© НИКИТА КИРСАНОВ

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » © НИКИТА КИРСАНОВ » «Храните гордое терпенье...» » Предпринимательская деятельность декабристов в сибирской ссылке.


Предпринимательская деятельность декабристов в сибирской ссылке.

Сообщений 1 страница 3 из 3

1

В.П. Бойко

Предпринимательская деятельность декабристов в сибирской ссылке

1. Теоретические построения декабристов в сфере предпринимательства

В последнее время проблема предпринимательской деятельности декабристов, их роль в хозяйственном и культурном пробуждении Сибири становится все более актуальной, т. к. в их теоретическом наследии, в их практической деятельности можно найти ответы на многие вопросы сегодняшнего дня. В первом томе капитального коллективного труда «История предпринимательства в России» отмечается, что в программных документах декабристов, в показаниях А.А. Бестужева, П.Г. Каховского, А.И. Якубовича, Г.С. Батенькова, В.И. Штейнгеля и некоторых других содержатся предложения по улучшению условий предпринимательства в России, привлечению купцов на свою сторону и т. д. Однако приведенные в настоящей главе сведения касаются, прежде всего, взаимоотношений декабристов с купечеством и затрагивают большей частью период до декабрьского восстания. Дается характеристика практической деятельности декабристов в Сибири в области экономики, приводятся ее основные направления и результаты.

В качестве источников использовались программные документы, воспоминания, письма и записки самих декабристов и некоторых их современников, сведения и умозаключения, содержащиеся в работах по истории пребывания декабристов в Сибири. Одним из путей достижения поставленной декабристами цели были экономические реформы, которые предполагалось осуществить при благоприятных обстоятельствах. По проекту П.И. Пестеля, изложенному в знаменитой «Русской правде», Россия объявлялась единой и неделимой республикой с однопалатным парламентом (Народным вече). Избирательным правом наделялись все граждане, достигшие 18 лет. Крепостное право отменялось, сословия ликвидировались.                                                 

В случае реализации этих положений Россия могла ускоренными темпами перейти к периоду коренных буржуазных преобразований. Недаром впоследствии при осуществлении буржуазных реформ правительство в качестве основных положений использовало некоторые тезисы «Русской правды», не догадываясь об этом. Провозглашались принципы буржуазных свобод, отказ от сословной иерархии и предполагалось покровительство отечественному производителю. В третьей главе «О сословиях в России обретающих» говорится: «Распределение народа на сословия, занимающихся исключительно земледелием, изделиями и торговлею, совершенно отвергнуто политическою экономиею, доказавшею неоспоримым образом, что каждый человек должен иметь полную и совершенную свободу заниматься тою отраслью промышленности, от которой наиболее ожидает для себя выгоды и прибыли, лишь бы честен был и к законам исполнителен».

Эти коренные положения классической политэкономии, которые мотивировали и поддерживали предпринимательство во всем цивилизованном мире, необходимо было ускоренно внедрять в России с начала XIX в., но это было сделано уже после 30-летней Николаевской эпохи, которая по своей сути была все-таки антибуржуазна. Пестель провозглашает и другой важнейший принцип капиталистического предпринимательства – незыблемость частной собственности: «Право собственности или обладания есть право священное и неприкосновенное, долженствующее на самых твердых и неприкосновенных основах быть утверждено и укреплено, дабы каждый гражданин в полной мере уверен был в том, что никакое самовластие не может лишить его ниже малейшей части его имущества». (После этого еще, оказывается, можно рассуждать о Пестеле как о первом большевике и корыстолюбивом человеке).

Придет, вероятно, время разобрать исторические и популярные работы последних лет, где многие факты жизни и творчества декабристов характеризуются достаточно тенденциозно. В противовес можно привести известные слова А.С. Пушкина, который писал, что Пестель «умный человек во всем смысле этого слова… Он один из самых оригинальных умов, которых я знаю». Или слова протоиерея Казанского собора в Петербурге Мысловского, который был духовным наставником декабристов: «Быстр, решителен, красноречив в высшей степени; математик глубокий, тактик военный превосходный…».

Ряд характеристик этого незаурядного человека можно было бы продолжить, но и так понятно, что Россия вновь потеряла талантливого деятеля, который мог бы внести свой вклад в решение глубинных проблем ее развития. Еще несколько цитат из проекта П.И. Пестеля: «Личная свобода есть первое важнейшее право каждого гражданина и священнейшая обязанность каждого правительства. На ней основано все сооружение государственного здания. И без нее нет ни спокойствия, ни благоденствия… Никто не может быть судим иным порядком, как обыкновенным законным судебным, и в том именно месте, которое законом определено и назначено. Посему никогда не должны никакие чрезвычайные судебные комиссии или чрезвычайные суды быть учреждаемы, ниже в каком бы то ни было случае законный судебный порядок быть для каких бы то ни было причин нарушаем… Никто не может быть судим иначе, как по точным словам закона и при том по законам, существовавшим прежде преступления, в коем он обвиняется, и не иначе быть обвинен, как когда его преступление совершенно доказано».

В качестве основы административного деления территории России Пестель избрал достаточно оригинальный принцип. Страна делилась на 10 областей по 5 округов в каждом. Сибирь должна была составить одну область с главным городом Иркутском. В ее составе были Тобольский округ с присоединенными частями Пермской и Уфимской губерний (Челябинский и Троицкий уезды), Томский, Иркутский, Якутский и Камчатский округа. Для безопасности юговосточных границ предполагалось присоединить к России часть Монголии, чтобы все течение Амура находилось в русских владениях. Для развития сибирского региона Пестель предлагал активнее развивать здесь земледелие, в частности больше выращивать овощей, особенно картофеля.

Многие декабристы, находясь на поселении в Сибири, в земледелии и огородничестве преуспели. Жаль, что среди них не было сына бывшего сибирского генерал-губернатора И.Б. Пестеля, причисленного бароном В.И. Штейнгелем к числу «сибирских сатрапов», нанесших краю наибольший вред. П.И. Пестель, в отличие от своего отца, наоборот, в своих программах переустройства страны проявлял заботу о коренных народах Сибири, Дальнего Востока и Русской Америки и предлагал ряд мер по «смягчению суровых нравов» и введению здесь просвещения и образования. П.И. Пестель вместе со своими соратниками предлагал решительные меры по устранению крепостничества как главного тормоза в развитии России: «Рабство должно быть решительно уничтожено, и дворянство должно непременно отречься от гнусного преимущества обладать другими людьми».

В Русской Правде провозглашались буржуазные свободы, но за ослушание предусматривались строжайшие кары: «Такого злодея взять под стражу и подвергнуть его строжайшему наказанию яко врага отечества и изменника противу первоначального коренного права гражданского». С другой стороны, Пестель выступал против засилья не только «феодальной аристокрации», но и против «аристокрации богатств», т. е. против олигархов в нашем понимании этого слова: «Известно, что исключительная любовь к деньгам ведет к скупости, а сей порок более всякого соделывает человека жестокосердным, почему и по всей справедливости сказать можно, что таковые сословия суть самые бесчеловечные, до чрезвычайности умножают число бедных и нищих и основывают свое влияние на народ не на общем мнении, но на золоте и серебре».

Позднее младший соратник П.И. Пестеля, его ближайший помощник, П.Н. Свистунов подтвердит в письме своему брату эти принципы предпринимательства, свойственные и другим декабристам: «Я люблю коммерцию не ради какой-либо материальной корысти, хотя богатство – это власть, но главным образом потому, что коммерция открывает путь к активности, предприимчивости, деловитости. Я мог бы этим заниматься и здесь, в Сибири, если судьбой мне будет определено остаться в ней. Этот новый край лишен необходимых капиталов. С определенным капиталом я мог бы здесь осуществить выгодные его обороты. Я хотел бы, мой дорогой брат, чтобы ты когда-нибудь ссудил мне таковую сумму, дабы я мог вложить ее в коммерцию». Позднее Свистунов восторженно писал, что в Сибири «любой вид промышленности или коммерции дает прямо-таки невероятную прибыль – до 50 и даже до ста процентов. Достаточно стать промышленником или коммерсантом, как здесь сразу можно разбогатеть». Скорее всего, это не отражение реального положения дел в Сибири, а утопия восторженного дворянина, который имел слабое представление о местном предпринимательстве.

Проект Конституции Н.М. Муравьева предусматривал в России, как известно, конституционную монархию, которую ограничивал двухпалатный представительный орган, избираемый на основе имущественного ценза. Особо в проекте оговаривалась отмена крепостного права: «Раб, прикоснувшийся земли русской, становится свободным». Эта поэтическая цитата хорошо известна, но в контексте 13 статьи третьей главы она звучит, на наш взгляд, более убедительно: «Крепостное состояние и рабство отменяются; раб, прикоснувшийся земли Русской, становится свободным. Разделение между благородными и простолюдинами не принимается, поелику противно вере, по которой все люди братья, все рождены благо по воле божией, все рождены для блага и все просто люди: ибо все слабы и несовершенны».

Далее составитель Конституции провозглашает буржуазные принципы хозяйствования: «Существующие ныне гильдии и цехи в купечестве, ремеслах уничтожаются. Всякий имеет право заниматься тем промыслом, который покажется ему выгоднейшим: земледелием, скотоводством, охотою, рыбной ловлею, рукоделиями, заводами, торговлею и так далее. Всякая тяжба, в которой дело идет о ценности, превышающей фунт чистого серебра (25 руб. серебром), поступает в суд присяжных. Всякое уголовное дело производится с присяжными… Заключенный, если он не обвинен по уголовному делу, немедленно освобождается, если найдется за него порука» и т. д.. Кодекс предпринимателя, начертанный смелой рукой талантливого законодателя, был готов для реализации.

Никита Муравьев занимал среди декабристов умеренные и, вместе с тем, реалистичные позиции. В связи с этим его работа была связана как с неосуществленными проектами Александра I, так и с реализованной в Сибири реформой 1822 г. М.М. Сперанского. Если по результатам последней Западная Сибирь делилась на две губернии (Тобольскую и Томскую) и Омскую область, а Восточная Сибирь имела в своем составе Енисейскую и Иркутскую губернии и Якутскую область, то у Муравьева Сибирь составляли две державы – Обийская с населением в 450 тыс. чел. и Ленская с 250 тыс. чел. Согласно предложенному в «Конституции» принципу представительства (по 1 члену палаты представителей от 50 тыс. чел.) Обийская держава посылала 10 представителей, а Ленская – всего 5, что при общей численности палаты представителей в 450 чел. составляла ничтожную долю в 3 %. Огромная, пестрая по этническому составу Сибирь, обладая несметными богатствами, могла по этому проекту иметь совершенно незаметное представительство.

Оказавшись в Сибири на каторге и ссылке, декабристы изменили свое отношение к краю. В их предполагаемых реформах Сибирь должна была войти в состав Российского государства на федеральных началах. Этот край был, по  мнению некоторых декабристов, достоин лучшей участи. За образец бралось государственное устройство Северо-Американских штатов с достаточной долей самостоятельности отдельных штатов в принятии решений и их автономности в своих правах на самоопределение. Вопрос о предпринимательстве был для декабристов в Сибири весьма принципиален. Он обсуждался в письмах и очных дискуссиях, делил декабристов на сторонников и противников занятий коммерцией декабристами. К числу первых относилось большинство декабристов, которые не имели собственного имения, не получали содержания из России и вынуждены были существовать на средства от своих трудов.

К числу вторых относился И.Д. Якушкин, считавший главной сферой работы в Сибири просвещение народа, и представители аристократии (С.П. Трубецкой, М.Н. Нарышкин, И.А. Анненков и некоторые другие), которые связывали себя со служебным поприщем в государственных учреждениях. В письмах Н.В. Басаргина, например, описываются попытки декабристов внедриться в сферу предпринимательства. В письме из Кургана И.И. Пущину он сообщает: «Еще до сих пор не знаю, за что приняться, чтобы не жить с копейки на копейку и не сидеть сложа руки. Может быть куплю и устрою мельницу – у меня уже есть одна на примете, только надобно хорошенько все узнать и обдумать. Здесь вообще это доставляет большие выгоды».

В другом письме тому же адресату он пишет, что «в семи верстах от города при реке Тоболе есть мельница, принадлежащая Мясникову (откупщику, т. е. оптовому торговцу спиртом. – В.Б.). Она разобрана и находится в бездействии. Мясников продает все материалы и свое право на эту мельницу, и мне было бы выгодно купить ее…». Однако этому проекту не суждено было сбыться по причине нехватки средств и переезда из Кургана в Ялуторовск.

Другой выдающийся теоретик и практик буржуазного переустройства общества – Гавриил Степанович Батеньков. О своем образовании Батеньков достаточно откровенно пишет в письмах на имя Николая I и членов Следственного комитета. По своей форме это большей частью доверительные письма, где автор убеждает следователей сначала в своей непричастности к делу «14 декабря», в своем кратком «безумном ослеплении», а затем осторожно, чтобы никому не навредить, дает признательные показания. Вот как пишет он о начале своего вольномыслия: «По вступлению в кадетский корпус я сдружился с Раевским, с ним мы проводили целые вечера в патриотических мечтаниях… С ним в первый раз осмелился я говорить о царе, яко о человеке и осуждать поступки с нами цесаревича. В Сибири, моей родине, сие не бывает».

