: «Все они в большом раскаянии, особенно Оболенский, Волконский, Давыдов и Муравьёв, а Якубович более всех показывает какую-то твёрдость, которая в нём, как в дровосеке (на солеваренных заводах), конечно, укрепится».

Такой отзыв конечно мало говорит нам о внутренних переживаниях декабристов, как и о фактах их жизни в течение первого месяца. Донесения казаков Попову (а из них-то ведь и строил свой рапорт Цейдлер), должны были бы дать более ценный фактический материал.

Надо думать, что власть требовала одно, а жизнь - другое. Жизнь оказалась сильнее.

Представители власти на местах - урядники, правители, винокуры - иначе поняли свою роль, чем того требовала от них краевая власть. На заводах Иркутской губернии как начальствующие лица, так и урядники, наблюдавшие за декабристами, усвоили те приёмы обращения с ними, каких придерживалось иркутское общество при первой встрече с декабристами. На заводы декабристы были отправлены без оков, в том штатском платье, которое было у них.

Оболенский, делясь своими воспоминаниями о приезде в Усолье, пишет:

«По прибытии в завод, нас приняли в заводской конторе, отобрали деньги, бывшие при нас и отвели квартиру у вдовы, у которой мы поселились в единственной её горнице».

Если первый день пребывания декабристов в Иркутске был днём «паломничества» к ним определённой части городского общества, то не менее радушно встретило их городское население.

Прибыли они на заводы 30 августа; был праздник.

Винокур Смирнов, живший в Александровском заводе, пригласил припасных и соляных магазинов пристава Миллера, а также чиновника Заборовского принять участие в пикнике на Спасском острове (обычное место отдыха и прогулок жителей Усолья).

К Заборовскому в этот день приехали из Александровского завода правитель завода, подпоручик Федотов и начальник воинской команды - поручик Хоткевич. Всей компанией отправились на острова. Среди них были и декабристы Давыдов и Муравьёв. Нет сомнения, что и они были приглашены Смирновым. На острове слушали хор рабочих-песенников, занимались ловлей рыбы... Хоткевич и Федотов вместе с декабристами оставались на острове до утра.

Начавшееся при таких условиях знакомство Смирнова, Хоткевича и других с декабристами, сразу подчеркнуло радушное отношение к ним той местной власти, от которой, в условиях каторги, зависело многое.

Прежде всего от местной власти зависел характер самой работы осуждённых. Смирнов и Федотов приняли живейшее участие в судьбе Муравьёва и Давыдова. Смирнов подал докладную записку Федотову, прося определить Муравьёва и Давыдова в «подкурки» к нему, Федотов допустив их к указанным работам, поставил в том известность казённую палату.

Якубович и Оболенский также попали в лучшие условия, чем они ожидали.

«Начальника соляного завода Крюкова, - пишет Оболенский, - в то время не было на заводе и потому никакого особого распоряжения о нас сделано не было, и мы пользовались свободой, хотя ограниченной полицейским надзором, но не стесняемой никакими формальными ограничениями. Время от времени нас посещал урядник Скуратов, единственное лицо, с которым мы имели официальное сношение... Полицейский невидимый надзор непрерывно наблюдал за нами и часто, среди вечерней беседы вдвоём с Якубовичем, мы слышали осторожные шаги приближающегося к запертым ставням агента полиции и глаз его сквозь ставенную щель нередко был нами замечен».

Прибывший вскоре горный начальник Крюков должен был распорядиться о назначении декабристов на работу.

«На другое утро, после его прибытия, - рассказывает Оболенский, - нас повели к нему. Городская полиция отдалила от его дома всех посторонних и к нему во время этого свидания никого не впускали. Он нас принял не только ласково, но с таким вниманием, которое глубоко нас тронуло. После первых обычных приветствий, разговор наш принял то направление, полуоткровенное и нестеснительное для нас, которое ему умел дать образованный хозяин; вскоре затем вошла в гостиную его дочь, с подносом в руке, на котором мы увидели кофе, приготовленный её собственными руками. Хозяин отрекомендовал нас дочери и мы с удовольствием выпили приготовленный ею прекрасный кофе; впоследствии мы узнали, что даже прислуга была выслана из дома, чтобы никто из посторонних не мог донести о внимании, которое нам оказал начальник завода.

Отпуская нас, полковник объявил, что назначит нам работу только для формы, что мы можем быть спокойными и никакого притеснения опасаться не должны. Мы возвратились домой довольные и покойные на счёт будущности, нас ожидающей; невольно нас тревожила мысль, что нас могут употребить в ту же работу, которую несли простые ссыльнокаторжные; я видел сам, как они возвращались с работы покрытые с головы до ног соляными кристаллами, которые высыхали на волосах, на одежде, на бороде - они работали без рубашек - и каждая пара работников должна была вылить из соляного источника в соляную варницу известное число ушатов солёной влаги.

