© НИКИТА КИРСАНОВ

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » © НИКИТА КИРСАНОВ » «Кованные из чистой стали» » Трубецкой Сергей Петрович.


Трубецкой Сергей Петрович.

Сообщений 61 страница 66 из 66

61

Тем временем, Александра Григорьевна Лаваль, изыскивала возможности, дабы испросить для Трубецких у императора разрешения выбраться куда-нибудь из их "медвежьего угла".

Графиня Лаваль начала хлопотать о позволении дочери, хотя бы временно, без мужа, но с детьми, - "там дальше видно будет", думала она, - поселиться в Иркутске для лечения. 11 января 1845 года Высочайше разрешено было "жене государственного преступника Трубецкого проживать с детьми в Иркутске, до излечения её от болезни; мужу же по временам приезжать к ней на свидание". На этом графиня Лаваль не успокоилась.

19 июня 1845 года граф А.Ф. Орлов, шеф жандармов, уведомлял генерал-губернатора Руперта, что Государь, "по просьбе действительной тайной советницы графини Лаваль", разрешил 17 июля поместить в учреждённый в Иркутске девичий институт двух внучек её, "рождённых в Сибири от дочери её, состоящей в замужестве за находившимся на поселении Иркутской губернии в селе Оёк государственным преступником Трубецким". О перемене имени не было и речи! В довершение же всего начальницей этого института, назначалась Каролина Карловна Кузьмина, давно известная и близкая Трубецким, гувернантка их детей, а до того, бывшая гувернанткой Нонушки Муравьёвой. Вызвав Кузьмину в Петербург, императрица Александра Фёдоровна самолично поручила её попечению новое учебное заведение и "совершенно особливо" маленьких Трубецких.

К концу лета, забрав детей, Екатерина Ивановна переехала в Иркутск, в хороший большой дом, расположенный в Знаменском предместье, с прекрасным садом, купленный графиней Лаваль в подарок дочери. Перебрались в Иркутск также и Волконские. Миша ходил в гимназию, Нелли училась дома, но продолжала видеться и дружить с девочками Трубецкими. Последних родители видели ежедневно. Своей подруге Нарышкиной Екатерина Ивановна подробно описывает в письме от 15 ноября 1845 г. новую жизнь в Иркутске:

"Мы переехали в город... Муж будет приезжать нас навещать от времени с разрешения генерал-губернатора. К счастью это условие оказалось лишь простой формальностью, так что мой муж ограничивается тем, что изредка ездит в Оёк, вот и всё. Позднее моя мать (против наших желаний и не взирая на всё, что я ей написала по этому поводу) просила и получила позволение поместить моих дочерей, Лизу и Зину, в Институт благородных девиц, недавно открытый в Иркутске, с сохранением ими отцовского имени. Ещё взволнованные этим известием, которого мы никак не ожидали, мы пережили глубокое горе...

Наш ребёнок, наша дорогая, маленькая тринадцатимесячная Соня, была унесена в три дня времени (19 августа 1845 г. - Н.К.) случившейся дизентерией... Наконец наши девочки поступили в Институт и с тех пор дни мои так расположены, что не дают нам много свободных часов. Начальницей является то именно лицо, которое провело шесть лет в Сибири с нами, с которой мы были тесно связаны и которая самым искренним образом расположена к нам и детям. Она взяла их к себе в свою комнату. Ежедневно мы отправляемся туда... Дома с нами находится одна лишь Саша, которая пользуется нашим пребыванием в городе, чтобы рисовать сколько сил хватает карандашом и акварелью, что ей довольно-таки хорошо удаётся, да наш маленький Ваня, которому два года с половиной и который нас развлекает и забавляет своей болтовнёй..."

Сергей Петрович, в свою очередь, также извещает друзей об иркутском житье-бытье и успехах детей. В послании к И.И. Пущину от 17 декабря 1847 г. он пишет:

"... Жена моя благодарит вас за рассказ о всех наших; вы правы, что она не простила бы вам, если б вы об них умолчали. Сашенька также благодарит за приветствия, другим деточкам скажу, когда увижусь с ними. Лизаньку по лицу вы бы узнали, а ростом она почти с старшую сестру. Она и Зина очень хорошо учатся; по летам - младшие в классах, но всегда стоят почти по всем предметам в первых, особенно Зиночка не отстаёт от таких, которые пятью годами её старее. Обе очень добронравны. Тёзка ваш (речь идёт об Иване Трубецком. - Н.К.), думаю, тоже понравился бы вам; он не шумлив и не слишком резов, но довольно боек и всё слышит и всё примечает. Страстный, так же, как Лиза была, охотник рисовать и всё пишет портреты, по крайней мере, уверен в том..."

Старому другу И.Д. Якушкину, в письме от 17 мая 1848 года, Сергей Петрович даёт полный отчёт о своём распорядке дня:

"Много времени ушло с тех пор, как я намерен был взять перо и побеседовать с тобою, мой любезный Иван Дмитриевич, хорошей причины на такую отсрочку я дать не могу, а вздорных извинений приносить не хочу и потому лучше о том помолчу. Вероятно, это более зависит от того, что я вообще пишу немного; обязанностей у меня по этой части нет, следовательно, пишу, когда вздумается, в дни отхода почты, по утрам. Когда у меня бывают занимательные для меня книги, то я их читаю именно в это время, до тех пор, как жена с дочерью встанут и позовут меня пить чай. После того уже поздно писать, потому что должны рано отсылать письма. В последнее время у меня было довольно такого рода чтения, а как это ныне не так часто случается, то я в такое время прилежно занимаюсь чтением.

После чая займусь с дочерью или, когда есть у ней другое занятие, то и я занимаюсь чем-нибудь другим, или по хозяйству, или потребуется пойти со двора. Обедаю я всегда дома, исключая раза четыре в год у Ивана Сергеевича (И.С. Персин - врач, друг семьи Трубецких. - Н.К.); по вторникам и четвергам вечером до 9-го часа мы у Каролины Карловны, а по воскресеньям отправляемся к ней ранее, обыкновенно пить чай, т.е. к 5 часам. У неё мы видим Лизу и Зину. Когда случается на неделе праздник, то он заменяет вторник или четверг, потому что тогда дети свободны и более могут быть с нами, нежели в будни.

В дни рождения и именин домашних обыкновенно обедают у нас наши, кто тогда в городе, Каролина Карловна и две классные дамы их Института, которые любят наших детей, сёстры Эк и Иван Сергеевич Персин с женою; случается также кто-нибудь из знакомых нам поляков; забыл ещё назвать Richeir (Ю.Ф. Ришье - горный инженер. - Н.К.) с женою, которая прекрасная музыкантша и даёт уроки моей Сашеньке; она, впрочем, бывает свободна только по табельным дням и иногда по вечерам, потому что имеет пансион и, кроме того, даёт некоторым в городе уроки по фортепьяно.

Сами мы по вечерам, кроме институтских дней, редко выезжаем, только в домовые праздники к Волконским, что для нас несколько тягостно, потому что в такие дни у них обыкновенно танцуют и продолжается долго, и потому если жена как-нибудь избавится, то я всё-таки должен сидеть, потому что нельзя Сашеньку увести. Танцовать она только и имеет случай, что там или на балах в собрании, которых бывает три или четыре в год и куда возит её Каролина Карловна..."

Конец старого 1849 и нового 1850 года, дети декабристов проводили шумно. Сашенька и Лиза Трубецкие, Нелли и Миша Волконские танцевали до упаду, то у одних, то у других, в особенности на балу у генерал-губернатора Н.Н. Муравьёва. Веселились от всей души. "Я застал ещё в Иркутске некоторое количество ссыльных 1825 года, - пишет английский путешественник В. Аткинсон, посетивший в это время Сибирь, - и среди них князей Трубецких и Волконских. Они были цветом иркутского общества и с ними я провёл мои самые приятные дни. Они жили в довольстве, бывая всюду и притягивая к себе всё, что было наиболее выдающегося в Иркутске".

В конце 1840-х гг. Петербург, в особенности его военная среда, немало забавлялся проказами конногвардейца Давыдова. Сын бывшего лейб-гусара и декабриста Василия Львовича Давыдова, Пётр Васильевич, родившийся за год до приговора отцу, остался на попечении родственников в России, когда его мать уехала в Сибирь. По окончании школы Гвардейских Подпрапорщиков, получив в наследство совместно с братом, по случаю "гражданской смерти" Василия Львовича, отцовское состояние он поступил в Конный полк, где стал всеобщим любимцем.

"Ni beau, ni laid", - как характеризовала его Екатерина Ивановна Трубецкая, Пётр Давыдов своим добросердечием и непосредственностью, располагал к себе и товарищей и начальство. Обыкновенно скромный и тихий, он любил "загулять" и тогда уж давал волю своей широкой русской натуре. Много проказ сошло с рук весёлому корнету, но вот однажды в лагерях, в Красном, попутала его нелёгкая вскочить на коня и под дружный хохот офицеров и солдат проскакать "в чём мать родила" по городской площади. Скандал вышел незаурядный. Пришлось доложить Государю. Ждали бури и не дождались. "Пусть-ка отправится в Сибирь проведать отца", - решил Николай I.

В начале 1851 года Пётр Давыдов появился в Красноярске у родителей. Мать и сёстры рассказали ему об иркутских друзьях Трубецких, о кузине Нелли Волконской, о их радушном гостеприимстве и весёлой окружающей их молодёжи. Ну как было устоять от искушения и не поскакать в "Сибирские Афины"?

Высокая, стройная, лицом похожая на свою тётку Елизавету Петровну Потёмкину, с горящими чёрными глазами грузинской царевны, хороша была Лиза Трубецкая. Она и характером вышла в род князей Грузинских (по материнской линии С.П. Трубецкой был потомком грузинского царя Вахтанга VI. - Н.К.). Ни отцовского прекраснодушного безволия, ни кротости и смирения матери в ней не было и в помине. Бойкая, огневая, весёлая, гордая, властная. С первой же встречи, с первой улыбки она пленила Давыдова и он предложил ей руку и сердце.

15/27 ноября 1851 года Екатерина Ивановна писала сестре Зинаиде:

"...Мой добрый, дорогой друг, я пишу тебе сегодня, чтобы сообщить о событии, в котором ты конечно примешь живейшее участие. Дело касается свадьбы Лизы, которая выходит замуж за Петра Давыдова... Пётр такой прекрасный юноша, поистине примерный сын и брат, обладающий таким любящим сердцем, такими благородными чувствами и крепкими правилами, столь влюблённый в Лизу, что нельзя сомневаться в том, что он сделает её счастливой. Она привязалась к нему всем сердцем и я рада видеть ту серьёзность, с которой она относится к своим новым обязанностям"...

9-го января 1852 года в Знаменской церкви состоялось венчание Петра Давыдова и Елизаветы Трубецкой, а вскоре молодые отправились в Россию. Лиза сияла счастьем, но Екатерина Ивановна с дочерью прощалась навсегда и сознавала это.

Сердце княгини ещё было наполнено грустью разлуки с Лизой, как настал черёд Сашеньки. Некрасивая лицом, но умная, всестронне образованная личними трудами родителей, Александра Сергеевна своими нравственными качествами походила на мать. Один раз уже, не желая расставаться со своими, Саша отказала просившему её руки Кяхтинскому градоначальнику Николаю Романовичу Ребиндеру (8.05.1813 - 14.09.1865). Человек умный, благородный, Ребиндер был очень ценим и любим генерал-губернатором Н.Н. Муравьёвым, у него же он и познакомился с Трубецкими.

"Дорогой и добрый друг мой, - писала Екатерина Ивановна графине Лебцельтерн 28 апреля/10 мая 1852 года. - Софья (сестра Е.И. Трубецкой - Софья Ивановна Борх, урождённая Лаваль. - Н.К.) тебе вероятно уже сообщила о свадьбе 13 апреля нашей милой Саши с господином Ребиндером и также о том, как мы того желали и как мы тому все радуемся, и я уверена, что и ты тоже порадовалась этому. Он человек ума и знания, пользующийся всеобщим уважением, искренно и глубоко любящий Сашу, давший ей о том верное доказательство тем, что испытавши в первый раз неудачу, он всё же возобновил попытку. Ему сорок лет: он вдов и Сашу именно пугало то, что она не сумеет быть для его дочери (девочки двенадцати лет) вполне хорошей мачехой, как она того бы желала. Но я думаю, что ей в этом отношении страшиться нечего..."

Горечь расставаний с любимыми дочерьми наложила отпечаток и на Сергея Петровича, и на Екатерину Ивановну Трубецких. Они ещё больше состарились за этот год. Рос Ваня, Зина, окончившая институт, была уже поддержкой. Мирно, тихо текла их жизнь в Иркутске. За работой, за книгой вокруг горящей лампы, незаметно проходили вечера.

В начале 1853 года обе сестры Зинаида и Екатерина Ивановны готовились одновременно стать бабушками (дочь графини Лебцельтерн Александра вышла замуж за виконта де-Кар, француза, морского офицера Сардинского королевства. - Н.К.). Княгиня Трубецкая даже вторично, ибо у Лизы Давыдовой в октябре родился уже сын Василий. К Сашенькиным родам семья Трубецких собралась в Кяхте. Роды предполагались быть в начале марта, но письмо княгини сестре, помеченное Кяхтой 12/24 марта, свидетельствует о том, что все расчёты не оправдались. Наконец 31 марта Сашенька благополучно разрешилась и в письме от 2/14 апреля Екатерина Ивановна уведомляла Зинаиду Лебцельтерн:

"Мой добрый и дорогой друг, пишу тебе сегодня лишь одно слово, чтобы поручить твоей благосклонности и твоей любви, а также всех твоих, маленького Сергея Ребиндера, родившегося третьего дня, 31-го марта старого стиля... Ребиндер извиняется, что не пишет вам сам сегодня, чтобы сообщить о рождении своего сына. У него невероятное количество деловых бумаг к отправке завтра".

Николаю Романовичу действительно было не до семейных писем. Всё своё время проводил он в совещаниях с Муравьёвым, готовя встречу с Ургинским амбаньем Бэйсе, важную уже потому, что за 200 лет отношений России с Китаем это была первая. Состояться встреча должна была в августе, а до того Ребиндеры решили поехать отдохнуть на Дарасунские воды. По дороге, недалеко от Читы все они едва не погибли.

"Эти последние недели я провела в страшном беспокойстве, но в настоящее время, слава Богу, успокоилась. - пишет Екатерина Ивановна сестре 3/15 августа 1853 года. - Едучи на Дарасунские воды под Нерчинском, Ребиндеры опрокинулись при спуске с крутой и отвесной горы около Читы. Сам Ребиндер сломал себе ногу и довольно глубоко поранил голову. Моя бедная Саша оставалась некоторое время под копытами лошадей, удары коих ей повредили ноги до того, что три недели спустя она не могла ещё ходить. Что касается маленького Серёжи, то, когда экипаж разбился, он тихо сполз на землю без малейшего повреждения. В настоящее время, слава Богу, Ребиндер ходит на костылях и Саша совершенно оправилась. Это чудо милости Божьей, что всё так благополучно окончилось и мы не можем за то достаточно воздать благодарений Богу".

К концу августа Н.Р. Ребиндер настолько поправился, что смог поехать на встречу с амбаньем. Он предложил на ней китайскому военачальнику уступить русскому царю устья Амура для обоюдной защиты его от англичан или американцев и тем положил начало дальневосточной политике Н.Н. Муравьёва. Успехи зятя не могли не радовать Трубецких; судьба обеих дочерей их была устроена, и устроена хорошо. Отныне они могли относительно спокойно смотреть в будущее. На руках оставались Зина и Ваня.

Зина по внешности способная тягаться с Лизой, а внутренним складом напоминавшая не столько Сашеньку или саму Екатерину Ивановну, сколько тётку Зинаиду Лебцельтерн, была прелестна и несмотря на юность - ей шёл семнадцатый год - было ясно, что долго ждать женихов ей не придётся. Недаром уже теперь чиновник особых поручений при Муравьёве, Николай Дмитриевич Свербеев, просил разрешения бывать в их доме. А что касалось до сына, то княгиня и верила и знала, что "незримая воспитательница безматерных сирот" не позволит ему погибнуть. Екатерина Ивановна чувствовала себя совершенно счастливой и это при том, что здоровье её ухудшалось с каждым днём.

Всю весну и лето 1854 года княгиня проболела. Не под силу было ей поехать в Кяхту к новым родам Сашеньки. Как ни хотелось повидаться, но пришлось остаться в Иркутске. Сергей Петрович отправился один.

Известия из Кяхты радовали Екатерину Ивановну. 21 июля Сашенька благополучно разрешилась сыном, названном Николаем. И мать и ребёнок чувствовали себя хорошо. Тем временем в собственном здоровье княгини наступило ухудшение. 11 октября Зина Трубецкая, по просьбе матери, поздравляя графиню Лебцельтерн с днём ангела, прибавила в своём письме:

"...Мама на этих днях очень сильно нас напугала: у неё сделались очень сильные спазмы в желудке, которые чрезвычайно её ослабили. Сегодня шестой день болезни, она ещё в постели и находится в постоянной дремоте. Опасность, по словам врачей, прошла, но её надо всячески беречь, малейшая неосторожность может ей очень повредить..."

Улучшение однако оказалось обманчивым. 14 октября 1854 года Екатерины Ивановны не стало...

В тот же день Зина Трубецкая сняла с шеи матери колечко, которое та всегда носила вместе с крестильным крестом, чтобы послать его графине Лебцельтерн.

Сопроводительное письмо её, хотя написанное четыре месяца спустя, настоящий крик глубоко раненой души: "Боже мой! что бы это было, если б у нас не было надежды вновь соединиться в будущей жизни, если б всё должно кончаться в тот момент, когда мы покидаем землю..."

С кончиной императора Николая I в России ожидали перемен. Их ожидали все и в частности родные покойной Екатерины Ивановны Трубецкой, не предпринимавшие в их предвидении никаких шагов для окончательного приведения в порядок имущественных отношений её детей. Из них лишь две старшие дочери благодаря замужеству были признаны законом, а Елизавета Сергеевна Давыдова ещё при жизни матери была наделена от неё дарственной на крымское имение "Саблы". Княгиня собиралась тем же порядком обеспечить и Сашеньку пензенским имением, но не успела. Судьба двух других, Зины и Вани, висела в воздухе.

В начале 1855 года Николай Романович Ребиндер с женой покинул Сибирь и вскоре, получив должность попечителя Киевского учебного округа, а затем Одесского, переселился на юг в ожидании сенаторства. (Впоследствии, в феврале 1859 года, он был назначен директором Департамента Министерства Народного Просвещения России и членом Главного Правления Училищ. Н.Р. Ребиндер был награждён орденами Святой Анны I степени, Святого Станислава I степени, знаком отличия за 25 лет беспорочной службы и бронзовой медалью в память войны 1853-1856 гг. на Владимирской ленте. - Н.К.).

Через год, 12 января Зина Трубецкая стала невестой Николая Дмитриевича Свербеева (27.08.1829 - 6.12.1860), чиновника особых поручений по Дипломатической части при Якутском правлении, действительного члена Императорского русского географического общества. Он согласился на её непременное условие, оставаться жить в Сибири и не покидать отца. 29 апреля в Знаменской церкви состоялось их венчание (свидетельство о заключении брака хранится в ГАИО. Ф. 774 (Свербеевы). ОЦ. Д. №4). Заветная мечта Екатерины Ивановны была исполнена. Письмо С.П. Трубецкого от 28 января (9 февраля) 1856 года к графине Лебцельтерн даёт картину жизни осиротевшей семьи:

"Полагаю, что не докучу тебе, рассказав в нескольких словах, как я провёл только что ушедший год. Из моего письма от 25 февраля (1855 г. - Н.К.) ты знаешь, что я был у моей дочери (после смерти жены, Сергей Петрович уехал к Ребиндерам в Кяхту. - Н.К.), когда получил твоё милое письмо от 12/24 декабря. С тех пор я не двигался с места, ведя очень замкнутую жизнь и почти три месяца ухаживал за моим сыном, заболевшим скарлатиной.

Что же касается моей старшей дочери, то она с прошлой зимы находится в Петербурге, где муж её задержан как обстоятельствами своей службы, так и нашими имущественными делами. Я не имею никакой уверенности надеяться на их обратное возвращение, но вопрос сей разрешится лишь к весне. Я доволен, что он (Ребиндер) в настоящее время находится на месте, ибо Саша должна родить не позднее марта месяца и путешествие в такое время было бы рисковано. Это будет её третий ребёнок; второй находится у меня (Николай Ребиндер. - Н.К.), ему восемнадцать месяцев и он потешает нас своими проказами.

У моей дочери Лизы имеются сын и дочь, она находится в имени своего мужа и не двигается оттуда; война выгнала её из крымского имения" (во время Крымской войны 1854-1855 гг. в имении Давыдовых "Саблы" Тав-Бадракской волости Симферопольского уезда был развёрнут госпиталь. - Н.К.)...

26 августа 1856 года была назначена коронация нового государя. Все тянулись в Москву, где царило восторженное настроение и никому в голову не приходило, что сын Николая I даст амнистию тем, кто поднялся против его отца. Записанный в заводские крестьяне и служивший чиновником при Н.Н. Муравьёве Михаил Сергеевич Волконский с сестрой Еленой Сергеевной Молчановой находились в это время также в Москве.

В день коронации, после обеда, шеф жандармов князь В.А. Долгоруков срочно вызвал к себе Волконского. Протягивая ему запечатанный пакет, князь сказал: "Государь Император, узнав, что вы находитесь в Москве, повелел мне передать вам манифест о помиловании декабристов, с тем чтобы вы его везли вашему отцу и его товарищам"... На придворном балу император подошёл к Е.С. Молчановой: "Я счастлив, - сказал Александр, - что могу возвратить вашего отца из ссылки и рад был послать за ним вашего брата". Молодая женщина разрыдалась...

Что касается Сергея Петровича Трубецкого, то он и не думал воспользоваться "царской милостью" и возвращаться в Россию. Покинуть родную могилу казалось ему выше сил. И лишь сознание своего долга перед сыном, необходимость дать ему образование, заставили его тронуться в путь. Поручив воспитателю Вани Петру Александровичу Горбунову, продажу дома в Иркутске и ликвидацию золотых приисков, в которых он принимал участие на паях с декабристом А.В. Поджио, Трубецкой с сыном и маленьким Николаем Ребиндером выехал в Европейскую Россию 1 декабря 1856 года.

В Нижнем Новгороде их встречала сестра Сергея Петровича Е.П. Потёмкина, а в Москве брат Никита Петрович Трубецкой и семья Софьи Ивановны Борх, родной сестры Екатерины Ивановны. "С утра, несмотря на сильный холод, все их родственники, в ожидании собрались на заставе, - вспоминала дочь Борхов княгиня М.А. Голицына. - Когда они подъехали, все молча бросились в объятья друг другу...

Волнение было так велико, что не было возможности промолвить слово. Все эти люди, ушедшие 30 лет тому назад в полном цвете сил, молодости и здоровья, возвращались седыми стариками, сгорбленные горем, неузнаваемыми... Лишь сердца продолжали быть юными, остались верными старым привязвнностям прежних лет, да горе закалило характеры и воспитало умы...

Они возвращались примирённые, без всякого злопамятства за прошедшее, но также и без всяких иллюзий, не ожидая для себя от жизни ничего, пользуясь прощением лишь для детей, желая чтобы они снова получили в обществе права, утраченные некогда гражданской смертью их родителей. Через 10 дней мы уехали обратно, забрав с собой Ивана Трубецкого, которому мы хотели показать Петербург. Я никогда не забуду, с каким мучительным волнением Иван Трубецкой, проезжая впервые через Адмиралтейскую (Сенатскую) площадь, высунулся из окна кареты, чтобы лучше рассмотреть места, где разыгралась драма, приведшая его отца на каторгу".

Тем временем, 15 февраля 1857 года Указом Сенату, "дабы явить новый знак милосердия", император "признал за благо даровать" Ивану Сергеевичу Трубецкому "титул княжеский, который отец его носил до осуждения".

Из Киева, куда он приехал с сыном, устроив имущественные дела своих детей, Сергей Петрович Трубецкой писал графине Лебцельтерн 16/28 марта 1857 года:

"Дорогой друг, передо мной лежат два твоих письма, на которых я не ответил. Одно, в коем ты говоришь о твоих обо мне предчувствиях, и другое, поздравительное, по поводу исполнения сих предчувствий. Оба они полны самой доброжелательной дружбы, оба свидетельствуют о том живом интересе, с которым ты относишься ко всему, что меня касается. Как ты догадываешься, дорогой друг, о моих чувствах, как входишь в моё положение! Ты понимаешь, что я могу быть спокоен, примерен, доволен даже, но что счастья быть для меня не может, с тех пор как я не могу разделить его с той, которая делила со мной мои радости и моё горе.

Я далёк от ропота, вера вещает мне даже, что всем тем добрым, что мне даруется, я обязан её посредничеству, но тем не менее не думаю, что поступаю греховно, сожалея о том, что не могу видеть, как она радуется свиданию со всеми детьми, о котором она так мечтала. Всем сердцем вручаю себя воле Божьей, но слабость человеческая виной тому, что подобное повиновение всегда более или менее бывает тяжело. Ты поставила мне, любезный друг, несколько вопросов, на которые я отвечу тебе, насколько ты этого желаешь исчерпывающе: сие предвозвещает тебе о том, что письмо моё не будет коротким.