Как было известно всем причастным к движению людям и их следователям, В.Ф. Раевский, названный впоследствии первым декабристом, с 1822 г. находился в Тираспольской крепости, и сильно навредить ему признание в юношеском вольномыслии не могло. Здесь же Батеньков говорит о своих занятиях античной историей, которая была одним из общих увлечений многих декабристов, склонности и талантах к точным дисциплинам – в 15 лет «почти самоуком постиг дифференциальное исчисление». В этой связи Батенькову приходится характеризовать себя исходя из любви к точным наукам: «Начав свое образование с наук точных, я никогда не был мечтателем. Всякий кто знает меня, знает человеком трудолюбивым, прямодушным, чуждым необузданных страстей, твердым в поведении, но всегда послушным и точным в исполнении законных велений (краснея, я сие говорю в похвалу о себе и единственно по внушению и необходимости)».

Что касается военных действий, то эта сторона в письмах Батенькова отражена меньше других сторон его деятельности. В одном из писем он отмечает, что военной славы он не искал, а всегда хотел быть ученым или политиком. В другом месте Батеньков  вспоминает, что, кроме всего прочего, в 1814 г. жизнь ему спас масонский знак его руки, положенной на одну из десяти ран, полученных в сражении при Монмирале. Два офицера французской гвардии обратили на это внимание и приказали санитарам отвезти русского офицера в госпиталь.

Воспоминания о войне содержатся также в переписке Батенькова с его давними и верными друзьями Елагиным и Аргамаковым, с другими адресатами и могут дать интересную картину образа мыслей юного офицера, брошенного в военный водоворот. Более подробно и обстоятельно Г.С. Батеньков должен был говорить о своем вступлении в тайное общество. Если образ мыслей его начал меняться в кадетском корпусе, то стремление к конкретным действиям проявилось, вероятно, в масонских ложах и на службе. В 1816 г. он сдал экзамен в Институте корпуса инженеров путей сообщения и перешел туда на службу, получив утверждение в звании поручика.

С апреля 1817 г. Батеньков занимался благоустройством г. Томска и одновременно учредил здесь ложу «Восточного светила». Вот как он писал об этом своим следователям: «Жил довольно долго в Томске, где из семи или восьми человек составили мы правильную масонскую ложу, и истинно масонскую, ибо, кроме добра ни о чем не помышляли».

В Томске Батеньков собирался жениться, но начались, как он говорит, гонения И.Б. Пестеля, сибирского генерал-губернатора, и он выехал из Сибири. Однако в пути состоялась встреча со Сперанским, которая их быстро сблизила. М.М. Сперанский обратил Батенькова в своего деятельного помощника. Первое испытание, которое получил будущий декабрист от несостоявшегося реформатора, заключалось в проверке просьбы из Омской крепости о постройке моста. Чиновники требовали 100 тыс. руб., но Батеньков, «обозрев на месте, нашел, что ежели употребить на поправку менее 1 тысячи, то мост прослужит еще несколько лет».

Отказ от денег, казалось, идущих прямо в руки, отказ от азартных игр («я в карты не играю» – гордо заявил на следствии декабрист и ему можно в этом верить), пренебрежение собственной карьерой – все это соответствовало неписаному кодексу чести декабристов. Ю.М. Лотман в своей работе «Декабрист в повседневной жизни» ввел эти новые, более тонкие мотивы в освещении облика дворянского революционера, которые получили достаточно широкое распространение среди исследователей и показали неисчерпаемость источников по истории декабризма.

Следственный комитет хотел представить дело так, будто после увольнения Батенькова из ведомства А.А. Аракчеева он остался без дела и, соответственно, без большого жалованья и это подтолкнуло его вступить в тайное общество. Напротив, увольнение заставило искать Батенькова другое место службы, и оно вскоре было найдено. Батеньков должен был стать «управляющим колоний Американской компании на Восточном океане» и переговоры были почти закончены: «Я обязывался служить 5 лет за 40 тыс. руб. ежегодно, полагая половину издерживать, а другую отсылать в иностранный банк, чтобы водвориться где-нибудь в Южной Европе навсегда».

Однако частое посещение конторы Российско-Американской компании в Петербурге, в которой, как мы уже отмечали, служил его дядя, которому она была многим обязана, привело Батенькова к знакомству с К.Ф. Рылеевым, А.А. Бестужевым, И.И. Пущиным, В.И. Штейнгелем и другими членами Северного общества. Все свои беды Батеньков связывал с директором компании Прокофьевым, с которым он встречался в Иркутске, Москве и Петербурге. В доме у него Батеньков бывал так часто, что «как бы принадлежал к его семейству, нередко по нескольку дней сряду и по несколько раз в день».

Вообще, надо сказать, во всех городах, где бывал Батеньков, он охотно и достаточно близко сходился с купечеством. В Петербурге, например, 12 декабря 1825 г., как пишет Батеньков, «я обедал и провел вечер у купца Кувшинникова, условились на завтра обедать или у купца Сапожникова, или у градского головы, я не знаю у кого именно, и заехал к коммерции советнику Прокофьеву, который должен был сие знать…».

К числу проектов Г.С. Батенькова относится и идея жениться на купчихе, самому стать купцом, дойти до звания градского головы и попробовать возвысить его до степени лорд-мэра. Другой проект был, пожалуй, самым смелым и честолюбивым. Он был упомянут в знаменитом «Алфавите декабристов» и заключался в том, чтобы «быть членом Временного правления и в виде регента управлять государством именем его величества Александра Николаевича».

Близость к видным государственным деятелям той эпохи – М.М. Сперанскому, А.П. Ермолову, А.А. Аракчееву, высокий авторитет в масонских ложах, влияние в буржуазных кругах, лидерские позиции среди декабристов – все это в глазах императора и его окружения делало этот проект вполне возможным и, вероятно, стало главной причиной заточения Батенькова в Петропавловской крепости на долгих 20 лет. Расстройство рассудка и сибирские корни декабриста были только поводом, чтобы не выполнить судебный приговор, относивший Батенькова к одному из высших разрядов государственных преступников с отбыванием многолетней каторги с последующим вечным поселением в Сибири.

Не лишена привлекательности и достаточно хорошо известна легенда о том, что когда Николай Павлович узнал о неучастии Батенькова в восстании, то предполагал выпустить его из крепости, наградить денежной премией и произвести в следующий чин, но тот отказался от милостей императора, справедливо полагая, что товарищи сочтут это наградой за предательство. Он написал письмо государю, где указывал, что хотя и не принимал участия в восстании, но сочувствует людям, которые в нем участвовали и если его выпустят, то он останется при своем прежнем мнении. Это сочли проявлением безумия, отправили к нему придворного доктора Арендта, но тот нашел умственное состояние арестанта вполне нормальным, и в результате расплата была жестокой – 20 лет строго одиночного заключения в каземате Петропавловской крепости, куда не проникал дневной свет, и только раз в год на Пасху дозволялось похристосоваться с комендантом.

В таких условиях представления о времени и пространстве приобретают особое содержание, что нашло свое отражение в философской лирике декабриста. Долгие годы, проведенные Батеньковым в каземате, наложили определенный отпечаток на его преобразовательские планы. Человеческий фактор в решении проблем управления отошел у него на второй план. Свои надежды на улучшение жизни в Сибири он связывает с новыми законами. В своем проекте «Заметки по административным вопросам» Батеньков писал: «Закон есть умный вывод из оснований всей народной жизни, выраженный в нравах и обычаях». Впрочем, и умные законодатели не могли, по мнению Батенькова, изменить положение, поскольку укрощали зло, а добро творить необходимо из нравственных побуждений. В этом проявлялись его прежние масонские убеждения. Годы заключения в каземате не притупили у Батенькова интереса к людям, которым он в своих письмах дает точные и глубокие характеристики.

Обратим внимание на историю взаимоотношений ссыльного декабриста с предпринимательскими кругами г. Томска в 40–50-е гг. XIX в. 26 июля 1847 г. Батеньков пишет своей давней хорошей знакомой Е.П. Елагиной: «Лето я пережил в саду, в беседке. Это среди города при доме Философа Александровича Горохова, почти с детства со мною дружного и владеющего в Енисейской губернии важными золотыми приисками. У него жив еще отец, 80-летний старец, также лет 30 мне известный, и теперь мой товарищ, по отсутствию хозяев».

Вполне дружеские отношения сложились у Батенькова и с другим крупнейшим сибирским золотопромышленником – И.Д. Асташевым, в доме у которого он часто бывал, пользовался его обширной библиотекой и делал хозяину переводы из иностранных книг, газет и журналов. Многие просвещенные чиновники также вслед за губернатором были к декабристу вполне расположены: принимали его в своих домах и отдавали визиты ему, доверяли воспитание своих дочерей, делали заказы на переводы и инженерные проекты. Неоценима помощь Батенькова в устройстве в Томске местного исправника Лучшева и его семейства.

Письма к Батенькову в Томск приходили на адрес томского губернатора П.П. Амосова, лично ему знакомого, поэтому трудно вообразить, что здесь они могли перлюстрироваться. Г.С. Батеньков близко к сердцу принимал беды и огорчения своих томских знакомых. Накануне разорения Ф.А. Горохов пережил семейное горе. Вот как Батеньков сообщает об этом своему другу И.И. Пущину: «наш местный некрополь нельзя сказать, чтоб был в полном застое. В начале февраля скончалась всем известная госпожа Горохова… Потеря чувствительная для всего города, чувствительная и для меня по закоренелой семейной приязни: прошедшее лето я у нее и прожил в садовой беседке. Это женщина 33 лет, мать 9 детей, дочь, сестра, обладательница ежегодных 50 пудов золота и, что всего важнее, всегда готовая на доброе дело». Через несколько месяцев Батеньков похоронил и отца Ф.А. Горохова – Александра Михайловича, который в 1819 г. был советником гражданского и уголовного суда в Томске и, конечно, был хорошо знаком с Батеньковым, проходившим там службу. «Он дал добрый пример христианскою кончиною, сохранив до конца умные силы. Я прожил с ним прошедшее лето и любил его слушать, потому что он едва ли не все перечитал» – писал Батеньков в письме к Пущину.

Приведенный здесь материал и первичный анализ позволяет отнести Г.С. Батенькова к умеренным реформаторам либерального толка. На склоне лет свое кредо он сформулировал так: «Учреждения наши достаточны и разумны. Они нуждаются только в нас, в нашей любви и энергии, в наших силах правды и честности и даже в материальных средствах». Пребывание этого декабриста в Томске только подтверждало его слова и дела по нравственному совершенствованию человека в русле православия и просвещения. Такой путь был, по нашему мнению, наиболее разумным вариантом преобразований через последовательный прогресс и эволюцию, через развитие производительных сил страны и отдельных ее регионов, через общий подъем экономики Сибири и ее социального устройства по примеру Северной Америки. Будь проекты Батенькова реализованы, гражданских войн и прочих катаклизмов России удалось бы, вероятно, избежать.

Томский период жизни Батенькова освещен в научной и научно-популярной литературе достаточно полно. Отметим, что в народной памяти он остался как подвижник, который хотя и вел странный образ жизни, но для людей был добр и открыт, мудр и доступен. В Томске с особой силой проявился его давний идеализм. Надежды на подъем экономики Сибири за счет «золотой горячки» не оправдали себя, поэтому решающее значение Батеньков придавал образованию, успехам разума, передовым идеям. В то же время он был чрезвычайно набожен, посещал все церковные службы, почти наизусть знал библию. Не имея своей семьи, он очень любил детей и много с ними занимался. Бывшие его ученицы, преимущественно купеческие дочери, уже выйдя замуж, часто бывали у него в гостях, относились к нему с огромным уважением.

В Томске Батеньков вел здоровый образ жизни, приобрел страсть к купанию до заморозков, оставался всю жизнь строгим вегетарианцем, не пил водки. Ссыльный декабрист был высок, хорошо сложен, прямой нос и волевой подбородок придавали ему удивительное сходство с Наполеоном. Хотя Батеньков и был принят в высшее томское общество, но щепетильно относился к своей материальной независимости и вел строгие расчеты с богатейшим золотопромышленником Гороховым, когда тот был в зените своей славы и богатства. Сибирь представлялась ему наиболее подходящим краем для проверки задуманных преобразований еще до вступления в тайное общество.

В практической сфере, благодаря своему влиянию на Сперанского, Батенькову удалось помочь назначению на пост енисейского губернатора А.П. Степанова, человека либеральных убеждений. Впоследствии Степанов, оставаясь в губернаторском кресле, стал известным писателем, историком и краеведом, помогал следовавшим через Красноярск декабристам, был редким исключением из российских губернаторов благодаря своей честности и просвещенности. По своему мировоззрению томский декабрист был сугубым идеалистом, и решающее значение придавал образованию, успехам разума, передовым идеям, справедливо считая их главным двигателем исторического прогресса.