На другой день после свидания с начальником, урядник Скуратов приносит нам два казённых топора и объявляет; что мы назначены в дровосеки и что нам будет отведено место, где мы должны рубить дрова в количестве, назначенном для каждого работника по заводскому положению; это было сказано вслух, шёпотом же он объявил, что мы можем ходить туда для прогулки и что наш урок будет исполнен без нашего содействия. В тот же день нам указали назначенное нам место для рубки дров, вблизи завода и мы возвратились домой довольные прогулкой и назначением».

Тесная связь между Смирновым, Хоткевичем, Федотовым и декабристами крепла. Они неоднократно бывали в гостях у Муравьёва и Давыдова. Смирнов же, вместе с Давыдовым ездил в Николаевский завод, где посетили поселённых там Трубецкого, Волконского и Борисовых. Давыдов отправился не с простым желанием навестить друзей, работавших на соседнем заводе, нет, он вёз Трубецкому радостную весть о том, что жена его, Екатерина Ивановна, уже прибыла в Иркутск и рвётся к своему мужу.

Е.И. Трубецкая, прибыв в Иркутск, остановилась в доме Е.А. Кузнецова. Тотчас же по её прибытии, Ефим Андреевич пригласил к себе Жульяни. Тот был знаком с братом Е.И. Трубецкой и «не полагал предосудительным согласиться на просьбу провести с нею короткое время». Жульяни был проводником по Иркутску и оказывал содействие в делах французу Воше, который сопровождал Екатерину Ивановну до Иркутска.

Кузнецов познакомил Жульяни с женой декабриста А.Н. Муравьёва, урождённой княжной Шаховской, прибывшей в Сибирь на поселение со своим мужем, временно задержанным в Иркутске.

По поручению Трубецкой, Жульяни посетил Александровский завод, был там у Давыдова «исполнял, как он говорит, некоторые его поручения, состоящие в обыкновенных покупках для хозяйства».

О приезде в Иркутск Трубецкой разнеслась молва по всей округе. От крестьян Усолья узнал об этом и Оболенский.

При содействии одного из сектантов-духоборов, согласившегося доставить от Оболенского письмо к Трубецкой, он вступил с ней в переписку. Е. Трубецкая уведомила Оболенского о своём прибытии, доставила успокоительное известие о его родных и обещала вторично прислать письмо через поверенного Е.А. Кузнецова.

«Письмо было вскоре получено, и мы - пишет Оболенский, - нашли в нём пятьсот рублей, коими княгиня делилась с нами. Тогда же предложила она нам писать к родным, с обещанием доставить наше письмо через секретаря её отца, Воше, который... должен был возвратиться обратно в Петербург».

Этим предложением Оболенский и его друзья не преминули воспользоваться.

Так устанавливалась нелегальная связь между Е.И. Трубецкой и отбывавшими каторгу на заводах Иркутской губернии.

О пребывании в Николаевском заводе Трубецкого, Волконского и Борисовых трудно сказать что-либо определённое. Можно предполагать, что в отношении к ним и там был, по-видимому, тот же, что и на Иркутском и Александровском заводах и что администрация и к ним относилась так же участливо и не назначала на обычную для ссыльных туда каторжан работу.

Из Николаевского завода Волконский даёт о себе знать своим родным; вместе с Оболенским и Якубовичем он отправляет через Цейдлера письмо к сестре и матери. Препровождая эти письма к Лавинскому, Цейдлер запрашивает генерал-губернатора: «можно ли сим и прочим преступникам, в Иркутскую губернию сосланным, дозволить пересылать хотя бы раз в месяц или менее письма к отцам и матерям».

В то же время Волконский получил через Цейдлера письмо от сестры Софьи Григорьевны с просьбой «доставить хоть одну строчку его руки для утешения матери, переслать ей несколько строк, ничего незначущих, кроме извещения о здоровье».

Софья Григорьевна одна из первых осуществила мечту иметь своих людей вблизи поселённых в Иркутской губернии декабристов. Она отпустила на волю крепостного Григория Павлова. Тот прибыл в Иркутск с определённым намерением обосноваться там. Лавинский, узнав об этом, высказал предположение, «что человек сей, может быть, для того, собственно, в Иркутск отправлен, дабы получать и пересылать через него какие-либо сведения и т. п., следовательно, в предупреждение сей неуместности, я полагал бы выслать его обратно».

