П.А. Муханов

Взятие Ганжи

(Письмо к Р***)*

Развалины и опустошённые дома возвещают плачевные события города. Крепость, почитавшаяся лучшею во всём Азербиджане, не охранила, не пережила его. Она ещё возвышается над остатками прежде цветущей Ганжи и как печальный мавзолей напоминает и судьбу побеждённых, и имя грозного победителя1, не существующего боле.

Русские взяли Ганжу в первый раз в 1796 году, во время своего похода через Дагестан и Ширван в Грузию; но в следующий год она была оставлена. Всё пребывание русских за хребтом Кавказа было похоже на кочеванье. Со времён похода Петра Великого2 было несколько экспедиций; многократно ходили за Кубань, в Грузию, Имеретию, Мингрелию, узнали берега Каспийского моря, но походы сии походили более на военные прогулки. Князь Цицианов явился завоевателем: он уничтожил торжество властителей Востока.

В 1803 году ганжинский хан Джеват с 15 тысячами татарского войска, 9 тысячами жён, собранных в залог верности мужей, заперся в крепости. Клятва повелителю и безусловная защита жён, сообразно обыкновению жителей Востока и уставам Корана, служили хану несомненною порукою в храбрости и верности его орды. Действительно, Ганжа сделалась Сарагосою3 татар.

Главнокомандующий Грузиею князь Цицианов подступил к ней с 3-мя тысячами солдат и обложил её. Войско его не раз переходило вершины Кавказа и брызгами крови воинственных горцев пятнало вековые скалы его. Не раз и на знойных степях ратники снеговой полосы степной встречали тучи крылатых азиатцев. И здесь слава их всегда передила. Как предвестника гибели, как божьего гнева ждали Цицианова. Но Джеват, славный оружием в своём краю, хотел ещё померяться с новым врагом, славным уже своими подвигами.

Осадили крепость; целый месяц теснили её войском. Бивуаки тянулись цепью; огни их освещали высокие, красные стены Ганжи. Солдаты меряли их глазами завистливыми, с досадою смотрели на развевающиеся бунчуги4, на толпы гордых азиатцев, собиравшихся на стене как бы дразнить их; кипела алая солдатская кровь - поговаривали о лестницах, шептали о штурме, жаловались на медленность. Солдат не любит проволочек: огонь, картечь, смерть сноснее вблизи; терпение, ожидания тягостны. Но русский генерал берёг горсть храбрых сподвижников; он не хотел усеять костями их стены татарского укрепления, на которых пятеро ждали одного. Они нужны были ему на славную даль. Между тем солдаты рубили деревья, отводили потоки, малыми отрядами нападали на толпы наездников, лишая осаждённых средств добывать продовольствие.

Действительно, крепость пришла в состояние бедственное: нуждались дровами; запас провианта был велик, но не было ячменя - лошади падали; водопроводы, которых русским не удалось отвести, были запружены мёртвыми телами: жители черпали воду вредную, губительную; воздух был заражён, нужда и болезни увеличивались; но ничто не колебало татар. Пять раз русский генерал требовал сдачи города, и последнее предложение, сделанное хану, - остаться владельцем и данником России, не могло превозмочь упорства и решительности Джевата. "Я возьму приступом город, полоню тебя и предам позорной смерти", - писал к нему главнокомандующий. "Ты найдёшь меня мёртвым на стене", - ответствовал ему гордый Джеват.

Надменный ответ сей был для города приговором гибели. Притом позднее время года, умножение больных в войске русском, недостаток продовольствия принудили князя Цицианова прибегнуть к приступу без отлагательств. Решительная мера сия была необходима и для дальнейших видов главнокомандующего. Отступить от крепости, не взяв её ни тем, ни другим образом, - небывалое дело для русских солдат. Сила оружия упала бы в глазах воинственных соседей, определяющих поведение своё одним страхом сильного, чтящих один закон меча.

Накануне боя приготовление к штурму есть праздник в стане. Наряд сделан, пробуждаются от продолжительного бездействия. Солдаты радуются предприятию, хвалятся своею догадливостью, событием первых своих предсказаний. "Давно бы так, не век глазеть нам на бусурманов, пора потешиться штыком", - говорят солдаты. Целый день лагерь кипит деятельностью: одни готовят лестницы, другие намётывают заленившуюся руку, вставляют кремни, стирают ржу, наводят блеск на штыки. Молодые солдаты не дремлют, работают горячо; старые, вслушиваясь в толки, пришёптывают прибаутки, рассказывают про старинную солдатскую жизнь, про походы, приступы... и засыпают, чтобы освежиться, помолодеть к завтрашнему бою.

3-го января 1804 г. на рассвете двинулись две колонны. Одну вёл генерал-майор Портнягин, другую - полковник Корягин5; войско шло быстро, дружно. Неприятель, заметя движение противников, уставил стену меткими стрелками; орудия собрали на пункт атаки. Долго не подпускали русских... встретили их тучей пуль, градом каменьев... Татары держались упорно, отчаянно. Но после кровопролитного приступа, продолжавшегося два часа, русские колонны влезли на стену: одни по лестницам, другие в брешь. Храбрый Джеват-хан выполнил своё обещание: тело его нашли на стене, возле орудия - он пал, защищая главную точку натиска. Сын его Гасан-Кули-Ага, гордый соперник в храбрости, повергнут был вместе с отцом.