Надежды Батенькова на подъем производительных сил Сибири в связи с золотой лихорадкой не оправдались. Лихоимство и взяточничество процветали, нищета рабочих и поселенцев не иссякала. Однако был выход из тупика – введение частной собственности на землю для тех, кто на ней работает, развитие фермерских хозяйств с применением наемного труда, улучшение водных и сухопутных путей сообщения, предоставление Сибири автономии. Такие принципы благоустройства края сделали бы честь современному политику, но где они, люди, радеющие за процветание своей большой и малой родины. Одним из путей преодоления регионального сибирского кризиса другой декабрист – Д.И. Завалишин, знавший Сибирь, как и Батеньков, еще до ссылки, считал естественное прорастание буржуазных отношений в социально-экономическое пространство страны. В Петербурге такой процесс он наблюдал в верхах: «на собраниях Российско-Американской компании рядом сидели высшие сановники и купцы с мещанами, имевшие на это право по числу своих акций».

Такие картины наблюдались в золотопромышленных компаниях, где главным мерилом авторитета стали размер капитала и возможности его приумножения. В Сибири такие процессы были отмечены в местах поселений декабристов в Чите и Петровском заводе. Несмотря на запреты и ограничения, некоторым состоятельным декабристам удавалось получать средства от родных из Европейской России и, по приблизительным подсчетам, только в Чите было получено около 400 тыс. руб. ассигнациями. Такие средства стали сильным толчком для развития местной торговли и в лавках можно было купить все, что только продавалось в России. Потребности ссыльных декабристов в продуктах, различных вещах и просторном по сибирским меркам жилье благотворно повлияли на развитие сельского хозяйства и ремесла, торговли и промыслов.

Остановимся еще на одном аспекте прошлого Сибири, который декабристы развернули в серьезный тезис развития края. Речь идет о сопоставлении Сибири с бурно развивающимися Северо-Американскими Соединенными Штатами. Талантливый штабной работник, выпускник знаменитой Школы колонновожатых, которому прочили выдающуюся роль в полководческом искусстве, – Н.В. Басаргин в своих замечательных, едва ли не лучших среди декабристов записках, говорит об этом так: «Чем дальше мы подвигались в Сибири, тем более она выигрывала в глазах моих. Простой народ казался мне гораздо свободнее, смышленее, даже и образованнее наших русских крестьян, и в особенности помещичьих. Он более понимал достоинство человека, более дорожил правами своими. Впоследствии мне не раз случалось слышать от тех, которые посещали Соединенные Штаты и жили там, что сибиряки имеют много сходства с американцами в своих нравах, привычках и даже образе жизни. Как страна ссылки, Сибирь снисходительно принимала всех без разбора».

Умный и наблюдательный Н.В. Басаргин был тесно связан с сибирским купечеством и  третьим браком женат на дочери купца Медведева (родной сестре Д.И. Менделеева, который по материнской линии происходил из купеческого рода Корнильевых). В своих записках Басаргин предложил программу вывода Сибири из бедственного положения. Во-первых, он предлагал открыть в каком-либо сибирском крупном городе высшее учебное заведение. Такое заведение должно было готовить, прежде всего, деловых технически грамотных людей, способных руководить предприятиями. Н.В. Басаргин писал: «Мне самому случалось видеть, как иногда самое выгодное промышленное или фабричное предприятие не имело успеха и вовлекало в огромные убытки именно оттого только, что вместо дельного и знающего человека употребляли какого-нибудь словоохотливого хвастуна, обманувшего рассказами о своих познаниях и обещаниями выполнить то, о чем не имел никакого понятия».

Во-вторых, Н.В. Басаргин предлагал привлекать в экономику Сибири средства за счет учреждения здесь банков, которые могли бы обеспечить предпринимателей доступным и дешевым кредитом. Страхование недвижимости и товаров также, по его мнению, должно было превратить «в производительные капиталы те средства, которые остаются теперь без всякого производительного движения».

В-третьих, необходимо было усовершенствовать законодательство, которое бы не только воспрещало, но и содействовало бы учреждению разного рода частных компаний как на акциях, так и по условиям и договорам. «Тогда могли бы образовываться огромные капиталы для таких предприятий, к которым невозможно приступить одному частному лицу, как бы ни велико было его состояние», – справедливо замечал декабрист.

В-четвертых, необходимо было более активно привлекать в дело частные капиталы. «Большие сибирские капиталисты – некоторые из них золотопромышленники и откупщики – живут большей частью в России и употребляют все то, что доставляет им Сибирь, не в самом крае, а вне его. Маленькие – боятся пускать свое достояние в такие обороты, где опасаются первой неудачи, и занимаются только тем, к чему привыкли, чем занимались исстари и что приносит хотя и небольшой, но верный доход».

Сам Н.В. Басаргин предпринимательством занимался, но без особого успеха. Его программа обеспечения благоприятных условий для сибирских деловых людей была для своего времени весьма обширна и хорошо продумана. Ее реализация, да еще с дополнениями из разумных предложений других декабристов, могла двинуть сибирскую экономику по пути свободного капитализма американского типа и дать результаты, сходные с результатами Северо-Американских штатов.

Сравнение Сибири с Америкой довольно часто встречается в воспоминаниях и письмах А. Розена, В. Штейнгеля, С. Волконского, И. Пущина и некоторых других видных декабристов. Известны слова И.И. Пущина из письма к своему лицейскому учителю, а потом и директору Царскосельского лицея Энгельгадту: «Она (Сибирь. – В.Б.) могла бы также отделиться от метрополии и ни в чем бы не нуждалась – богата всеми дарами царства природы. Измените только постановления, и все пойдет улучшаться».

Хорошего мнения придерживался И.И. Пущин и о сибиряках, особенно о некоторых купцах. Как пишет он в другом письме к Е.А. Энгельгадту, в Ялуторовске, где дружно проживало пять его товарищей-декабристов, есть «одна семья, с которой часто видаюсь, это семья купца Балакшина. Очень добрый и смышленый человек, приятно с ним потолковать и приятно видеть готовность его на всякую услугу. Он исполняет наши поручения, выписывает нам книги и журналы, которые иначе бы доходили до нас через Тобольск. Все это он делает с каким-то радушием и приязнью».

Не чужды им были и предпринимательские проекты. Например, И.И. Пущин всерьез обсуждал возможность заняться со своим родственником золотопромышленностью, и только советы друзей, которые не могли представить его в этой роли, заставили отказаться от этого проекта. Сын декабриста И.Д. Якушкина Евгений был в 1855–1856 гг. в Сибири, где встречался друзьями своего отца и оставил об этом любопытные записки. В Ялуторовске он отметил вполне барский их образ жизни, когда ссыльные устраивали друг для друга званые обеды и ужины, допоздна играли в карты («разумеется, на деньги»), вели приятные и полезные друг для друга беседы, часто писали друг другу письма и т. д. Некоторые из них ходили на службу и занимались своими делами в меру сил и способностей. Вот как описывается Е.И. Якушкиным хозяйствование Н.В. Басаргина, Е.П. Оболенского в купленной ими мельнице на Тоболе, верстах в 7 от Ялуторовска: «Управление принадлежит Басаргину, который не позволяет мешаться в это дело Оболенскому и хорошо делает, потому что тот непрестанно составляет самые неудобоисполнимые проекты, между которыми не последнее место занимает проект железной дороги от мельницы к Ялуторовску».

Таким образом, сами декабристы не прочь были заниматься предпринимательством. Одних заставляла самая настоящая нужда, и они связывали свои занятия с получением дополнительных средств, а для других было потребностью освоить новый род деятельности и на практике подтвердить свои научные и теоретические построения. По крайней мере, около 30 ссыльных декабристов оставили свои теоретические рассуждения и наблюдения о путях развития сибирской экономики. Суть их теоретических построений по подъему производительных сил Сибири во многом сводилась к воплощению выработанной ими ранее программы тайной организации будущих декабристов – Союза благоденствия.

Эти программные тезисы, например в сельском хозяйстве, можно свести к следующим: ослабить налоговое бремя на сибирских крестьян; объявить продажу казенных (кабинетских) земель в частные руки, в первую очередь земли Алтайского горного округа; организовать на территории края образцовые хозяйства, где крестьяне могли бы учиться современным технологиям, закупать сортовые семена и племенной скот. В некоторых городах нужно было бы организовать аграрные школы для обучения крестьянской молодежи; оказывать экономическую помощь крестьянам, изъявившим желание переселиться в Сибирь, открыть в каждой волости крестьянские банки и провести другие преобразования, которые сделали бы Сибирь житницей России.

Для промышленного развития края декабристы предлагали также широкую программу преобразований, в которую входили мероприятия по разведке природных богатств края, привлечение российского и иностранного капитала для их разработок, поощрение образования торгово-промышленных компаний, открытие разного уровня учебных технических и коммерческих училищ, широкое использование в экономике достижений науки и техники, включая строительство железной дороги от Перми до Тюмени и улучшение проселочных дорог по всему краю. Оценивая эту программу, следует заметить, что она носила в целом вполне реалистичный и прогрессивный характер и ее реализация связывалась в первую очередь с просвещением народа, появлением в Сибири людей нового поколения, которые поведут активную борьбу за внедрение этих, по сути своей капиталистических, отношений в промышленность и сельское хозяйство края.

Многие из декабристов на практике попытались реализовать свои проекты с различной степенью успешности. Но не это главное, самым выдающимся результатом пребывания декабристов в Сибири стал интеллектуальный и нравственный прорыв общественного сознания в сторону пробуждения творческих и производительных сил региона. Элита российского общества, оказавшись в условиях ссылки, оставила глубокий след в истории Сибири, помогла сибирякам осознать свою значимость и право на собственный голос.

По нашим наблюдениям, в трудах декабристов заложено оригинальное и глубокое понимание внутренней политики в отношениях центра и окраин, столицы и провинции. Сопоставляя различные точки зрения декабристов на эти проблемы, можно найти у них, например, истоки радикальных большевистских преобразований или высказанную ими впервые областническую позицию. Тема нуждается в дальнейшем изучении и должна принести пользу как в теоретическом плане, так и в практической деятельности по рационализации и улучшению сибирской жизни. 

2

2. Предпринимательская деятельность декабристов  в Сибири

Одной из причин того, что декабристы, обремененные возрастом и болезнями, но остававшиеся сильные духом, вынуждены были окунуться в предпринимательство, нужно признать их постоянное безденежье, что не являлось, впрочем, для ссыльных дворян, как и для всего дворянства, исключением. Декабристы, на наш взгляд, явились своего рода микроскопическим слепком со всего российского дворянства в социальном и имущественном плане. В массе своей оно не было богатым. Бросалось в глаза богатство немногочисленной дворянской элиты, состоявшей из высших служащих и богатейших помещиков, что часто совпадало.

Известный историк Б.Н. Миронов на основе глубокого анализа статистических материалов приходит к выводу, что в конце XVIII – первой половине XIX в. число крупнейших помещиков и их крепостных увеличилось в полном соответствии с естественным приростом тех и других, а число мелких помещиков и их крепостных уменьшалось вопреки существующему естественному приросту. «В целом для всего этого периода крупные помещики обеспечивали расширенное воспроизводство как самих себя, так и своих крестьян, средние – простое (или приближающее к нему воспроизводство), а мелкие помещики не обеспечивали даже воспроизводства себя и своих крестьян».Обнищание мелкого и обеднение среднего поместного дворянства широко освещено в русской классической литературе и многочисленных воспоминаниях. Главная причина этого явления – отрицательный баланс своего бюджета, расходы, превышающие доходы.

Это заметил и мягко поучал своих младших соузников, как старший по возрасту и жизненному опыту, С.Г. Волконский. Например, Пущину и Оболенскому он пенял: «У нас в кругу один вопль безденежья – кажется и вы, как Евгений (Оболенский. – В.Б.) сказывал, брались за шубы и за часы для реализации – поэкономничайте, добрый друг, пора». Сам же князь Волконский благополучно сводил концы с концами, занимаясь хлебопашеством, имея даже «барышок», который тратил на баловство и прихоти свих детей. Однако его прибыль была результатом кропотливого и постоянного труда, когда он входил во все тонкости своего дела. Его часто можно было видеть в поле и на конюшне, на базаре и в трактире, где он, закусывая серым хлебом, оживленно беседовал с мужиками о видах на урожай и ценах на зерно. Иногда он появлялся в салоне своей жены, где собиралось светское общество Иркутска, нарушая покой и приличия своим видом и запахами скотного двора и конюшни, хотя, как известно, принадлежал по праву к высшей российской аристократии. Впрочем, как выяснила недавно О.И. Киянская, желание бравировать досталось С.Г. Волконскому и его братьям от отца, который, в свою очередь, любил подражать в этом А.В. Суворову.