Конечно, Лавинский имел основание так думать. Дело в том, что С.Г. Волконская, отправила в Иркутск с разными вещами к брату своего комиссионера, который в Екатеринбурге умер, и вещи были доставлены Павловым без ведома краевой власти на Николаевский завод.

Когда Волконский узнал об этом, он тотчас же объявил о присланных к нему вещах начальству. Губернатор приказал доставить всё в Иркутск. «Выделенные платья и другие безделицы для пищи» он приказал отослать Волконскому, «а прочее описать и хранить».

Подобный факт говорит за то, что и на Николаевском заводе строгого надзора за поселёнными не было, иначе они не могли бы открыто получать посылки, о которых власть узнавала через самих же получателей.

Ничто не предвещало близкого изменения условий жизни декабристов на заводах Иркутской губернии.

В надежде на то, что здесь придётся долго жить, Давыдов и Муравьёв, например, решают обзавестись хозяйством и, при содействии Федотова, приступают к постройке дома. Они предполагали даже на свои средства выстроить каменную церковь в Александровском заводе.

План церкви и проект её фасада, по наброскам декабристов, выдели посещавшие их Смирнов и Хоткевич.

5

V.

Если Цейдлеру, сравнительно легко было избрать наблюдателя за декабристами, составить для него инструкцию и т. п., то гораздо труднее оказалось решить вопрос, как поступить с приехавшей в Иркутск Е.И. Трубецкой, «неотступными и самыми трогательными просьбами» убеждавшей его, дать ей разрешение поселиться с мужем на Николаевском заводе.

«Не имея на сей случай предписания высшего начальства, - пишет Цейдлер Лавинскому, - я не решился дозволить им (Трубецким) иметь совместное жительство. Впредь, до получения разрешения, ограничил дальнейшее её следование пребыванием в Иркутске».

А так как стало известно Цейдлеру, что и других декабристов жёны в скором времени должны прибыть в Сибирь, то он, «решаясь остановить их в Иркутске», просил Лавинского, «по отношению с кем следует, указать, как поступить в данном случае».

Таким образом, в отношении жён декабристов Цейдлер, без всякой указки из центра, пришёл к определённому решению не допускать их к мужьям. Заняв такую позицию, он неминуемо должен был вести упорную борьбу, так как получившие разрешение следовать за своими мужьями в каторгу и ссылку прибывшие в Сибирь жёны декабристов не откажутся от своего права стать бесправными жёнами каторжан. Е.И. Трубецкая неоднократно объявляла, что оставляет всё, лишь бы только жить с мужем, и объявляла никому иному, как Цейдлеру.

Если Лавинский, опасаясь, что вольноотпущенник Волконской - Павлов, явится живою связью между декабристами и их родственниками, выслал его из Иркутска, то не менее подозрительным оказался и Цейдлер, не доверявший жёнам декабристов, в частности, Трубецкой. «При теперешнем распределении (декабристов) по заводам, они (жёны) могут иметь сообщение посторонними путями и даже получать и посылать своих доверенных людей и находить способы к доставлению писем и делать тому подобные самовольные поступки, которых и за строжайшим надзором предупредить не предстоит возможности», - так доносил он Лавинскому.

Таким образом, нет основания утверждать, что Цейдлер в отношении Трубецкой был лишь пассивным исполнителем правительственных предначертаний. Распоряжения правительства, касавшиеся жён декабристов, ещё не были доставлены в Иркутск и Цейдлер, беря инициативу в этом вопросе в свои руки, пошёл дальше, чем от него требовала центральная власть. Эту мысль, не использовав, к сожалению всех материалов архива Иркутского генерал-губернатора, высказал в печати Б. Николаевский.

Те испытания, которые заставлял Цейдлер переживать Е.И. Трубецкую, Б. Николаевский называет моральной пыткой. «С лёгкой руки Некрасова, - говорит он, - у нас в литературе прочно установился взгляд на роль местных властей в деле борьбы с попытками жён декабристов ехать к их мужьям, как на чисто пассивную: высшие власти приказывали, - местные, скрепя сердце, исполняли. У нас есть даже некоторый уклон в сторону идеализации этих местных властей и до сих пор мы рассматриваем действия иркутского губернатора Цейдлера сквозь призму вложенной Некрасовым в уста последнего декларации:

Простите! Да, я мучил вас,
Я мучился и сам,
Но строгий я имел приказ,
Преграды ставить вам.

С этим, так сказать сентиментальным представлением, сложившимся у нас на основании устного предания, нам надо распроститься. Теперь, когда в нашем распоряжении имеются официальные документы, устанавливающие, что предписывали Цейдлеру из Петрограда Николай I, Дибич и Лавинский, и свидетельства, сохранившиеся отчасти в тех же документах, а, главное, в записках декабристов и жён их, о тех требованиях, которые Цейдлер предъявлял к последним, о тех угрозах, которые он делал, - мы можем вполне точно установить и роль и степень ответственности каждого из действовавших в данном деле лиц».