Во-первых, скажу тебе, что я окончательно поселяюсь в том месте, откуда пишу тебе. Здесь проживает моя старшая дочь. Муж её, будучи попечителем университета, по всей вероятности пробудет на этой должности достаточно времени, чтобы позволить мне окончить здесь образование моего сына, которому нет ещё четырнадцати лет и коему потому предстоит ещё несколько лет учения. В настоящее время дочь моя Лиза тоже с нами. Она не останется на лето, но имение её мужа находится лишь в 200-х верстах (Каменка Чигиринского уезда Киевской губернии. - Н.К.) и если она поедет в Одессу на морские купания и оттуда в Крым, расстояние не так уж велико, чтобы я не попытался бы его преодолеть, когда на то придёт охота. Зинаида осталась пока в Москве, в семействе мужа, где о ней очень заботятся...

Я покинул Иркутск 1-го декабря, имея с собой Сашинькиного ребёнка, я часто должен был останавливаться в пути и достиг Нижнего лишь 8-го января (1857). Тут я нашёл мою сестру, приехавшую ко мне навстречу. Приехав в Москву, я нашёл уже там брата Никиту с женой и дочерью и сестру твою Софью с двумя детьми, ухаживающей за серьёзно заболевшим мужем (муж С.И. Борх - граф Александр Михайлович Борх, директор Императорских театров. - Н.К.). Я был несказанно тронут этим знаком, высказанным мне, их дружбы и очень горестно поражён опасным состоянием здоровья Александра. Слава Богу, он выскочил. После его выздоровления мы переговорили с ним о наших делах и вошли в соглашение по поводу раздела моих детей...

Должен сказать тебе, что среди лелеемых мною мечтаний, самым постоянным и наиболее дорогим для моего сердца является желание воспользоваться моим здоровьем и моими силами для того, чтобы посетить тебя в твоём дорогом тебе Неаполе; как был бы я счастлив обнять и поблагодарить тебя изустно за ту добрую и горячую дружбу, которую ты мне сохранила... Ещё недавно ни одна подобная мысль не приходила мне в голову. Я расположился окончить остатки дней моих в Иркутске без надежды когда-либо снова увидеть разлученных со мною дочерей, несмотря на имеющееся у них доброе намерение в один прекрасный день преодолеть шеститысячевёрстное расстояние нас разделяющее. Заботой моей было найти возможность отправить Зину в Россию, что представлялось трудным, так как она не хотела меня оставить.

Что же касалось моего сына, я рассчитывал продержать его у себя до того времени, когда он был бы достаточно подготовлен для поступления в один из русских университетов, ибо для него я полагал всегда, что благосклонность нынешнего Императора откроет ему одну из дверей, давая тем возможность устроить его карьеру и восстановить его в его правах. Благосклонность Государя превзошла мои расчёты и я от всего сердца приношу ему мою благодарность. Единственное, что остаётся мне, это просить у Господа прожить ещё несколько лет, чтоб умереть уверенным в том, что заботы мои о сыне не пропали даром и что он осуществил приложенную мной на него надежду..."

"В 1858 году, - вспоминает графиня Лебцельтерн, - князю было разрешено поехать повидать меня в Варшаву, где собрались несколько членов нашей семьи для присутствия на свадьбе моего племянника, сына графа Станислава Коссаковского и моей младшей сестры (Александра Ивановна Коссаковская, урождённая графиня Лаваль. - Н.К.) и где мы с князем должны были встретиться. Покинув Неаполь я провела месяц в Вене, а затем вместе с г-ном Кампанья, калабрийским поэтом, за которого я вышла замуж после смерти графа Лебцельтерна, отправилась в Варшаву. Мы ехали по железной дороге; в первых числах июля в полночь мы прибыли в Варшаву.

Ярко светила луна. Только я вышла из вагона, как рядом раздался хорошо знакомый голос князя, которого я не слышала уже столько лет, - он назвал меня по имени, и через мгновенье мы были в объятьях друг друга. Ведь мы не виделись с того вечера 14/26 декабря 1825 года, когда он вместе с женой пришёл провести ночь под нашим кровом, а через несколько часов был арестован и отвезён к государю. Нам живо вспомнилось всё прошедшее, но радость нашей встречи, на которую мы почти и не надеялись, была омрачена отсутствием той, которая столь пламенно всегда желала оказаться среди всех нас и о возвращении которой мы столько молились. Она навеки осталась лежать в той холодной земле изгнания, где столько выстрадала ради любимого ею супруга, который не мог теперь утешиться, что стоит передо мной без неё...

...Князь познакомил меня с сыном, которому в ту пору было 15 лет, он оплакивал свою мать, жалел о жизни в Сибири, а всё остальное мало интересовало его... В Варшаве мы провели десять дней, ежедневно видясь с князем. Коссаковские и их прелестная невестка (графиня Олеся Ходкевич) приняли нас весьма гостеприимно, а приятное общество оказало нам самый доброжелательный приём..."

О своём пребывании у Коссаковских Сергей Петрович информировал дочь и зятя Свербеевых в письме от 24 июня 1858 г.: "... Вчера вечером чай пили в покоях у молодых и танцевали в половине родительской, так как у молодых места нет. Я не дождался конца бала, а Ваня убежал, как только он начался, боясь, чтоб не заставили его танцевать. Сегодня день отдыха, а завтра праздник в Вилзанове, от которого я никак не мог отговориться... Ваня здесь не слишком веселится, но и не скучает, нет ему сверстников среди общества, в котором находимся. Вечером часто бывал в театре, где ему открыта ложа генерал-губернатора..."

9 июля 1860 года из Дрездена пришло известие о кончине старшей дочери С.П. Трубецкого. Александра Сергеевна унаследовала от отца слабые лёгкие, что, к сожалению, передалось и её детям. Умерла она во время путешествия по Германии, в Дрездене, 30 июня, на руках у мужа и графини Лебцельтерн. Тело её было переправлено в Россию и 9 августа предано земле в Петербургском Новодевичьем монастыре. Смерть любимой дочери стала последним испытанием, посланным старому декабристу. Он этого не вынес. 22 ноября того же года, Сергей Петрович Трубецкой скончался в Москве, куда незадолго до этого переехал с сыном.

Почти одновременно, в Орле, Зинаида Сергеевна Свербеева, хоронила умершего от чахотки и водянки мужа. Смерть отца стала для неё страшным ударом. Всю свою последующую жизнь посвятит она двум своим сыновьям и детям сестры Сашеньки, оставшимся после смерти Н.Р. Ребиндера в 1865 году, разорившегося "необдуманными денежными спекуляциями", и круглыми сиротами и нищими.

Дочь Ребиндра от первого брака Надежда Николаевна (1840 - ?) вышла замуж за Никифора Афанасьевича Соломко (13.03.1828 - 3.01.1906) - майора, затем полковника, в 1860 году вышедшего в отставку. Жили они в г. Козлове (ныне Мичуринск Тамбовской области), а умерли в Петербурге и похоронены на Смоленском православном кладбище.

Младшая дочь, Екатерина Ребиндер ("Котик", "Катюшка" (1857 - 1920)), всю жизнь прожила с тётей, так и не устроив личное счастье. Умерла она и похоронена в Сетухе (ныне Залегощенский район Орловской области). Мальчиков Серёжу и Колю Ребиндеров, решено было устроить в Петербургское Императорское училище правоведения - одно из наиболее престижных высших учебных заведений в России. Братья часто болели и в августе 1870 года их отправили на лечение в Италию в сопровождении гувернёра Петра Александровича Горбунова, воспитавшего и выучившего два поколения семьи Трубецких.

Серёжа и Коля очень скучали "по семье", и с радостью общались с путешественниками из России. Так они подружились с живописцем И.Е. Репиным, доктором Боткиным и скульптором Антокольским, у которого Серёжа брал уроки рисования. Известно, что его сестре Кате, живущей в России, особенно удавались портреты. Хорошо рисовала их мама, Александра Сергеевна; не удивительно, что и в её детях открылся подобный талант. Серёжа Ребиндер поступил в Римский Университет, решив служить по дипломатической части, однако из-за частых простуд учиться полноценно он не смог и начал пробовал свои силы в качестве корреспондента русских газет.

Его брату Николаю, в Италии стало хуже, он кашлял кровью и начал глохнуть. "Отраднейшая мечта моя заключается в мысли о смерти", - признавался он в письме к родным. За четыре года, проведённых в Италии, Серёжу и Колю лечили 15 докторов. К сожалению, пребывание там, ожидаемого облегчения не принесло. Коля умер 27 марта/9 апреля 1874 года, не достигнув и двадцатилетия. Похоронен он на римском кладбище Монте-Тестаччо (запись в метрической книге русской православной церкви Св. Николая Чудотворца в Риме, №377). А весной 1882 года резко ухудшилось самочувствие Сергея: "Кажется, я умираю... Скажите, что я со всеми прощаюсь, всем желаю полного счастья в жизни, что я всех, всю семью горячо любил, что жизнь вдали от всех, была мне тяжела, что я их прошу не слишком скоро забывать меня". 9 августа 1882 года тридцатиоднолетнего Сергея не стало. Он просил похоронить себя на родине. В Москве, на кладбище Новодевичьего монастыря, недалеко от любимого дедушки Сергея Петровича Трубецкого и отца, Николая Романовича, упокоился Сергей Николаевич Ребиндер.

Так печально оборвалась история семьи Ребиндеров, семьи, которой было не суждено дожить в потомках до наших дней. При жизни они были разлучены друг с другом, и только небо в посмертии объединило их.

Сергей Петрович Трубецкой умер, когда дети его старшей дочери Александры были маленькими. Серёже было девять лет, Коле - шесть, а "Котику", младшей внучке Катюше - всего три годика. В силу малого возраста дети не могли постичь значимости их деда декабриста. "Записки" дедушки они читали вслух и обсуждали уже в юношеском возрасте. В домашнем альбоме его детей и внуков, куда ими аккуратно переписывались любимые произведения, после стихотворения Алексея Толстого:

Пусть тот, чья честь не без укора,
Страшится мнения людей;
Пусть ищет шаткой он опоры
В рукоплесканиях друзей!

Но кто в самом себе уверен,
Того хулы не потрясут -
Его глагол нелицемерен,
Ему чужой не нужен суд...

Катя Ребиндер, внучка декабриста Трубецкого, став взрослой, приписала карандашом: "Таким был Дедушка".

* * *

В 1865 году князь Иван Сергеевич Трубецкой, окончивший к тому времени естественный факультет Московского университета со званием кандидата, женился на княжне Вере Сергеевне Оболенской (27.03.1846 - 1.08.1934), дочери князя С.А. Оболенского-Нелединского-Мелецкого. Вера очень понравилась родственникам Ивана. "...Ея все поголовно полюбили и ведут себя как нельзя лучше. Так, что я просто удивлён Петербургским приёмом, и никогда не ожидал такого. Кто любезнее трудно сказать...", - писал Иван Сергеевич сестре Зинаиде Свербеевой. Он владел деревней Чекаевка Саранского уезда Пензенской губернии (ныне деревня Старая Чекаевка Лямбирского района республики Мордовия. - Н.К.), куда сразу после свадьбы и уехал с молодой женой.

"Мы с мужем тут устраиваемся как можем: местоположение премилое; горы довольно большие, речка довольно запруженная, на ней мельница; домик очень маленький, но очень чистенький". Вера любит уют, она сама шьёт, вкусно готовит, выращивает цветы. В апреле 1872 года Иван получил от Н.А. Некрасова оттиск только что написанной поэмы о декабристках "Русские женщины". Поэма ему понравилась и в благодарность он отправил поэту портрет своей матери, героини поэмы, Екатерины Ивановны Трубецкой.

Иван служил в Министерстве имущественных отношений, готовил документы о Балтийских портах России, часто работал ночами. С юных лет он жаловался на головную боль и учащённое сердцебиение. От напряжённой работы здоровье его ухудшилось.

В марте 1874 года Иван Сергеевич по делам службы совершил поездку в Петербург. В аптеке на набережной Мойки у Красного моста у него случился инфаркт, "разрыв сердца", как тогда говорили. 17 марта он умер. Похоронили И.С. Трубецкого в Москве на кладбище Новодевичьего монастыря.

"Теперь ему хорошо с Папа' и Мама' и со всеми милыми родственниками нашими. Мне иногда жаль, что я с ним не пережила всех его грустей и скорбей, знала его только в весёлое и счастливое время его жизни. Мы с ним вместе всегда жалели о том, что Папа и Мама не видели нашего счастья, - сетует Вера в письме к Зинаиде Свербеевой. - Так ужасно, что нет существа маленького, которого я могла бы ежеминутно любить вспоминая Ванюшу и который по мере того как рос бы, напоминал бы Ванюшу..."

Зинаида Сергеевна Свербеева, живущая в Москве, ухаживала за могилой брата и высаживала там "Анютины глазки". Цветы "от Ивана" попадали к Вере в конвертах с письмами или с оказией, если кто-то заезжал к ней лично. Она тяжело переносила одиночество и чтобы быть кому-то нужной пошла работать. В своей деревне учила детей закону Божию, арифметике и рукоделию. С 1876 года работала в Петербурге в детском приюте, основанном на деньги графини А.Г. Лаваль, бабушки её мужа. Во время Русско-Турецкой войны Вера помогала больным и раненым, читала им газеты, писала письма.

Когда флигель-адъютант Александр Васильевич Голенищев-Кутузов (19.03.1846 - 23.08.1897) сделал предложение молодой вдове, Вера испугалась потерять доброе расположение родных покойного мужа. "...Что мне тоже страшно, это променять моё хорошее имя на другое, так же потерять связь с Декабристами; конечно, ко всему привыкнешь, но ведь вот уже 14 лет, что я связана с вашей семьёй, и очень дорожу и буду дорожить крепко всеми Вашими ласками". Таковы были тревожные письма Веры к Зинаиде Свербеевой в апреле 1879 года перед вторым венчанием.

Иван Трубецкой и Александр Голенищев-Кутузов были знакомы, и оба друг о друге составили самое хорошее впечатление. Кутузов "...сам очень любил и уважал Ваню, как редко кого приходилось и просит меня нисколько не забывать его. В Кутузове я люблю его честность и великодушие и самостоятельный образ мысли. Я ведь на всё это очень избалована Ванюшей, голубчиком моим. Если же когда-нибудь всё это случится, то неужели ты перестанешь называть меня сестрой?" Опасения Веры не оправдались, родные Ивана были рады её счастью.

В июне того же года Вера Сергеевна и Александр Васильевич обвенчались. Вера переехала в имение мужа, на Украину. "Мама мне вчера дала образ Иоанна, говоря, что даёт его в память Вани, который за меня молится". В новом доме Веры, среди портретов близких оставался и портрет Ивана Трубецкого.

После октябрьского переворота Вера Сергеевна, будучи уже вторично вдовой, эмигрировала во Францию. Она умерла в Сен-Клу под Парижем, не дожив двух лет до своего девяностолетия...

Главные воспоминания о Сибири, семейные портреты и архивы, были сосредоточены в имении "Саблы". Там, окружённая ими, доживала свой век с мужем средняя дочь Трубецких Елизавета Сергеевна Давыдова. 19 января 1912 года, незадолго до того справив "бриллиантовую свадьбу", скончался Пётр Васильевич Давыдов. Похоронив мужа, Елизавета Сергеевна перебралась на жительство в Симферополь и поселилась в небольшом домике на улице Лазаревской (ныне Ленина, 13). С ослабевшей памятью, полуслепая, но со сверкающими ещё чёрными молодыми глазами, бывшая красавица Лиза Трубецкая доживала свой век. Бог сжалился над старушкой и взял её к себе до уничтожения любимого гнезда. Она скончалась 11 февраля 1918 года и была похоронена на Первом Симферопольском гражданском кладбище (другое название - Новое Христианское) за алтарём Храма Всех Святых.

У Давыдовых было четверо детей: Василий (31.10.1852 - 15.12.1899, Вена), Екатерина (июнь 1854 - 13.08.1919), Сергей (сентябрь 1856 - 31.12.1856) и Зинаида (4.12.1858 - 1922). Старший сын, Василий Петрович - офицер Кавалергардского полка женился на урождённой светлейшей княгине Ольге Александровне Ливен (5.05.1856, Москва - 11.01.1923, Брюссель), немкой по происхождению. У них родилось трое сыновей: Василий (1877 - ?), Пётр (1880 - 1916), женатый на кн. Марии Дмитриевне Оболенской (16.06.1876 - 29.06.1954, Нью-Йорк, некрополь Уcпенского женского монастыря (Новое Дивеево)) и Александр (29.09.1881, Тамбов – 14.10.1955, Нью-Йорк), земский деятель Таврической губернии (1912-1920), масон, журналист, мемуарист.

Окончил юридический факультет С.-Петербургского университета. Участник Русско-японской войны. Георгиевский кавалер. Изучал банковское дело в Германии (1910-е). В Первую мировую войну уполномоченный Российского общества Красного Креста (РОКК) по Севастопольскому градоначальству. Во время Гражданской войны издавал в Симферополе газеты "Ялтинский курьер", "Таврический голос" и "Крымская мысль".

В 1920 году эмигрировал в Париж. С 1922 года член правления Крымского землячества в Париже. Член комитета Лиги борьбы с антисемитизмом. Заведовал администрацией газеты "Возрождение", печатался на её страницах. Состоял в Комитете по организации редакцией газеты благотворительных концертов в пользу русских безработных. В 1930-е состоял секретарём русских владельцев ресторанов. Член-основатель ложи Гермес (1924) и ложи Гамаюн (1931). Секретарь ложи Гамаюн со дня её основания. Член Совета Объединения русских масонских лож. После Второй мировой войны жил в США. Член правления Русского литературного кружка в Нью-Йорке, член ревизионной комиссии Литературного фонда. Публиковался в газете "Новое русское слово", в "Новом журнале". Автор книги "Воспоминания. 1881–1955" (Париж, 1982).

В 1984 году вышла на французском языке ("Images russes") в переводе О.А. Давыдовой. Александр Васильевич Давыдов был женат на Ольге Яковлевне де Миллер (1899 - 25.05.1975, Париж). Их дочь Ольга Александровна (5.04.1928 - 6.03.1992, Париж), в первом замужестве Моррис, во втором - Дакс. Её дочь маркиза Анн Кристин де Бельмонте, урождённая Моррис (1947 - 5.07.2014), жила в Риме и работала в римском филиале модного дома "Валентино". Умерла в Париже, урна с прахом захоронена в колумбарии кладбища Пер-Лашез. Детей у неё не было.

Сестра Василия Петровича Давыдова - Зинаида, "Воробушек", как её звали в семье, не была счастлива. Выйдя замуж за офицера Владимира Андреевича Дублянского, семью постигло большое горе. Один за другим умерли двое детей. В семейной переписке очень мало сведений о жизни Зинаиды Дублянской, хотя известны имена её детей: Владимир, Сергей, Пётр (р. 11.06.1884) и Елизавета.

Вторая сестра Василия Петровича - Екатерина 4 апреля 1877 года вышла замуж за Алексея Юрьевича Долгорукого (10.11.1831 - 15.02.1888), представителя старинного княжеского рода. Дети: Алексей (14.03.1879 - 1920, Москва), с 1904 г. женатый на княгине Валентине Евгеньевне де Винсент, Маргарита (18.06.1882 - ?), Юрий (Георгий) (16.08.1883 - 1909) и Екатерина (29.12.1880 - 16.07.1971).

Екатерина 20 января 1901 года вышла замуж за надворного советника Георгия Борисовича Штюрмера (14.02.1880 - ?). У них родилась дочь Елизавета. Вторым браком Екатерина Алексеевна в 1906 году вышла замуж за простого служащего Министерства путей сообщения Василия Васильевича Сапелкина (1874 - 1949). Император позволил ему сменить неблагозвучную фамилию и Сапелкин стал "Яропольским". Елизавета Георгиевна Штюрмер (15.10.1901 - 31.03.1979) вышла замуж за Петра Николаевича Витебского (1883 - 7.06.1942) - помощника в нотариальной конторе города Ельца. Пётр Николаевич был заядлым театралом, и на общественных началах заведовал театральной труппой в городе. Такой яркий человек не мог быть не "замечен" сотрудниками НКВД; его арестовали и расстреляли, впоследствии реабилитировали.

В Орле у Витебских родился сын Николай (11.04.1923 - 31.05.1998). Николай Петрович Витебский закончил Горьковское военное училище и был выпущен в 1943 году младшим лейтенантом, попав прямо в действующую армию под Сталинград. Был сапёром, чудом остался жив после ранений и контузий. По окончании Великой Отечественной войны женился на Милитине Михайловне Войновой (20.04.1925 - 10.02.1996). 2 октября 1947 года у них родился сын Валентин. Валентин Николаевич Витебский - профессиональный музыкант, бас-гитарист. Начинал свою карьеру в ВИА "Орфей"и "Весёлые ребята"; сейчас работает в театре Льва Лещенко.

Из всей семьи Трубецких одной лишь Зинаиде Сергеевне Свербеевой суждено было пережить большевистский переворот и умереть на родной земле. Вынужденная уехать из своего имения Сетуха, она нашла с племянницей и горничной приют в Орле. Зинаида Сергеевна тихо гасла от старости, истощения и голода. Несмотря на то, что Социальное Обеспечение взялось считать "дочь декабриста" своей пенсионеркой, ей два месяца не платили назначенной пенсии и близким приходилось потихоньку продавать вещи, чтобы вырученными грошами поддерживать старушку.

Всю свою жизнь Зинаида Сергеевна, обладая "дипломатическим талантом", умела улаживать сложные вопросы и была ангелом-хранителем, после смерти родителей, всего семейства Трубецких. В 1885 году она получила официальное предложение стать начальницей Смольного института, но предложение было ею отклонено. Зинаида Сергеевна состояла в переписке с историком В.И. Семевским. В 1909 году он издал книгу "Политические общественные идеи декабристов", в которой поблагодарил за помощь З.С. Свербееву. В Сетухе Зинаидой Сергеевной были открыты небольшая общественная лечебница и школа. Жертвовала она деньги и на строительство церквей.

У Свербеевых было двое сыновей: Сергей (13.04.1857 - 4.04.1922) и Дмитрий (6.08.1858 (по надгробию - 1856) - 20.03.1889). "...Вообще все дамы Свербеевы одна лучше и симпатичнее другой, ни одна на другую не похожа. Но теперь, Слава Богу, есть и хорошие экземпляры мужчин Свербеевых; дай, Господи, только им обоим окрепнуть и жить на пользу семье и родине. Много труда и сердечного жара положено на воспитание их", - писала Вера Голенищева-Кутузова Зинаиде Свербеевой 10 октября 1883 года.

Младший сын З.С. и Н.Д. Свербеевых Дмитрий Николаевич, был женат на Ольге Дмитриевне Горчаковой (18.07.1864 - 15.01.1914; похоронена в Москве в Донском монастыре), происходившей из рода Рюриковичей. Их дети: Зинаида Дмитриевна (1886 - 13/26.09.1901) и Мария Дмитриевна (1887 - ?). Дмитрий Николаевич отличался слабым здоровьем, и находясь на лечении во Франции, умер. Он похоронен в России, на семейном кладбище Свербеевых в селе Михайловское-Мансурово Новосильского уезда (ныне Новодеревеньковский район Орловской области) рядом с отцом.

В течение нескольких лет его вдова возила дочерей на отдых в Италию, где в 1901 году произошла трагедия, пятнадцатилетняя Зиночка утонула. 9 октября тело её было переправлено для погребения в Россию, в село Сетуха Новосильского уезда Тульской губернии (метрические книги русской православной церкви Св. Николая Чудотворца в Риме, №1078). После октябрьского переворота имения Свербеевых и родовые кладбища в Сетухе и Михайловском-Мансурово были уничтожены. Могилы Зинаиды Дмитриевны, её отца и деда утрачены.

Сестра Зины, Мария Дмитриевна, 25 мая 1909 г. в Вене, вышла замуж за итальянца Амилькара Ангуизола (Amilcare Anguissola di San Damiano; 23.03.1887, Палермо - 13.07.1972). У супругов был единственный сын - Alessandro Anguissola di San Damiano (31.01.1910, Неаполь - 29.03.1932, Турин), умерший бездетным.

Старший сын Свербеевых Сергей Николаевич воспитывался в 1-й Московской гимназии и кончил курс кандидатом прав в Московском университете. В службу вступил 17 июля 1880 г. вольноопределяющимся в Кавалергардский полк, а 15 апреля 1881 г. - корнетом. 24 мая 1881 г. по домашним обстоятельствам уволен от службы корнетом. Как его отец и дед по отцовской линии, Дмитрий Николаевич Свербеев, сделал дипломатическую карьеру.

19 ноября 1881 г. он был причислен к Министерству внутренних дел, с откомандированием в Канцелярию министерства. В 1882 г. колежским секретарём и камер-юнкером; в 1883 г. переведён в Министерство иностранных дел с причислением к 2-й экспедиции; в 1884 г. - делопроизводителем 2-й экспедиции; в 1885 г. - титулярный советник; в 1886 г. - назначен состоять при Канцелярии Министерства сверх штата; в 1887 г. - 3-м секретарём Канцелярии и произведён в колежские асессоры; в 1890 г. - назначен состоять при посольстве в Константинополе сверх штата; в 1891 г. - помощником секретаря посольства с произведением в надворные советники; с 1893 по 1896 гг. состоял 2-м секретарём посольства в Вене; в 1895 г. уволен из запаса; с 1896 по 1897 гг. - первым секретарём миссии в Мюнхене и произведён в коллежские советники; в 1897 г. - первым секретарём посольства в Вене; в 1899 г. - пожалован в камергеры; в 1905 г. произведён в действительные статские советники и назначен советником посольства в Вене.