С неожиданной стороны раскрылся в Сибири А.И. Якубович, сыгравший неоднозначно оцениваемую своими соратниками роль. Герой войны на Кавказе, несколько раз тяжело там раненный, оставивший по себе память забияки и бретера, подобно образу Долохова в «Войне и мире» Л.Н. Толстого, Якубович писал из Енисейской губернии письма вполне делового содержания. Например, в письме от 11 декабря 1840 г. В.Л. Давыдову он пишет: «Ты знаешь уже через Мальвинского (отставного офицера, известного сибирского авантюриста и золотопромышленника. – В.Б.), что мне поручил сделать закуп 31 тыс. пудов муки, менее месяца я все обработал; доставил более 7 тыс. [рублей] выгоды своим доверителям и сам получил следующую выгоду: мне за комиссию очистилось 2 тыс. 80 руб. – из них я уплатил Оболенскому 800 руб. и оставил себе на содержание по 75 руб. в месяц, сшил волчью шубу и обзавелся новой амуницией; но самое главное выиграл неограниченное доверие, следствием которого я теперь главный винокур Александровского завода, главный подвальный и поверенный откупа…».

Сомнительная карьера для бывшего драгунского капитана Якубовича – быть в Сибири главным подвальным (старшим кладовщиком), но в тех условиях нужно было не только выживать, но и постараться жить сообразно своим представлениям о качестве жизни. Жажда деятельности охватывала декабристов в Сибири и проявлялась в разных областях. В том же письме Якубович говорит об открытии им каменного угля и, «если будет пароходство, то ты, брат, узнаешь, как мы умеем уголь превращать в золото».

Как и следовало ожидать, служба по откупам – производство и продажа спирта и водки в масштабах губернии – не удовлетворяла честолюбивую и деятельную натуру Якубовича, и он решил попытать счастья в золотопромышленности, которая его и подвела. В письме от 18 октября 1841 г. он пишет, что вернулся с приисков и нашел свое хозяйство в полном разорении и, «чтобы исправить положение, занял у золотопромышленника П.Е. Кузнецова 8 тыс. руб. и заготовил 3259 копен сена, доделал флигель (славную русскую избу на 30 человек). Конюшню крепкую с полом и яслями на 100 лошадей, два амбара, три зимовья для чернорабочих, кузницу с белой баней в одной связи, очистил тайгу с версту, нажег угля 60 коробов и вырубил к зиме дров 100 саженей».

Такая энергия при осуществлении достаточно обширных планов была присуща многим декабристам, особенно тем, которые проживали в Енисейской губернии. Многие из них могли повторить слова А.И. Якубовича о том, что их «съедает демон деятельности и предприимчивости – голова полна проектов, да бодливой корове бог рогов не дает». Охарактеризовать результаты такой деятельности не позволяют объемы данной главы, хотя некоторые сюжеты уже намечены в наших статьях и в монографии Т.А. Бочановой, посвященной научной и административно-хозяйственной деятельности декабристов в Западной Сибири.

В то же время иногда следует с доверием относиться к словам декабристов, когда они с иронией говорят о своей хозяйственной деятельности. Например, Г.С. Батеньков в письме от 22 августа 1855 г. И.И. Пущину в Ялуторовск так рисует свое положение: «Карман мой весь в дырах, наполнять его трудно, а наполнить невозможно. Прекрасный исход из 30-летнего карантина… Сметал уже 900 копен сена и сжал 1030 снопов, которые, разумеется, при хозяйских моих способностях обойдутся в полтора раза дороже базарных. Нет, на будущий год меня уже не подденут, залягу на бок, да как усталый верблюд не тронусь с места».

Истоки предпринимательства декабристов видятся нам в создавшихся в период их ссылки условиях: относительная свобода действий и передвижения по Сибири, недостаток материальных средств и необходимость их зарабатывать. Важной причиной было их желание реализовать себя в новых для них областях промыслов и торговли, жажда новых знаний и впечатлений, азарт людей, привыкших к риску на войне, дуэли или за карточным столом. Заразительно на них действовали и примеры быстрого обогащения некоторых дельцов во время «золотой лихорадки». Кроме этого, большинству из них, не принадлежавших к аристократии, был знаком деловой мир не понаслышке. Например, некоторые из них были прежде близки к Российско-Американской компании, а К.Ф. Рылеев был здесь одной из ключевых фигур, проживал с семьей в квартире при правлении компании и проводил там собрания будущих декабристов. Эта компания, по мнению современников и следователей по делу декабрьского восстания, была заражена вирусом оппозиционности.

Погружение в атмосферу предпринимательства, на наш взгляд, было вполне закономерно, т. к. основной доминантой деятельности компании была крупная коммерция в разных сферах, постоянные контакты с Северо-Американскими штатами, которые тогда были одним из образцов буржуазных свобод и динамичного развития. Близость к действующим предпринимателям помогала декабристам вырабатывать вполне буржуазные по своей сути методы работы. Яркий и убедительный пример тому дают письма и показания Г.С. Батенькова, где он говорит о своем дяде, управляющем одним из филиалов, который с раннего детства оказывал на него влияние. Накануне восстания 14 декабря 1825 г. сам он был готов встать во главе владений компании в Северной Америке с годовым окладом в 40 тыс. руб., что в несколько раз превышало жалованье высших чиновников империи, например, губернаторов и генерал-губернаторов.

Известный русский путешественник и бытописатель С.В. Максимов отмечал интерес декабристов к практической хозяйственной деятельности. Симпатизируя декабристам, Максимов приходит к выводу, что они были лучше в такого рода делах, чем местные старожилы. Причину такого парадокса писатель видит в том, что «разумная теория всегда бывает плодотворна и в практическом приложении, а разумная практическая деятельность, точность наблюдения, личный практический опыт дают единственный и надежный материал для правильных выводов в теории».  На наш взгляд, универсальной и полезной для практической деятельности теории у декабристов не было, но был высокий уровень общей культуры, хорошее специальное, например, военное образование, которые легко можно было трансформировать в полезные для себя формы общения и практической деятельности.

Интересно отметить, что В.Ф. Раевский (по словам его биографа П.Е. Щеголева, «первый декабрист») был знаком с Г.С. Батеньковым еще в юности, когда они находились на обучении в Дворянском полку при Втором кадетском корпусе в Петербурге. Именно там они получили вместе с К.Ф. Рылеевым и другими кадетами тот заряд свободомыслия, который их привел затем в тайное общество. После долгих лет заключения Раевский оказался в 1828 г. в ссылке в селе Олонках около Иркутска, где развернул кипучую предпринимательскую и посредническую деятельность. От имени крестьян он договаривался о поставке купеческих грузов, о подрядах по заготовке леса и сельхозпродукции, транспортировке спирта с Александровского винокуренного завода и других обычных для сибирского купца делах.

Успешно занимался Раевский и сельским хозяйством – выращивал арбузы, огурцы. Тем не менее обычные для сибирского предпринимателя риски и необходимость содержать большую семью (8 детей и родственники жены) не позволили ему стать крупным дельцом, и он вынужден был устроиться служащим акцизного ведомства в Балаганском уезде. Высокое жалованье и относительная свобода от чиновничьего произвола привлекала к службе по акцизу и некоторых других декабристов. Сам В.Ф. Раевский водку принципиально не пил, сохранил до глубокой старости отменное физическое здоровье и нашел в Сибири свое счастье. В 1858 г. он на короткое время посетил европейскую часть России, но вскоре вернулся в свои Олонки, где и умер в 1872 г., оставив после себя добрую память у местных жителей, замечательную школу и прекрасный дом с разбитым вокруг него парком. Талантливый поэт, творчеством которого интересовался А.С. Пушкин, Раевский оставил проникновенные строки о Сибири, ее месте в жизни автора и читателей, судьба которых была связана с этим краем:

Здесь берег мой, предел надежд, желаний,
Гигантских дум и суетных страстей;
Здесь новый свет, здесь нет на мне цепей –
И тихий мир, взамену бед, страданий,
Светлеет вновь, как день в душе моей.


После десятилетнего пребывания многих декабристов на Петровском заводе и в других, стеснявших их личную свободу «исправительных заведениях», настало время их ссылки. Этот период совпал с «золотой лихорадкой», охватившей Сибирь после открытия золотых россыпей в Енисейской тайге. Можно было без дорогого и сложного оборудования добывать не «жильное», как прежде, а рассыпное, в виде песка и самородков, золото. Стихия охоты, рискованного поиска своего «случая» была знакома дворянам по военной службе, приходившейся на войну 1812 г. и заграничные походы, с азартными карточными играми, с дуэлями и другими действиями, в которых нужно было проявить личную храбрость, независимость суждений и самостоятельность в принятии решений. Не мудрено, что некоторые из ссыльных отозвались на негласный призыв к рискованным предприятиям и ринулись в новый для себя бой – поиски золота.

Из писем С.Г. Волконского, хранящихся в Рукописном отделе Российской государственной библиотеки, известно, что А.И. Якубович откликнулся в числе первых: «Якубович на днях отчалил в Енисейскую губернию… Новый род занятий у него ввиду – хочет заняться подрядами, поручениями золотоискателей. Здесь (в Иркутске. – В.Б.) дела его оборотные шли очень хорошо, авось и там пойдет на лад: лихой кавказский витязь – удачный сибирский спекулянт».

Термин спекулянт имеет здесь положительный смысл, т. е. человек, извлекающий свою выгоду из ситуации. Тем не менее в Сибири это слово не любили, связывая его с делами в «белых перчатках», которые здесь не приветствовались. Нужно было иметь высоких покровителей, щедро «смазывать» взятками бюрократический аппарат, глубоко внедриться в местные нравы и обычаи. Декабристы такими качествами не обладали. Их отличала особая нравственная чистота и порядочность, которая зачастую была демонстративной. Об этом в свое время писал Ю.М. Лотман в специальной статье, имевшей достаточно широкий научный и общественный резонанс. В последующем он расширил и развил аргументацию в пользу этой особенной для части дворянства манере поведения – основе этики декабристов. Фактов, доказывающих такую необходимую, но редкую для русской действительности черту, вполне достаточно. О честности многих декабристов ходили легенды.

Пример тому – увлечение золотопромышленностью А.В. Поджио, который некоторое время давал уроки сыновьям крупного иркутского купца Белоголового. Однако после женитьбы Поджио на классной даме иркутского девичьего института Л.А. Смирновой и рождения дочери Вареньки, он поддался искушению испробовать свое счастье в золотопромышленности. Как писал мемуарист Н.А. Белоголовый, известный в России врач и общественный деятель, «итальянская пылкость в заботе о семье заставила его удариться в золотопромышленность для того, чтобы обеспечить будущность жены и дочери, т. к. сам он по личным свойствам был человеком без всяких любостяжательных наклонностей и привык довольствоваться только самым необходимым. Однако прииск не только не обогатил А.В. Поджио, а напротив поглотил и тот скромный капиталец, которым он владел; словом, повторилась история, столь часто случающаяся в Сибири».

Опубликованные Н.П. Матхановой письма декабриста позволяют детально проследить его предпринимательство в этой области. Со всей присущей ему страстью он принялся за поиски золота, сам, выехав в глухую тайгу с семьей, руководил работами на приисках. Оказывается, компания по добыче золота состояла из трех человек: А.О. Поджио, племянника А.В. Поджио, на имя которого была произведена регистрация в 1853 г., С.П. Трубецкого, главного спонсора производимых работ, и самого декабриста, который являлся как бы менеджером компании. Нанималось ежегодно около сотни рабочих, закупались необходимое оборудование и припасы, производились разведочные работы, но средств для продолжения работ не хватало и они, после отказа Трубецкого в финансировании, были свернуты. Интересно, что продолжение поисков золота в тех местах дало хорошие результаты. Крупнейший российский золотопромышленник И.Ф. Базилевский добыл там в сезон 1865 г. около 3,5 пуд. золота (около 57,4 кг), о чем сам сообщил А.В. Поджио при встрече в Женеве.

По сведениям А.Е. Розена, А.И. Якубович на поселении в Сибири основал небольшую школу и устроил небольшой мыловаренный завод. Дела он повел, по словам мемуариста, «так исправно и удачно, что не только сам содержал себя безбедно, но помогал другим беспомощным товарищам и посылал своим родным гостинцы, ящики лучшего чая»38. Правду от слухов здесь трудно отличить, т. к. находились они в разных городах: Якубович в Енисейске, где в 1845 г. и умер, а барон Розен – в Кургане. В этом небольшом зауральском городе, расположенном в благоприятной для сельского хозяйства степной полосе, Розен развил кипучую деятельность.

Получив 15 десятин пахотной земли, он взял в аренду еще 45 десятин, вывез от винокуренного завода несколько десятков возов золы, еще больше навоза, применял нехитрые на первый взгляд, но эффективные орудия труда – каток из лиственничного бревна, особого устройства бороны, более сложный, чем трехполье, севооборот – и результаты не замедлили сказаться. Крестьяне приходили смотреть на новинки и перенимали опыт. Трудности с наймом работников Розен преодолевал традиционно: «Стоило только объявить по ближним деревням, что приглашаю сто человек на помочь в назначенный заранее день, то мог быть уверен, что непременно прибудут, даже с излишком. Причина того, что не идут работать даже за высокую плату (рубль и более в день на человека) не только в зажиточности местного населения, но и в том, что сибиряк любит повеселиться: помочь для него – угощение и бал».