Первое распоряжение, основанное на постановлении Секретного Комитета и инструкция, составленная Лавинским и исправленная по указанию Николая I, были доставлены в Иркутск фельдъегерем 2-го октября. Знакомясь с ними, Цейдлер убедился, что правительство считает Трубецкого и всех его товарищей, осуждённых по первому разряду, находящимися в Нерчинских горных заводах. Вот почему он немедленно приказывает отправить в Нерчинскую каторгу всех декабристов, распределённых Горловым по заводам Иркутской губернии.

Зная, как Иркутское общество встретило первых декабристов, Цейдлер приказал везти преступников с заводов с таким расчётом, чтобы они приехали в Иркутск ночью. Но, по ненастной погоде, тройки опоздали и декабристы прибыли в Иркутск в 4 часа утра.

Вот как пишет обо всём этом Оболенский:

«Вечером 5-го октября, в то время когда мы играли в шахматы, входит урядник Скуратов и объявляет нам, чтобы мы собирались в дорогу и что нас велено представить в Иркутск. Первая мысль товарища (Якубовича) была, что манифест прислан с фельдъегерем, и что нас зовут в Иркутск, чтобы объявить высочайшую милость. Я молчал, но думал противное, и начал укладывать всё, что можно было поместить в наши чемоданы; одним словом, всё, что не принадлежало к домашней кухонной утвари. Мой товарищ решительно не хотел брать ничего с собою, в полной уверенности, что он скоро, на возвратном пути, легче и удобнее может заехать в Усолье и взять с собой всё то, что ему покажется нужным для обратного пути.

Молча я сделал своё дело: уложил наши чемоданы, но никак не мог уговорить товарища взять медных 25 рублей, которые остались на руках хозяйки до предполагаемого нашего возвращения. Тройки прибыли; при каждом из нас посадили по два казака, на третьей тройке нас провожал урядник Скуратов. Я указал молча Якубовичу на наш конвой, но он махнул рукой, говоря: «вот услышишь, тогда поверишь», сел на передовую тройку и поскакал. Таким образом продолжали мы путь до Иркутска.

В самую заутреню 6 октября, мы въезжаем в город. Якубович не перестаёт мне махать белым платком, наконец, едем далее, проезжаем весь город, нигде не останавливались; белый платок перестаёт развиваться; выезжаем, наконец, за город и на четвёртой версте видим здание, окружённое войском: тут были и казаки, и пехота; часовые расставлены везде. Это были казармы казачьего войска. Въезжаем во двор; Якубович соскочил с телеги; его встречает Андрей Иванович Пирожков. Недолго задумывался наш кавказец: «помилуйте, Андрей Иванович, - говорит он ему, - у вас здесь собрана и пехота и кавалерия; где же ваша артиллерия?» Андрей Иванович не мог не улыбнуться, но молча протянул нам руку, провёл в верхний покой, где мы нашли князей Трубецкого и Волконского; тут мы узнали истинную причину нашего приезда; нас отправляли в Нерчинские рудники».

Приказывая декабристов привезти в Иркутск в ночное время, Цейдлер надеялся этим помешать свиданию Трубецкой с её мужем.

Между тем, получив инструкции от Лавинского, он, казалось бы, должен был, при известной ему настойчивости Трубецкой ехать к мужу, разрешить ей сопровождать его в каторгу. Однако, принимая во внимание, что Лавинский рекомендует убедить Трубецкую и других жён декабристов отказаться от мысли жить в Нерчинском заводе, Цейдлер сознательно ставит ей преграды.

В частном письме Лавинскому, отправленном одновременно с донесением о переброске декабристов из заводов Иркутской губернии в Нерчинские рудники, он уведомляет, что «Трубецкая, быв несколько раз у него в доме, была всемерно убеждаема, чтобы переменила своё намерение, но ни картина жизни, ни судьба будущих детей не могли её к тому убедить, и она, утверждаясь на записке, полученной от князя Голицына, в которой изъявил он, что государь император не препятствует ей ехать к мужу, остаётся совершенно непреклонною.

Пермену места назначения её мужа, он, губернатор, старался скрыть он неё, доколе не будет он на море, и, пригласив к себе в дом, объявил на каком условии может жить с мужем. Она услышав о том, упала на колени и с восторгом обещалась дать подписку, что отказывается от всего, не будет иметь даже связей с родными, готова идти пешком, лишь бы пустили её к мужу. Стараясь успокоить её, взял предлог, что о желании её должен представить высшему начальству, на что она и согласилась».