Состоял три трёхлетия гласным Новосильского уезда Тульской губернии и почётным мировым судъёй там же. Владел имением в Новосильском уезде. В 1883 г. совместно с матерью и братом, построил в Сетухе лечебницу на четыре кровати, перешедшую в уездное земство. С 1910 г. - чрезвычайный посланник и полномочный министр в Греции. В 1912 г. назначен послом в Берлин.

Состоял почётным председателем православного Свято-князь-Владимирского братства, благотворительного общества, помогающего оказавшимся в беде православным христианам любой национальности. Он стал последним послом Российской Империи в Германии. Предупреждал российское правительство о подготовке Германии к войне с Россией. С началом Первой Мировой войны, Свербеев вместе с другими российскими дипломатами, покинул Берлин и вернулся в Петроград.

Сергей Николаевич был женат на Анне Васильевне Безобразовой (2.02.1865 - 5.09.1945, Париж; похоронена на кладбище Сент-Женевьев-де-Буа). После 1917 года семья эмигрировала в Германию. Похоронен С.Н. Свербеев в Берлине на русском кладбище Тегель. Дети: Дмитрий (28.12.1889 - 14.10.1940), Николай (3.05.1891 - 18.10.1914), Владимир (5.11.1892, Ялта - 3.01.1951) и Сергей (18.01.1897, Мюнхен - 3.08.1966).

Дмитрий Сергеевич, старший сын, окончил Пажеский корпус, после 1917 г. эмигрировал, похоронен на кладбище Тегель в Берлине. Был холост.

Николай Сергеевич - прапорщик, убит в бою близ д. Вызжойка во время Первой Мировой войны, похоронен в Москве в Донском монастыре.

Сергей Сергеевич служил в лейб-гвардии Кирасирском Его Величества полку. В первом браке был женат на Марии Дмитриевне Нейдгарт (9.10.1902 - 1987), во втором - на Марии Сергеевне Голицыной (в первом браке Похвисневой) (31.07.1896 - 21.01.1974, Ганьи, Франция; похоронена на кладбище Сент-Женевьев-де-Буа). Браки были бездетными. После 1917 г. - в эмиграции. Похоронен в Париже на кладбище Сент-Женевьев-де-Буа.

Владимир Сергеевич - офицер. Окончил Московский университет. Участвовал в Гражданской войне на юге России. Эмигрировал во Францию, жил в Париже. Принимал участие в общественной жизни русской колонии. Член Союза русских дворян. Член С.-Петербургского кружка в Париже. Похоронен на кладбище Сент-Женевьев-де-Буа.

Владимир Сергеевич Свербеев был женат на графине Марии Алексеевне Белёвской-Жуковской (13/26.10.1901, Москва - 19.08.1996, Cormeilles), во втором браке с 28.10.1959 в Нью-Йорке - Янушевской (Владимир Александрович Янушевский (28.05/9.06.1887, СПб. – 13.02.1970, Париж), правнучке поэта В.А. Жуковского и праправнучке императора Николая I. Её отец граф Алексей Алексеевич Белёвский-Жуковский (14.11.1871, Зальцбург - 1932, Тбилиси) был незаконнорожденным ребёнком сына императора Александра II Алексея.

Тёща Владимира Свербеева, княжна Мария Петровна Трубецкая (5.06.1872 - 20.03.1954), была внучатой племянницей декабриста С.П. Трубецкого. Она была дочерью князя Петра Никитича Трубецкого и Елизаветы Эсперовны Белосельской-Белозерской. Так семьи дважды породнились в разных поколениях. Мария Алексеевна Свербеева работала в Париже в русском модном доме "ТАО" и была моделью: "...олицетворявшей в глазах французов тип русской дворянки".

28 августа 1923 года в Берлине у Владимира и Марии Свербеевых родилась дочь Лиза. Ей перешла фамильная реликвия - перстень, сделанный из кандалов её прапрадеда С.П. Трубецкого. Обладая уникальным семейным архивом, Елизавета Владимировна, время от времени, посредством аукционов, распродаёт все эти реликвии и надежды на возвращение в Россию кандального перстня декабриста Трубецкого, практически нет...

Сегодня Елизавете Владимировне Байрон-Патрикиадес, урождённой Свербеевой, 94 года (2017), живёт она в Нью-Йорке на Мэдисон Авеню. Она дважды была замужем: с 9.11.1947 в Нью-Йорке за Александром Георгиевичем Тарсаидзе (9/22.01.1901, Тбилиси - 18.03.1978, Нью-Йорк) и с 9.05.1965 в Нью-Йорке за Чарльзом Байроном-Патрикиадесом (15.12.1918, Стамбул - 28.11.2013, Нью-Йорк, некрополь Уcпенского женского монастыря (Новое Дивеево)), выпускником Гарвардского колледжа (1940), участником Второй мировой войны в составе американской армии, известным художником-сюрреалистом, арт-дилером, благотворителем. Детей от двух браков у Елизаветы Владимировны нет.

Младшая дочь Сергея Петровича и Екатерины Ивановны Трубецких Зинаида Сергеевна Свербеева, скончалась в Орле рано утром 11 июля (по другим сведениям - 24 июня) 1924 года и была похоронена на Троицком кладбище рядом с сыном декабриста И.И. Пущина, умершим годом раньше. Рассказом неустановленного лица о её кончине мы и завершим это повествование о детях декабриста.

"...Больше трёх месяцев Зинаида Сергеевна была больна и в последнее время очень сильно мучилась и желала смерти, всё молясь о скорейшем избавлении. Теперь она наконец освободилась от этой грустной жизни и навеки соединилась с теми, кто ей дорог. Из небольшого количества знавших её людей все сходились на каждую панихиду, которые служились два раза в день. Монашенка читала над ней день и ночь. Зинаида Сергеевна в гробу была очень хороша в своём чёрном платье, покрытая цветами, купленными мною.

Отпевание состоялось в Георгиевской церкви, она сама об этом просила священника, так как её мужа тоже отпевали в этой же церкви. Служило 4 священника, хотя приглашали лишь одного, но другие пришли сами, из уважения и любви к Зинаиде Сергеевне. Так было торжественно и величественно! Я думала про себя: было бы это прежде, вся церковь была бы наполнена родными и знакомыми, теперь же она была окружена чужими ей людьми! Но второй день после смерти явилось четыре человека из Архива, опечатали все вещи. Я просила их позволить мне раньше похоронить покойницу, а уже потом пусть бы приходили, но нет! Они начали хозяйничать и рыскать по всем шкапам и ящикам. Ужасно это было мне грустно!

Все пищевые продукты и те запечатали! Из одежды и белья ничего не взяли, но забрали все фотографии и всё, что было в письменном столе Зинаиды Сергеевны. Я говорила, что фотографии принадлежат внукам, которым я должна их передать, но на то они не обращали никакого внимания. Похороны обошлись в 80 рублей, из Социального же Обеспечения получили мы лишь 11 рублей...

Из Социального Обеспечения предложили похоронить единственную оставшуюся дочь декабриста с музыкой и пушками, - только без попов... им ответили, что Зинаида Сергеевна просила, чтобы никаких почестей на похоронах не было и чтобы священник не говорил надгробного слова".

Воля Зинаиды Сергеевны была исполнена...

62

А.Н. Гаращенко 

«Вместо легенды нужна правда» (размышления о доме по ул. Дзержинского, 64)

Изучать дом по ул. Дзержинского, 64, так называемый Дом декабриста Трубецкого, я начал много лет назад. С собранным мной материалом в форме справки были ознакомлены сотрудники музея декабристов, и он не вызвал категорического отторжения. Но я отлично понимал, что фактов, раскрывающих в полной мере историю этого здания, было недостаточно, чтобы представлять их широкой читательской аудитории. Сейчас сведений в моем распоряжении больше, и я решился их обнародовать.

Подтолкнула к этому и публикация И.П. Пинайкина, который указывает, что «при отсутствии ясности в отношении истории этого строения практически никто не подвергал сомнению подлинность его изначального архитектурно-конструктивного устройства». Касаться архитектурных особенностей дома буду минимально, не будучи специалистом в этой области, а вот об его истории постараюсь рассказать подробнее.

Бытующее мнение, что усадьба по ул. Дзержинского, 64, принадлежала семье декабриста Трубецкого, практически никогда, за редким исключением (со стороны специалиста-декабристоведа В.П. Павловой, о чем я буду говорить ниже), не ставилось под сомнение. Интересно отметить, что никто из известных исследователей истории города не уделил этой усадьбе должного внимания. Не занимались ею ни такой дотошный краевед, как Ю.С. Душкин, ни Ю.П. Колмаков, летописец и крупный знаток иркутской истории.

Самой полной из имеющихся об этом здании работ можно считать статью Е.А. Ячменева, где он отмечает, что «в исторической литературе не существует специального исследования, посвященного домам семьи декабриста С.П. Трубецкого в Иркутске. Авторы различных изданий ограничиваются общими указаниями на ныне существующий дом по ул. Дзержинского, 64. Однако даже на момент открытия в отреставрированном доме Трубецких 29 декабря 1970 г. Дома-музея декабристов (в то время филиала Иркутского областного краеведческого музея) не были решены окончательно такие вопросы, как точная дата постройки особняка, конкретная принадлежность и использование, соответствие экстерьеров и интерьеров исторической правде».

Отправной точкой, лежащей в основе легенды, что семья Трубецких владела этим домом, послужили воспоминания одного из иркутских старцев, а именно Ивана Павловича Б-н, записанные и опубликованные председателем Иркутской губернской ученой архивной комиссии М.М. Щуцким в 1914 г. Е.А. Ячменев не выясняет, кто, собственно, скрывается за сокращением Б-н, хотя, на наш взгляд, это было бы и интересно, и важно для понимания того, на чем же основывалось такое утверждение «старца», если в Иркутске в период пребывания там декабристов, как он сам отмечает, он не жил.

Заключение о принадлежности дома по ул. Дзержинского, 64, С.П. Трубецкому, базирующееся только на свидетельстве «старца» И.П. Б-н, выглядит, на наш взгляд, неубедительно. Думается, что и М.П. Овчинников считал здание на Арсенальской (до 1904 г. нынешняя улица Дзержинского носила название Главной Арсенальской, а с этого года – Графо-Кутайсовской) домом Трубецких, принимая за основу те же воспоминания И.П. Б-н. То, что они были опубликованы в 1914 г., а черновик письма Овчинникова внуку декабриста С.Н. Свербееву датирован 1913 г., не может служить доказательством того, что автор письма нашел какие-то дополнительные сведения по усадьбе, а не воспользовался материалами архивной комиссии, членом которой он являлся (записи Щуцким могли быть сделаны и в 1913 г., а напечатаны в 1914 г.).

Данные из справочных книг по Иркутску также не вносят ничего нового для ответа на вопрос о принадлежности владения Трубецким. Например, в «Календаре-справочнике по городу Иркутску и Иркутской губернии на 1914 г.» указывается: «Волконского и Трубецкого дома деревянные двухэтажные, оригинальной архитектуры, с глухими балкончиками наружу. Один из них находится на Преображенской улице против ограды церкви Преображения, другой дом точно такой же архитектуры – находится на Графо-Кутайсовской против Мясной улицы, он возвышается в глубокой усадьбе на возвышении».

На наш взгляд, утверждение Е. Ячменева, что «совпадение данных, опубликованных М.М. Шуцким, с выявленным свидетельством из письма М.П. Овчинникова и данными справочника является веским аргументом в подтверждение факта принадлежности дома на Арсенальской (Графо-Кутайсовской, Дзержинского) семье Трубецких», не является доказательным. Я, скорее, согласен с И.И. Козловым, считавшим, что указание на дом Трубецких по Арсенальской улице в «Трудах ИГУАК» – первое и «единственное». От себя добавлю: зато получившее широкое распространение и ставшее почти незыблемым фактом иркутской истории, не подвергающимся сомнению.

Попробуем высказать эти сомнения, делая при этом оговорку, что наши выводы и предположения могут быть и небесспорны. Начнем с того, что по какой-то причине Е.А. Ячменев в своей работе оставил без внимания документ, который, по нашему мнению, был ему, как профессиональному декабристоведу, известен. Это письмо. Оно написано крупным исследователем жизни и деятельности С.П. Трубецкого Валентиной Прокофьевной Павловой, подготовившей к изданию двухтомник «С.П. Трубецкой. Материалы о жизни и революционной деятельности», и адресовано Марку Давыдовичу Сергееву 28 декабря 1986 г. (в настоящее время хранится в Государственном архиве Иркутской области в фонде Марка Сергеева). Приведу его содержание полностью, поскольку считаю, что мнение такого специалиста, как В.П. Павлова, много лет посвятившего изучению эпистолярного наследия Трубецких, может служить достаточно веским аргументом в дискуссионном вопросе о принадлежности дома по ул. Дзержинского семье декабриста.

«Здравствуйте, уважаемый Марк Давыдович! Обращаюсь к Вам в связи с опубликованной в “Книжном обозрении” информацией о книге с Вашей статьей, где в подробностях говорится о доме Трубецких (ныне музее декабристов на ул. Дзержинского) как о якобы последнем пристанище С.П. Трубецкого и его семьи. Со всей определенностью заверяю Вас, что это чистейшее заблуждение. С.П. никогда не жил где бы то ни было, кроме принадлежавшего ему (после смерти Ек[атерины] Ив[ановны]) дома в Знаменском предместье за р. Ушаковкой. Этот дом был куплен для Трубецких А.Г. Лаваль у губернатора Цейдлера, которому дом служил загородной резиденцией. В 1852 г., еще при жизни Ек[атерины] Ив[ановны], к старому “цейдлеровскому” дому был пристроен новый “флигель” (или, как его иначе называли, “новый дом”) справа, если смотреть со стороны проезжей улицы. Н.Д. Свербеев даже зарисовал план 1-го этажа всего дома вместе с пристройкой. Готовя II том “Декабрист С.П. Трубецкой” (письма), я собрала большое количество документов, писем о жизни Трубецких в Иркутске, в том числе и об их доме.

Все документы свидетельствуют о том, что Трубецкой до своего окончательного отъезда из Сибири в дек[абре] 1856 г. оставался жить в принадлежавшем ему старом “цейдлеровском” доме. Туда же переехал и Н.Д. Свербеев после женитьбы на Зин[аиде] Серг[еевне] и поселился в “новом доме”, т. е. пристроенном в 1852 г. флигеле. Покидая Иркутск, Трубецкой оставил было свой дом на Свербеева, но поскольку последний также уезжал с женой из Сибири (только 3-мя днями позднее), то передоверил дом П.А. Горбунову, и тот оставался его хранителем до 1867 г., когда дом наконец был продан. Предполагая вернуться в Сибирь в 1858 г., Н.Д. Свербеев писал С.П. Трубецкому, что они с Зин[аидой] Серг[еевной] собирались жить в новом доме (здесь и далее в письме подчеркнуто В.П. Павловой. – А.Г.), а старый сдавать внаем.

Из письма следует, что речь шла о пристроенном в 1852 г. флигеле. Такова история старого дома и пристроенного к нему нового дома. Проданы были оба дома одновременно. Что касается дома на Арсенальской (ныне музей декабристов), то история с ним очень неопределенна. Свидетельства Баснина сомнительны. Сам он оказался в Иркутске спустя 10 лет после выезда из него Трубецких – Свербеевых. Правильно указав дом Волконских, он мог ошибиться с домом Трубецких. Документы, связанные с Гортиковой, а также письмо Овчинникова к С. Свербееву в 1916 г. не могут служить доказательством того, что Трубецкой жил в доме на Арсенальской. В лучшем случае они позволяют предположить, что дом на Арсенальской каким-то образом был связан с именем Трубецкого, но и эта посылка нуждается в дополнительных документальных подтверждениях.

Есть письмо Н.Р. Ребиндера к тестю с просьбой поторопить Иркутскую гор[одскую] думу с утверждением плана дома для Ребиндеров: одноэтажного с мезонином наверху, на надворную сторону, стоимостью в 10 тыс. р. сер. (!!). (Такова была оценка домов Труб[ецких] и Волк[онских], значительно превосходивших своими размерами.) Судя по этим скупым описательным данным, предполагаемый к постройке дом несколько напоминает дом на Арсенальской… Но у нас нет доказательств, что заказ Ребиндера был выполнен, что дом был построен и именно в Иркутске и что Ребиндеры в нем жили. Письмо Ребиндера не датировано, но оно м[огло] б[ыть] не позднее 1855 г.

Можно предположить, что устное предание связало этот дом с именем С.П. Трубецкого, поскольку он как-то мог повлиять на его строительство. В памяти старожилов фамилия декабриста могла “осесть” скорее и прочнее, чем фамилия Ребиндера. Одним словом, с историей дома на Арсенальской все очень зыбко и нуждается в дополнительных исследованиях, т. к. прямых доказательств, выдвинутых Вами в статье, нет. Или пока нет. В связи с этим не могу умолчать о том разочаровании, которое вызвала Ваша статья о доме-музее как о доме Трубецких. Отсутствие доказательств нельзя заменять вымыслом, домыслами, как бы они ни были заманчивы и привлекательны.

Как писателю-беллетристу Вам были бы простительны художественные отступления от истины, но ведь в данном случае Вы выступили с позиции историка, краеведа, исследователя и потому не должны были вводить в заблуждение читателей. Простите меня, пожалуйста, если я задела Ваше самолюбие. Не это я имела в виду, ведь я пишу непосредственно Вам, а не статью с опровержениями. Мне кажется, что сейчас необходимо объединить все усилия, вернее, усилия всех заинтересованных лиц, в установлении истины. Вместо легенды нужна правда. Пока же истина от нас ускользает. Нужна осторожность, историческая объективность. Нельзя уверять, что нынешний дом-музей – это дом Трубецких, покуда это не доказано документально. Хватит уже мириться с такими домыслами, как тот, что Н.Д. Фонвизина послужила Пушкину прообразом Татьяны. Это было бы прекрасно, но совершеннейшая неправда. Как глупо, что этот вымысел кочует из одной передачи в другую. Не будем рождать других легенд.

Вы известный писатель, пользуетесь авторитетом, уважением; Вам верят, на Вас ссылаются. Вы, как никто другой, должны стоять на страже исторической истины, а получается, что Вы ее преступаете. Обидно. Еще раз извините меня за, возможно, излишнюю эмоциональность, но очень уж огорчительно было мне читать Вашу статью. Помимо всего она содержит очень много других неточностей. Я не могу понять мотива, вызвавшего статью к жизни. Желание сохранить музей Трубецкого? Но ведь, насколько мне известно, на него никто не покушается. Подтвердить ложную посылку Н.С. Струк? Не понимаю. Другие могли ошибиться, но зачем их поддерживать? Без проверки, без критической оценки…

Ведь возможны и другие варианты в истории с домом на Арсенальской. Например, что он строился для брата С.П. Трубецкого Александра, кот[орый] приезжал в Иркутск в 1852 г. А м[ожет] б[ыть], и еще какие-нибудь варианты. Предполагать можно многое, но нужны неоспоримые доказательства. А пока вымысел разносится как пожар. Порождает совершенно недопустимые “подробности” о прощании С[ергея] П[етровича] с этим домом при отъезде из Сибири?! Ведь это просто святотатство какое-то!

Спасибо руководству музея и особенно Е.А. Ячменеву, который многое делает, чтобы не вызывать в дальнейшем недоумения относительно упомянутых “подробностей”. Музей нужно сохранить как музей декабристов, в кот[ором] (наряду с другими экспонатами) выставлено много вещей, принадлежавших Трубецким. Одновременно нужно искать доказательства, кому принадлежал дом в 50-е годы XIX века и почему он связан с именем Трубецкого. Нужно искать. Я уверена, что поиски окажутся успешными, только бы их поддержать. Сложность в том, что фонд Трубецкого разорван по трем архивохранилищам, очень отдаленным друг от друга и территориально. Со своей стороны, я буду продолжать эти поиски. Извините за длинное и, возможно, сумбурное письмо. Примите мои поздравления с Новым годом и искренние пожелания успехов и здоровья.

С уважением. В. Павлова».

Как видно, В.П. Павлова полностью отвергает теорию о принадлежности усадьбы семье Трубецких. В подготовленной ею книге «Материалы о жизни и революционной деятельности» Трубецкого также нет ни одного намека на связь дома по Арсенальской с Трубецкими. Не удалось обнаружить таких фактов и в изданном на сегодняшний день эпистолярном наследии других декабристов. Те свидетельства, которые имеются, четко указывают, что семья декабриста проживала за Ушаковкой, в бывшем доме Цейдлера, который для них приобрела А.Г. Лаваль, мать Екатерины Ивановны. Об отсутствии у Трубецкого какого-либо другого дома в Иркутске свидетельствует и «Доверенность Свербеевой Зинаиды Сергеевны Горбунову Петру Александровичу на ведение дела по продаже ее дома в Иркутске», выданная 2 сентября 1862 г. Приведем полностью этот документ.

«Милостивый государь Петр Александрович! Покойный родитель мой, Потомственный дворянин Сергей Петрович Трубецкой, духовным завещанием, писанным в г. Киеве 19 декабря 1857 года, завещал между прочим дом свой в г. Иркутске на монастыре за Ушаковкой, оцененный им в 7000 руб., мне и сестре моей Александре Сергеевой по муже Ребиндер, скончавшейся в 1860 году. Завещание это по кончине родителя моего в ноябре 1860 года было своевременно представлено мною для засвидетельствования во 2-й Департамент Московской Гражданской Палаты, которым и утверждено 30 июля 1862 года.

По жительству моему постоянно во внутренних губерниях России, я не нахожу удобным и выгодным иметь в отдаленном Сибирском городе какую-либо недвижимую собственность, а тем более с малолетними детьми покойной моей сестры, а потому желала бы продать свою часть из наследственного дома в Иркутске или малолетним сонаследникам моим, или постороннему лицу, если бы в интересе сих малолетних на продажу означенного дома в чужие руки по ходатайству подлежащей опеки было испрошено разрешение Правительствующего Сената. Вследствие чего, препровождая подлинное духовное завещание покойного моего родителя, покорнейше прошу и уполномочиваю Вас

1) Вместе с опекуном, который по просьбе тайного советника Николая Романовича Ребиндер[а] будет назначен Иркутским губернским правлением, принять в общее мое и малолетних детей покойной моей сестры владение завещанный нам родителем нашим дом в Иркутске со взносом при вводе во владение следующих по закону пошлин по 4 со ста с оценочной суммы, показанной завещателем всего двух сот восьмидесяти руб. сереб.

2) Войти с опекуном, который имеет быть назначен над малолетними детьми умершей моей сестры, в соглашение о продаже означенного дома в другие руки по цене, какая Вами сообща будет признана выгодною и если найдется покупщик и на продажу дома в части, принадлежащей малолетним, будет установленным порядком испрошено разрешение Правительствующего Сената от имени моего совершить таковую продажу и подписать за меня купчую крепость порядком, предписанным на сей случай законами, из вырученных же продажею денег, за отчислением лежащих на доме долгов, казенных и частных, а затем расходов по совершению купчей, половину, сколько будет причитаться на мою часть, выслать ко мне на имя моего свекра надворного советника Дмитрия Николаевича Свербеева, имеющего жительство в Москве, Арбатской части в приходе Николы на песках возле собачьей площадки в собственном доме и

3) Подавать на основании сего верющего письма во все судебные и правительственные места, а также правительственным лицам от моего имени прошения, объявления и объяснения, делать по делам, касающимся ввода меня во владения вышепомянутым домом и продажи оного, рукоприкладства вносить по этим случаям в судебные и присутственные места деньги, а также получать оные из сих мест, равномерно получать им почтовые в конторе высылаемые на имя Ваше как лица, от меня доверенного, деньги, страховые письма и пакеты. Все, что в силу сей доверенности Вами, согласно с законом, учинено будет, в том я спорить и прекословить не буду. Примите уверение в совершенном моем почтении.

Вдова надворного советника Зинаида Сергеева Свербеева, урожденная Трубецкая.

Сентября 2 дня 1862 года.

Доверенность сия принадлежит титулярному советнику Петру Александровичу Горбунову.

1862 года Сентября 13 дня Тульской губернии Ново <далее неразб. – А.Г.>.

Уездный суд, на основании 2308 ст. X т. Св. Гражд. Зак. Части 1-й (изд. 1857 г.) сим свидетельствует, что сие верющее письмо действительно подписано рукою вдовы надворной советницы Зинаиды Сергеевны Свербеевой и дано от нее титулярному советнику Петру Александровичу Горбунову».

Если бы С.П. Трубецкой владел в Иркутске еще какой-то недвижимостью, кроме дома в Знаменском предместье, который первоначально был собственностью его жены и перешел к нему только после ее смерти, то этот факт нашел бы отражение в приведенном документе. Упоминаемый в тексте муж умершей сестры Александры Сергеевны – Николай Романович Ребиндер – не позволил бы замолчать такой факт, так как дело касалось денег, которые должны были унаследовать его дети. Значит, другого дома, кроме заушаковского, у Трубецких не было.