В воспоминаниях Н.А. Белоголового содержатся также сведения о другом декабристе – В.А. Бечаснове, который, по словам мемуариста, «особенно крупным умом не отличался и не выдавался своим образованием над общим уровнем провинциального общества, как его товарищи, но, тем не менее, это был чрезвычайно добрый и честный человек. С отцом моим у него было общее промышленное предприятие, а именно, отец дал деньги, а Бесчастнов устроил в 12 верстах от Иркутска небольшую маслобойню, на которой приготовлялось конопляное масло. Предприятие было грошовое, а потому отец мало им интересовался, но Бесчастнов по понятной причине, что других материальных ресурсов у него для жизни не было, был весь поглощен им». Такая поглощенность, увлеченность и преданность делу давала неплохие результаты.

Происходивший из беспоместных дворян Рязанской губернии В.А. Бечаснов получил образование «на медные деньги» в уездном училище, губернской гимназии, втором кадетском корпусе и после 7-летней службы унтер-офицером стал прапорщиком. Принадлежал к «Обществу соединенных славян» и сначала был осужден в каторгу навечно, но срок сократили до 13 лет, и после выхода на поселение женился на крестьянке Анне Кичигиной. У них было 7 детей, и даже амнистия 1856 г. не могла его заставить переехать в Россию. Он остался в Сибири и умер в 1859 г. в Иркутске, где и похоронен.

Об отношении к предпринимательству можно судить, в частности, по словам А.И. Якубовича, который на следствии так говорил о русском купечестве: «В первых двух гильдиях есть много людей образованных, способных и имеющих в характере и на себе печать русской народности, довольно предприимчивых, но не ободренные правительством остаются при ничтожном круге действий, не имея капиталов, дабы составить компании, уступили все выгоды внешней торговли иностранцам и довольствуются маловажными предприятиями. Третья гильдия многочисленна и приносит великую пользу государству, занимаясь внутренней промышленностью, но без решительного содействия правительства купечество не в силах доставлять на место требований русские произведения и из первых рук получать товары востока и юга».

Эти слова во многом созвучны позициям современных исследователей предпринимательства. Например, В.А. Ламин отмечал, что «сибирский предприниматель более всего страдал от отсутствия капиталов, чем от поиска или недостатка точек его приложения. Оборотные средства крупных сибирских торгово-промышленных фирм постоянно находились в напряжении. Расширение масштабов предприятия поглощало складывающиеся накопления без остатка».

Остается отметить, что мы разделяем такую точку зрения на взаимоотношения государства и предпринимателей с уточнением, что и в современных условиях история повторяется – малый и средний бизнес поднимают больше на словах, чем на деле. О своей дружбе с томскими купцами польского происхождения Поклевскими Г.С. Батеньков писал И.И. Пущину в феврале 1855 г.: «По какому праву не известили вы меня ни словом, о таком милом, образованном и дружелюбном семействе, как Викентия Поклевского? Они всю ялуторовскую колонию, а особливо Басаргиных, знают как свои пять пальцев и, явясь сюда без всякого письменного вида, отняли у меня несколько месяцев самого приятного знакомства».

Как известно, В.Ф. Поклевский был младшим братом крупного сибирского дельца А.Ф. Поклевского-Козелл, который приехал сюда раньше своего брата и служил сначала мелким чиновником, а затем стал крупным винозаводчиком и виноторговцем. Викентий Поклевский был сослан в Сибирь после польского восстания 1830 г. С 1854 г. он жил в Томске, владел Рыболовским стеклоделательным заводом, имел дом и принимал вместе с женой Эрнестиной, замечательной женщиной, гостей, в число которых и вошел ссыльный декабрист.

Достаточно широкую известность в Сибири получил упоминавшийся нами Н.В. Басаргин. Происходил он из мелкопоместных дворян Владимирской губернии (56 душ на двоих с братом, заложенных к тому же в Дворянский банк), учился в школе колонновожатых (будущая академия Генерального штаба), имел успехи в математике и вполне удачно делал успешную военную карьеру. В Сибири после освобождения из каторги он служил сначала писцом, а потом канцелярским служителем в нескольких сибирских городах (Туринск, Курган, Омск, Ялуторовск). Через обширный опыт чиновничьей службы в различных сибирских учреждениях, родство и общение с деловыми кругами, Н.В. Басаргин хорошо знал Сибирь. Талантливый мемуарист и публицист, он нарисовал красочную картину сибирского предпринимательства, которая дает нам возможность оценить отношение декабристов к деловой жизни региона и определить в ней их место.

В своих записках Басаргин отмечал, что один зажиточный крестьянин в Восточной Сибири имел большую запашку, постоялый двор, занимался извозом и нанимал работников, но расширять свое дело не хотел. Он говорил декабристу, что «мог бы еще больше разбогатеть, стоило только пуститься в казенные подряды, меня не только приглашали, и насильно втягивали чиновники; да сам не захотел: тут не всегда делается на честных правилах, надобно давать, а чтобы давать, надобно плутовать, воровать у казны, да и концы уметь хоронить. Мне этого не хотелось, пусть уж другие от этого богатеют, а не я».

Такого, вполне естественного с точки зрения честного человека, правила придерживались и декабристы, которые пробовали себя в предпринимательстве. Братья Бестужевы были еще более известны в Сибири, чем Н.В. Басаргин. Они до восстания также получали средства к существованию за счет службы, а в ссылке активно проявляли частную инициативу. Например, двое из них, Михаил и Николай, были после каторги переведены за Байкал в Селенгинск, «где оставили по себе отличную память, т. к. много содействовали поднятию этого небольшого городка, как в умственном так и в экономическом отношении. Их труды и участие в обучении детей дали впоследствии таких хороших и образованных сибирских купцов, каковы были Старцевы и Лушниковы».

В Забайкалье Бестужевым удалось организовать компанию по выращиванию породистых овец-мериносов, изобрести удобную для горной местности повозку-двуколку, которую там называли «бестужевкой», но эти и другие подобные занятия не дали им существенных материальных результатов. Тогда Н.А. Бестужев стал писать портреты по достаточно высокой цене (100 рублей за мужской портрет, 150 – за женский). Эта сторона его деятельности оставила нам целую галерею портретов и картин, живо передающих колорит эпохи, и еще раз подтверждающих тезис о том, что в Сибири оказались самые незаурядные и талантливые люди России того времени.

Михаил и Николай Бестужевы поселились в Селенгинске в августе 1840 г. Вместе с ними переехал сюда их друг, моряк К.П. Торсон, который до окончания строительства своего дома жил в доме купца Никифора Григорьевича Наквасина, причем декабрист занимал большой дом, а хозяин жил в небольшом флигеле. Братья Бестужевы остановились в это время в доме крупнейшего в округе купца Дмитрия Дмитриевича Старцева, сын которого в это время женился на дочери купца Сабашникова, правителя дел Российско-Американской компании в Кяхте и, следовательно, как подметили многие современники, приобрел отца и покровителя своих коммерческих предприятий. Связь сибирского купечества с ссыльными декабристами еще раз подтверждается на примере братьев Бестужевых и Торсона в забайкальском городке Селенгинске.

Поначалу они хотели заниматься традиционными для дворян Европейской России делами в области сельского хозяйства. Вот как образно это описывает в своих воспоминаниях М.А. Бестужев: «Всем известно, что в Сибири пахотные земли не имеют ценности: здесь ценится только городьба, обнесенная кругом ее. У Наквасина мы таких земель, или лучше – городьбы, купили пропасть; прикупили сенокосных лугов, начали сеять и косить, – но, увы! – почти десять лет мы зарывали наши деньги без всякого вознаграждения. Один только год нас порадовал, и это был единственный. В нашем засушливом краю нет выгоды сеять хлеб, а особливо тем хозяевам, которые сами не пашут, а все делают с найма. Ежели хлеб дорог – вас работа съест, ежели хлеб дешев, даже при урожае, вы не выручите издержек, продавая дешевый хлеб. Мы бросили хлебопашество и обратились к скотоводству».

Довольно часто в литературе о декабристах в Сибири приводят сведения о том, что Бестужевы стали заниматься в Забайкалье разведением ценных мериносовых овец, шерсть которых годилась бы для производства местного сукна. Но мало кто знает, что и закупка 500 таких овец закончилась вскоре крахом. В связи с этим М. Бестужев продолжает свое повествование: «Но и эта хозяйственная мера оказалась бесплодною. Шерсть овец не покупали даже наравне с шерстью простых овец. Приплод стада не покупают, чтобы не портить простых стад, мяса не покупали, потому что оно хуже мяса обыкновенных овец, а сена едва хватало на их содержание, потому что мериносовые овцы такие барыни, что их почти круглый год надо было держать на постоянном корме». Когда, по словам М. Бестужева, «нужда стала хватать их за бока», он принялся за производство придуманных им «сидеек» (двухколесных тележек, удобных для передвижения по грунтовым дорогам и бездорожью. – В.Б.).

У М. Бестужева в мастерской трудилось до 30 человек бурят, которые делали эти народные «кабриолеты», которые стали настолько распространены в Забайкалье, что, по словам Бестужева, «вы не найдете ни одного мало-мальски достаточного бурята, у кого не было бы “бестужевки”». Предпринимательская деятельность декабристов была во многом неудачной в связи со многими запретительными мерами правительства. Например, было приказано не выезжать от места их жительства далее 15 верст, но землю братьям Бестужевым отвели в 15,5 верстах от города Селенгинска, где они проживали. Вследствие такого мудрого распоряжения, – пишет М. Бестужев, – если нам нужно было посмотреть, как пашут или косят работники, мы должны были писать просьбу на имя шефа жандармов, который должен был испросить у государя высочайшее разрешение на выезд. Однажды мы такую просьбу написали, но она осталась без ответа, и давало оружие местной администрации делать ссыльным различные притеснения».

Буржуазные наклонности декабристов проявились и в выборе друзей и знакомых среди местного населения. В Забайкалье, как и в других местах, ими, как правило, были местные купцы. В Селенгинске им стал М.М. Лушников: «Его опытностью и уважением к нему держится общество бедных и ленивых мещан. Без его совета и голоса ничто у нас не творится. Брат и я, мы полюбили его за патриархальную простоту, доброту и правоту. Одного из его сыновей брат учил рисованию», – писал М.А. Бестужев. В то же время и молодые купцы подавали надежду быть носителями прогресса. Один из них стал неплохим фотографом: «Наш доморощенный фотограф, молодой сибиряк из юного поколения купцов, которое к отраде России начинает возникать на бесплодном поле сибирского купечества, доселе произрастившего только волчец и терние, дошел, терпением и собственной смышленостью, до удовлетворительной степени совершенства в фотографии».

После своего освобождения из казематов развил бурную деятельность в Забайкалье и Д.И. Завалишин. Выпускник Морского кадетского корпуса, после окончания которого он был оставлен там преподавателем, участник кругосветного путешествия до Русской Америки и обратно под командой М.П. Лазарева, талантливый ученый и публицист, Завалишин обладал выдающейся энергией и мог работать по 18 часов в сутки, чередуя умственный труд с физическим. Получив положенные ссыльному 15 десятин земли, он создал образцовое хозяйство, где было 5 пар рабочих волов, 7 дойных коров, 12 рабочих и 40 нерабочих лошадей. Но главной гордостью Завалишина был огород с теплицами, где он выращивал редкие и неизвестные для Забайкалья растения, в том числе арбузы и дыни. В то же время его хозяйство не выдерживало конкуренции с местными крестьянскими хозяйствами, которые лучше учитывали специфику местного климата и местного рынка. «Письма Д.И. Завалишина, – замечает биограф декабриста Г.П. Шатрова, – полны описаний его огорчений, разочарований, признания полной неудачи своей деятельности».

На аналогичных началах и практически с теми же результатами было основано хозяйство другого известного в Сибири деятеля – И.И. Горбачевского. Он происходил из незнатной и небогатой провинциальной дворянской семьи, был членом Общества соединенных славян, которое состояло из таких же, как он дворян, но имело радикальную программу преобразований и поддерживало связи с польскими офицерами. Это определило им самые суровые наказания, хотя в восстании они практически не участвовали. После освобождения из казематов Горбачевский завел собственное хозяйство, где было 14 лошадей, построил мыловаренный завод, мельницу, вел торговлю маслом и выполнял подряды по поставке бревен в казну, но везде, по отзывам современников, прогорал в силу своей безграничной доброты и доверчивости.

Крахом закончился и первый в России опыт организации кооперативного движения, хотя он еще раз показывает гуманизм ссыльных декабристов, желание улучшить условия жизни своим ближним, реализовать передовые идеи общественной мысли того времени. Поводом для создания кооператива стало появление в журнале «Современник» информации о рабочих английского г. Овена, которые организовали потребительское общество. И.И. Горбачевский и его молодой помощник А. Першин воспользовались этим опытом и создали в Петровском заводе «Общественную лавку».