Последний предлог, явный обман, ибо на отправление Трубецкой за Байкал, помимо разрешения самого Цейдлера, санкции высшей власти не требовалось.

Какие бы меры предосторожности не предпринимал бы Цейдлер, желая не допустить свидания Трубецкой с мужем, цели своей достигнуть ему не удалось. У Трубецкой были друзья в канцелярии Главного Управления Восточной Сибири. В ней принимал участие Горлов, в семье которого она не раз бывала. Чиновники Здор и Жульяни могли ей также сообщить о происшедшей перемене в судьбе её мужа и его друзей. Знала об этом Трубецкая, знала и Шаховская. У них сообща был выработан «план действий».

Когда тройки для отправления за Байкал декабристов были готовы, во двор казачьих казарм приезжает Шаховская. На встречу ей вышел Оболенский.

«Первый её вопрос, - говорит он, - был: «здесь Сергей Петрович?» На ответ утвердительный она мне сказала: «Катерина Ивановна едет вслед за мной; она непременно хочет видеть мужа перед отъездом. Скажите это ему».

Цейдлер так говорит в письме к Лавинскому о пережитых в это время Трубецкой волнениях.

«Хотя были взяты все предосторожности, чтобы Трубецкая о том не узнала, однако, она была извещена о сём каким-то человеком (о котором не премину узнать) и, вскочив с постели, бросилась пешком по городу, забежала на гауптвахту, потом в полицию, но, не найдя там преступников и узнав, что они в казачьей полковой, побежала туда и, встретя там повозки, ехавшие из города с преступниками, бросилась вперёд лошадей, но Трубецкой тут же её успокоил и был уведён, после чего она прибежала к губернатору в дом в таком отчаянном состоянии, что он (т. е. Цейдлер) не решился отказать ей съездить на первую от Иркутска станцию в сопровождении чиновника, дабы, простившись с мужем, тотчас же возвратилась».

Через три дня, сообщая Лавинскому, что преступники, назначенные на каторжную работу, переправлены через Байкал 8 октября на транспорте «Михаил», Цейдлер снова говорит о Трубецкой: «жене Трубецкого, оставленной в Иркутске, на настоятельную просьбу её о дозволении следовать за мужем на другом транспорте, мною отказано, представя, что транспорт идёт с партией преступников и что оба делают последний вояж, причём убедил её остаться до зимы в Иркутске, в которое время не оставлю всевозможно убеждать её оставить намерение следовать за мужем».

В своих донесениях о Трубецкой Цейдлер как бы гордится достигнутыми им всеми правдами и неправдами успехами. «Последствием запрещения ей ехать было то, - добавляет Цейдлер, - что Волконский и Муравьёв, совершенно уверенные, что и их жёны сюда будут, приезд их отклоняют в присланных ко мне письмах, которые у сего имею честь представить».

6

VI.

Итак, 8-го октября 1826 г. Трубецкой «с товарищи» отправлены за Байкал.

Лавинсккий, не зная ещё об этих распоряжениях и полагая, что «преступники сии находятся на заводах Иркутской губернии, а не на Нерчинских рудниках», докладывает об этом Дибичу и рекомендует ему исправить распоряжение местной власти, послав в Иркутск фельдъегеря с предписанием отправить «сих людей в Читу».

На следующий день, Лавинский получает предложение Дибича: «Всех вышеозначенных преступников отправить немедленно с благонадёжным конвоем в Читу, где и содержать их под строжайшим присмотром, впредь до прибытия туда коменданта Лепарского».

Боясь, как бы снова не вышло каких-либо недоразумений, Лавинский, до мельчайших подробностей входит в дело и даёт Цейдлеру целый ряд инструкций, как поступать с переотправкой преступников через Байкал и дальше в Читу.

«Мне кажется, что отправление их по Байкалу на судах не будет ещё затруднительно, ибо я помню, что некоторые казённые тяжести перевозились ещё во второй половине ноября». Далее Лавинский предлагает «посадить Трубецкого, Волконского и др. на суда купца Шигаева, как благонадёжнейшие из всех прочих», а для конвоирования их отрядить на казённом судне начальника Иркутской морской команды.

«Если же позднее осеннее время приступать к сему отправлению не дозволит», то Лавинский приказывает в этом случае перевезти размещённых в Иркутской губернии декабристов в Нерчинск по первому зимнему пути, и до того времени всю восьмёрку доставить в Иркутск и для размещения их очистить половину тюремного замка, которая прежде занята была суконною фабрикой ремесленного дома. Причём генерал-губернатор приказывает содержать указанных лиц «за строгим присмотром и не дозволять туда входить никому, кроме губернатора, коменданта, губернского прокурора и управляющего полицией».