Но вернемся к письму В.П. Павловой, в котором много интересного. Она, например, раскрывает аббревиатуру информатора о доме – это Баснин. «Баснин» подходит к расшифровке возможной фамилии «старца» Ивана Павловича Б-на. Необязательно, чтобы он относился непосредственно к династии широко известных иркутских и кяхтинских купцов Басниных. Персона с такими инициалами не встречается в недавно вышедшей книге «Связь времен: Баснины в истории Иркутска». Но во-первых, авторы могли и не выявить эту личность, а во-вторых, он мог принадлежать другим Басниным, которые здесь проживали. В качестве примера приведем Ивана Прокопьевича Баснина, купца 3-й гильдии (его имени тоже нет в указанном издании), который в 1843 г. был старостой иркутской Прокопьевской церкви, а в 1847 г. избран гласным думы. Поэтому под «Б-н» можно вполне считать некоего Ивана Павловича Баснина, который, «правильно указав дом Волконских… мог ошибиться с домом Трубецких».

Интереснее та часть письма, в которой В.П. Павлова указывает: «Есть письмо Н.Р. Ребиндера к тестю с просьбой поторопить Иркутскую гор[одскую] думу с утверждением плана дома для Ребиндеров: одноэтажного с мезонином наверху, на надворную сторону, стоимостью в 10 тыс. р. сер.». Вот это очень важная информация, заслуживающая внимания исследователей. Правда, далее историк пишет о том, что у нее нет «доказательств, что заказ Ребиндера был выполнен, что дом был построен и именно в Иркутске и что Ребиндеры в нем жили. <…> Можно предположить, что устное предание связало этот дом с именем С.П. Трубецкого, поскольку он как-то мог повлиять на его строительство. В памяти старожилов фамилия декабриста могла “осесть” скорее и прочнее, чем фамилия Ребиндера». Можно предположить, что здание построил или приобрел Н.Р. Ребиндер, супруг дочери Трубецких Александры, для своей семьи, так как собирался покинуть должность градоначальника в Кяхте. Если это верно, тогда можно объяснить связь с этим домом декабриста Трубецкого и возникновение красивой легенды.

Просматривая находящиеся в фондах музея декабристов разные материалы, собранные В.П. Павловой при подготовке двухтомника Трубецкого, находим один документ, который уточняет изложенные в послании к М. Сергееву факты. Это письмо Ребиндера к С.П. Трубецкому 1853 г.(?), вероятно, из Кяхты (подлинник на французском языке, и письмо дается в выписках Павловой в переводе). В письме есть фрагмент следующего содержания: «О предполагаемом строительстве дома одноэтажного с мезонином наверху, на надворную сторону, высота комнат 6 аршин. Фасад не вычурный. Для канцелярии с квартирою для правит[еля] дел – особый возле моего. Архит[ектор] Фихт просит поторопить с утверждением плана. Стоит 10 тыс. сер. Привет маман». Из этой записи следует, что Н.Р. Ребиндер ведет речь о доме, который собирался сооружать в Кяхте, вероятно, для его канцелярии, как градоначальника, с квартирой для правителя дел этой канцелярии. Хотя как дом с мезонином, по описанию он походит на иркутское строение, но возводить его планировалось в другом городе. Конечно, из этого не следует, что дом не мог быть позднее построен в Иркутске.

Из писем Ребиндера видно, что отношение генерал-губернатора Восточной Сибири Н.Н. Муравьева к нему было сложным: Н.Р. Ребиндер считал, что Н.Н. Муравьев хотел закрыть торговлю в Кяхте и заставить правительство открыть другие пункты торговли с Китаем, в частности по берегам Амура. Возникали противоречия. Ребиндер хотел покинуть пост градоначальника и перебраться в Иркутск. Можно также сделать предположение, что он рассчитывал построить для своей семьи дом в Иркутске в случае оставления должности в Кяхте. Но было ли так на самом деле? Фактов, говорящих о каких-либо попытках Николая Романовича начать переселение в Иркутск и отстроить здесь дом, нет. В конце 1854 г., как сообщает В.П. Павлова, Н.Р. Ребиндер был отозван в Петербург. В начале 1856 г. он переведен на службу попечителя Киевского (1856-1858), Одесского (1858-1859) учебных округов, а в 1859-1861 гг. был директором департамента Министерства народного просвещения. В Иркутск никогда не возвращался.

Можно, конечно, выдвинуть версию, что дом был построен для другой дочери С.П. Трубецкого – Зинаиды, когда она собралась выходить замуж за Н.Д. Свербеева. Их свадьба состоялась 29 апреля 1856 г., после чего молодые проживали в доме Трубецкого в Знаменском предместье, а в декабре того же года, после амнистии, данной декабристам, вместе с Трубецким покинули Иркутск.

Еще одно предположение высказала и В.П. Павлова. Дом ставился для брата С.П. Трубецкого Александра, который приезжал в Иркутск в 1852 г. Но вряд ли такое могло произойти: строить дом ради кратковременного приезда брата даже для небедного Трубецкого было вряд ли целесообразно при наличии довольно большой усадьбы в Знаменском предместье. На мой взгляд, эта версия наименее удачна. Наверное, пролить свет на вопрос о доме мог В.И. Вагин, хорошо знавший Иркутск и живший во времена пребывания здесь декабристов. Но в его архивном фонде в ГАИО и в опубликованных им материалах таких данных выявить не удалось.

Перечислив разные гипотезы о появлении дома и связи его с именем С.П. Трубецкого, считаю необходимым привести факты, имеющие отношение к данной усадьбе, тем самым будут названы истинные ее владельцы. Исходным пунктом в рассуждениях послужил выявленный план участка, на первый взгляд очень сильно напоминающий так называемую усадьбу Трубецкого на Арсенальской улице. При внимательном изучении схемы усадьбы и ее положения в квартале выяснилось, что это одно и то же место. План относится к маю 1880 г., а усадьба принадлежала дочери чиновника Анастасии Степановне Кашкаровой. В это время хозяйка получила разрешение у городской думы на возведение деревянного одноэтажного флигеля. Планируемый к постройке корпус располагался позади главного дома (в настоящее время этот флигель, с подачи Е.Ю. Барановского, именуется людской избой).

Имея данные о собственнице усадьбы в 1880-е гг., будем спускаться вниз по лестнице времени, пытаясь найти более подробные данные как о самой владелице, так и об ее владении. И вот что удалось обнаружить. Газета «Иркутские губернские ведомости» 15 июля 1877 г. сообщала, что Иркутский городовой суд своим определением от 24 июня «ввел во владение недвижимым имением, принадлежавшим по купчей крепости, совершенной в Иркутском губернском правлении 19 мая 1845 г. за № 74, дочери титулярного советника Федосии Матвеевой Блиновой, по муже Миллер, заключающемся в деревянном доме, со строением и землею, состоящем по 2 части Иркутска, в приходе Преображенской церкви, за смертию владелицы и согласно ее духовного завещания, засвидетельствованного в С.-Петербургском окружном суде, 29 мая 1876 г., сына ее, Сергея Ионова Миллер». А буквально через три дня, 27 июня 1877 г., в Иркутском губернском правлении была совершена купчая крепость «от тюменского мещанина Сергея Ионова Миллер на проданный им дочери чиновника девице Анастасии Степановой Кашкаровой деревянный дом со строением и землею, состоящий по 2 части Иркутска». 6 июля того же года А.С. Кашкарова была введена во владение своим имуществом.

Судя по тому, что завещание Ф.М. Миллер было засвидетельствовано в Санкт-Петербургском суде, а С.И. Миллер значился тюменским мещанином, велика вероятность, что Миллеры в Иркутске в 1870-е гг. не жили. Поэтому новый владелец так быстро и избавился от наследства. Конечно, были, возможно, и другие причины. Итак, теперь мы знаем, кто именно владел усадьбой начиная с 19 мая 1845 г. и по 27 июня 1877 г. Это Федосия Матвеевна Миллер (урожд. Блинова). Отчество ее сына – Ионович – дает возможность поиска ее супруга. Так, в одном из номеров тех же «Иркутских губернских ведомостей» встречается объявление, что иркутский городовой суд принял к своему производству исковое прошение коллежского советника Иона Фоковича Миллера. Что еще можно сказать о представителях семьи Миллер?

В начале XIX в. на государственной службе в Сибири находился коллежский секретарь Фока Алексеевич Миллер, который в 1814–1823 гг. занимал должность Алёкминского частного комиссара, затем, до 1825 г., был заседателем в Иркутском окружном суде. Когда скончался Фока, неизвестно, но похоронен он был на Иерусалимском кладбище. Его сын Иона Фокович (Фокич) в 1822 г. был частным приставом 2-й полицейской части Иркутска, коллежским регистратором (чин 14-го класса), потом, до 1825 г., – частным приставом 1-й части. Во второй половине 1850-х гг. на проценты от вложенного им капитала в Сиропитательном заведении им. Е. Медведниковой содержалась одна воспитанница.

В конце 1850-х гг. И.Ф. Миллер находился в Европейской России. Например, в мае 1858 г. с ним встречался В.Н. Баснин в Санкт-Петербурге30. В дальнейшем следы его теряются, но, судя по тому, что в 1875 г. он значился коллежским советником (чин 6-го класса), он все еще состоял на службе (но, скорее, в газетной заметке было пропущено слово «бывший» коллежский советник, так как в этом чине он состоял еще в 1857 г.). Иона Фокович являлся человеком достаточно состоятельным, о чем свидетельствуют факт содержания воспитанницы, а также его исковое прошение в Иркутский городовой суд о взыскании с купца Аполлона Андреевича Белоголового по векселю 4 тыс. р.

Но все изложенные сведения крайне скудны: не удалось найти, чем занимался И.Ф. Миллер в 1830–1850-е гг. и жил ли он в городе. Известно только то, что в 1845 г. его супруга, Федосия Матвеевна, владела деревянным домом «со строением и землею» (под строением понимаются все хозяйственные постройки). Что это был за дом, сказать не так-то просто. С одной стороны, известен очень подробный план города 1843 г., на котором показана усадебная застройка. Но также известно, что план только датируется этим годом как временем его принятия, а составлялся он значительно раньше, в 1830-е гг., поэтому о фиксации построек именно на 1843 г. говорить не приходится.

На этом плане виден дом вытянутой вглубь усадьбы формы, выходящий на красную линию Арсенальской улицы (ныне ул. Дзержинского). Другие постройки на территории владения не показаны (возможно, их и не было, но, скорее, на плане отмечались только дома и флигели, а не мелкие хозяйственные сооружения, такие как завозни, ледники и т. д.). Указанный дом не является тем, который мы знаем сегодня, ни по месту, ни по конфигурации. Можно сделать два предположения.

Первое: усадьба изменила застройку в начале 1840-х  гг., но она не попала на план 1843 г. Второе: изменения производились новой владелицей Ф.М. Миллер (Блиновой) после приобретения участка в 1845 г. И вот здесь можно немного поговорить о первоначальном архитектурном внешнем виде здания. Явно в формировании окончательного облика дома есть несколько строительных периодов. Скорее всего, в основе дома и, соответственно, первого строительного периода лежит образцовый фасад, один из тех, что были официально утверждены в XVIII и начале XIX в.

Период 1820–1840-х гг. – это время внедрения в градостроительной практике Иркутска образцовых фасадов. В столице Иркутской губернии, как и в целом по стране, регламентация строительства и введение примерных фасадов сыграли прогрессивную роль, поскольку в итоге способствовали улучшению качества городской застройки, ее упорядочению, повышению художественного уровня архитектуры. Сооруженные по образцовым проектам деревянные дома были своеобразным синтезом профессиональной архитектуры и народных приемов. При возведении построек регламентировался только главный фасад, а строительный материал и собственно решение дома отдавались на усмотрение хозяев. Естественно, что при использовании образцовых фасадов устройство самих домов не менялось, и они рубились в соответствии с традициями.

Таким образом, с одной стороны, намерения частного застройщика подчинялись градостроительной дисциплине и общей стилевой направленности, а с другой – ему предоставлялась относительная свобода. Это отнюдь не означало легкости и абсолютной естественности наложения образцовых схем на традиционный деревянный дом. На деле внедрение таких фасадов шло далеко не гладко, имелись определенные противоречия и несовпадения – в частности, по привычным габаритам, высоте, оптимальным для Сибири размерам оконных проемов. Кроме того, сложившиеся в строительстве традиции были довольно устойчивыми, и горожане на первых порах активно противились вводимым новшествам. Но постепенно застройка подчинилась закономерностям новой архитектуры.

В этот период появились новые типы деревянных зданий, таких, например, как дома с мезонином, с центральным колонным портиком, с антресолями и т. п. И если тип дома с мезонином прижился на иркутской земле, дал некоторые разновидности и воспроизводился в более позднее время, то домов с центральным портиком, распространенных в других местах, было не так много, и впоследствии они не повторялись. Образ дома с антресолями со временем стал наиболее используемым. Нужно отметить, что типы домов с мезонинами и антресолями вошли в моду в тот период, когда существовал запрет на строительство деревянных домов в два этажа (в Иркутске запрет был снят только в 1864 г.).

В соответствии с проектными образцами фасады деревянных зданий получили обязательную симметрию, трехчастное построение по высоте, подобно ордерному, а также обшивку гладкими досками, имитировавшую штукатурку каменной поверхности, иногда и деревянные стены штукатурились. Канонические правила эпохи были довольно жесткими и конкретными: предписывалось делать нечетное количество (3, 5, 7 и т. д.) окон по главному фасаду, оговаривалась и определенная окраска зданий.

Сразу отметим, что начальное положение здания на участке, показанное на плане 1843 г., было не очень удачным: оно находилось в нижней части горки, проходившей по усадьбе склона. Этот склон отмечается на плане 1890 г. (Сейчас он почти незаметен из-за значительного поднятия уровня дорожного полотна и культурного слоя в самой усадьбе.) Поэтому перенос строения на более возвышенное место был вполне оправдан.

По нашему мнению, новые хозяева Миллеры перемещать старый дом не стали, а возвели другой – по образцовому фасаду. Его положение фиксирует план города съемки 1862–1864 гг. С периодом второго этапа перестройки определиться сложнее из-за отсутствия документальных свидетельств. Может быть, это произошло, как отмечает И.П. Пинайкин, через непродолжительное время, а возможно, и позднее. На фрагменте плана города съемки 1862–1864 гг., несмотря на плохое качество, усадьба и постройки в ней прочитываются. Усадьба имеет номер 1759.

На плане видны два строения: первое – значительно отстоящее от красной линии (главный дом, который и является зданием, получившим наименование «Дом Трубецкого»), второе – по правой меже с соседней усадьбой (вероятно, хозяйственная постройка). Видна и та территория за главным домом, которая на плане усадьбы 1880 г. называется садом. Но план съемки 1862–1864 гг. не дает ответа на волнующие нас вопросы: ни когда был возведен главный дом в усадьбе, ни когда он перестраивался. План только фиксирует его положение. Известна стоимость недвижимого имущества по Главной Арсенальской улице, которое принадлежало чиновнице Ф.М. Миллер. В 1873 г. она была определена в 3 000 р.

В 1877 г. по Главной Арсенальской улице в интересующей нас усадьбе находились деревянный двухэтажный дом с деревянными надворными строениями – завозней, погребом, колодцем и пр. Правда, владение уже принадлежало дочери чиновника Анастасии Кашкаровой.

После А.С. Кашкаровой, уже к концу 1882 г., хозяином, как можно судить из надписи на плане места с соседней усадьбой, состоял то ли Шелашников, то ли Шишелов, возможно, какое-то другое лицо. Поскольку фамилия написана неразборчиво, мы приводим ее в форме сканированной копии.

В конце XIX – начале XX в. владельцы вновь поменялись: это семья прусского подданного Гасса – Мария Вильгельмовна, Мария Степановна, Зельма Степановна и Дарья Степановна. В апреле 1900 г. Зельма Степановна запросила разрешение на строительство деревянного одноэтажного манежа, предполагаемого к постройке на красной линии Арсенальской улицы. На это было получено разрешение с условием, что будут сломаны стоящие на меже с соседней усадьбой навес и сарай.

Но через несколько месяцев обстоятельства у семьи изменились, и уже 8 июля 1900 г. в Иркутскую городскую управу поступило заявление от М.В. Гасс на разрешение постройки каменного манежа на принадлежавшем ей месте. 10 июля такое позволение было получено. В нем говорилось: «Препятствий к постройке каменного здания а – не встречается. Заштрихованные постройки подлежат сломке». К сожалению, из-за отсутствия в архивном деле плана нельзя сказать, которые из построек подлежали сносу, но, вероятно, те же, что и при первом позволении. Здание было возведено.

К середине 1900-х гг. собственницей значится Софья Людвиговна Гортикова (супруга доверенного фирмы «Мазут» в Иркутске московского купца Михаила Яковлевича Гортикова), которая оставалась ею до начала 1920-х гг. (скончалась примерно в марте 1923 г., находясь в Европейской России; в Иркутске тогда проживал ее сын В.М. Гортиков). Сохранился план усадьбы Гортиковых, датируемый 1912 г. В это время хозяйка сдавала усадебное место в аренду военным. Здесь размещалось управление штаба 3-го Сибирского армейского корпуса. Приводя план в данной публикации, обращаю внимание на контуры исследуемого дома. Создается впечатление, что он или зеркально отражен относительно улицы или на самом деле в то время имел такую форму. На плане был отмечен и необходимый для каждого из строений ремонт.

Ряд исследователей застройки и развития Иркутска высказали мнения относительно авторства проектов домов декабристов. Первым такую догадку сделал В.С. Манассеин. Указывая на дом по ул. Дзержинского, 64, как на особо интересный образчик барочного дома в Иркутске, историк писал: «Это довольно высокий деревянный дом в 7 окон (под седьмым окном Манассеин имел в виду переделанную в окно дверь. – А.Г.) на каменном полуподвальном этаже и с мезонином наверху. Дом обшит тесом и окрашен в строгий серый цвет. Украшен он фронтонами, парными пилястрами, наличниками и резным фризом. Много красоты ему придавал ныне уже снятый эркер мезонина, поддерживавшийся снизу большою консолью, затейливо украшенной аканфовыми листьями.

К сожалению, дом Трубецкого расположен во дворе и спереди уже застроен другим домом, так что его теперь трудно разыскать. В настоящее время он находится в очень запущенном состоянии. Кто строил эти красивые ампирные и барочные дома, точно неизвестно, но можно предполагать, что они принадлежат работавшему тогда в Иркутске архитектору А.В. Васильеву, ранее бывшему землемером и по собственному влечению изучившему архитектуру. Ему, между прочим, также принадлежали ампирная Успенская церковь, бывшая на Успенской площади против здания быв[шей] семинарии, а также и сама семинария».

Манассеин высказал только предположение, не приводя в подкрепление никаких аргументов, вероятно только опираясь на знания о том, что в 1830-е гг. А.В. Васильев был губернским архитектором, а в 1840-е гг. еще жил в городе. Другое мнение высказал архитектуровед В.Т. Щербин. Он считает, что постройка произведена архитектором А.Е. Разгильдеевым. Щербин пишет: «В середине столетия его многогранный талант архитектора (имеется в виду талант Разгильдеева. – А.Г.) подарил городу две до сих пор по-настоящему не оцененные постройки: дом декабриста С.П. Трубецкого (Дзержинского, 64) и дом с лавками именитых купцов Котельниковых (Фурье, 2)».

Валерий Трофимович не приводит никакого фактического материала в пользу своей версии относительно дома по ул. Дзержинского, 64, ограничивается лишь одним предложением: «Авторство установлено на основе сопоставления с ранее документированным наследием А.Е. Разгильдеева». Такое утверждение вряд ли можно считать убедительным доказательством, но оно как рабочая гипотеза, безусловно, имеет право на существование. Более того, в развитие этого предположения отмечу, что одной из первых работ Разгильдеева в Иркутске можно считать именно реконструкцию деревянного двухэтажного дома, ставшего впоследствии резиденцией иркутских гражданских губернаторов. Проект здания сохранился в Российском государственном историческом архиве и датируется самим Разгильдеевым 24 мая 1847 г.

Период 1850-1860-х гг. был самым активным в творческой деятельности Александра Евграфовича. Известно, что в это время по его проектам были возведены: губернское казначейство (ул. Ленина, 1, 1852 г.), здание для Девичьего института Восточной Сибири (бул. Гагарина, 20, 1855-1861 гг.), Кузнецовская гражданская больница (бул. Гагарина, 4, 1863-1871 гг.), уже упоминавшийся дом купцов Н.С. и И.С. Котельниковых (ул. Фурье, 2, 1855-1858 гг.), дом купца В.М. Михеева (пер. Гусарова, 2, 1860-1862 гг.), доходный дом купца В.Н. Брянцева (ул. К. Маркса, 22, окончен возведением в 1868 г.) и др.

Конечно, в городе в это же время работали и другие архитекторы и инженеры, которые могли выполнить работу по перестройке здания. Среди них: член губернской строительной комиссии с середины 1830-х до нач. 1850-х гг. инженер Е.П. Ле-Дантю; губернский архитектор с 1840 до середины  1850-х гг. П.В. Сутормин; с конца 1850-х гг. здесь служил инженер И.И. Шац, впоследствии член ГУВСа; с начала 1860-х гг. – архитектор Э.Я. Гофман и многие другие.

Нельзя не упомянуть и еще одну персону. Купившая в 1877 г. усадьбу Анастасия Степановна Кашкарова была дочерью Степана Федоровича Кашкарова (? – после 1858 до 1860 включительно). По некоторым сведениям, он в конце 1830-х гг. кратковременно занимал должность губернского архитектора, после увольнения В.А. Васильева. Затем работал архитектором Иркутской казенной палаты. Трудился в Иркутском солеваренном заводе (в Усолье), Александровском винокуренном заводе (1858 г.).

Казенная палата определила его наблюдать за добротностью материалов и прочностью постройки Медовиковым нового каменного здания Александровского винокуренного завода. Указание на занимаемые им должности архитектора и выполнявшиеся работы, связанные со строительством, дают возможность высказать предположение, что и он мог быть причастен к формированию архитектурного облика здания. К сожалению, о Степане Федоровиче в настоящее время нам известно очень мало.

Сегодня мы не можем объяснить, каким образом дом, не принадлежавший Трубецкому, в иркутской истории оказался связан с именем этого декабриста. Можно строить только догадки, что само по себе является вещью неблагодарной, но… интересной. Поэтому выскажем несколько предположений. В 1845 г. Екатерина Ивановна Трубецкая получила официальное разрешение жить в городе. Как известно, дом для семейства в Знаменском предместье (бывший Цейдлера) был куплен только в 1847 г. Польский ссыльный Ю. Сабиньский, отмечая в своем дневнике дату их переезда в город – 19 апреля 1845 г., к сожалению, не указывает, где они разместились. Отсюда напрашивается версия, что, возможно, Трубецкие временно проживали в доме по Арсенальской улице.

Другой вариант. Известна практика, что хозяева усадеб, сами не проживая в них (из-за отъезда или при наличии другого жилья), сдавали свои владения в аренду на определенное время. Порой такие договоры предусматривали возможность для арендаторов производить перестройку помещений, вплоть до возведения новых. Если предположить, что супруги Миллеры в 1840–1850-е гг. в городе не проживали, а сдавали свой участок именно на таких условиях, тогда версия о том, что дом, возможно, строился (или перестраивался) Трубецким для своей дочери и зятя Ребиндеров на арендованной земле, вполне допустима.

Эта статья, безусловно, не внесла полной ясности в решение вопроса, какое отношение мог иметь к дому по ул. Дзержинского, 64, С.П. Трубецкой. Но удалось определить всех владельцев усадьбы начиная с 1845 г. Дальнейшие исследования необходимо вести в направлении изучения персоналий этих собственников, особенно семейства Миллеров, и их возможных связей с декабристской средой.

63

Неизвестные адреса С.П. Трубецкого в Петербурге

П.В. Ильин

В исторической литературе хорошо известно, что, находясь в Петербурге, С.П. Трубецкой сначала имел квартиру в казармах л.-гв. Семеновского полка, в котором служил с 1808 по 1820 г., а затем жил в доме своего тестя, графа Ивана Степановича Лаваля.

В своей недавней содержательной публикации А.Б. Шешин уточняет: С.П. Трубецкой проживал в Петербурге в казармах Семеновского полка с ноября 1808 г. по март 1812 г., когда гвардия выступила в поход к западным границам империи, с августа 1814 г. по май 1815 г. (между заграничными походами), с октября 1815 г. по февраль 1817 г. (когда Трубецкой уехал в деревню к умиравшему отцу), в августе или в сентябре 1817 г. (до отправления сводного отряда гвардии в Москву), с августа 1818 г. (после возвращения из Москвы) по май 1819 г.

Исследователь отмечает, что весь этот период Трубецкой, по всей видимости, проживал в казармах Семеновского полка: «Только после 14 мая 1819 г., когда он был назначен старшим адъютантом начальника Главного штаба, Трубецкой мог покинуть казармы полка». 26 июня 1819 г. С.П. Трубецкой отправился в длительный заграничный отпуск «для излечения от ран», который продолжился до сентября 1821 г.