По уставу в кооператив можно было вступить после уплаты взноса в 5 руб., вполне доступного рабочим завода; местные купцы и управляющий заводом внесли дополнительные средства и удалось собрать около 2 тыс. руб. На эти деньги закупили 72 головы крупного рогатого скота и стали продавать мясо по 5 коп. за фунт (409,5 г), т. е. на 3 коп. дешевле, чем у местных мясоторговцев. Вскоре еще понизили цены, и все 8 лавок торговцев были закрыты. На отчисления из кооператива было создано народное училище, оказывалась помощь остро нуждающимся. В конечном итоге эта кооперация действовала всего около 6 месяцев, т. к. не был соблюден важный принцип кооперации – торговать по среднерыночным ценам. Тем не менее пример народного капитализма или буржуазного социализма, как иногда называют кооперативное движение, был для Сибири заразительным.

Бурный расцвет кооперация пережила в конце XIX – начале XX в., особенно в области животноводства и производства сливочного масла. В письме Е.П. Оболенскому от 5 октября 1839 г. И.И. Горбачевский рассказывает, что, получив от управляющего Петровского завода железа на 1000 рублей, он его перепродал и получил барыша 123 рубля: «Тяжкий для меня был этот день. Я не знал, куда глаза спрятать; я был огорчен своим положением более, чем когда-либо. Они смеются надо моей совестливостью, а мне больно, горько». Описывая дальше свои несложные и небольшие по размаху дела, Горбачевский признается Оболенскому, что никогда бы не стал заниматься торговлей, извозом, заготовкой сена, если бы не нужда. Было бы у него состояние, стал бы он тут в Сибири заниматься торговлей, восклицал он.

В письмах других декабристов Горбачевского иногда называли «ленивым хохлом», что, вероятно, было близко к истине. Он пишет, что взялся перевозить по казенному подряду 700 пуд. камня по 30 коп. с пуда, но расстояние большое – больше 50 верст. В следующем письме сомневается в доходности этого дела – «расходы неимоверные». В январе 1840 г. Горбачевский пишет Оболенскому о подряде по вывозке 1000 бревен – «в пять месяцев хочу закончить эту операцию. Если вывозка будет стоить 300 руб., то 350 серебром я буду иметь в барышах. Я теперь имею трех работников и стряпку. Ты себе представить не можешь, как они едят; это настоящие акулы, хотя, впрочем, я им ничего не жалею».

Следующий проект был связан у Горбачевского с устройством мыловаренного завода. Он просит у Оболенского узнать цены на осиновую золу и известь с доставкой в Петровский завод, где он проживал. В следующем письме летом 1840 г. тому же адресату Горбачевский сообщает, что его мыльный завод, над которым Оболенский жестоко потешался, почти готов и не хватает только котла, который должен быть изготовлен на Петровском заводе, потом он не мог найти специалиста-мыловара и, наконец, охладел к предпринимательству вообще: «Тяжко мне об этом говорить, отвратительно мне стало хозяйство, ни к чему не ведущее; к тому же я часто бываю нездоров, следовательно, при нравственности здешних рабочих, это не хозяйство, а мучение и убыток всегдашний; прежде это было еще сносно, потому что я занимался кое-где по комиссиям золотопромышленников, но теперь, вот уже другой год, они ничего здесь не получают по дороговизне заводских изделий, которые гораздо дороже уральских. Теперь у меня одно занятие, что беру иногда подряд возить уголь; но тут никакой выгоды, напротив, всегда убыток, взявши в расчет содержание людей, лошадей и ремонт».

В результате И.И. Горбачевский в каждом начатом им деле терпел убытки, оправдываясь перед друзьями тем, что и знатоки, местные жители, и торговцы ошибаются, а ему и подавно можно ошибиться. Со своей стороны отметим, что Горбачевский не имел ни природной (врожденной или приобретенной через образование или коммерческую практику) склонности к предпринимательству, ни достаточных капиталов для начала своей деятельности. Бросаясь из одной сомнительной отрасли в другую, с точки зрения эффективности, он растрачивал необходимые для сносного существования в Сибири средства. Поэтому ему приходилось постоянно изворачиваться в поисках денег, заказчиков и кредиторов, что тяготило и расстраивало его.

Список декабристов, которые в Сибири занимались предпринимательством или давали оценки этому явлению, можно расширить, а характеристику их деятельности углубить. Например, поставляли на прииски муку, крупу и говядину Александр, Артамон и Никита Муравьевы. Занимались небольшими подрядами братья Беляевы, которые выполняли ответственные поручения золотопромышленников по найму рабочей силы, по поставкам необходимых на приисках товаров, по контактам с местной администрацией. Честность и высокий авторитет декабристов делали их работу столь эффективной, что крупные воротилы местного бизнеса мечтали получить их в качестве управляющих, предлагая жалованье, превосходящее губернаторское (4 тыс. руб. годовых «на всем готовом»). Обращение к властям за разрешением не дало результата – в просьбе было отказано.

Александр Петрович и Петр Петрович Беляевы были, как и большинство названных выше декабристов, из беспоместных дворян. Их отец служил управляющим имениями графа А.К. Разумовского в Пензенской и Рязанской губерниях. Братья получили образование в Морском кадетском корпусе и вполне успешно делали свою карьеру. Оказавшись в Сибири, они вынуждены были заниматься мелким и средним бизнесом, оказывать управленческие услуги (менеджмент) местным дельцам. После возвращения в Россию братья продолжили предпринимательство. Старший из них, Александр Петрович, стал успешным управляющим крупных имений, спасал их от разорения, а младший, Петр Петрович, в 1849 г. построил пароход (тогда это было редкостью), принял командование им на себя и совершал регулярные рейсы от Рыбинска до Астрахани. Впоследствии он был управляющим конторой пароходного общества «Кавказ и Меркурий» в Саратове.

Такого рода карьера одного из декабристов связывает предпринимательство традиционного типа с новейшими для того времени формами ведения бизнеса – акционерными компаниями и применением в промышленности и транспорте паровых машин. Рассмотрев и проанализировав эволюцию предпринимательства декабристов в Сибири, их отношения к этой деятельности, их взаимоотношения с местными деловыми кругами, можно говорить о положительных результатах действий декабристов в области предпринимательства. Однако сфера их интересов была ограничена, как ныне говорят, мелким бизнесом, а возможности были невелики в связи с общими неблагоприятными для развития капиталистических отношений условиями.

Шире занимались декабристы сельским хозяйством, прежде всего полеводством и огородничеством. Благодаря их деятельности площадь посевов в Сибири увеличилась за счет продвижения на север, в те районы, где раньше их не было. По свидетельству Б. Кубалова, М. Кюхельбекер, живя в Баргузине, почти все присылаемые от родных деньги употреблял на устройство своего хозяйства. А.И. Вегелин в Сретенске и М.М. Спиридов в с. Дрокинском под Красноярском завели образцовые хозяйства. К.П. Торсон в Селенгинске устроил механическую молотилку, которая совмещала вдобавок операции по веянию и сортировке зерна. Чертеж машины был переслан в Минусинск братьям Беляевым, поставившим там хозяйство на широкую ногу. Декабристы принесли с собой в страну изгнания искреннее желание быть полезными приютившему их краю. «Настоящее житейское поприще началось со вступлением нашим в Сибирь, где мы призваны словом и примером служить делу, которому себя посвятили», – писал в одном из своих писем М.С. Лунин. Эти слова стали широко известны, потому что стали в определенной степени манифестом поселившихся там декабристов, которому, за редким исключением, почти все они следовали.

С.Г. Волконский еще в Чите пристрастился к огородничеству. Понятно, что в ссылке в Урике под Иркутском на берегу Ангары «эта страсть еще больше развилась, когда расширились возможности ее удовлетворять. Его овощи и цветы славились по всей округе. В земляной работе находил он упоение», – писал внук С.Г. Волконского. И далее делал глубокое обобщение: «Люди высокого духа всегда любят землю, ее жизнедательное лоно; для них земля есть осуществляющая материя, то дело, без которого вера мертва. И в свою очередь, люди земли больше всех других рабочих способны чувствовать духовность».

Уже упомянутые М.М. Спиридов и А.Е. Розен создали новые орудия по разрыхлению и заглаживанию пашни, что давало сбережение влаги и повышение урожайности зерновых. А.Н. Андреев в Олекминске построил первую в крае мукомольную мельницу, используя камни с берегов Лены в качестве жерновов. Братья Бестужевы в Забайкалье усовершенствовали водяные колеса с черпаками для подачи воды из реки на поля. Находясь на каторге в Петровском заводе, декабристы занялись вплотную огородничеством и достигли здесь впечатляющих результатов. Они выписывали из-за Урала редкие тогда сортовые семена, устраивали для растений специальные гряды и парники, выращивали редкий для того времени картофель и невиданные здесь бахчевые культуры. Вместе с тем декабристы обращали внимание местного населения на разведение в Сибири табака, гималайского ячменя, на выделку конопляного масла и на другие, редкие для этих мест занятия и ремесла.

Поучительна в этом плане история пребывания в ссылке Князя Ф.П. Шаховского, который был сначала сослан в Туруханск, а затем его хорошему знакомому енисейскому губернатору А.П. Степанову удалось перевести его в Енисейск. Ф.П. Шаховский попытался создать там хутор, с тем чтобы заняться разведением различных сельхозкультур, ранее здесь не культивировавшихся. К сожалению, у декабриста не хватило душевных сил, чтобы сопротивляться одиночеству. Состояние подавленности и чувство безысходности привели его к умственному расстройству.

Такой же убыточной оказалась деятельность сосланного в Братский острог П.А. Муханова, который имел в планах завести здесь лошадиную мукомольную мельницу и получать от ее работы доход, чтобы как можно меньше быть в тягость родным, которые семь лет содержали его. Потом стал заниматься огородничеством, домашним хозяйством, хлебопашеством, рыболовством и охотой. Хлебопашество его разочаровало, т. к. засевая от 3 до 17 десятин земли, он не смог окупать расходы на найм работников, покупку семян, содержание лошадей и другие траты. Домашнее хозяйство его состояло их коров, кур и собак для охоты, что в деревенской жизни не могло давать выгоды, т. к. молоко и масло продавать было некому.

11 лет прожил Муханов в Братском остроге, пока после хлопот родных не был отправлен в Усть-Куду под Иркутском. Материальное положение его было плачевным: все, что здесь было куплено за деньги, пришлось бросить или отдать за бесценок. После переезда Муханов писал: «Доходы мои слишком ограничены для того, чтобы я мог в одном месте бросить домик свой, а в другом строить».

Более успешной была хозяйственная деятельность братьев Кюхельбекеров в Забайкалье. Младший из них, Михаил, прибыл на поселение в Баргузин в 1831 г. и на первое «обзаведение» попросил помощи у С.П. Трубецкого. Получив 500 рублей, он начал строить свое хозяйство в трех типичных для этого края направлениях – зерновом, скотоводческом и рыболовном. В хозяйстве наряду с собственным трудом использовали труд постоянных и сезонных работников, хотя среди них, по словам хозяина, попадались «ханжи и плуты». Затем М.К. Кюхельбекер сократил свое хозяйство, в иные годы не сеял даже хлеб. А занялся составлением научных трудов по истории Забайкальского края, был управляющим, хотя и негласно (занимать такие должности декабристам запрещалось), золотых приисков. Старший брат, лицеист и известный поэт, В.К. Кюхельбекер прибыл в Баргузин гораздо позже, и поначалу также с любовью занимался хлебопашеством и сенокошением, но затем, по словам его жены, все это как-то наскучило.

Гораздо серьезнее выглядели занятия сельским хозяйством у братьев Беляевых. Они купили себе домик, взяли в аренду за бесценок пахотную землю, купили лошадей, бороны, наняли работников и «сделались в полном смысле фермерами». Почва была превосходный чернозем, братья сами смонтировали молотилку и молотили на ней хлеб, который затем поставляли на золотые прииски. Для занятий скотоводством они арендовали за 15 руб. ассигнациями (смешные даже по тем временам деньги) остров, где держали до 200 голов рогатого скота. 20 коров доились, и производилось масло на продажу, быки же продавались гуртовщикам.

Дела братьев Беляевых шли довольно хорошо, пока в 1840 г. по высочайшему повелению они не были отправлены рядовыми на Кавказ. Дом свой они продали, а хозяйство с лошадьми и скотом во всем объеме передали Мозгалевскому, сначала из третьей части дохода, а после его смерти, которая вскоре последовала, отдали совсем его жене.

Согласно инструкциям местным властям, декабристы были обязаны в местах поселения «снискать пропитание собственным трудом» и им был выделен 15-десятинный надел. В результате многие из них, особенно малоимущие, делили с крестьянами тяготы их жизни: поднимали целину, обрабатывали землю и страдали от постоянных неурожаев, связанных с суровым и непостоянным сибирским климатом. Декабристам разрешалось приобретать или строить на поселении дома, но чтобы вели себя тихо и скромно и «никаких связей и знакомств ни с кем не заводили», а отлучаться с поселения дальше 15 верст не дозволялось без особого разрешения начальства.