Конечно, такие подробности были излишни. Как Цейдлер, так и генерал Покровский, получивший целый ряд указаний перед отъездом Лавинского, как действовать в его отсутствие, сумели бы выполнить предначертания правительства не за страх, а за совесть. Об этом свидетельствует и всё дальнейшее поведение Покровского. Отмену его распоряжения насчёт усиления караула у дверей прибывших в Иркутск декабристов и снятие этого караула по распоряжению Горлова не мог забыть самолюбивый комендант.

Когда Лавинский в апреле 1827 г. возвратился в Иркутск, Покровский начал действовать в определённом направлении. Выступить открыто против Горлова он, конечно, не мог, легче было начать с людей маленьких, беззащитных.

Ещё 10 октября Покровский, как командующий 3 бригадой 27 пехотной дивизии, получил от рядового инвалидной роты, расположенной в Александровском заводе И. Антонова донос о разных притеснениях ротного командира Хоткевича. Результат произведённого дознания отправлен был Покровским начальнику штаба отдельного Сибирского Корпуса. После этого Покровский лично поехал в Александровский завод, где «нижние чины помянутой роты вновь принесли жалобу в разных притеснениях, делаемых им от Хоткевича».

Расследование по последней жалобе поручено было провести плац-адъютанту Капланову, который открыл, что «во время бытности государственных преступников в заводе, поручик Хоткевич обще с винокуром Смирновым имели с преступниками большие связи, такие, что не только ходили к ним каждодневно в квартиру и беспрестанно упражнялись в гуляниях по заводу, езде на дровнях Смирнова, но не один раз уезжали на уляхинскую мельницу и усольский остров с песенниками из рабочих.

Хоткевич давал преступникам для постройки дому рядового Никитина. Смирнов же сверх сего 17 числа сентября минувшего года уезжал из заводов с преступником Давыдовым, мещанином Ситниковым и рабочим, находившимся у Смирнова в прислугах (который, после того, как Г. Капланов известился от нижних чинов, удавился), по подорожной, в проезде коих утверждают стоявший на бикете рядовой Матвеев и Еловской станции ямщики Григорий Носков и Захар Арсентьев, которые возили их в двух повозках до Уриковского селения и сии последние удостоверяют, что из Уриковского селения поехали по дороге, лежащей к Хомутовскому селению, а потому, надобно полагать, имели свидание с преступниками, находящимися в Николаевском заводе. 18-го числа по возвращении к Еловской станции отвезены в завод теми же ямщиками и во всё время бытности преступников в заводе не были употребляемы ни на какую работу».

Покровский просил распоряжения Лавинского «о присылке винокура Смирнова для отобрания у него показаний», так как правитель (Федотов) не только не доставил Смирнова в Иркутск, как того требовал Покровский, но даже и не отвечал на его отношения.

Таким образом, в дело, начатое Покровским, втягивались Хоткевич, Смирнов, Федотов, те лица, которые сочувственно относились к декабристам. В то же время Покровский, донося, что «преступники на заводе не были употребляемы ни в какую работу», тем самым указывал на последствия сделанного Горловым распоряжения.

О явно враждебной позиции Покровского к декабристам и ко всем тем, кто радушно относился к ним, знали, конечно, иркутяне. В комендатуре надо искать начало тех интриг, которые усилились с возвращением в Иркутск Лавинского.

Ни к кому иному, как к Покровскому, обращается коллежский регистратор Тит Петров с донесением, что «один из государственных преступников говорил ему, между прочим, что они надеются скоро привести намерение своё в действие и что сие легко могут ныне исполнить; что у товарища его находится письмо, написанное к преступнику Оболенскому от одного значительного чиновника, и что сему товарищу его известно, что государственные преступники чертили планы, находясь по близости г. Иркутска на винокуренных заводах и знает о возобновлении там тайного общества, которое уже ныне имеет важные действия».

Покровский препроводил Петрова под конвоем к губернатору, который, продержав его шесть недель под арестом, освободил.

Петров не унялся и изложил обо всём в письме на высочайшее имя, добавив, что Некрасов знает о предполагаемом заговоре 78 чиновников Нижнеудинска и о письме Бестужева, найденном в Иркутске.

Ссыльный же Цветаев, якобы, показал, что «он видел у сына правителя Иркутского солёного завода Петухова письмо, писанное из Москвы к одному из государственных преступников и что жена преступника Трубецкого привозила в дом к Горлову две ландкарты и две какие-то тетради и вместе с Головым оные рассматривали».