Русские солдаты, как львы разъярённые, ворвались в город - смятение было ужасно. Толпы татар пеших и конных носились по городу, ища ханского бунчуга, воинственного их маяка, малодушные искали ворот. Жёны высыпали на площадь и боязливым, пронзительным криком оглашали воздух. Солдаты начала очищать улицы - кровопролитие соответствовало приступу. Но никто не коснулся ни женщины, ни младенца. Сам генерал удивлялся человеколюбию и повиновению солдат, неслыханным в подобных случаях. К полудню стихло. Внутренность города была покрыта мёртвыми телами. Солдаты с лошадей снимали золотые уборы...

Добыча превосходила число самих победителей. Она состояла: в 12 пушках, 6 фальконетах, 1 штандарте, 8 знамёнах, 55 пудов пороха, запасе хлеба, 5850 пленных мужского и 8 640 женского пола. Местное положение Ганжи, держащей в страхе весь Азербиджан, и крепость, между азиатцами слвышая оплотом, сделали приобретение сие важным для России. Ганжа почиталась ключом северных провинций Персии; на неё глядели властители прилежащих ханств, и русское знамя, развевающееся на обагрённых магометанскою кровию стенах крепости, было вестником гибели для всех окрестных владельцев. Князь Цицианов дал Ганже имя Елисаветполя, в убеждение постоянного пребывания русских в сей покорённой земле.

В числе пленных приведена была ханская семья в жалком состоянии. Князь Цицианов, столь же страшный, как и великодушный, столь же храбрый воин, как и тонкий политик, дал ей денег, одежду, пищу, отвёл покойный дом, снабдил его коврами, войлоками и другими восточными украшениями. Неслыханное в сем краю снисхождение сие произвело благотворное влияние. В соседстве Ганжи возглашали о поступке сем, как о неслыханном доселе. Пленные оставлены были при их жилищах, имущество их было неприкосновенным; ни русские, ни грузины под опасением казни не отваживались увлекаьб с собою пленных по обычаю, искони существующему в Азии.

Оставшиеся два сына Джеват-хана при самом начале приступа бежали через стену и с небольшим отрядом татарской конницы пробрались к самугскому владельцу Шерим-беку, вассалу ганжинского хана. Князь Цицианов написал ему следующее письмо:

"Шерим-беку со мною, высокославных российских войск главным начальником, переписываться и пересылать послов некстати и низко для меня, а вы должны были тотчас сами приехать с покорностью. Когда вы боялись Джеват-хана, как же вы меня не боитесь? И как вы смели принять к себе детей его, бежавших отсюда, которых вы должны без всякой отговорки сюда представить? Им худо не будет сделано. Если б отец их послушался меня и отдал бы мне крепость, то он остался бы здесь ханом навеки. Таковы были последние предложения мои ему на письме. Оставьте все персидские обычаи и знайте, что вам меня не обмануть. Приезжайте тотчас с покорностью ко мне и привезите детей ханских; тогда я приведу вас к присяге и приму в подданные его величеству. А если вы замедлите, то я вас и на земле, и в воде найду. Вспомните только то, что я слово своё держать умею: сказал, что царскую провинцию сокрушу, и сокрушил; сказал, что царскую фамилию, раздирающую Грузию, из Грузии вывезу, и вывез; сказал, что Ганжу возьму, и взял! Теперь судите: можете ли вы ровняться с нами? И неужели вы думаете, что я поверю вашим отговоркам? Впрочем, вас уверяю, что будете довольны русским правлением и моим приёмом, если вы только через день приедете для того, что после мне дожидаться вас некстати будет".

Ответ отгадать не трудно. Настоятельность, важность, изъявление воли безусловной, не подверженной изменению, - вот характер всех письменных сношений князя Цицианова. Он твёрдо опирал их на прежние славные дела свои, на страх, внушённый храброю горстью им предводительствуемых. Он был уверен в исполнении своих намерений. Воля его была возможностью, грозная молва о нём, везде его опережающая, заставляла нечестивых заранее бледнеть при его имени и его требовании.

* Отрывок из рукописи: Поездка в Грузию и Карабах. [Примеч. Н.А. Полевого.]

Подлинник не обнаружен. Даётся по единственной публикации в журнале "Московский телеграф" (1825, ч. 5, отд. 2, с. 242-250. Подпись: П. Муханов)

1 Речь идёт о Павле Дмитриевиче Цицианове (1754-1806), кн., ген. от инфантерии (1804). С 1786 г. командир Петербургского гренадерского полка, участник 2-й турецкой войны. В 1802 г. назначен инспектором пехоты на Кавказ, астраханским военным губернатором и главнокомандующим в Грузию. Активно участвовал в присоединении Грузии к России. Убит при осаде крепости Баку в 1806 г.

2 Имеются в виду Азовские походы Петра I (1695-1696), в результате которых был взят Азов и Россия вышла на берега Азовского моря.

3 Сарагосса - главный город испанской провинции в Арагонии, прославилась обороной в войне с французами (начало 1809 г.), была взята после жестоких потерь с обеих сторон.

4 Бунчук (бунчуг, тюрк.) - длинное древко с металлическим шаром или остриём, прядями конских волос и кистями на верхнем конце.

5 Портнягин Семён, ген.-майор, в службе с 1773 г., до прибытия на Кавказ служил в 3-м Чугуевском регулярном казачьем войске, в 1795 г. премьер-майор кавалерийского карабинерного полка. Карягин Пётр, полковник, в службе с 1774 г., до сражения под Ганжой командир 4-го батальона Кавказского егерского корпуса.