Итак, в 1819 г. действительным местом службы С.П. Трубецкого становится Главный штаб. Для размещения вновь образованного в 1815–1816 гг. Главного штаба были куплены находившиеся на Дворцовой площади и на Малой Миллионной улице дома Кусовникова (Дворцовая пл., д. 10) и Кушелевой (ул. Большая Морская, д. 1). В том же 1819 г. начались работы по перестройке купленных домов в единое здание. В этих зданиях проходила служба Трубецкого с сентября 1821 г., когда он возвратился из-за границы, по 22 декабря 1824 г., когда он был назначен дежурным штаб-офицером 4-го пехотного корпуса в Киев. Уехал он из Петербурга чуть позже, в феврале 1825 г.

Если о месте службы декабриста имеются вполне четкие и конкретные указания, то сведения о местах проживания Трубецкого в Петербурге с момента его возвращения из-за границы в сентябре 1821 г. до отъезда в Киев в феврале 1825 г. были, как выясняется, до сих пор весьма отрывочными и неполными. В научной литературе вплоть до настоящего времени дело представлялось в следующем виде. Находясь в Париже в 1820 г., Трубецкой познакомился с графиней Е.И. Лаваль и в мае 1821 г. женился на ней.

Возвратившись в Петербург, он поселился в доме своего тестя графа И.С. Лаваля. В этом доме Трубецкой проживал в течение всего времени своего пребывания в столице (кроме летних периодов, когда он мог находиться на даче, принадлежавшей графам Лаваль). Вернувшись из Киева в Петербург в 1825 г. 8 или 10 ноября, Трубецкой вновь поселился в доме графа И.С. Лаваля и жил там вплоть до 14 декабря.

А.Б. Шешин доказательно опровергает существовавшее ранее мнение о том, что молодая чета Трубецких поселилась в доме Лаваля на Английской набережной. Исследователь обращает внимание на письмо Трубецкого к И.Д. Якушкину от 29 января 1824 г., где декабрист сообщал: «Ко мне писать на имя мое, в Галерной, в доме графа Лаваля».

Добавим к этому вполне точные и недвусмысленные данные из указателя С.И. Аллера 1824 г., согласно которым Трубецкой имел местожительство в доме графини А.Г. Лаваль (1-я Адмиралтейская часть, на Галерной улице, под № 249).

Таким образом, Трубецкой жил в доме своего тестя, но не на Английской набережной, где, как можно полагать, проживал сам граф Лаваль с супругой, а в другом доме, выходившем на Галерную улицу. В этом доме чета Трубецких могла жить «совершенно отдельно», как о том писала сестра Е.И. Трубецкой, З.И. Лебцельтерн. Разумеется, Трубецкой общался с родителями жены и бывал в доме на Английской набережной, но его собственный адрес – Галерная ул., д. 3.

Указанный адрес проживания декабриста был единственным, известным по имевшимся до сих пор в распоряжении исследователей источникам. Поэтому было принято считать, что на протяжении всего периода 1821–1825 гг. в Петербурге Трубецкой жил в доме Лаваль.

Однако вновь выявленные материалы – комплекс писем С.П. Трубецкого, адресованных его товарищу по службе в лейб-гвардии Семеновском полку, Ивану Николаевичу Толстому, который недавно обрел свою первую научную публикацию в рамках отдельного издания, содержит новую информацию, которая позволяет внести важное дополнение к уже известным данным. Речь идет о новом адресе проживания Трубецкого в Петербурге.

В одном из писем Трубецкого к И.Н. Толстому, а именно – в письме, датированном 6 января 1823 г., содержится следующий текст: «Спеши в объятия мои, любезный друг, 14-го я буду ждать тебя дома – в Почтамтской улице, против дому графини Безбородко, в доме графа Сиверса, где я живу. Свиданью нашему никто не помешает».

Упоминаемый здесь дом графини Безбородко в Почтамтской улице – это, конечно, известный дворец Безбородко (1783 г., архитектор Д. Кваренги, современный адрес: Почтамтская ул., д. 7). Согласно указателю С.И. Аллера 1822 г., дворец располагался по следующему адресу: в 1-й Адмиралтейской части, в Почтамтской улице, № 176.

С 1815 г. он принадлежал графине Анне Ивановне Безбородко (1766-1824) (урожд. Ширяевой), вдове графа Ильи Андреевича Безбородко (1756-1815), сенатора, члена Государственно совета, младшего брата известного государственного деятеля царствования Екатерины II, государственного канцлера светлейшего князя А.А. Безбородко (1747-1799).

Что касается дома графа Сиверса, в котором, как видно из письма, проживал зимой 1822-1823 гг. Трубецкой, то он принадлежал графу Егору Карловичу Сиверсу (1779-1827), генерал-майору, начальнику Главного инженерного училища, управляющему инженерными училищами Военного министерства, впоследствии генерал-лейтенанту.

Согласно указателю С.И. Аллера, этот дом находился в 1-й Адмиралтейской части, на Почтамтской улице, под № 168. Его современный адрес: Почтамтская ул., д. 10. Он действительно находится напротив дворца Безбородко.

Таким образом, перед нами – ранее не известное в научной литературе документальное свидетельство, впервые раскрывающее новый адрес проживания декабриста Трубецкого в Петербурге. Письмо написано в самом начале 1823 г. и содержит описание новогодних празднеств. Следовательно, вполне логично заключить, что Трубецкой уже какое-то время жил по этому адресу, по крайнее мере – с конца 1822 г. Как долго проживал декабрист по вновь установленному адресу?

На этот вопрос можно представить более или менее определенный ответ. Как уже отмечалось выше, согласно сведениям указателя С.И. Аллера 1824 г., Трубецкой имел местожительство в доме графини А.Г. Лаваль (1-я Адмиралтейская часть, на Галерной улице, под № 249; современный адрес: Галерная улица, д. 3).

Эти данные относятся к 1824-1825 гг., однако сведения для своего указателя С.И. Аллер собирал, по всей видимости, в конце 1823 г. Следовательно, можно предположить, что уже в конце 1823 г. Трубецкой переехал в дом на Галерной улице. Об этом же свидетельствует приведенная выше цитата из письма Трубецкого к И.Д. Якушкину, датированного 29 января 1824 г.

Итак, проживание в доме графа Е.К. Сиверса, как мы видим, не было продолжительным. В конце 1823 – начале 1824 г., то есть примерно через год, Трубецкой уже жил в доме графини А.Г. Лаваль, о чем свидетельствуют документы (письмо Трубецкого И.Д. Якушкину) и указатель С.И. Аллера.

Таким образом, мы теперь располагаем точным документальным свидетельством о том, что, по крайней мере, в конце 1822 – середине 1823 г. Трубецкой проживал на Почтамтской улице в доме графа Е.К. Сиверса. Сразу ли он снял квартиру в этом доме после своего возвращения из-за границы в сентябре 1821 г., отделившись таким образом на некоторое время от семьи своей жены, или это произошло несколько позже, – выяснить пока с необходимой точностью невозможно.

Думается, однако, что первоначально, после своего возвращения из-за границы, на тот период, пока ему нужно было приискать отдельную квартиру, Трубецкой вместе со своей женой мог остановиться в доме Лаваль.

К изложенному остается только добавить, что в доме Е.К. Сиверса на Почтамтской улице на квартире Трубецкого в указанный отрезок времени (конец 1822-1823 г.) могли проходить его встречи с членами вновь созданного Северного общества.

Однако этим вновь установленным адресом проживания Трубецкого в Петербурге не ограничиваются те новые данные, которые содержатся во введенной недавно в научный оборот переписке декабриста с его товарищем И.Н. Толстым. Летом, как это было принято у представителей столичной знати, высшего слоя бюрократии и гвардейского офицерства, Трубецкой обычно проживал на даче.

До сих пор считалось, что летние месяцы Трубецкой мог проводить на даче своего тестя И.С. Лаваля на Аптекарском острове. А.Б. Шешин указывает на то, что, кроме дома на Английской набережной и флигеля на Галерной улице, граф И.С. Лаваль имел в Петербурге дачу «на Аптекарском острову против Крестовского». Он полагает, что на даче Лаваль на Аптекарском острове, вероятно, жил и Трубецкой, однако конкретных указаний на это обстоятельство в источниках обнаружить не удалось. Разумеется, нельзя исключить возможности летнего (загородного) проживания декабриста на даче И.С. Лаваля.

Вместе с тем, недавно опубликованная переписка Трубецкого с И.Н. Толстым содержит указание на еще один адрес летнего проживания декабриста. В письме от 3 июня 1822 г. говорится: «Скажу тебе только два слова, любезный друг Иван Николаевич, потому что весь день до сего числа (теперь уже полночь) не было меня дома, поутру были дела, возвратился в 5 часов и должен был ехать со двора обедать и быть вечером у тещи, а завтра поутру в осьмом часу еду в город…»

Здесь любопытно противопоставление адресов загородного летнего проживания тещи (графини А.Г. Лаваль, очевидно, имеется в виду как раз летняя дача Лаваль на Аптекарском острове) – и самого Трубецкого. Можно заключить, что Трубецкой и родители его жены жили летом 1822 г. на разных дачах, но и он, и графиня Лаваль – за городом.

В другом письме, от 25 июля 1822 г., Трубецкой пишет: «Письмо твое от 17-го, наполненное, как и все прежние, приятнейшими изъявлениями столь для меня драгоценной дружбы твоей, любезнейший друг Иван Николаевич, получил только вчера вечером, и потому не мог исполнить еще никакого по оному поручения, ни отдать брату твоему вложенного письма; я живу на Крестовском, он на Емельяновке…»

Наконец, в письме от 20 сентября 1822 г. Трубецкой сообщает: «…на прошедшей почте неожиданно упустил время писать к тебе; в тот день княгиня Белосельская возвратилась, и мне надобно было тотчас очистить для нее место».

Исходя из содержания трех приведенных писем, можно с уверенностью заключить, что летом и ранней осенью 1822 г., вплоть до возвращения владелицы, Трубецкой жил на даче, находившейся на Крестовском острове, то есть в загородном «летнем имении» княгини Анны Григорьевны Белосельской-Белозерской, включавшем в себя обширную усадьбу и парк (ныне в городской черте).

Княгиня Анна Григорьевна Белосельская-Белозерская (урожд. Козицкая) (1773-1846) – жена, а затем вдова князя Александра Михайловича Белосельского-Белозерского (1752-1809), обер-шенка двора, дипломата, литератора, младшая сестра матери Е.И. Трубецкой, графини Александры Григорьевны Лаваль (урожденной Козицкой).

В начале XIX в. Крестовский остров был приобретен князем А.М. Белосельским-Белозерским у наследников графа К.Г. Разумовского. С 1803 по 1914 г. остров являлся наследственным владением князей Белосельских-Белозерских. Бывшая усадьба Разумовских (известная как Охотничий замок) была перестроена. Большая загородная летняя усадьба располагалась на южном берегу острова, у берега Малой Невки, слева от нынешнего Большого Петровского моста. Главный каменный дом был возведен еще в 1770-х гг. для прежних владельцев, графов Разумовских.

В 1810-е гг. в северной части усадьбы построили еще одну деревянную дачу «Княжий дом» для детей Белосельских-Белозерских. Позднее, в начале 1850-х гг., к реконструкции усадьбы Белосельских-Белозерских на Крестовском острове приступил архитектор А.И. Штакеншнейдер, который на месте старого каменного дома выстроил новое крестообразное в плане здание, центральный объем которого был восьмигранным.

Это здание, известное как «дворец Белосельских-Белозерских на Крестовском острове», было сильно разрушено во время Великой Отечественной войны, в 1960-е гг. было принято решение о его сносе. До начала 2000-х гг. уцелели лишь некоторые служебные постройки усадьбы и гранитная пристань. В недавние годы здание было выстроено заново, с приближением к облику утраченного оригинала (современный адрес: Крестовский проспект, д. 22).

Таким образом, судя по указаниям, сохранившимся в письмах Трубецкого, он провел несколько летних месяцев и первый месяц осени 1822 г. на даче родной тети своей жены – княгини А.Г. Белосельской-Белозерской, занимая, предположительно, комнаты самой владелицы в главном каменном доме. Кроме приведенных данных, других указаний на места проживания Трубецкого в Петербурге ранее неизвестная переписка декабриста не содержит.

Таким образом, новый, недавно введенный в научный оборот комплекс исторических источников позволяет с необходимой достоверностью установить два ранее неизвестных места проживания С.П. Трубецкого в 1822-1823 гг.: дом графа Е.К. Сиверса на Почтамтской улице (Почтамтская ул., д. 10) и летний дворец княгини Белосельской-Белозерской на Крестовском острове (Крестовский проспект, д. 22) – и тем самым пополнить топографию мест жительства декабристов в Петербурге. 

64

Диктатор 14 декабря 1825 г.

М.С. Белоусов

Предлагаемая статья посвящена проблематике, связанной с избранием С.П. Трубецкого диктатором в период междуцарствия и его деятельностью в ходе подготовки петербургского восстания. Стоит отметить, что именно сюжет о диктаторстве был и остается определяющим для восприятия одной из центральных фигур движения декабристов – С.П. Трубецкого. В дореволюционной и советской историографии обозначились две трактовки понятия «диктатор».

Одна из них является традиционной и наиболее полно и точно сформулирована в фундаментальном труде М.В. Нечкиной «Движение декабристов». Эта точка зрения заключается в том, что избрание Трубецкого диктатором делало его как политическим, так и военным руководителем деятельности декабристского общества в период междуцарствия и в ходе восстания. И поэтому неявка Трубецкого на Сенатскую площадь стала одним из ключевых факторов поражения.

Вторая точка зрения нашла воплощение в работах А.Е. Преснякова, Н.Ф. Лаврова, Я.А. Гордина, В.П. Павловой. Расходясь в трактовке второстепенных моментов, названные историки утверждали, что за термином «диктатор» скрывалось исключительно политическое руководство тайным обществом в период междуцарствия и после победы восстания. Командовать же войсками непосредственно на Сенатской площади должен был полковник А.М. Булатов.

Основным аргументом в пользу подобного восприятия вопроса является письмо последнего великому князю Михаилу Павловичу, где А.М. Булатов подчеркивал значение политической функции диктатора. Он пересказывал слова К.Ф. Рылеева о том, что «на время избранный диктатором Трубецкой устроит Временное правление, которое выберет состав народного правления».

Таким образом, в историографии оформились две диаметральные точки зрения на толкование понятия «диктатор»: военный и политический руководитель или исключительно политический руководитель. Следует отметить, что оба взгляда рассматривают проблему, априорно подразумевая внутреннее единство тайного общества. Против этого утверждения категорически возражает М.М. Сафонов.

Начальной точкой рассмотрения основных событий жизни тайного общества в период междуцарствия для М.М. Сафонова является выявление главных механизмов поведения декабристов на следствии и анализ эволюции их концепций защиты. Исследователь пришел к выводу, что в период следствия развернулась борьба между Трубецким и Рылеевым: «Рылеев обвинял. Трубецкой защищался, и очень умело».

Анализ противоборства двух лидеров тайного общества подвел М.М. Сафонова к выводу о том, что в период междуцарствия между Трубецким и Рылеевым разворачивалась борьба по вопросу о «плане действия» и путях его реализации. Эти наблюдения ставят вопрос о том, как развивались взаимоотношения двух лидеров Северного общества накануне петербургского восстания и какое место в них занимал вопрос о статусе и значении диктатора.

Итак, практически весь 1825 год Трубецкой провел на юге. 8 или 10 ноября он приехал в Санкт-Петербург. Короткий отпуск должен был продлиться около двух недель. Отъезд был назначен на 25 ноября.

Формальная цель поездки была навестить родственников жены, проживающих в столице. Реальная же цель заключалась в том, чтобы в течение этого времени провести переговоры с Северным обществом, познакомить его лидеров с планом Васильковской управы Южного общества относительно намеченного на 1826 г. восстания. Трубецкой нашел Северное общество сильно изменившимся за время его отсутствия.

Еще в декабре 1824 г. его место в Северной думе занял Рылеев. Как отмечал К.Д. Аксенов, «со второй половины 1824 года Рылеев все с большой силой и полнотой проявляет себя как крупнейший организатор декабристов Севера». Главной его заслугой, согласно К.Д. Аксенову, стало создание в этот период своего течения в обществе, получившего наименование «отрасли Рылеева».

К.Д. Аксенов называет «основным, наиболее прочным и крепко сколоченным костяком рылеевской группы» братьев Бестужевых, И.И. Пущина, Е.П. Оболенского, П.Г. Каховского, А.И. Одоевского, указывая, что именно они приняли «абсолютное большинство активнейших деятелей периода подготовки восстания». В конечном итоге К.Д. Аксенов приходит к выводу: «…накануне восстания в петербургской организации было очень мало “старых” членов, принятых в дорылеевский период».

М.В. Нечкина категорически возражала против термина «отрасль», настаивая, что «это понятие никак не покрывает… фактической роли К.Ф. Рылеева и его единомышленников». Согласно М.В. Нечкиной, в Северном обществе место прежних умеренных и связанных с придворными кругами лидеров занимают люди с радикальными демократическими взглядами и республиканскими убеждениями. Смещается акцент в деятельности общества: Н.М. Муравьев и Трубецкой уделяли внимание прежде всего разработке конституции, Рылеев же «не проявил ни малейшего энтузиазма по отношению»[605] к ней. На первый план выходит литературная деятельность как форма пропаганды и подготовки восстания.

Важные штрихи вносят наблюдения В.М. Боковой. Она подчеркнула, что «отрасль Рылеева» «с первых дней своего существования фактически начала создание собственных внутренних организационных правил». В результате чего в 1825 г. была также преобразована структура общества. Члены Северной думы стали «распорядителями», а Северной думой стала Дума «отрасли Рылеева», после чего «Северное общество целиком стало обществом Рылеева».

Согласно В.М. Боковой, существенно изменились и правила приема: Трубецкой ранее требовал принимать в общество людей более рассудительных и избегать «пустой молодежи», а Рылеев делал ставку на увлеченность принимаемого. «Рылеев считал возможным введение в орбиту действия общества всякого недовольного», что наносило серьезный удар надежности конспирации общества.

Итак, за время отсутствия Трубецкого в Санкт-Петербурге в Северном обществе произошли существенные и, можно сказать, революционные изменения. Новыми лидерами стали «сочинитель» Рылеев и братья Бестужевы: Александр – молодой петербургский писатель, литературный критик, поэт-романтик, издававший вместе с Рылеевым литературный альманах «Полярная звезда», и Николай – писатель и художник. Вместе с тем рядом с Рылеевым находился один из старых членов общества Е.П. Оболенский, со временем попавший под его влияние.

С февраля 1825 г. к деятельности Северного общества присоединились А.И. Якубович, известный «буйным нравом» и декларативным планом убить Александра I, П.Г. Каховский, намеревавшийся отправиться в Грецию для участия в освободительной войне против Османской империи. Рылеев принял в общество поэта, лицейского товарища А.С. Пушкина – В.К. Кюхельбекера.

Связывали Рылеева дружеские отношения и с другим лицеистом, И.И. Пущиным, проживавшим в этот период в Москве. Таким образом, северная организация стала объединением молодых литераторов с радикальными демократическими взглядами. «Рылеевский актив» подмял под себя существовавшие организационные структуры, прежний лидер Н.М. Муравьев был практически изолирован. Именном в таком состоянии обнаружил Северное общество Трубецкой после возвращения из Киева. Необходимо рассмотреть, как он оценивал произошедшие изменения и относился к новому северному лидеру Рылееву.

О.И. Киянская, пытаясь ответить на похожий вопрос, как П.И. Пестель относился к Рылееву в ходе петербургских совещаний, пришла к следующему выводу: «Однако вряд ли Пестель… видел перед собой знаменитого поэта иди удачливого коммерсанта. Скорее – отставного подпоручика, маргинала, только что вступившего в заговор». Рылеев был из небогатой семьи, «по своей психологии человеком сугубо штатским». Участвовал в заграничных походах, но в период своей службы, в отличие от большинства товарищей, не был удостоен ни наград, ни повышений. Прослужив в 1821-1824 гг. заседателем в Петербургской палате уголовного суда, сосредоточился на литературной карьере. Наверное, в определенной мере «маргиналом» Рылеев казался не только Пестелю, но и Трубецкому.

В.М. Бокова, оценивая социальный состав «отрасли Рылеева», использовала термин «предразночинцы» и отметила, что ее участники «по отношению к остальной дворянской массе Петербурга имели некоторый оттенок маргинальности». Согласно В.М. Боковой, «в этой среде можно заметить и выраженную, обращенную “вверх” социальную неприязнь», и, что любопытно, «особенно не любил Рылеев “аристократов”». Именно этой антипатией к «высшему обществу» В.М. Бокова объясняет изоляцию Н.М. Муравьева в 1825 г. Безусловно, князь Трубецкой, происходивший из рода Гедиминовичей, полковник гвардии, также должен был у Рылеева вызывать по крайней мере определенную неприязнь.

Итак, обстоятельства требовали, чтобы два совершенно противоположных по происхождению, уровню достатка и успешности человека в этот период оказались во главе Северного общества. Следует заключить, что, вероятнее всего, изменения, произошедшие в столичной организации, Трубецкой оценивал весьма негативно. Они противоречили как традициям организации, так и его стремлению формировать общество из основательных и рассудительных людей, избегать «пустой молодежи».

Вспоминая об этом в Сибири, он высказал даже сожаление о том, что уезжал на юг: «Может быть, удалившись из столицы, Трубецкой сделал ошибку. Он оставил управление общества членам, которые имели менее опытности и, будучи моложе, увлекались иногда своею горячностью, и действие которых не могло производиться в том кругу, в котором мог действовать Трубецкой». Эта оценка дана через много лет после произошедших событий, и тем не менее позиция Трубецкого очевидна, но акценты уже смягчены.

Как оценивал Трубецкой состояние Северного общества непосредственно в ноябре 1825 г., можно заключить из его действий. Перед ним стояла задача присоединить петербургских членов к запланированному восстанию Васильковской управы. Это значило посвятить их в план восстания, согласовать действия в ходе реализации плана, распределить обязанности, то есть выполнить полноценную подготовку Северного общества к событиям, которые должны были случиться через полгода.

Значит, Трубецкому необходимо было провести с Рылеевым как основным лидером изменившегося Северного общества полноценные переговоры, сообщив ему обозначенную выше информацию. Современные историки пришли к выводу, что Рылеев в ходе следствия принял решение о сотрудничестве со следователями и давал подробные и основательные показания[616]. Возможные переговоры Трубецкого с Северным обществом должны были отразиться в следственном деле Рылеева.

Впервые про Южное общество и участие в его деятельности Трубецкого он сообщил уже на первом допросе: «Около Киева в полках существует общество. Трубецкой может пояснить и назвать главных». Рылеев на протяжении всего следствия утверждал, что ему мало известно о Южном обществе, и действительно, сопоставляя разновременные показания, можно убедиться, что Рылееву были известны лишь отрывочные факты.

Наиболее подробно темы Южного общества Рылеев коснулся на допросе 24 апреля 1826 г. На прямой вопрос: «Что было сделано Трубецким?» Рылеев ответил: «По приезде сюда из Киева Трубецкого он объявил мне и Оболенскому, что дела Южного общества в самом хорошем положении, что корпуса князя Щербатова и генерала Рота совершенно готовы, не исключая нижних чинов, на которых найдено прекрасное средство действовать через солдат Семеновского полка, и что ему поручено узнать, в каком положении Северное общество».

А на вопрос о планах покушения на жизнь императора Рылеев в том числе заявил: «От Трубецкого же слышал я, что в минувшем 1825 году открыто на Юге Сергеем Муравьевым целое общество, имеющее целью истребить Государя, и что оно присоединено к Южному обществу». Получается, что Рылееву было известно о существовании тайного общества в двух корпусах и об их готовности восстать. Отрывочно было известно о пропаганде среди солдат; под «открытым Сергеем Муравьевым обществом» можно узнать Общество соединенных славян.

Ключевые вопросы подготовки мятежа на юге – арест императора во время смотра войск, план восстать летом 1826 г., основные военные предводители восстания – были Рылееву неизвестны. Проанализировав рассматриваемый источник, можно согласиться с самим Рылеевым, который еще в ходе первых показаний заявил: «…об Южном обществе я не знал ничего обстоятельно <sic! – М.Б.>, и теперь не знаю». Единственное, что понял Рылеев из разговоров с Трубецким, это то, что «он и там играет важную роль».

Итак, перед Трубецким стояла задача присоединить Северное общество к планам Васильковской управы. Решение этой задачи подразумевало проведение переговоров с лидерами Северного общества. Таковым в ноябре 1825 г. практически единолично являлся Рылеев. Как мы видели, Трубецкой сообщил ему лишь самую поверхностную информацию, а значит, уже сам для себя отказался от реализации своего плана. Этот отказ демонстрирует, что в момент переговоров Трубецкой считал ненужным содействие Северного общества образца 1825 г. в ходе планируемого Васильковской управой восстания.

Фактический отказ от переговоров с Рылеевым означал, что мятеж на юге не будет поддержан в столице. Это принципиальное решение по важному вопросу. Для его принятия необходимы были достаточно веские обстоятельства. Видимо, этими обстоятельствами были изменения, произошедшие в Северном обществе в 1825 г. Из закрытой и достаточно законспирированной организации под влиянием Рылеева общество превратилось в сильно помолодевшее, радикализированное, его основным ядром стала «кричащая молодежь», о которой так нелестно отзывался Трубецкой ранее.