На поселении оказалось более 100 участников восстания, навсегда исключенных из дворянского сословия и перечисленных в несвободное состояние каторжан и ссыльных. Декабристам было отказано в причислении в местные крестьянские общества, строго запрещалось поступать на государственную службу. Если все-таки исключения были, то для получения первого классного чина нужно было безукоризненно прослужить 12 лет в сибирской администрации либо отличиться на кавказском театре военных действий. Политическим ссыльным не дозволялось в Сибири заниматься торговлей или какой-либо общественной деятельностью, избирать или быть избранными  в органы местного самоуправления, участвовать в судебных процессах, быть опекунами или попечителями.

Правда, были исключения, которые потом стали повсеместными. Сначала Ивану Шимкову и Александру Бригену разрешили заниматься переводами, Александру Бестужеву – литературным творчеством, Фердинанду Вольфу – медицинской практикой. Вести промыслы и торговлю дозволили Аполлону Веденяпину, Ивану Аврамову и Николаю Лисовскому и некоторым другим, которые не получали помощи от родных и были поселены на крайнем севере Сибири (см. прил.). В тоже время декабристам запрещалось наниматься к частным лицам для выполнения определенных работ, связанных с их высокой квалификацией и моральным авторитетом – быть управляющими различными предприятиями и компаниями, штурманами и инженерами, юристами и учителями государственных школ различных уровней.

Таким образом, по далеко не исчерпывающим затронутую тему материалам можно сделать некоторые предварительные выводы. Значительная часть декабристов, оказавшись в сибирской ссылке и на поселении, вынуждена была в той или иной степени заниматься предпринимательством. Для многих из них это была вынужденная мера, т. к. они принадлежали к малосостоятельной части дворянства.

Конечно, они были избавлены от страха голодной смерти – им выплачивалось для проживания определенное денежное жалованье, они были окружены состоятельными друзьями и сочувствующим им населением, но дворянская гордость и появившиеся в Сибири семьи заставляли их искать новые источники дохода. Коли привычное для дворян занятие – военная и статская служба были под запретом, то оставались дела, связанные с местной экономикой. Декабристы заполняли, как правило, нишу мелкого и среднего бизнеса, исполняли роль посредников между крупными предпринимателями и народом. Самим декабристам выйти в дельцы общесибирского масштаба не удалось.

Важно отметить, что сферой приложения сил и средств декабристов была не самая распространенная и доходная сфера бизнеса – торговля, а различные отрасли промышленности (добыча золота, обработка сельскохозяйственного сырья), транспортировка грузов сухопутным и водным путем, поставки приисковых товаров, товарное сельское хозяйство и некоторые другие. Получить ощутимый эффект в этих отраслях можно было не так быстро, как в торговле, но для декабристов важна была не столько прибыль, сколько желание испытать себя в новой сфере деятельности. Получая доходы от предпринимательства, декабристы старались не поступаться своими принципами честных и благородных людей, находили достойное занятие для души и ума, преодолевали скуку и однообразие провинциальной сибирской жизни.

3

3. Декабристы и сибирское купечество

Одной из важных составляющих предпринимательства декабристов в сибирской ссылке стали их взаимоотношения с местным купечеством. Во многих сохранившихся воспоминаниях говорится о том, что общение с местными купцами и торговцами, мещанами и крестьянами было для декабристов предпочтительнее, чем с местными чиновниками, сословные устои которых были чужды демократическим принципам. Симпатии к купечеству как к сословию, которое может стать ядром российской буржуазии, складывались у декабристов еще до сибирского периода их деятельности. Провозглашенный декабристами принцип равенства граждан перед законом, уничтожение гильдий и цехов открывали дорогу буржуазному предпринимательству.

Как считает А.В. Семенова, некоторым из купцов импонировали эти идеи. К ним она отнесла В.А. Плавильщикова – владельца книжной лавки в Петербурге, где собирались декабристы, московского книгоиздателя М.Л. Селивановского, руководителей Российско-Американской компании И.В. Прокофьева, Н.И. Кусова, О.М. Сомова и некоторых других. По нашим сведениям, на обедах директора этой компании Прокофьева Г.С. Батеньков познакомился с купцом К.Т. Хлебниковым, представителем компании в Русской Америке в 1817–1832 гг. Это был просвещенный коммерсант, автор труда «Записки о колониях в Америке», друг некоторых декабристов, скорбевший о неудаче восстания.

В мемуарах декабристов часто встречаются строки, свидетельствующие о симпатиях к ним представителей местного купечества, о контактах, которые наладились между ними. В воспоминаниях Е.П. Оболенского, например, содержатся ценные характеристики взаимоотношений ссыльных декабристов и сибирских купцов. Радушное гостеприимство декабристам в Иркутске оказывал городской голова Е.А. Кузнецов, другие купцы, которые «…по возможности старались нас успокоить и развлечь». Некоторые из них шли на серьезные нарушения законов и могли понести за это соответствующие наказания. Так, поверенный упомянутого Е.А. Кузнецова способствовал переписке декабристов с их женами, прибывшими в Сибирь и не имевшими сначала возможности даже переписываться. 

Со знанием дела описывает Е.П. Оболенский историю возникновения и последующую работу знаменитой школы декабриста И.Д. Якушкина. Немаловажную роль здесь сыграл ялуторовский купец И.П. Медведев, по словам Оболенского, «человек предприимчивый, имевший первую стеклянную фабрику в 17 верстах от Ялуторовска». Он сам предложил Якушкину свое содействие в устройстве училища и за свой счет перевез строение, которое можно было использовать в здании для этого учебного заведения. С его помощью были собраны дополнительные средства, найдены помощники, в числе которых были ближайшие родственники Медведева, и в 1842 г. было открыто училище. «Тогда и началась, – пишет Е.П. Оболенский, – та неутомимая и усидчивая деятельность Ивана Дмитриевича, которая была выражением не только его доброго желания быть полезным, но и той твердой воли и того постоянства в достижении цели, без которых ни что истинно полезное никогда не совершалось».

Другим купцом, который стал близок к декабристам, был Николай Яковлевич Балакшин, ялуторовский купец, управляющий, а затем компаньон крупнейшего сибирского откупщика Н.Ф. Мясникова. В одном из своих писем И.И. Пущин пишет, что он был «на именинном балу у Балакшина». В другом письме от 26 февраля 1845 г. он дает ему более подробную характеристику: «Очень человек добрый и смышленый; приятно с ним потолковать и приятно видеть готовность его на всякую услугу: в полном смысле слова верный союзник, исполняет наши поручения, выписывает нам книги, журналы, которые иначе должны бы были с громкими нашими прилагательными отправляться в Тобольск, прежде нежели к нам доходить. Все это он делает с каким-то радушием и приязнью».

В другом письме от 5 марта 1845 г. Пущин развивает эту мысль уже на более широком материале, говоря о сибиряках, что это «народ смышленый, довольно образованный сравнительно с Россией, за малыми исключениями. И вообще состояние уравнено – не встречается большой нищеты. Живут опрятно, дома очень хороши. Едят как нельзя лучше». Еще позднее в 1850 г. Пущин отмечал, что он и его друзья декабристы «как-то не можем соединиться с чиновным миром. Это не по гордости, а по понятиям и взгляду на вещи. Скорее понимаю сближение с купечеством – чиновников просто не люблю». И далее И.И. Пущин говорит, что сибирское чиновничество «народ все пустой и большей частью с пушком на рыльце», а дальше проясняет смысл этой фразы: «Ужели нет надежды, что перестанут брать взятки. Мне кажется, что эта система больше прежнего укрепилась – не так стыдятся, как бывало при нас. Бедный народ так привык к этой язве, что не верит возможности другого порядка вещей».

В уже приводившемся нами письме барона В.И. Штейнгеля генералу А.П. Ермолову содержалась характеристика правления некоторых царских наместников в Сибири. Штейнгель сочувствует местному населению, ведь даже крупные капиталы и достаточно высокое общественное положение не дают спасения от произвола администрации и крутой расправы. Местным золотопромышленникам и купцам за взятки чиновникам дозволялось многое, но даже крупнейшие из них, представители старинных купеческих фамилий Сибиряковых и Мыльниковых, по воле верхов разорялись и вынуждены были переносить свои резиденции из Иркутска в другие города (Нерчинск и Баргузин), терпя огромные убытки. Передовщиков, крупнейший в Сибири откупщик, после разорения был отправлен на каторгу в Нерчинск. Суд над ним состоялся в Иркутске, членами суда были «особо доверенные» губернатору Трескину люди, и по первому приговору Передовщиков должен был выплатить около 600 тыс. руб. По сведениям В.И. Штейнгеля, его жена обеспечила эту сумму в Сенате векселями. Затем насчитали еще 400 тыс. руб. долга, и откупщик был отправлен на каторжные работы.

Симпатии большинства декабристов были, естественно, на стороне преследуемых купцов и предпринимателей. В этом проявились их чувство справедливости и, на наш взгляд, интуитивная предрасположенность к буржуазному пути развития России в целом и Сибири, в частности. Со своей стороны отметим, что откупщик Передовщиков на первый взгляд несправедливо осужден, и он предстает как жертва. Но при более пристальном рассмотрении вопроса оказывается, что откупщик, как, впрочем, и губернатор, были фигурами выдающимися только масштабами своих злоупотреблений на общем фоне коррумпированной и криминализированной сибирской действительности. В.О. Ключевский в одном из своих афоризмов отметил: «Наша беда – в нас самих: мы не умеем стоять за закон». Поэтому произвол в стране и ее регионах, который в Сибири был многократно сильнее, порождал уродливые и грубые формы обогащения, изощренные способы обхода существовавших тогда законов, доходивших, по сути, до полного их игнорирования.

Сведения о самом откупщике вполне подтверждают это. К.И. Передовщиков начинал свою карьеру подносчиком в кабаке. В конце царствования Екатерины II он имел уже сотни тысяч рублей, но попал под суд, был наказан кнутом и выслан в Туруханск. По указу Павла I был лишен права брать на себя казенные подряды, но уже в 1807 г. был одним из богатейших откупщиков России. В результате следствия в Иркутске был изобличен не только в разбавлении водки водой, но и в добавлении в нее купороса и ядовитых зелий. Во многом столь быстрый путь к богатству был определен еще и тем, что жена Передовщикова – женщина «молодая, умная и красивая – пользовалась благосклонностью одного из сановников Александра I и оказывала влияние на ход дел своего плутоватого супруга».

Как и другие декабристы, Батеньков видел, что порядок и производство дел в присутственных местах, произвол, взятки и притеснение народа зависели в Сибири, как и во всей России, от личности администратора, прежде всего губернатора. «Законы еще не вошли в основание народной жизни», – писал он в своем сочинении. Интересны рассуждения Батенькова о природе управления, высказанные им в 1855 г. Е.И. Якушкину, сыну декабриста И.Д. Якушкина: «Возьмите, например, наше управление: оно все основано на обмане, но ежели человек придет к познанию бога, тогда обман будет невозможен. Никому уже нельзя будет сказать: я поставлен над вами от бога; всякий скажет, что это вздор и что бог никого ни над кем не ставил».

В таком тезисе видятся уже не революционные убеждения Батенькова и других декабристов в пользе радикальных преобразований, но традиционные для России мысли о необходимости самоусовершенствования, нравственного очищения от суетных и греховных помыслов и дел. Юношеские порывы изменить все и сразу сменяются убеждением, что эволюционные преобразования во всех сферах необходимы и неизбежны. Таковы, например, его высказывания тогда же, в 1855 г., о Крымской войне: «Чем бы ни кончилась война, она должна принести нам пользу: переворот у нас и везде неизбежен». Мысль о необходимости изменений созрела у Г.С. Батенькова еще в начале XIX в., когда он писал о замкнутой жизни города Томска и его жителей, которые редко шли на внедрение нового в свою жизнь в силу «погруженности в староверство». По его справедливому мнению, «огромные капиталы скапливались в руках отдельных людей, но, в конце концов, из одного источника – казны, т. к. дел других не было».

Батенькову были ясны отрицательные стороны системы казенных откупов и монополий, обязательной сдачи добытого на приисках золота и коррумпированной связи сибирских воротил Поповых, Асташева, Горохова и других с чиновниками. Оказавшись в Сибири во второй раз после 25-летнего перерыва, Батеньков сам предавался разного рода занятиям, которые смело можно отнести к предпринимательству. Вел довольно обширное личное хозяйство, проектировал на заказ здания и сооружения, руководил их строительством и другими важными делами.