Таким образом, в связи с пребыванием декабристов в течение пяти недель на заводах Иркутской губернии, начался целый ряд дел, допросов, изветов.

Ведёт допрос Покровский, ведут следствия Капланов, Воинов и др. чиновники, в спешном порядке вызывается в Иркутск из Благодатского рудника Давыдов, от него берётся показание, с кем и зачем он ездил в Николаевский завод, зачем приезжал к нему в Александровский завод Жульяни. Штаб требует от Оболенского объяснений, кому и на каком основании он писал письма, будучи в Александровском заводе.

Наконец, за дело Петрова, Цветаева, Некрасова берётся главный штаб, докладывается обо всём Николаю I и т. д.

Лавинский ищет главного виновника всех этих «невзгод» и находит его в лице Горлова.

Уже в апреле месяце генерал-губернатор, забыв, что распоряжения Горлова сам же признал «не неосновательными», запрашивает у него объяснений - «по каким действительным причинам вовлёкся он в оплошность столь непростительную и решился не исполнить своего долга в предмете толико важном, отослав предназначенных в Нерчинскую каторгу (декабристов) на заводы гражданского ведомства, вблизи Иркутска состоящие и без разбору, что из них самые буйные как бы нарочно помещены туда, где от прочих ссыльнокаторжных происходит наиболее зловредных поступков и шалостей».

Объяснение, данное Горловым, проникнуто чувством собственного достоинства, сознания своей правоты, в нём сквозит сильная логика. Не оставляет он без отповеди и замечания Лавинского насчёт «самых буйных».

«Относительно замечания Вашего В-ства, что без разбору помещены в заводе самые буйные и туда, где от прочих ссыльнокаторжных происходят наиболее вредные поступки и шалости, то на сие объяснить честь имею, что моё распределение было на самое короткое время, т. е. до ожидаемого прибытия гражданского губернатора, то главный предмет мой был, чтобы их по возможности разделить; заводов же только три и оные наполняются всякого рода преступниками, то мне никак невозможно было сделать различия, на котором заводе больше буйных... и во всех шалости случаются».

Получив объяснение Горлова, Лавинский тотчас же посылает ему второй запрос: «почему вы, решась прежде отправить их (декабристов) в Нерчинск на судне, которое было уже приготовлено для перевозки их через Байкал, внезапно переменили сие правильное предположение и распределили государственных преступников на заводы».

Объяснениями Горлова, основанными всецело на законах, которые не делают разницы между Нерчинскими заводами и заводами гражданского ведомства Иркутской губернии, считая работу на тех и других каторжной, Лавинский не был удовлетворён. Он настолько был настроен против Горлова, что даже в предписаниях, даваемых должностным лицам, косвенно порицал распоряжения Горлова.

Когда в мае 1827 г. был доставлен в Иркутск декабрист В.С. Толстой, Лавинский предписал городничему «принять Толстого немедленно в своё ведомство и содержать на квартире под строгим наблюдением, не допуская никого к сообщению с ним и донося мне каждое утро, кто домогается у него быть и как он себя ведёт. Словом, поступать во всём так, как требует того истинная обязанность службы и важность осуждения сего государственного преступника, не вовлекаясь отнюдь в послабления и оплошности подобные тем, какие явным образом были допущаемы во время присылки сюда важнейших государственных преступников в прошедшем году».

Подобный факт вскрывает мелочность натуры Лавинского. Он не способен вести открыто борьбу, а действует иными путями, бросает тень подозрения на людей, совесть которых чиста.

Ответы Горлова и то достоинство, с которым он держал себя с Лавинским, окончательно вывели из себя честолюбивого генерал-губернатора.

30 апреля 1827 г. он посылает шефу корпуса жандармов А.Х. Бенкендорфу обширное донесение, в котором, излагая весь ход событий с момента появления первых декабристов в Иркутске, приходит к выводу, что во всём происшедшем виновен Горлов, что последний «допустил даже послабление в мерах самого присмотра за ними (декабристами), что он вовлёкся в столь непростительную и явную оплошность, что я, - пишет Лавинский, - подозреваю не действовали ли на него в сём случае интерес или другие побуждения, не менее предосудительные»

В конце концов Лавинский заявляет, что отныне он не доверяет Горлову, не может «на предыдущее время делать ему какие-либо важные поручения», в силу чего и просит Бенкендорфа, перевести Горлова на службу во внутренние губернии.

Николай I рассуждал логичнее генерал-губернатора. Если Горлов совершил целый ряд правонарушений, то его следует предать суду, а не переводить на службу в другое место.

Вот почему он приказал предать Горлова суду Сената.