Вступить в «обстоятельные» переговоры значило бы сообщить Северному обществу образца 1825 г. подробную информацию о планах южного восстания, о его руководителях и задействованных в его подготовке офицерах. Раскрыть всю эту информацию значило бы подвергнуть себя серьезному риску. Учитывая это обстоятельство, Трубецкой уезжал в Киев ни с чем.

Отъезд был запланирован на 25 ноября. Но именно в эти дни ситуация кардинально изменилась. 19 ноября 1825 г. в Таганроге скончался император Александр I. В столицу, естественно, информация поступала с опозданием. 25 ноября по Петербургу стали распространяться слухи о тяжелой болезни императора Александра I, а 27 ноября стало достоверно известно о его смерти.

Смерть царствующей особы – сама по себе эпохальное событие в жизни страны, для декабристских же обществ кончина императора имела особое значение. Политические обстоятельства деятельности декабристских обществ меняла не только смерть императора Александра I, но и династический кризис, который за ней последовал. О распространении в Петербурге слухов о болезни императора Рылеев на следствии показал: «О болезни покойного государя узнал я накануне присяги государю цесаревичу в доме графини Лаваль от Трубецкого. Он прибавил при сем: говорят, опасен; нам надобно съехаться где-нибудь…»

В «Замечаниях на записки декабриста В.И. Штейнгейля» Трубецкой писал, что накануне 25 ноября были именины Е.И. Трубецкой, в связи с чем у них было «довольно гостей, между прочими Рылеев. Он сказал мне первый, что есть известие из Таганрога, что Александр отчаянно болен». Налицо очевидное разночтение: Рылеев показывает, что узнал от Трубецкого, а тот, наоборот, что от первого. Несмотря на это, можно сделать точный вывод о том, что 24 ноября Северное общество было осведомлено о приближающейся смерти Александра I. Трубецкой отложил отъезд, назначенный на 25 ноября, для «того, чтоб знать, чем разрешится болезнь».

27 ноября были получены известия о смерти Александра I, в тот же день проведена присяга Константину. Трубецкой, узнав об этом, немедленно приехал к Рылееву и, пересказав полученные сведения, заявил, что «надобно приготовиться, сколько возможно, дабы содействовать южным членам, если они подымутся, что очень может случиться, ибо они готовы воспользоваться каждым случаем; что теперь обстоятельства чрезвычайные и для видов наших решительные».

Неожиданная смерть императора ставила перед Трубецким сложный выбор, требовавший определенного решения. При этом следует подчеркнуть, что первой реакцией на известие о смерти императора было ожидание восстания на юге. За этой фразой скрывается понимание Трубецким слабости Северного общества. По его мнению, на момент 27 ноября 1825 г. Северное общество оказалось не способно взять инициативу в свои руки и могло лишь поддержать движение на юге.

Обновленное Северное общество восприняло происходящие события иначе. Ядром общества в 1825 г. были молодые офицеры-романтики. Экзальтированная нацеленность на совершение политического подвига наиболее ярко выразилась в поведении некоторых членов общества. Об их настроении можно судить по сделанным спустя несколько дней заявлениям.

Н.А. Бестужев показывал на следствии: «Дня за два или за три до 1-го декабря, когда я сидел у Рылеева один, вошел Каховский и… с сердцем сказал: “Не довольно того, что вы удержали человека от его намерения, вы не хотите и продолжать цели своей; я говорю вам, господа, что ежели вы не будете действовать, то я донесу на вас правительству. Я готов собою жертвовать, назначьте, кого должно поразить, и я поражу; теперь же все в недоумении, все общество в брожении; достаточно одного удара, чтобы заставить всех обратиться в нашу сторону”». В то же время Якубович, обсуждая первые планы восстания, предлагал, как свидетельствовал Рылеев: «…надобно разбить кабаки, позволить солдатам и черни грабеж, потом вынести из какой-нибудь церкви хоругви и идти ко дворцу».

Более молодые, чем Трубецкой, члены общества не просто выступали за активные действия, а были эмоционально экзальтированы от ощущения судьбоносности момента. Трубецкой, видимо, чувствуя настроение собеседников и понимая, что восстание неизбежно, резюмировал обсуждение планов Северного общества фразой: «Мы не можем никакой отговорки принести обществу, избравшему нас, и что мы должны все способы употребить для достижения цели общества».

Следует обратить внимание, что уже в момент принятия решения о подготовке восстания между Трубецким и лидерами Северного общества наметилось противоречие, пусть и скрытое, выражавшееся в трактовке сложившейся ситуации. Именно в этих обстоятельствах Рылеев предложил избрать Трубецкого диктатором. На следствии он показал, что «предложено было мною некоторым членам, в то же утро ко мне приехавшим».

Инициатива Рылеева была принята. Выборы проходили в течение первой декады декабря. Но важно подчеркнуть, что сама должность диктатора была введена еще в самом начале междуцарствия, в период, когда речи о командовании войсками еще не шло. Северное общество только начинало работу по подготовке восстания, по привлечению к участию в нем офицеров разных полков. Рылеев предложил необычное название для должности руководителя общества.

Термин «диктатор» не мог быть заимствован из новейшей истории. Ни в революционных событиях, ни в политической жизни России и европейских стран это слово никак не использовалось. Единственным историческим периодом, откуда можно было почерпнуть этот термин, является античная история. В республиканском Риме в сложных для общества обстоятельствах власть двух демократически избранных консулов по их предложению заменялась властью специально назначенного диктатора.

Обращение декабристов к римской истории едва ли можно считать случайным. Как показал В.С. Парсамов, отдельные сюжеты древности нередко использовались для героизации подвигов русских солдат в правительственной пропаганде во время Отечественной войны 1812 г. Для поэта-романтика Рылеева, предложившего использование этого термина, способ героизации через исторические сюжеты был хорошо известен и, можно сказать, излюблен. Использование этого термина должно было способствовать героизации происходящих событий. То есть Рылеев вкладывал в значение термина некий образный ряд, заимствованный из римской литературы, ориентируясь на образ и атрибутику лидера в судьбоносный период.

Введение термина «диктатор» самими декабристами было воспринято неоднозначно. А.А. Бестужев, ближайший товарищ Рылеева, на следствии показывал: Трубецкой «дня за 4 избран начальником, для чего и я через Рылеева дал свой голос. Но когда Рылеев назвал его диктатором, я сказал, что это кукольная комедия». А.А. Бестужев проголосовал за Трубецкого. Он оспаривал использование термина «диктатор», видимо, считая его слишком претенциозным. «Неуместным наименованием» считал этот термин и П.Н. Свистунов – член Южного общества, находившийся в Петербурге в декабре 1825 г.

Учитывая происхождение и воинское звание Трубецкого, именование его диктатором создавало вполне точный и законченный образ. Боевой офицер, участник Отечественной войны и заграничного похода, князь из рода Гедиминовичей, диктатор инсуррекции в пользу конституции и введения представительного правления, – всё это не могло не вскружить голову офицерам, которых Рылеев планировал привлечь к участию в восстании. Внешний образ дополнялся личными качествами Трубецкого: холодностью, скрытностью, некоторой надменностью.

Как Рылеев использовал образ диктатора для пополнения общества, можно увидеть на примере полковника А.М. Булатова. Рылеев во время встречи 9 декабря рассказал ему о планах общества устроить восстание, уничтожить «правление и власть тиранскую» и об избрании Трубецкого диктатором. Мимолетной встречи 12 декабря с последним Булатову хватило для того, чтобы прийти к выводу, о том, что Трубецкой стремится занять престол и «мечтает себя властелином».

Несмотря на неудачный результат, стоит сфокусироваться на схеме привлечения людей, использованной Рылеевым: возобновление общения со старым знакомым, рассказ о плане действий, знакомство с диктатором, назначение каких-либо обязанностей. Именно поэтому большинство декабристов «были убеждены и умерли с уверенностью, что именно ему <С. П. Трубецкому. – М. Б.> предназначалось возглавить войска». Однако избрание Трубецкого диктатором ни в коем случае не ограничивало и не сужало руководящей роли Рылеева.

Итак, необходимо подчеркнуть, что важным аспектом проблемы является момент появления должности диктатора, а именно в первые дни междуцарствия речь о военном командовании идти еще не могла. В это время перспектива восстания носила гипотетический характер. Рылеев предложил избрать Трубецкого диктатором и, используя этот образ, начал вести работу по привлечению новых участников к организации восстания. Наличие диктатора не препятствовало Рылееву принимать принципиальные решения самостоятельно и оставаться во главе подготовки восстания.

Таким образом, термин «диктатор» при учреждении должности носил, прежде всего, агитационный характер. Любопытно отметить, что схожую характеристику значения своего избрания диктатором дал Трубецкой на следствии. На первом же допросе Трубецкой показал, что Рылеев и Е.П. Оболенский считали возможным проведение петербургского восстания, и, по их мнению, Трубецкой «непременно нужен, ибо нужно имя, которое бы ободрило».

В ответах на вопросные пункты от 23 декабря Трубецкой сообщил: «Рылеев пришел ко мне и говорил… что имя необходимо нужно, и что уже известно у них, что я избран начальником». В ответах на вопросные пункты от 15 февраля, рассказывая о ситуации в обществе 12 декабря, Трубецкой подчеркивает: «Цель моя была развязаться с обществом, ибо мне уже становилось весьма тягостно, и я начинал видеть, что члены общества находили только, что им нужно одно мое имя во мне и более ничего».

Из приведенных цитат становится ясно, что Трубецкой последовательно утверждал, что весь смысл избрания его диктатором заключался в том, что Рылееву нужно было громкое имя для привлечения к участию в восстании. Безусловно, момент оправдания и стремление переложить вину на Рылеева в этом показании присутствуют. Но на следствии «Рылеев обвинял», а «Трубецкой защищался».

Отсюда следует, что этот сюжет Трубецкой не придумал – мог заострить, но едва ли придумал. Поэтому приведенные цитаты свидетельствуют о том, что на следствии Трубецкой четко понимал, что Рылееву и обновленному Северному обществу в целом от него требовалось не реальное руководство, а прежде всего имя. Трубецкой должен был быть не руководителем, а знаменем восстания. Остается открытым вопрос о том, когда Трубецкой это осознал. Едва ли можно предположить, что в начальный период междуцарствия.

В первую декаду декабря Трубецкой занимался как разработкой плана выступления, так и встречами для привлечения офицеров. План был им составлен в начале декабря 1825 г. В ходе первых допросов, давая показания о подготовке восстания, Трубецкой много внимания уделил этой проблеме. План подразумевал, что восставший полк направится поднимать ближайший и таким образом присоединит значительную часть гвардии к восстанию. После чего предполагалось вывести все восставшие части за город и ожидать начала переговоров, в ходе которых следовало добиться принятия и реализации основных требований манифеста.

Сбор войск и выход их за город подразумевал достаточно длительное противостояние. Открывалась возможность, как отмечал Трубецкой, что к восставшим будут присоединяться войска, не вышедшие сразу, а также гражданское население и сторонники из высших слоев: «Сие основано было на том мнении, что, вероятно, есть много людей, желающих конституционной монархии, но которые не являют своего мнения, не видя возможности до оной достигнуть, но когда увидят возможность, и притом, что восставшие войска никакого буйства не делают, то обратятся на их сторону».

При реализации плана правительство лишалось возможности молниеносно подавить восстание. Выход войск за город привел бы к колебаниям среди частей, оставшихся в Петербурге. Значит, правительство не смогло бы опереться на петербургский гарнизон и было бы вынуждено стягивать иные подразделения в столицу, что, естественно, потребовало бы значительного времени. Нахождение лагеря восставших за городом, а не в самой столице, давало им возможность максимально долго уклоняться от столкновений с правительственными войсками и, таким образом, затягивать и обострять политический кризис.

В отдельной статье мы сравнили первый план восстания Трубецкого и сюжетную линию восстания Р. Риего. Ряд схожих элементов был обнаружен в этом сравнении. В обоих случаях заговорщиками в качестве формального повода было использовано недовольство солдат, никак не связанное с политическими мотивами, – катастрофическое положение Экспедиционной армии в Испании и нежелание солдат переприсягать в России.

В обоих планах предполагалось поднять восстание в различных подразделениях и использовать уже мятежные части для революционизации колеблющихся полков, в ходе восстания провозгласить программные документы политического содержания (Кадисскую конституцию в восстании Р. Риего и «Манифест» в плане Трубецкого). Впоследствии объединить все силы в единую группировку и, двигаясь по стране, уклоняться от столкновения с верными правительству войсками, провоцируя самим фактом мятежа политический кризис.

Ключевым моментом обоих планов была их ориентированность на совершение бескровной революции. Смена политического режима должна была произойти не в результате столкновения революционных сил с властью. В плане Трубецкого революция должна произойти в результате самостоятельного распада государственного аппарата, вызванного политическим кризисом, а именно – отказом гвардии от присяги новому императору. Важным направлением деятельности руководителей Северного общества в начале декабря, наряду с разработкой плана и программы восстания, было привлечение конкретных воинских частей к участию в восстании.

План Трубецкого подразумевал «движение от полка к полку», поэтому на следствии, пересказывая разговор с Рылеевым, он объяснил свою позицию в вопросе о привлечении сил: «Всегда отвечал, что надобно несколько полков… по крайней мере, тысяч 6 человек солдат; наконец, последний раз, когда он меня о том спросил, то я ему сказал, что если будет можно совершенно надеяться на один полк, что он непременно выйдет, и притом еще Морской экипаж (на который Рылеев много надеялся), а в некоторых других полках будет колебание, то тогда можно зачать… но что первым должен быть один из старых коренных гвардейских полков, каков Измайловский, потому что к младшим полкам, может быть, не пристанут».

В этой цитате ясно представлена позиция Трубецкого в вопросе о подготовке восстания. Обществу необходимо было привлечь полкового командира одного из «коренных гвардейских полков». Он сможет поднять свой полк и революционизировать все прочие.

Рылеев, не разделяя тактических взглядов Трубецкого, считал, что к восстанию изначально надо привлечь как можно больше сил. Причем, реализовывая эту задачу, он мог практически ориентироваться только на младших офицеров (Гвардейского экипажа, Московского, Гренадерского, Измайловского, Финляндского полков), близких к его «отрасли», и нескольких ротных командиров (А.П. Арбузов и, возможно, еще несколько офицеров в Гвардейском экипаже, А.Н. Сутгоф в Гренадерском полку, М.А. Бестужев и Д.А. Щепин-Ростовский в Московском полку).

Кроме того, можно было рассчитывать на волнения в гвардейской Конной артиллерии и Конно-пионерном эскадроне, в котором служил М.И. Пущин – младший брат одного из лидеров заговорщиков. Трубецкой, будучи практически не знаком с младшим офицерским составом гвардейских частей, расквартированных в Петербурге, привлечение войск осуществлял по другой линии. Как отметил Я.А. Гордин, для восстания «необходимы были старшие офицеры», «лидеры общества искали этих людей на разных уровнях», причем «на самом верхнем действовал князь Трубецкой».

Речь идет, прежде всего, о его попытке привлечь к восстанию генерала С.П. Шипова – командира Семеновского полка и гвардейской бригады. В «Записках» Трубецкого воспроизводится содержание встречи, в ходе которой он попытался привлечь Шипова к заговору.

Ключевым достоинством Шипова было то, что он пользовался непререкаемым авторитетом в своем полку, причем не просто в гвардейском полку, а одном из коренных – Семеновском. Успех встречи мог бы обеспечить победу восстания. Но Шипов не хотел поддерживать действия тайного общества, что, по мнению Трубецкого, стало «большой потерей, потому что Шипов был всегда членом, на которого полагались».

Реализация плана Трубецкого подразумевала возможное содействие выступлению со стороны высших органов государственной власти. Этим традиционно объясняется интерес Трубецкого к Г.С. Батенькову.

В материалах следствия содержится информация о ряде встреч между Трубецким и Батеньковым. Через последнего, человека, весьма близкого к М.М. Сперанскому, Трубецкой пытался узнать о мнении этого государственного сановника. Но М.М. Сперанский был скрытным человеком, и поэтому на одном из допросов Трубецкой привел фразу Батенькова относительно этого вопроса: «Я старался узнать от правителя его канцелярии Батенкова и получил только в ответ: “Нет, батюшка, у нашего старика не выведаешь, что он думает”».

Тем не менее Батеньков также внес свой вклад в подготовку восстания. Обсуждение плана между Батеньковым и Трубецким обнаружило схожесть их умеренных программ: оба в грядущем перевороте выступали как сторонники конституционной монархии. Как убедительно показал М.М. Сафонов, «идею временного правления Трубецкой связал с именем Батенькова, хотя он сам, Трубецкой, обдумывал этот предмет, но не пришел к определенным выводам».

«Снял затруднение» Батеньков, и в результате в плане Трубецкого при формировании «Временного правления» он, как сам сообщил, «метил на Михаила Михайловича Сперанского и Александра Семеновича Мордвинова». Кроме того, показания Трубецкого сообщают о его встрече с сенатором И.М. Муравьевым-Апостолом. Какие вопросы обсуждались на этой встрече, едва ли можно установить, сам Трубецкой указывал лишь на то, что собирал информацию о переговорах между Николаем и Константином.

Показания Н. А. Бестужева несколько проливают свет на эту ситуацию. Он утверждал, что «по слухам, дошедшим до нас, некоторые из сенаторов, между прочим, Баранов и Муравьев, подавали надежду, что оный Трибунал <Сенат – М.Б.> нас поддержит… все же уверяли, что действовать не могут, доколе не будут поддержаны силою».

В конце ноября – начале декабря 1825 г. между Петербургом и Варшавой в качестве курьера курсировал Ф.П. Опочинин, от которого Трубецкой также получал информацию о развитии отношений между Николаем и Константином в вопросе о принятии престола. Таким образом, череда встреч, которые предпринял Трубецкой, показывает, что «в период междуцарствия “он давал известия” о том, “какие движения заметны при дворе”».

Трубецкой также пытался привлечь новые войска к восстанию, об этом свидетельствуют его переговоры с С.П. Шиповым. Но, получив отказ, сосредоточился на сборе информации о развитии династического кризиса и попытке получения поддержки после восстания со стороны высших государственных органов. В результате силы, которые должны были начать восстание, были собраны Рылеевым. Это обстоятельство давало ему возможность в меньшей степени ориентироваться на мнение диктатора.

В итоге Рылееву удалось продавить свой вариант плана и отказаться от ключевого элемента предложенного Трубецким плана сбора частей «от полка к полку». Согласно плану Рылеева, все восставшие части должны были двигаться на Сенатскую площадь: «Рылеев не хотел, чтобы полки шли один к другому, говоря, что это долго слишком будет».

В следующем за этим предложении раскрывается вся эволюция взаимоотношений между Трубецким и Рылеевым в дни предшествующие восстанию: «В последний вечер 13 числа, когда он при мне говорил Арбузову, что он рано к нему придет, то он прибавил “Мы уж прямо на площадь”, – и я на сии слова уже не возражал».

Из этого показания можно представить следующую картину. Трубецкой разработал план движения «от полка к полку». Рылеев, не отвергая этого плана, считал, что все восставшие части должны двигаться напрямую к Сенатской площади. В дни, предшествующие восстанию, Рылеев стал реализовывать свой план.

Из фразы «13 числа… уже не возражал» можно сделать вывод, что в предшествующие дни какие-то возражения были. Рылеев стал готовить восстание согласно своему плану движения к Сенату, давая соответствующие инструкции. Трубецкой был против этого плана, но, не имея влияния на полковых офицеров – членов общества, он мог только исключительно возражать.

Факт возражений показывает, что около 10 декабря скрытые противоречия между Рылеевым и Трубецким трансформировались в открытый спор о плане действия. Однако все нити заговора сходились в руках Рылеева, и он продолжал настаивать на своей программе. Рылеев, приняв свой план, назначил помощниками диктатора полковника Булатова и капитана Якубовича, начальником штаба восстания – Оболенского.

Булатов не был ранее членом тайных обществ и был единственным обер-офицером, согласившимся участвовать из всех, к кому обращались декабристы. Кроме того, Булатов незадолго до восстания закончил службу в лейб-Гренадерском полку и был очень популярен среди солдат и унтер-офицеров. А самое главное, Булатов совместно с Рылеевым учился в Первом кадетском корпусе. То есть Булатов и Рылеев были знакомы с детства. Таким образом, в сложных условиях междуцарствия Рылеев мог рассчитывать на Булатова как на «своего человека».

Якубович был принят в Северное общество Рылеевым. С Якубовичем у Рылеева были теплые и доверительные отношения, на следствии Рылеев показал: «По приезде его сюда мы скоро сошлись, и я с первого свидания возымел намерение принять его в члены общества, почему при первом удобном случае и открылся ему… Слова его, голос, движения, рана произвели сильное на меня впечатление». Оболенский после отъезда Трубецкого стал ближайшим соратником Рылеева. При этом служил старшим адъютантом штаба гвардейской пехоты и по своему опыту и своим знаниям лучше всех подходил на место начальника штаба.

Таким образом, Рылеев назначил ближайшими помощниками Трубецкого людей, с которыми был связан дружескими связями, находившихся под его влиянием. Вечером 12 декабря на квартире Рылеева происходило очередное совещание. Трубецкой был не знаком с обоими помощниками диктатора и впервые их увидел только на этой встрече. Якубович на Трубецкого произвел крайне негативное впечатление: «Я его тут видел в первый и, надеюсь, в последний раз в жизни моей».

Якубович своей горячностью и позерством вызывал явную антипатию у Трубецкого. Он же в свою очередь поразил Якубовича и Булатова своей надменностью. «Оба подозревали Трубецкого в бонапартизме и были полны решимости не дать узурпировать ему престол», поэтому они, уезжая с этой встречи, договорились действовать совместно и не поддерживать устремления Трубецкого.

Реакция Трубецкого на знакомство с помощниками диктатора была незамедлительной. Вечером 12 декабря он попросил отпустить его на юг. В передаче Батенькова он так аргументировал свой отъезд: «Когда некоторые находили невозможным действовать с успехом, Трубецкой сказал, что если ему здесь нечего делать, то он поедет в четвертый корпус войск и там начнет».

Этот эпизод любопытен в изложении самого Трубецкого. В ответах на вопросные пункты от 23 декабря Трубецкой описывал совещание 12 декабря. За рассказом о встрече с Якубовичем дается следующее описание: «Сделался шум, и я ушел, сказав Рылееву “Отпустите меня в 4-й корпус, там если быть чему-нибудь, то будет”». В советской историографии этот эпизод традиционно трактовался как признак сомнений и колебаний Трубецкого в успехе восстания.

М.М. Сафонов связывает требование Трубецкого отпустить его на юг с тем, что не нашлось исполнителей для предложенного им плана устранения Николая Павловича. Ставя под сомнение приверженность Трубецкого к идее цареубийства, мы полагаем, что следует связывать это требование не с отсутствием исполнителей, а с положением, сложившемся в тайном обществе. Рылеев изменил план восстания, без ведома Трубецкого назначив помощников диктатора.

Крайне негативное впечатление, произведенное Якубовичем на Трубецкого, видимо, стало последней каплей, переполнившей чашу терпения. На это указывает и текст показания, в котором прослеживается причинно-следственная связь: Якубович начал горячиться, сделался шум, Трубецкой попросил отпустить его на юг. На прямой вопрос следствия, зачем Трубецкой произнес эту фразу, он дал следующий ответ: «Единственно в намерении отделаться от бывшего уже мне тягостным участия под каким-нибудь благовидным предлогом».

Судя по всему, дав такое объяснение, Трубецкой хоть и смягчил его, но сообщил правду. К 12 декабря Трубецкой из диктатора и «предводителя инсуррекции» превращался в слепого исполнителя воли Рылеева. 12 декабря ему стало очевидно, что его мнение не может повлиять на ход подготовки восстания, и единственное, что заговорщикам от него нужно, – это участие его громкого имени.

Косвенно об этом свидетельствуют события, произошедшие днем 13 декабря. Речь идет об отправке двух курьеров: П.Н. Свистунова в Москву к М.Ф. Орлову и И.И. Муравьева-Апостола на юг с письмом к его старшему брату. П.Н. Свистунов на следствии показывал о содержании письма: «Трубецкой говорил Орлову, чтоб приехал в Петербург немедля, что войска, конечно, в неустройстве и что нужно воспользоваться первым признаком оного».

В.А. Федоров предположил, что вызов М.Ф. Орлова был коллективным решением на предшествующих совещаниях. В.П. Павлова считала, что письмом М.Ф. Орлову Трубецкой реализовывал свою обязанность диктатора поддерживать связь с московской управой.

М.В. Нечкина связывала письмо М.Ф. Орлову с желанием «иметь надежного заместителя диктатора на севере в случае последующего отъезда основного диктатора – Трубецкого – на юг». О.И. Киянская, соглашаясь с М.В. Нечкиной, подчеркивала: «…можно сказать, что полковник Трубецкой приглашал генерал-майора Орлова в Петербург возглавить восстание». При этом О.И. Киянская отметила, что едва ли М.Ф. Орлов мог стать заместителем Трубецкого, в Петербурге он стал бы основным руководителем восстания.

М.М. Сафонов обратил внимание на то, что план Трубецкого (восстание «от полка к полку») «был близок к идеологии ранних декабристских организаций, начиная с “Ордена русских рыцарей”, одного из основателей которого, М.Ф. Орлова, Трубецкой срочно вызвал в Петербург накануне выступления».