Батеньков соединял в себе многие черты типичного декабриста: был профессиональным военным и глубоко религиозным человеком, проявлял интерес к философии, прежде всего западной, и был истинным патриотом России и Сибири, обнаружилась в нем и тяга к негосударственным (масонство и предпринимательство) и противогосударственным (участие в тайных обществах) занятиям. Деятельность Батенькова в Томске была активна и разнообразна: построил винному откупщику Степану Сосулину дачу в 4 верстах от Томска, разместив рядом с ней образцовые заводы (мыловаренный, свечной, кожевенный), деревянную церковь, оранжереи, оригинальный грот, горы для катания на санях и другие причудливые сооружения. Получив за свои труды участок земли на Степановке, выстроил там себе дом по передовой даже для нашего времени технологии: набитые на каркас плахи и между ними соломенные маты. Отсюда произошло название этой дачи Батенькова – «Соломенный хутор».

Оказавшись в сибирской ссылке, составитель знаменитой Конституции Никита Муравьев свел тесное знакомство и сотрудничество с иркутским банкиром Медведниковым, крупнейшим золотопромышленником Кузнецовым и другими видными сибирскими дельцами. Он стал заниматься кредитованием, полеводством и огородничеством, торговлей и разными промыслами, о которых говорил в своей Конституции, выделяя эти названия курсивом (см. выше). В летние месяцы братья Никита и Александр Муравьевы «превращались в энергичных агрономов», проводили много времени на своих, расчищенных руками наемных рабочих, полях, в хлебных овинах, амбарах и мельницах. Вероятно, сказывалась расположенность Муравьевых, потомственных помещиков, к занятиям земледелием, чему раньше мешала военная служба и жизнь в Петербурге. Оказавшись вблизи Иркутска, крупнейшим торговым центром между Китаем и Москвой, они проявили интерес к другим сферам предпринимательства.

Сначала они давали деньги в ссуду («распределяли в частные руки»), получая законные 8 % годовой прибыли. Развивая свое дело, устроили мельницу, которая в отличие от местных мельниц должна была работать и зимой, проникли в выгодное для тех мест рыболовство. Байкальский омуль был одним из основных продуктов питания местного населения и стал ходовым товаром. Только в 1842 г. Муравьевы вложили в это предприятие 20 тыс. руб. и получили 7 тыс. руб. прибыли (35 %). Еще более прибыльной была торговля хлебом, дававшая до 40 % прибыли, но она уже считалась спекуляцией, т. к. закупка шла в урожайные годы по низким ценам, а продажа производилась в неурожайные годы по высоким ценам.

Стремились Муравьевы, как и другие декабристы, в золотопромышленность, где, по словам А. Муравьева, «вчерашние бедняки быстро превращались в миллионеров». Их проекты оказались неосуществленными, т. к. правительство не выдавало им промысловые свидетельства и не разрешало удаляться от места приписки даже на несколько верст. В противном случае в Сибири получили бы широкую известность крупные или не очень крупные богачи из ссыльных декабристов. Сомнений в этом у исследователей данной проблемы нет.

Круг коммерческих интересов другого декабриста, В.Ф. Раевского, был также достаточно широк: занимался хлебопашеством, покупкой и продажей хлеба, его переработкой. Некоторое время вел найм рабочих на золотые прииски (до 2 тыс. чел.) и получал за это до 3 тыс. сер. в год. Кроме этого, в течение 12 лет он был доверенным откупщиков, получая до 2,5 тыс. руб. сер. ежегодно. Однако, как писал В.Ф. Раевский своим сестрам в 1868 г., на него неожиданно обрушились несчастья. Главными из них он признает то, что казна удержала его залог в 3 тыс. руб. сер. за невыполнение взятых по контракту условий; он сам подвергся нападению разбойников и был ими сильно поранен; сын проиграл в карты 1200 руб. и пришлось за него заплатить долг чести.

В довершение ко всему, сам Владимир Федосеевич попал в огонь по неосторожности, и ему пришлось долгое время лежать в неподвижности. Все это случилось, когда Раевскому было за семьдесят. Он постоянно подчеркивал свой молодцеватый вид, отсутствие седины и здоровые зубы, что отличало его от сверстников, сделавших успешную карьеру и ставших генералами и видными сановниками, но дряхлыми стариками по сравнению с ним. Однако старость и нездоровье настигли и его, и через четыре года он умер в Сибири, в ставших родными Олонках, оставив по себе светлую и добрую память.

Раевский по образу мыслей и характеру деятельности стоял особняком даже в кругах ссыльных декабристов. Очевидно, по причине того, что он не прошел вместе с ними каторгу, не стал доверительно сообщать царю о тайном заговоре и причастных к нему заговорщиках, прослыв не раскаявшимся и не примирившимся с правительством деятелем. По словам известного в России врача и мемуариста Н.А. Белоголового, Раевский заслужил репутацию «человека весьма умного, образованного и острого, но озлобленного и ядовитого». Тем не менее слава «первого декабриста», человека безупречной чести, талантливого поэта, творчеством которого восторгался Пушкин, – все это создало В.Ф. Раевскому славу замечательного героя своей эпохи.

Под косвенным влиянием декабристов оказался и железнодорожный магнат С.И. Мамонтов, более известный как благотворитель и меценат. Савва Иванович родился 4 октября 1841 г. в семье сибирского виноторговца-откупщика в небольшом сибирском городке Ялуторовске, в 150 верстах от Тобольска, главного тогда города губернии, и в 74 верстах от Тюмени, нынешнего областного центра. Его отец, И.Ф. Мамонтов, с детства был приставлен к виноторговле: мыл шкалики (маленькие бутылки под водку), штофы и полуштофы (большие бутылки для водки), наливал в них то, что было нужно, а затем щелкал на счетах в конторе, овладевая секретами коммерции.

В Ялуторовске, как и в соседнем Кургане, находилось в ссылке несколько декабристов. Жили они довольно замкнуто, двери для местных и приезжих чиновников широко не открывали, но двух местных купцов, одним из которых был И.Ф. Мамонтов, выделили из общей массы местных жителей и, можно сказать, дружили с ними. Об этом рассказывал очевидец жизни декабристов в сибирской ссылке К. Голодников, местный педагог и талантливый журналист. Переоценивать влияние декабристов на Мамонтова-отца не будем, но после переселения в Москву он считал за большую честь, когда декабристы посещали его дом по возвращении из Сибири.

К тому времени Савва был уже юношей, и начинал что-то понимать в жизни. По крайней мере, юный С.И. Мамонтов мог перенять у декабристов свободу восприятия окружающего мира, реальную оценку людей и общества. Ему было 17 лет, когда отец решился на очень серьезный шаг, став главным вкладчиком акционерного общества по строительству железной дороги от Москвы до Ярославля. Это было первый опыт вовлечения частного капитала в такое дело. Через 4 года после образования общества началось движение от Москвы до Сергиева Посада, еще через 5 лет дорога пришла в Ярославль. Мамонтовы получили возможность оценить выгоды предпринимательства в новой области, и Савва Иванович стал здесь выдающимся предпринимателем. Прямые контакты с декабристами имели тобольские купцы первой гильдии Пиленковы, которые приходились родственниками знаменитому сказочнику П.П. Ершову по его матери, урожденной Е.В. Пиленковой.

Иван Николаевич Пиленков был одним из курьеров декабристов, в его семье жил Петр Ершов, когда учился в Тобольской гимназии. Затем Ершов уехал в Петербург, где учился в университете у проф. П.А. Плетнева, встречался там с Пушкиным, тот читал и, возможно, правил его рукопись «Конька-горбунка», но жить в столице ему было трудно, и он вернулся в родной Тобольск, где до конца жизни преподавал в местной гимназии.

Активно помогал И.Д. Якушкину в устройстве его школы ялуторовский купец И.П. Медведев, который был женат на М.Д. Менделеевой, родной сестре знаменитого химика. Курганский купец Злотников во время своих деловых поездок доставлял тайную корреспонденцию декабристов из Кургана в Тобольск и обратно. Этой почтой пользовались Н.В. Басаргин, М.А. Фонвизин, В.К. Кюхельбекер и другие.

Широкую известность в Сибири получил отставной подпоручик, лишившийся в польскую компанию ноги, Рафаил Александрович Черносвитов. Обладая неуемной энергией, он добился крупных успехов как золотопромышленник. В силу этого он много передвигался по Сибири, много общался с населением, в том числе и с декабристами, о которых он был высокого мнения. После ареста Черносвитова в 1849 г., когда его обвинили в причастности к делу петрашевцев, он один из первых употребил слово декабрист. Однако не всегда отношения между декабристами и местными купцами складывались так безоблачно. В документальных публикациях отразились споры между ними, главным образом по имущественным и денежным вопросам. Так, в 1857 г. М.А. Бестужев, заключив контракт с иркутскими купцами Серебренниковым и Зиминым, сопровождал по Амуру груз купцов до Николаевска-на-Амуре.

По условиям контракта Бестужев должен был получить за один год 3000 руб. сер., но пробыл он в этом путешествии 16 месяцев. Поэтому М. Бестужев в письме к генерал-губернатору Восточной Сибири графу Н.Н. Муравьеву-Амурскому справедливо требовал дополнительной оплаты за 4 месяца. В августе 1859 г. купцы Серебренников и Зимин ответили, что они не должны М.А. Бестужеву. Бестужев же считал, что они должны ему доплатить 561 руб. сер. В письме к Муравьеву-Амурскому он обращается с просьбой: «На все мои письма и требования они отвечают упорным молчанием. Под Вашу защиту я прибегаю. Положите конец их бессовестным поступкам, жертвою которых они готовы сделать каждого имеющего с ними дело». Муравьев наложил резолюцию: «…Оказать содействие г-ну Бестужеву к получению того, что ему следует».

Иркутский купец Ф.П. Занадворнов обвинялся в злоупотреблениях по делу о наследстве крупнейшего иркутского купца Е.А. Кузнецова, бывшего, кстати, даже членом Иркутского филиала Томской масонской ложи, которая была создана Г.С. Батеньковым. Чтобы сбить следствие, Занадворнов написал донос на своего следователя Д.В. Молчанова, женатого на дочери декабриста Волконского Е.С. Волконской. Следствие тянулось с 1852 по 1856 гг., и во время его Молчанов был частично парализован, появились даже признаки сумасшествия. Жена стойко выдерживала эти тяжелые испытания, не оставила своего мужа и затем они перебрались в Европейскую Россию. В декабристской среде велась оживленная переписка по этому поводу.

К 30-м гг. XIX в. купцы уже во многом определяли общественный климат в сибирских городах, в первую очередь в крупнейших из них. В Иркутске возникли между купцами и декабристами и их женами особо доверительные и теплые отношения. Радушное отношение иркутских купцов Кузнецовых и Наквасиных, приютивших на первое время следовавших за своими мужьями Трубецкую, Волконскую, Анненкову и других женщин, тут же положило начало сочувственному отношению иркутского общества к этим женщинам и их мужьям. Впоследствии они получали взаимное удовольствие, общаясь на вечерах у купцов и приемах у проживавших в самом городе и вблизи него декабристах.

Очень приятное впечатление на них произвели купцы Баснины. Первое лестное упоминание о них содержится в письме А.Н. Муравьева, который в отличие от других Муравьевых был не наказан – его только выслали на восток страны без лишения чинов и дворянства, хотя он был основателем первого свободолюбивого общества под названием Союз спасения, но потом отошел от движения. В начале 1828 г. он оказался в Кяхте и был поражен тем, что «как-то сел за фортепиано ловкий и элегантный молодой человек: к удивлению моему я узнал, что это был иркутский купец Баснин. В это время богатое купечество составляло местную аристократию и по образованию, и по обхождению далеко опередило купцов, встречавшихся по ту сторону Урала». Они близко сошлись как люди религиозные и интересующиеся теологией, и в первом же письме Муравьев благодарил Василия Николаевича Баснина «за ласковый прием и дружеское расположение».

По сведениям Т. Перцевой, В.Н. Баснин был знаком со многими ссыльными декабристами и помогал им, чем мог. Например, П.И. Борисову он заказал альбомы с рисунками птиц, цветов и насекомых, снабжал декабристов материалами для исполнения заказов и предоставил возможность пользоваться книгами своей богатейшей библиотеки. Она представляла собой уникальное собрание не только в Сибири, т. к. там было несколько тысяч томов по различным отраслям знаний: математике, геологии, естествознанию, географии, мировой, отечественной и сибирской истории. Он сам был усердным читателем, охотно давал книги своим знакомым, в числе которых были и декабристы: А.Н. Муравьев, П.И. Борисов, А.П. Юшневский, А.З. Муравьев. Глубокое уважение декабристов к В.Н. Баснину сохранилось и после амнистии и выезда их из Сибири.

Декабристы оказали сильное влияние на все стороны сибирского общества, но это влияние не достигло бы своей цели, если бы семена не упали на уже готовую для восприятия почву. Образованные сибиряки, в первую очередь молодые купцы, восприняли декабристов как учителей и, отчасти, пример для подражания в своей жизни.


Вы здесь » © НИКИТА КИРСАНОВ » «Храните гордое терпенье...» » Предпринимательская деятельность декабристов в сибирской ссылке.