Не оставлены были без внимания Жульяни, отрешённый от должности, Здор и др. Они, также были преданы суду и находились под надзором полиции. Смирнов же был выслан из Александровского завода, где у него имелось большое хозяйство.

Сенат не открыл со стороны Горлова «ни связи» с преступниками, и «никаких других предосудительных видов». Несмотря на то, что «от неосновательных распоряжений Горлова никакого вреда не произошло», Сенат всё же постановил считать его «неблагонадёжным» и отстранить от должности.

Следует заметить, что Государственный Совет, согласившись с заключением Сената об отрешении Горлова от должности, не мог оставить без внимания действий Лавинского, «который, имея от Горлова донесение о прибытии преступников в Иркутск 27 августа 1826 г. и об отправлении оных в ночь на 29 число того же месяца в заводы, оставил сие без всякого действия, а вошёл с донесением об этом 30 апреля 1827 г. слишком через полгода».

Затем, Государственный Совет подчёркивает одну несуразность:

«Выводя подозрение на Горлова, не действовал ли в сём случае со стороны его интерес, или другие какие-либо побуждения, влекущие за собою строгое взыскание», Лавинский просит перевести его во внутренние губернии.

«Сей поступок генерал-губернатора, - читаем решение Совета, - показывает, что он сам не находил повода к строгому преследованию Горлова, ибо, с одной стороны, умалчивал долгое время о проступке его, а, с другой, представляя уже оный в виде важного преступления, требовал одной только перемены места, как будто желая избавиться по личности какой-то чиновника, на коего сам же величайшее подозрение возводил».

За такую «несообразность» в действиях генерал-губернатора Государственный Совет считает необходимым сделать ему замечание.

Какую позицию во всём этом деле занял Цейдлер, установить трудно. Всё же можно догадываться, что он понял Лавинского, понял его двуличие, трусливость и неразборчивость в средствах, лишь бы в глазах Николая I быть выше подозрения. Он не мог оправдать той шумихи, которую поднял Покровский и Лавинский, в связи с целым рядом доносов и изветов на декабристов, не мог также быть на стороне Лавинского и в деле с Горловым, распоряжения которого он считал правильными.

Необходимо отметить, что с 1827 г. между генерал-губернатором Лавинским и Цейдлером начались трения. Отношения между ними обострились настолько, что Лавинский решает отделаться от Цейдлера такими же средствами, как и от Горлова. Деятельность Цейдлера по управлению губернией, а в особенности по надзору его за поселёнными в крае декабристами, он признаёт неудовлетворительной и просит Бенкендорфа о назначении в Иркутскую губернию другого гражданского губернатора, «который бы с деятельностью и усердием к службе соединял твёрдость характера и благоразумную строгость в надзоре».

Действительно, в отношении Цейдлера к декабристам, водворённых на поселении в Иркутской губернии, после истории с Трубецкой и пересылки за Байкал 8-ми узников, заметно сказывается гуманное, доброжелательное, сердечное отношение к ним. Надо думать, что стойкость и благородная решимость жён декабристов следовать за своими мужьями в ссылку, заставили Цейдлера в связи с политикой Лавинского призадуматься над теми страданиями, которым он подвергал их, прийти к выводу, что его поведение в этом вопросе не заслуживало снисхождения.

Как человек умный, он понял, что Лавинский делает ставку на декабристов, участвовать в этой игре у него не было желания. Не мог не заметить Цейдлер и того, что все симпатии лучшей части Сибирского общества были всецело на стороне заброшенных в Сибирь членов тайных обществ и лиц, причастных к восстанию 1825 года.

Всё это, вместе взятое, повлияло на решимость Цейдлера в отношении к декабристам идти иным путём и тем искупить свою вину в деле Трубецкой.

Вот почему обвинение, брошенное Б. Николаевским по адресу Цейдлера в том, что тот принадлежит к людям, которые торгуют совестью, частью и убеждениями, ради чинов, орденов и наград, совершенно несправедливо, да к тому же и не обосновано.

Вместо чинов, наград и орденов, Цейдлер, ввиду его благожелательного отношения к декабристам, сказавшегося в целом ряде фактов, также, как и Горлов, был взят «под подозрение» высшею краевою властью и, в конце концов, вынужден был оставить службу в Сибири.

Таковы отдалённые последствия кратковременного пребывания декабристов в Иркутске и на заводах Иркутской губернии для тех, кто сочувствовал не только декабристам, как лицам, но, пожалуй, и тому делу, за которое они расплачивались дорогою ценою каторги и долголетней ссылки в Сибири.

Page: 1

You are here » © Nikita A. Kirsanov 📜 «The Decembrists» » «Храните гордое терпенье...» » Б. Кубалов. «Декабристы в Иркутске и на ближайших к нему заводах».