Представляется, что устанавливать прямую связь между заявлением уехать на юг 12 декабря и письмом к Орлову 13 декабря не совсем верно. В этой последовательности пропущено ключевое звено – тайное общество не отпустило Трубецкого на юг.

Получается следующая последовательность: Трубецкой изъявил желание уехать, общество его не отпустило, и только тогда он написал письмо Орлову. Поэтому едва ли следует предполагать, что Трубецкой вызывал Орлова, потому что 13 числа еще считал, что может уехать.

Трубецкой написал Орлову письмо тогда, когда для него стало ясно, что он остается в Петербурге, то есть после отказа общества его отпустить. Трубецкой на следствии так объяснил причину вызова Орлова: «Я чувствовал, что я не имею духу действовать к погибели, и боялся, что власти не имею уже, чтоб остановить, надеялся, что если он приедет, то он сию власть иметь будет».

Что означает словосочетание «не имею духу действовать к погибели», совершенно ясно. Трубецкой не хотел быть слепым исполнителем воли Рылеева, четко осознавая, что план последнего приведет к поражению или, по крайней мере, к кровопролитию. Вторая часть фразы в контексте наблюдений М.М. Сафонова приобретает совершенно новое звучание: Трубецкой вызывал в Петербург идеологического сторонника своего плана. Осознавая, что, в случае приезда Орлова, тот «власть иметь будет» повлиять на план будущего восстания.

Мнение Рылеева в вопросе плана восстания было определяющим, потому что именно он привлек к восстанию все силы, на которые рассчитывали декабристы. Учитывая связи и авторитет Орлова, с его приездом можно было рассчитывать на изменение баланса сил. Вместе с П.Н. Свистуновым в Москву отправлялся И.И. Муравьев-Апостол, но он должен был двигаться дальше и в конечном счете передать С.И. Муравьеву-Апостолу письмо, в котором Трубецкой в форме слухов пересказывал основные события междуцарствия.

О.И. Киянская обратила внимание, что в пересказе Трубецкого присутствует интересная фраза: «Между прочим, я в оном говорил о слухах, что будто гвардию для присяги хотят вывести за город». Комментируя эту фразу, О.И. Киянская сделала вывод, что «в форме слухов и сплетен князь сообщал Сергею Муравьеву план собственных действий».

В показании Трубецкого есть еще один интересный фрагмент: «Между тем желал, чтоб Муравьев не более приписывал мне участие в том, что произойти могло, как то, которое я имел». О.И. Киянская из этого фрагмента сделала вывод, что «С.И. Муравьев-Апостол предупреждался о том, что “произойти могло”» и «своей собственной <С.П. Трубецкого. – М.Б.> роли в предстоящих событиях».

Получается, что Трубецкой сообщил С.И. Муравьеву-Апостолу о своем положении в столичном заговоре и о том, что ведущая роль в заговоре принадлежит Рылееву. Как показала О.И. Киянская, итогом этого письма, которое до южного лидера дошло лишь в устной форме, стало восстание в поддержку Константина, хотя «Черниговский полк давно уже присягнул Николаю, и присяга прошла без эксцессов».

Очевидно, что в этом письме Трубецкой призывал С.И. Муравьева-Апостола поднять восстание, воспользовавшись династическим кризисом междуцарствия, но и, что важно, детально обрисовывал положение в Северном обществе. Восстание на юге и известие о нем в Петербурге могло перевернуть ситуацию как в целом для декабристов, так и персонально для Трубецкого. Ведь он с самого начала Рылеевым и его ближайшими сподвижниками воспринимался как человек, имеющий значительное влияние на юге. Для Рылеева восстание на юге в 1825 г. ассоциировалось, прежде всего, с влиянием Трубецкого и именем С.И. Муравьева-Апостола, о чем он не преминул сообщить во время первого допроса.

Таким образом, днем 13 декабря Трубецкой предпринял две отчаянные попытки спасти ситуацию. Оба действия – и вызов Орлова в Петербург, и призыв С.И. Муравьева-Апостола поднимать восстание на юге – могли изменить положение. И то, и другое подразумевало изменение баланса сил в Петербурге. Приезд Орлова означал бы принятие плана Трубецкого и организацию бескровной революции в Петербурге.

Восстание на юге стало бы подтверждением влияния Трубецкого в Васильковской управе, и, как единственного, кто мог влиять на южных предводителей, делало бы его неоспоримым лидером в столице. Однако вечером 13 декабря стало известно, что присяга Николаю назначена на следующий день. Позже у Рылеева состоялось срочное совещание.

Осознавая малочисленность войск и собственную отрешенность от руководства восстанием, Трубецкой начал уговаривать полковых офицеров не начинать действовать. И.И. Пущин показал, что Трубецкой призывал «не присоединяться к малому числу войска», а М.А. Бестужев на следствии показал: «Трубецкой и 13 числа говорил: не надо начинать решительных мер, ежели не будете уверены, что солдаты вас поддержат». Кроме того, Следственный комитет задал специальные вопросы А.П. Арбузову, который тоже показал, что говорил Трубецкой: «…не должно горячиться, ежели будут приводить к присяге».

О том, как развивалась ситуация дальше, можно судить по мемуарам Н.А. Бестужева. Около 10 часов вечера к Н.А. Бестужеву приехали И.И. Пущин и Рылеев. Последний объявил «о положении на совещании, что в завтрашний день при принятии присяги должно поднимать войска, на которые есть надежда, и, как бы ни были малы силы, с которыми выйдут на площадь, идти с ними немедленно на дворец. “Надобно нанести первый удар, а там замешательство даст новый случай к действию; итак, брат ли твой Михаил со своей ротой, или Арбузов, или Сутгоф – первые, кто придет на площадь, отправятся тотчас ко дворцу”».

Новый вариант заключался в том, что все восставшие части должны двигаться на Сенатскую площадь, а часть, которая придет первой, должна не останавливаться, а немедленно двигаться к Зимнему дворцу и захватить царскую семью. В тот же вечер, по мнению М.М. Сафонова, Рылеев заменил диктатора Трубецкого на Булатова. Это мнение основывается на «Замечаниях на записки В.И. Штейнгейля», где Трубецкой указывает: «Для предводительства инсуррекции… выбор пал на полковника Булатова, который только что назначен был командиром армейского полка, из батальонных командиров Лейб-гренадерского».

Н.М. Дружинин, сопоставляя показания и мемуары Трубецкого, пришел к выводу, что Трубецкой сознательно стремился переложить ответственность на Булатова. Но, по мнению М.М. Сафонова, это заявление Трубецкого подтверждается самим Булатовым. 25 декабря 1825 г., находясь в Петропавловской крепости, Булатов написал письмо великому князю Михаилу Павловичу.

М.М. Сафонов, анализируя данное письмо, заключил, что Булатов, пытаясь показать, что был невольно втянут в восстание, сделал это так неловко, что своими оправдательными словами лишь подчеркнул, что роль, отведенная Булатову руководителями восстания, далеко выходила за рамки действия командира, которому дано только поручение вывести полк лейб-гренадер. Согласно новой редакции плана, вести войска на Сенатскую площадь поручалось ротным командирам, а с площади на штурм Зимнего дворца – Булатову. Следует отметить, что в «Замечаниях на записки В.И. Штейнгейля» речь идет о предводителе инсуррекции. Трубецкой говорит о том, кто должен был командовать войсками согласно плану Рылеева.

Вполне можно согласиться с выводом о том, что эти полномочия были возложены на Булатова. Но, согласно выше установленной трактовке понятия «диктатор», нам представляется не совсем точным говорить о том, что Рылеев накануне восстания заменил одного диктатора на другого. Трубецкой был и оставался символом восстания. Но естественно, что Рылеев ожидал – Трубецкой будет реализовывать уже его собственный план и выйдет на площадь. В заключение подведем итоги. В историографии существуют две основные концепции определения статуса и значения термина «диктатор».

Рассматривая этот сюжет в динамике его развития и в контексте противоречий Трубецкого и Рылеева, необходимо подчеркнуть, что скрытый антагонизм между двумя лидерами возник еще до начала междуцарствия. Трубецкой прибыл в столицу для того, чтобы договориться с Северным обществом о совместной реализации плана восстания Васильковской управы. Но от решения этой задачи отказался, обнаружив столичную организацию сильно изменившейся за время его отсутствия. Изменения не давали ему возможности сколько-нибудь рассчитывать на Северное общество. Трубецкой предполагал выехать в Киев 25 ноября 1825 г., но известие о болезни государя его остановило.

В первые дни междуцарствия Рылеев выступил с инициативой избрания Трубецкого диктатором. В этот период речи о командовании идти еще не могло – перспектива восстания носила гипотетический характер. Рылеев предложил избрать Трубецкого диктатором и, используя этот образ, начал вести работу по привлечению новых участников к организации восстания.

Наличие диктатора не препятствовало Рылееву принимать принципиальные решения самостоятельно и оставаться во главе подготовки восстания. Трубецкой в начальный период междуцарствия, осознавая себя ключевым руководителем, предложил план восстания «от полка к полку». Кроме того, Трубецкой активно наблюдал за развитием династического кризиса и стремился задействовать в восстании высшие органы власти.

В это время Рылеев встречался с представителями различных гвардейских полков, в результате чего все подразделения были привлечены исключительно Рылеевым и его окружением. Это позволило ему отказаться от плана Трубецкого и настаивать на собственном плане, согласно которому все восставшие части должны были двигаться на Сенатскую площадь. Этот шаг Рылеева стал первым открытым противоречием между двумя лидерами. Затем Рылеев, без согласования с Трубецким, назначил его помощников. Ими оказались люди, с которыми Рылеев был связан дружескими узами. Реакция Трубецкого на знакомство с помощниками диктатора, состоявшееся вечером 12 декабря, была незамедлительной.

Изменение плана и назначение помощников без его ведома было воспринято Трубецким как оттеснение с руководящей роли в заговоре. Трубецкой из диктатора и предводителя инсуррекции превращался в слепого исполнителя воли Рылеева. Поэтому тогда же, 12 декабря, он попросил отпустить его на юг, а 13 декабря предпринял две отчаянные попытки спасти ситуацию: отправил П.Н. Свистунова с сообщением в Москву для М.Ф. Орлова и И.И. Муравьева-Апостола на юг с письмом к его старшему брату. Оба действия, к которым призывал Трубецкой – приезд Орлова в Петербург и восстание на юге – могли изменить положение. И то, и другое подразумевало изменение баланса сил внутри заговора в Петербурге.

Но уже вечером 13 декабря стало известно, что присяга Николаю назначена на следующий день. У Рылеева состоялось совещание. Осознавая малочисленность войск и собственную ограниченность руководства восстанием, Трубецкой начал уговаривать полковых офицеров не начинать действовать.

Вечером 13 декабря Рылеев изменил план восстания и ввел в него положение о том, что первая вышедшая на Сенатскую площадь часть должна идти к Зимнему дворцу, чтобы овладеть им. Командовать этой частью должен был Булатов.

Так к вечеру 13 декабря должность диктатора стала пустой метафорой. Понимание этого во многом объясняет поведение Трубецкого в день восстания 14 декабря 1825 г.

65

С.П. Трубецкой

Замечания на книгу М.А. Корфа «Восшествие на престол императора Николая I»

Все, что писано до сих пор о днях, предшествовавших вступлению на престол покойного государя Николая Павловича, не имеет для меня и тени справедливости. Иностранные писатели прославляли великодушную борьбу двух братьев, не имевшую примера в истории, уступавших один другому престол обширнейшего в просвещенном мире государства. Русские по примеру иностранцев рассказывают то же. Отчего происходила такая странность? Иностранцы могли не знать того, что происходило в недрах императорского семейства; они видели только то, что ясно было всем, то есть, что Константин не принял принесенной ему присяги и что вследствии того Николай вступил на престол. Они видели междуцарствие в Российской империи, продолжавшееся 16 дней, в течение которых не было сделано меньшим братом, имевшим притязания на престол, никакой видимой попытки для удержания за собой престолонаследия; они знали, что этот брат, назначенный в духовном завещании Александра наследником престола после него, принес присягу брату старшему, законному наследнику по праву первородства, и заключили, что все это он сделал по доброй воле, по великодушию. Но русские почему повторяют то же за иностранцами? Откуда они взяли слова, влагаемые ими в уста вел. кн. Николая и которыми он будто бы отказывался принять престол, предложенный ему членами Государственного совета?

Быв отлучен от круга государственных деятелей в продолжении 30 лет и проведя все время царствования имп. Николая на противуположном крае пространного Российского государства, на восточных пределах империи, в дальнем сибирском крае, я не имел средств разрешить этого вопроса. Думаю, что льстецы и царедворцы сочинили из подобострастия эту кривую страничку, которую вклеили в историю. Это меня не удивляло, но если чему удивляюсь, то что нашел то же повторенным в рассказе человека, разделившего со мною заточение и испытавшего на себе всю мстительность Николая. Простое рассуждение должно убедить, что если бы Николай действительно не воспользовался обстоятельствами оттого, что признавал законным права старшего своего брата Константина, и великодушно обрекал себя на честь быть первым подданным своего брата, то не поступил бы с такою жестокостью, какую оказал в отношении тех, которые восстали против неправильного вступления его на престол. Неправильного потому, что Константину присягнули по манифесту правительствующего Сената, а Николай не хотел соблюсти для себя этой правильной формы и издал манифест от собственного лица, в котором объявлял, что старший брат отказался и что потому право остается за ним. Не так же ли бы он поступил, если б хотел овладеть престолом, не имея на то согласия истинного наследника?

В книге, изданной статс-секретарем бароном Корфом под заглавием “Восшествие на престол императора Николая I”, сказано, что великий князь не только не знал намерения имп. Александра назначить его своим наследником, но и не помышлял никогда, чтоб престол должен был когда-либо сделаться его достоянием, а потому был объят страхом, когда узнал, что Константин не принял данной ему присяги.

Такое повествование должно казаться очень странным всем тем, кто знал, что Александр давно уже сделал завещание, которое хранилось в трех экземплярах в московском Успенском соборе, в Государственном совете и в правительствующем Сенате. Публике петербургской было очень известно1, что этим завещанием Николай, назначался наследником престола, и, конечно, это знала не одна петербургская публика. Как же этого не знал великий князь, до которого это всех более касалось?!

Можно утвердительно сказать, что это обстоятельство никого не беспокоило: Александр казался таким здоровым, обещал жить еще долго, и о преемнике его никто не беспокоился.

Далее в той же книге рассказывается, как братья уступали друг другу престол, что уже писано было во всех иностранных сочинениях, описывавших тогдашние события в России, и из которых, вероятно, почерпнул свой рассказ и сочинитель статьи, которой эпиграфом служат ст[ихи] 10, 12 и 13-й второго послания апостола Павла к коринфянам.

Не стану разбирать2 всех этих повествований, расскажу просто, что я слышал собственными ушами и видел собственными глазами в течение тревожных дней, когда еще не было известно, какой выход будет из запутанного дела, завязавшегося смертью Александра3.

1. В черновике так: “Это обстоятельство известно было не одной высшей петербургской публике; слух о нем должен был распространиться между многими, проживающими внутри государства, когда многим лицам, подобным пишущему эти строки, он не был тайною”.

2. В черновике далее: “ни того, что рассказывается о происшествиях вступления на престол Николая, как в упомянутой выше книге, так и во всех иностранных, попадавшихся мне сочинениях, ниже в приложенной рукописной статье, в которую сочинитель ее поместил сведения, неизвестно мне откуда почерпнутые”.

3. На этом беловик обрывается. Далее в рукописи помета автора: “За сим лист 2-й”. На листе 2-м далее зачеркнуто: “Счастливый случай доставил мне такие сведения, которые мало кому известны. Вероятно, никто из действующих лиц не оставил после себя записок, а все они уже померли и доверили ли кому, что происходило, мне не могло быть известным. Один есть человек, который, по предположению моему, должен знать, но увижусь ли я с ним когда, не знаю, и потому до времени остается для меня это сведение истинным. Вот что было в тот же день или, вернее сказать, вечер, когда приехал курьер с известием об опасной болезни, в которой находился тогда имп. Александр Павлович”. Далее вынесено на поле и тоже зачеркнуто: “В следующих строках я расскажу то, что мне было известно от человека, хорошо извещенного, не прибавляя ни же малейшего от себя”.

Я был коротко знаком с действ. стат. сов. Федором Петровичем Опочининым. Приехав к нему 25 ноября, после разговора о тревожных вестях, привезенных вчерашним курьером, он мне сказал1, что, получив известие, привезенное фельдъегерем, вел. кн. Николай пригласил к себе председателя Государственного совета кн. Петра Васильевича Лопухина, кн. Алексея Борисовича Куракина и гр. Михаила Андреевича Милорадовича, бывшего, как известно, тогда военным генерал-губернатором С.Петербурга и, по случаю удаления императора от столицы, облаченного особою властью.

Великий князь объявил им свои права на престолонаследие, известные им по желанию Александра, чтоб он вступил после него на престол, и по отречению Константина Павловича2 по случаю бракосочетания его с польской девицей Грудзинской, потом княгиней Ловичевой3.

Гр. Милорадович ответил неотрез, что вел. кн. Николай не может и не должен никак надеяться наследовать брату своему Александру в случае его смерти; что законы империи не дозволяют государю располагать престолом по завещанию; что притом завещание Александра известно только некоторым лицам и неизвестно в народе; что отречение Константина также не явное и осталось необнародованным; что Александр, если хотел, чтоб Николай наследовал после него престол, должен был обнародовать при жизни своей волю свою и согласие на нее Константина; что ни народ, ни войско не поймет отречения и припишет все измене, тем более что ни государя самого, ни наследника по первородству нет в столице, но оба были в отсутствии; что, наконец, гвардия решительно откажется принести Николаю присягу в таких обстоятельствах, и неминуемое за тем последствие будет возмущение4. Совещание продолжалось до двух часов ночи. Великий князь доказывал свои права, но гр. Милорадович их признать не хотел и отказал в своем содействии. На том и разошлись5.

Когда было получено известие о кончине государя, тотчас были созваны Совет и Сенат.

Я приехал во дворец, когда уже заздравный молебен был внезапно прекращен по случаю приезда курьера с известием о смерти государя. Я вошел обыкновенным малым входом, известным под именем Комендантской лестницы, и был крайне удивлен, войдя в первую комнату, которая отделяет церковь от внутреннего караула, найдя в ней гр. Милорадовича, отдающего приказания коменданту Башуцкому разослать тот же час плац-адъютантов по всем караулам с приказанием привести немедленно караулы к присяге6.

1. Далее зачеркнуто: “Знаешь ли, что я теперь попал в честь и люди, которые давно уже раззнакомились со мною, начинают делать мне визиты; сегодня был у меня даже кн. Алексей Борисович Куракин, который уже три года не был у меня. Потом он мне рассказал, что вчера поздно вечером’’.

2. Далее зачеркнуто: “бывшему в 1817 году”.

3. Далее зачеркнуто: “Не знаю, что говорили и что помышляли сказать князья Лопухин и Куракин, но знаю, что”.

4. Далее зачеркнуто: “в столице, которого утушить не будет никаких средств”.

5. Последующий текст отчеркнут автором. Видимо, на этом заканчивался рассказ Опочинина, и далее автор продолжал свое повествование.

6. Далее зачеркнуто: “Константину Павловичу”.

Это распоряжение было сделано графом до совещания Государственного совета.

Я вошел в залу собрания Совета и здесь с некоторыми другими лицами, адъютантами обоих великих князей Николая и Михаила, ожидал, какое постановление сделано будет Советом.

Приносят бархатную подушку, на которой стоит маленький ковчежец, золотой или позолоченный; узнаем, что это несут духовное завещание покойного императора.

Кн. Александр Николаевич Голицын при открытии заседания сказал, что покойный государь император оставил завещание с тем, чтоб оно было открыто тотчас после его смерти и прочтено прежде приступления к новой присяге или к какому-либо действию. Гр. Милорадович сейчас отвечал на эту речь, сказав, что в отношении престолонаследия государь по существующим в России законам не может располагать по духовному завещанию. Что из уважения к лицу покойного можно прочесть духовное его завещание, но исполнения по оному не1 может быть. Затем приказано было принесть завещание, и когда оно было прочтено, то адмирал Николай Семенович Мордвинов встал и сказал: “Теперь пойдемте присягать имп. Константину Павловичу”. Все встали и пошли сначала в покои вел. кн. Николая для объявления ему решения, принятого Советом. Мы поспешили в комнаты, чрез которые должно было проходить великому князю, и я видел его, как он, бледный, шатающийся на ногах, проходил в покои матери своей, имп. Марии Федоровны, откуда уже прошли прямо в большую церковь. Мы в свою очередь отправились туда же.

В комнате, где стоял обыкновенно внутренний караул, бывший в тот день от 1-го взвода роты его величества лейб-гвардии Преображенского полка, стоял налой с крестом и евангелием. Солдаты спросили:

- Что это значит?

- Присяга, - отвечали им.

Они все в один голос:

- Какая присяга?

- Новому государю.

- У нас есть государь.

- Скончался.

- Мы не слыхали, чтоб он и болен был.

Пришел комендант Башуцкий и стал им рассказывать, что известно было уже о болезни и смерти государя. Тогда головной человек вышел вперед и начал те же возражения, прибавив, что они не могут присягать новому государю, когда2 у них есть давно царствующий, а верить его смерти не могут, не слыхав даже о его болезни.

Дежурный генерал Главного штаба е.в. Потапов пришел на помощь коменданту, подтвердил его рассказ и начал уговаривать людей принесть требуемую присягу. Солдаты настаивали упорно в своем отказе.

1. Далее зачеркнуто: “не обязательно”.

2. Далее зачеркнуто: “знают, что есть уже”.

Между тем вел. кн. Николай Павлович и члены Государственного совета успели уже присягнуть в церкви и Николай вышел к упорствовавшему караулу, подтвердил слова генералов и объявил, что он сам уже только что присягнул новому государю Константину Павловичу. Волнение утихло, солдаты присягнули.

Посмотрев все эти происшествия в Зимнем дворце, я поехал в Сенат, чтоб узнать, что там делается.

Сенаторы уже разъехались. Я нашел только двух обер-прокуроров Александра Васильевича Кочубея и Семена Григорьевича Краснокутского. Они с негодованием рассказали мне, что сенаторы присягнули по одному словесному приказанию, переданному от министра юстиции, а на вопрос мой о конверте с духовным завещанием Александра отвечали, что министр велел его прислать к себе.

Из этого рассказа явно оказывается, что судьбами Отечества располагал один гр. Милорадович1.

Через несколько дней после того, когда стало известно, что Константин не принимает данной ему присяги и между тем отказывается и ехать сам в Петербург и издать от себя манифест о своем отречении, граф, проходя в своих комнатах, остановился пред портретом Константина и, обратившись к сопровождавшему его полковнику Федору Николаевичу Глинке, сказал с горечью: “Я надеялся на него, а он губит Россию”2.

Из этого обстоятельства должно заключить, что графу неизвестным осталось торжественное объявление Константина Павловича с отречением, напечатанное в книге о вошествии на престол в приложениях под № 3. Если б это объявление не было скрыто, а объявлено всенародно, то не было бы никакого повода к сопротивлению в принятии присяги Николаю и не было бы возмущения в столице.

В тот самый день, когда была принесена присяга новому имп. Константину Павловичу, то есть 27 ноября3, вел. кн. Николай послал просить к себе действ, стат. сов. Федора Петровича Опочинина.

1. Далее зачеркнуто: “Он один положил непреодолимую преграду властолюбию вел. кн. Николая Павловича, отказавшись решительно действовать в его пользу и угрожая восстанием всех полков гвардии, если порядок первородства захотят обойти”.

2. Далее зачеркнуто: “В это время приехал в Петербург попечитель Казанского университета Магницкий. Осведомившись из рапортов о приезжающих о приезде его и зная его за беспокойного человека, гр. Милорадович в тот же день выпроводил его вон из города. Это рассказываю только для того, чтоб показать, как власть графа была тогда велика в столице и как никто не смел ей противиться.

Явно также кажется [одно слово не поддается прочтению], что вел. кн. Николай не оказал никакого великодушия и вовсе не помышлял оставить престол своему старшему брату Константину; но все, что были в его власти, средства употребил для достижения власти. Это еще яснее выкажется из последующего рассказа. После этого еще раз спрашиваю: откуда взяли господа историки сказание о великодушной и беспримерной борьбе двух братьев, взаимно уступающих друг другу престол такого огромного государства, как Российская империя. Это для меня непонятно. Но должен же быть источник, из которого вся эта ложь почерпнута, и любопытно бы было открыть этот источник”.

3. Переправлено, было: “26”.

Этот человек был некогда адъютантом Константина Павловича, потом перешел в гражданскую службу, которую по неприятностям оставил, и проживал в С.-Петербурге довольно уединенно, в кругу небольшого числа хороших своих знакомых. Он постоянно сохранил благосклонное к себе расположение Константина Павловича и даже дружбу его; жил в городе в Мраморном дворце, принадлежавшем цесаревичу, а летом в его же Стрельнинском дворце. Не было в Петербурге человека, который был бы ближе его к Константину Павловичу. Его и избрал вел. кн. Николай посредником между собой и братом и ему поручил ходатайство об уступке ему престола, напомнив его высочеству, что он сам добровольно, без всякого принуждения отрекся от наследства1. В ночь на 30-е Опочинин уехал, но, встретив дорогою ехавшего из Варшавы вел. кн. Михаила Павловича, возвратился с ним обратно в столицу2.

Опочинин расказал мне, что Константин, получив известие из Таганрога о смерти Александра, заперся на целый день в комнате и никого не принимал, никакого приказания не отдавал и ничего о кончине государя не объявлял в Варшаве3. Опочинин был снова отправлен с прибавлением просьбы, чтобы Константин прислал формальное и торжественное отречение, по которому Николай мог бы беспрепятственно вступить на престол. Гр. Милорадович постоянно настаивал на том, чтобы это было исполнено, если б не захотел Константин сам приехать в Петербург и лично передать престол брату.

Опочинин поехал с намерением употребить все средства, чтоб уговорить Константина приехать в столицу империи, и даже имел надежду, что слова его подействуют достаточно, чтоб заставить Константина4 принять царство. Он вспомнил, что когда Константин писал к Александру по настоянию его величества в 1822 г., то он сказал Федору Петровичу, что имеет полную уверенность, что не переживет своего брата. Жена же Опочинина Дарья Михайловна, дочь фельдмаршала кн. Михаила Илларионовича Смоленского-Кутузова, не разделяла надежд своего мужа и говорила мне, что она уверена, что Константин не примет престола, что он всегда говорил5: “Меня задушат, как задушили отца”.

Опочинин, уезжая, знал неприязненное расположение войска и народа к великим князьям и как охотно все принесли присягу Константину, говоря, что ему служить можно, а братьям его нельзя, и потому понимал необходимость торжественного отречения Константина и считал надежнейшим, чтоб он сделал это не одним печатным манифестом, но лично, изрекши свое отречение пред войском лейб-гвардии и народом в столице.

Здесь оканчиваются мои сведения о течении переговоров Николая с Константином, исключая того, что в ответ на все свои домогательства Николай получил от Константина собственноручную записку, в которой он в самых неприличных и даже неблагопристойных выражениях писал, что он знать ничего не хочет, что делается в Петербурге, и чтоб делали что хотят и как хотят.

Так мне было рассказано, и это подтверждается рассказом бар[она] Корфа, когда он говорит, что последнее письмо Константина было написано в таких выражениях, что нельзя было его обнародовать, хотя после и прилагает в прибавлениях какое-то письмо, в котором ничего подобного не оказывается.

Вследствие этого публика справедливо обвиняла Константина в неуважении ни к себе, ни к народу и в отсутствии малейшего чувства любви к Отечеству; а публика была обманута скрытием воззвания, которым он объяснял причины, побуждающие его не принимать присяги, и приглашал народ присягнуть Николаю.

Это воззвание осталось бы неизвестным, если б не было припечатано в приложениях к книге, изданной бар[оном] Корфом.

1. Далее зачеркнуто: “письмом, посланным к покойному Александру в 1817 году”. Здесь Трубецкой ошибся в дате. Ниже последовало исправление 1817 г. на 1822 г.

2. Далее зачеркнуто: “Михаил Павлович не привез со своей стороны никакого иного известия, как-то, что Константин Павлович, получив с поручиком фельдъегерского корпуса Миллером известие из Таганрога о смерти императора, заперся один в комнате и весь день никого не принимал. Сам Михаил Павлович мог его увидеть только на другой день перед отъездом и ничего от него не узнал о его намерениях и что вследствие полученного известия цесаревич никакого”.

3. Далее зачеркнуто: “Из этих сведений невозможно было вывести никакого заключения”.

4. Далее зачеркнуто: “остаться на царстве”.

5. Далее зачеркнуто: “На престоле меня”.

Печатается по публикации в кн.: С.П. Трубецкой: Материалы о жизни и революционной деятельности. (Иркутск, 1983. T. 1), где рукопись воспроизводится по автографу. Датируется временем не ранее сентября 1857 - не позднее начала февраля 1858 г. Текстолог, и реальный коммент. см. в указ, изд., с. 389-392.

66

С.П. Трубецкой

(Дневник 1857-1858 гг.)

3-го октября 1857 г. государь император Александр Николаевич с императрицей Марией Александровной въехал в Киев по дороге из Житомира в 5 часов пополудни. Купечество поднесло их величествам хлеб-соль, у самого въезда были построены триумфальные ворота. Стечение народа пешего и в экипажах было огромное. Чиновничество все ожидало в Лавре, куда прямо проехала императорская чета. Митрополит встретил краткою речью. Приложившись к мощам, их величества поехали в приготовленный для них дом генерал-губернатора. Толпа народа долго стояла перед домом. День, туманный с утра, совершенно разгулялся после обеда.

4-го представлялось дворянство Киевской, Волынской и Подольской губерний, находящееся налицо в Киеве1. К[иевско]-В[олынский] г[енерал]-г[убернатор] замешался несколько в именах предводителей. Государь приказал, чтобы губернский предводитель представил прочих. Каждого предводителя спрашивал, давно ли он занимает свою должность. Потом было представление военных начальников. Гражданского губернатора и попечителя учебного округа призывал в кабинет, каждого особенно. С попечителем много говорил об университете, о добром его действии и сказал, чтоб на него положился.

После всех неприятных и разнородных случаев, которые распространялись о расположении государя к здешнему учебному округу2, такое благосклонное принятие попечителя было очень одобрительно; назавтра царь обещал посетить университет. После этой аудиенции царь принимал чиновников разных ведомств. Г-на Алферьева3 (отставного) поцеловал. Генерала Четверикова, заведующего частью путей сообщения4, спросил, завален ли Чорторой? На ответ, что Завален и что нет более опасности, чтобы Днепр продолжал отдаляться от города, ответил: «Я завтра сам посмотрю». (Инженер Виньел5, строивший мост на Днепре, был на днях в Киеве; если он еще здесь, не худо бы государю взять его с собой и с ним вместе обозреть работы.)

По представлении был развод в крепости. А потом в час пополудни их величества выбыли в Софийский собор и Михайловский монастырь. Митрополит у входа в первый, пред воротами, встретил с крестом. Я стал в толпе. Государь похож на свои портреты; был в мундире Преображенском с аксельбантом, а я принял за генерал-адъютантский, что мне не понравилось. Черты императрицы не мог хорошо разглядеть. Вечером купечество угощало чаем в дворцовом саду.

Сад и весь город были иллюминованы очень богато, более вчерашнего, только ветер несколько задувал шкалики. Когда поехали в сад, я возвращался оттуда и встретил коляску их величеств на углу дома г[енерал]-г[убернатора], и как напротив его дом канцелярии был очень освещен, то я и мог разглядеть лучше прежнего царские лица; однако лицо ее величества недостаточно рассмотрел, так что преимуществует портрет. Она сидела с другой стороны коляски. Вечером меня известили, что князь Долгоруков6 просит меня завтра утром в 9 часов к себе, желая со мною познакомиться.

5 октября. Нельзя уклониться от знакомства с шефом жандармов. Я пришел ровно в назначенный час; сказал находившемуся в передней камер-лакею свое имя, и он тотчас повел меня в гостиную мимо стоявших трех военных штаб-офицеров в зале. Пошел доложить в следующую комнату, в которой был полусвет, а вышед, просил меня обождать. Слышно было, что в соседней комнате разговаривают. Минуты чрез полторы вышел из нее штаб-офицер и за ним князь. Мы остались одни и сели. Он сказал: «Я просил вас пожаловать ко мне не по какому-либо делу, а желая с вами познакомиться». Потом расспросы о здоровье, о влиянии климата, о жизни здесь и в Сибири, о месте там пребывания и вообще сибирском крае. «Вы были хорошо знакомы с братом моим Ильей7, прекрасный был человек, умер рано; и брата моего старшего знали, сестру мою графиню Бержинску8, она умерла» и т. п. Пришли сказать, что губернские предводители приехали - «сейчас».

Еще после нескольких слов он встал и говорит с милой улыбкой: «И по обязанности моей я должен был познакомиться с вами». - «Если вы говорите об обязанностях ваших, то мне дозвольте этим воспользоваться и объяснить, что по манифесту я имею полную свободу, а здесь нахожусь как бы под надзором. Встречаю препятствия к выезду, в получении подорожной...» - «Однако вам дали». - «Да, но не сей час, и я бы не стал говорить об этом, если бы вы сами не упомянули об обязанностях ваших. Для меня оно вовсе ничего не значит, но есть другие в моем положении, которые живут в маленьких городках и могут оттого терпеть притеснения, напр[имер] Быстрицкий, который писал в[ашему] с[иятельству], прося о продолжении пособия»*. - «Я думаю, что он его получит; это увижу, когда буду на месте; ведь он его получал». - «Да, и имеет в нем нужду, здесь не оказывают участия. Простите, что я вас этим беспокоил». - «Я справлюсь и благодарю вас». - «Манифестом мы освобождены от надзора». - «Да! в манифесте так, - с едва ваметной улыбкой, - все под надзором». - «Я не боюсь надзора, действия мои может всякий видеть, и пусть за мной надзирают, но не дают мне этого чувствовать». - «Я осведомлюсь». - «Вероятно, это вышло по ошибке Министерства внутренних дел; при объявлении нам о манифесте оно прибавило «под надзором». Еще раз прошу вас извинить меня». - «Напротив, я вам очень благодарен». Затем мы распрощались; я просил его засвидетельствовать мое почтение княгине Салтыковой9, сестре <...>**. «Она сюда не приехала, уехала прямо в Петербург, непременно исполню». Я вышел и, проходя зал, где уже довольно собралось, ни на кого не смотрел, пожалуй, подумали, что, быв принят наедине шефом жандармов, имел к нему какой-нибудь донос.

Разговаривая о состоянии крестьян в Сибири, я сказал князю, что есть места, в которых крестьянин не может по местным уже обстоятельствам жить в довольстве, как, напр[имер], около Киренска, но где нет природных к тому препятствий, крестьяне вообще живут хорошо, имея полную свободу избирать род занятий и распоряжаться своим временем, не будучи под надзором чиновников государственных имуществ. Он мне на это отвечал, что и здесь это переменится.

Сегодня, кажется, цари .были в пещерах в одних верхних, потом по приглашению митрополита завтракали у него. В 1-м часу поехали смотреть институт для девиц; государь оттуда скоро уехал в кадетский корпус, а оттуда в университет. Государыня, пробыв 20 мин. в институте и жалуясь, что ей нет времени пробыть долее, поехала в Левашевское девичье училище. В корпусе государь осмотрел кадет, заставлял их делать застрелочное ученье, сказал, что маршируют и все приемы они делают хорошо, и, показав пальцем на свой лоб, прибавил; «а что у вас тут». Г. Путята10, который был прислан Ростовцевым11, отвечал, что он был в классах и что в них идет хорошо. Царь благодарил, поцеловал директора Вольского и поздравил генералом.

В университете студенты с воспитанниками обеих гимназий и с профессорами были собраны в 12 часов. Государь приехал в три. Поздоровавшись с учениками, обратился к студентам и сказал им: «Мне приятно слышать от попечителя, что он доволен вами; а у вас была скверная история12, надеюсь, что повторяться не будет. Простительно молодому человеку сделать шалость, но собраться массой, как вы сделали, непростительно и всегда требует наказания. Я надеюсь, что впредь подобного не будет». Все чины университетские были представлены. Обошед все кабинеты и осмотрев клинику, государь уехал при криках «ура!» от студентов, гимназистов и народа. Студентам, содержавшимся в крепости, объявлено прощение; один Высоцкий определен фельдшером на один год, двое лекарями в другие города на два года, а прочим разрешено вступить опять чрез год в университет для окончания наук.

Вечером были доклады, и в театре напрасно ожидали.

6-го. После обедни в Лавре осматриваны были разные инженерные работы, как, напр[имер], спуск к мосту на крепости и пр. Вечером большая иллюминация и бал, данный дворянством всех трех губерний и представленный всеми губернскими и уездными предводителями. Знатнейшее дворянство съехалось также из своих поместьев. Дамы представлены были императрице на бале. До того она приняла только Голубцову - начальницу института и Ярошинскую - жену киевского губ[ернского] предводителя] дворянства. Комнаты и коридоры здания 1-й гимназии, где давался бал, были богато убраны.

Menu ужина был напечатан золотыми буквами на раззолоченных по краям бумажках. Но устройство бала подверглось большой критике. Государь и государыня прошли три польских, и потом государыня села в креслах, поставленных для нее и государя на возвышении. Государь не садился. Теснота мешала танцам. Дамы так обступили государыню, что часто заслоняли ей вид танцев, и должны были просить их расступиться. Государыня хотела видеть, как здесь танцуют мазурку, но лучший мазурист Котуржинский не мог приехать, сломав себе ногу, и потому ничего оригинального не было. Прислуга была сборная и непривычная, и потому угощение дано плохо.

В 11 часов загорелась одна из двух люстр, сделанных из бумажных цветов, и несколько испугала сначала танцующих, но скоро была потушена; а между тем пошли к ужину. На огромном столе поставлено было только 20 приборов, и прибор от прибора на большом расстоянии. Большая часть присутствующих вместо того чтобы идти в три большие залы, в которых накрыты были для них столы, столпились у той, где сидели государи, и тем затруднили служение, от чего происходила медленность и беспорядок, так что государыня сидела долго пред своим прибором, наконец, изъявила желание получить хоть чашку бульона. Перед ней, как и всеми другими гостями, были положены две булки хлеба, она хотела отломить и не могла, повертела в руках и положила опять на стол. Распорядители не осведомились ни о порядке, какому должны следовать, ни о привычках высоких своих гостей, и все было неудачно.

7- го. В 10 ч. утра государь с государыней, съездив в Лавру и заехав в Братский монастырь, где отслужили молебен, выехали из города и пересели к мосту*** в свои дорожные экипажи. Дворяне, чиновники и попечитель с студентами там с ними простились.

13 декабря 1857 г., Киев. Получено на днях циркулярное приглашение дворянству составить по примеру Виленской, Ковенской и Гродненской губерний в каждой из подчиненных здешнему генерал-губернатору трех губерний комитеты из избранных дворянством лиц для составления проекта освобождения крестьян. Каждому комитету губернскому дается шесть месяцев на обсуждение начал, на которых он полагает освободить крестьян; по истечении которого времени губернский комитет должен представить постановленное им положение генерал-губернатору, которому также дается 6-месячный срок для дальнейшего представления постановлений со своим мнением. Положено принять за основание постановление, сделанное уже литовскими губерниями и состоящее в следующем:

1. Крестьянин получает в собственность избу с огородом, двором, постройками, гумном и прочими принадлежностями по оценке ее стоимости; и цену этой стоимости должен выплатить помещику в течение 12 лет.

2. Земли пахотные и луговые****, которыми он до сих пор пользовался, остаются в его владении, и он обязывается за пользование ими***** таковою же работою, какую поныне исправлял в пользу помещика.

3. Крестьянин остается крепким земле в течение 12 лет, т. е. до тех пор, пока он не уплатит цены своей хаты с принадлежностями.

4. Требуется, чтоб было сделано постановление и приняты меры для обеспечения бездоимочного взноса государственных податей.

5. Требуется постановление о полицейском управлении сельских общин и о суде для разбора тяжебных случаев.

26 февраля. Много времени прошло с тех пор, как получен здесь циркуляр, приглашающий дворянство устроить быт крестьян на новых началах, более свойственных христианской любви и не унижающий человечество. Все губернии Российской империи, в которых существует крепостное сословие, получили ровно подобные же приглашения. Журналы русские и иностранные рассуждают об этом важном предприятии; дворянство во многих губерниях сходилось для рассуждения о нем, и часто от разных лиц дворянского сословия можно было слышать мнение по сему предмету. Всех этих данных достаточно, чтобы вывести заключение об общем впечатлении, произведенном высочайшим вызовом о готовности дворянского сословия содействовать благодетельным намерениям царя и о средствах, им предпринимаемых, к достижению этой цели.

К несчастью, должно признаться, что вообще все дворянство империи не оказало ни малейшей готовности содействовать благим видам своего царя. Давность владения, привычка к обладанию себе подобными сроднили его с мыслью, что право владения крепостными людьми нисколько не противоречит законам природы, что оно необходимо для благоустройства государства, которого сила, могущество и порядок основаны на сословии дворянском, служащем вернейшею и надежнейшею опорою для государства, что, наконец, власть господская благодетельна для крепостного сословия: господин есть поставленный законом покровитель своего крепостного человека, он дворового кормит, одевает, воспитывает, крестьянина же ограждает от могущих встретиться ему посторонних притеснений, кормит его в голодный год; и если крестьянин дает ему за это оброк или работает на него землю, то он только исполняет этим обязанность признательности за благодеяния, которые изливаются на него владельцем. Отношения помещика и крестьянина крепостного основаны на патриархальных началах, самых свойственных природе человеческой и образующих из владельца и подвластных ему как бы одно семейство. Помещик отец, крепостные его дети.

Нет надобности оспаривать всех этих и подобных положений. То, что видится беспрестанно на деле, нисколько не оправдывает вышереченных притязаний дворянства.

Дворяне Киевской губернии приняли сначала циркуляр, присланный генерал-губернатору, как бы за простое извещение о действиях трех литовских губерний, сообщаемое только для сведения, а потому полагали, что можно оставить без ответа. Когда после некоторого времени убедились, что нужно будет подать на него адрес, то пошла речь о том, чтобы отказаться от последования выказанному примеру, хотя, впрочем, многие изъявляли сомнение, чтоб это возможно было.

Между тем возвратился из Петербурга предводитель дворянства Ярошинский и стало известно, что он два раза видел государя, который высказал удивление, что не имеет еще адреса Киевского дворянства, и отзывался с похвалою о Нижегородском, подавшем первый пример согласия. При этом государь изъявил убеждение о необходимости меры и твердую волю привести ее в исполнение. Нечего было делать, надобно изъявить согласие. Но как бы написать адрес таким образом, чтобы, основываясь на смысле его, можно было, если не усилить, то, по крайней мере, не ослабить зависимость крестьян от помещика при новом положении. На это обратила все внимание свое большая часть уездных предводителей, съехавшихся для совещания во время Контрактов.

В это время стало известно, что попытки дворян некоторых губерний отстранить от себя чашу с горьким питьем, оказались безуспешными: что государь изъявил непременное намерение привесть в исполнение свою волю, и Киевское дворянство составило адрес, которым изъявило желание открыть комитет для устройства нового положения. Адрес составлен очень неловко и редакция его плоха, но все же он пошел. За Киевским последовали дворянства Подольское и Волынское. До сей поры известны, кроме здешних, еще одиннадцать губерний, представивших адресы; в некоторых комитеты открыты, как- то: в Петербургской, Московской, Нижегородской.

1 марта. Сегодня я читал в «С.-Петербургских ведомостях» отношение министра внутренних дел к с.-петербургскому военному генерал-губернатору с пояснением 1-го циркуляра министра, в котором в довольно темных выражениях подтверждается о необходимости обеспечить крестьянам поземельную собственность и безбедное существование и замечено, что если крестьянин в течение положенных 12 лет переходного состояния не выкупит своей усадьбы, то это не может служить ему препятствием к переходу на другое место жительства. Это нужно было определить, иначе могли в иных губерниях постановить, что крестьянин не имеет права переходить на иное жительство, не уплатив сполна цены, наложенной на усадьбу, и, таким образом, крестьянин мог бы оставаться в бесконечной кабале. Перевод крестьян с одной земли на другую и обмен земли крестьянской на помещичью дозволяется не иначе, как с согласия обеих сторон. Вот непременные правила, постановленные министром: обеспечение помещикам поземельной собственности, а крестьянам прочной оседлости и средств к надежному существованию и к исполнению своих обязанностей.

5 марта. С последней почтой я получил речь, произнесенную военным губернатором Нижегородской губернии Александром Николаевичем Муравьевым при открытии комитета <...>13.

*Бывшему подпоручику Андрею Быстрицкому, сужденному по прикосновенности к политическим делам 1825 г. 14 декабря, на основании высочайшего указа, данного правительствующему Сенату в 26 [-й] день августа 1856 г., даровано право потомственного дворянства с возвращением из Сибири на жительство в пределах Российской империи (исключая С[анкт-] Петербурга и Москвы). Быстрицкий, возвратясь на родину, в [далее зачеркнуто: «кажется, в Подольскую»] Киевскую губернию, не нашел в живых никого из родственников и, не имея никаких средств к пропитанию, решился просить его с[иятельство] господина шефа жандармов об исходатайствовании ему продолжения того пособия, которым он пользовался [далее зачеркнуто: «во время бытности его»] в Сибири [далее зачеркнуто: «где ему отведено было»] и состоявшего из 15 десятин пахотной и луговой земли, 114 рублей деньгами и, сверх того, на одежду и паек от 18 до 30 руб., сообразно существовавшим на хлеб ценам, т. е. всего деньгами от 132 до 142 р. сер. (Примеч. авт.)

**Фамилия неразб.

***Так в подлиннике.

****В подлиннике: «пахотную и луговую».

*****В подлиннике «ея».

ГАРФ, ф. 1143, оп. 1, д. 1, л. 1-46; д. 7, л. 105.

В рукописи записи Трубецкого никак не озаглавлены. Возможно, они являлись отрывками не дошедшего до нас дневника декабриста. В настоящей публикации они условно названы Дневником. Заметка о А.А. Быстрицком не была связана с общим текстом и введена в него при публикации Записок кн. С.П. Трубецкого в 1906 г. как примечание, где поденные записи были помещены под заголовком «Отрывки из записок 1857-58 годов». На наш взгляд, это вполне оправданно. В том же виде они воспроизводятся  и здесь.

Заметка о Быстрицком, по-видимому, написана Трубецким позднее в связи с хлопотами о получении для него казённого денежного пособия.

Записи относятся ко времени пребывания в Киеве Александра II. Написаны они декабристом по собственным впечатлениям и со слов близких. Несомненно, Трубецкому хотелось самому увидеть нового царя; возможно, что по внешнему его виду он надеялся составить более благоприятное впечатление о внуке и сыне тех, кого он достаточно хорошо знал. За бесстрастной манерой описания часто скрывается ирония. Об этом, в частности, свидетельствуют замечания Трубецкого по поводу того, что Александр II обратил лишь внимание, как кадеты «маршируют и все приёмы делают хорошо».

Недовольство проявилось и в описании встречи с шефом жандармов В.А. Долгоруковым, во время которой Трубецкой высказал протест против открытой слежки за декабристами агентов тайной полиции и получил весьма циничный ответ: «Все под надзором». Любопытно замечание Трубецкого о впечатлении, которое произвело его свидание с Долгоруковым на чиновное окружение последнего: «<...> пожалуй, подумали <...>, что имел к нему какой-нибудь донос».

Дневник является своеобразным комментарием и добавлением к письмам за соответствующий период.

1 В 1857-1859 гг. Александр II предпринял ряд поездок по губерниям России с тем, чтобы лично убедиться в настроениях дворянства.

2 См. примеч. 5 к письму 168.

3 Алферьев Сергей Петрович, преподаватель фармакологии и общей терапии в Киевском университете.

4 Четвериков Павел Филипович, ген.-майор, начальник X округа путей сообщения в Киеве.

5 Виньел - сведений о нём найти не удалось.

6 В.А. Долгоруков. См. о нём примеч. 3 к письму 121.

7 Долгоруков Илья Андреевич (1798-1848), кн., полковник, адъютант вел. кн. Михаила Павловича; член Союза спасения и Союза благоденствия, к суду не привлекался; позднее ген.-лейтенант.

8 Старший брат И.А. и В.А. Долгоруковых - кн. Долгоруков Иван Андреевич (1796-1807). Их сестра - Екатерина Андреевна (1798-1857), кн., замужем за гр. Бержинским Святославом Иосифовичем.

9 Салтыкова Екатерина Васильевна (урожд кн. Долгорукова, 1791-1863), кн.

10 Путята Дмитрий Васильевич (1806-1889), ген.-адъютант, с 1853 г. помощник начальника Главного штаба по военно-учебным заведениям.

11 Я.И. Ростовцев - см. примеч. 1 к письму 180.

12 См. примеч. 5 к письму 168.

13 После рескрипта Александра II от 20 нояб. 1857 г. Виленскому, ковенскому и гродненскому губернатору В.И. Назимову, в котором предлагалось создать дворянские комитеты и приступить к составлению проектов положения об устройстве и улучшении быта помещичьих крестьян, первыми на него отозвались дворяне Нижегородской губ. 17 дек. 1857 г. в Петербург было послано постановление дворянского собрания о полной готовности исполнить волю царя.

Немаловажную роль в подготовке соответствующего настроения дворян сыграл губернатор А.Н. Муравьёв, выступивший 10 февр. 1858 г. на открытии в Нижнем Новгороде губернского комитета по крестьянскому делу. Он подчеркнул, что на дворян возложены «надежды царёвы, надежды Отечества, надежды 250 000 обоего пола братий наших, ожидающих возвращения утраченных ими прав гражданской жизни и достоинства человека». Жандармский офицер, секретно сообщавший о заседаниях комитета начальнику III Отделения, назвал речь Муравьёва «возмутительной прокламацией», так как в ней де предлагалось восстановить «утраченную свободу прав человека» (Чебаевский Ф. Нижегородский комитет 1858 г. - Вопросы истории, 1947, № 6, с. 86-94).


Вы здесь » © НИКИТА КИРСАНОВ » «Кованные из чистой стали» » Трубецкой Сергей Петрович.