© Nikita A. Kirsanov 📜 «The Decembrists»

User info

Welcome, Guest! Please login or register.

You are here » © Nikita A. Kirsanov 📜 «The Decembrists» » Из эпистолярного наследия декабристов. » М.И. Муравьёв-Апостол. «Воспоминания и письма».

М.И. Муравьёв-Апостол. «Воспоминания и письма».

Page:   1 2 3  

Posts 11 to 20 of 24

11

* * *

Заметив, какую Дуэ придает ценность всему, что придется ему вывезти к себе в Норвегию из дальней дикой Сибири, я отдал ему парку (так назыв. самоедский костюм), пожертвованную мне тобольским губернатором Бантыш-Каменским. Этот самоедский костюм состоит из двух шуб, сшитых из оленьего меха; особенность верхней шубы состоит в том, что шапка и рукавицы с шубой составляют одно целое. К этому придал я еще целый мешок сердоликов, собранных мною во время моих прогулок по берегу Вилюя. Некоторые из них были замечательной величины. Река во время разлива выбрасывает их на берег.

Подарки мои привели его в восторг, и он не мог надивиться моей щедрости. Я тут же сообщил ему к сведению о существующем в нескольких верстах от Вилюйска соляном источнике. Весной и в начале зимы струя соленой воды образует бьющий из земли фонтан в несколько футов вышины, из которой добывается превосходного качества горная соль. К источнику приставлен караул, оберегающий казенную собственность.

Пришлось мне расстаться с приятным собеседником, о пребывании которого в Вилюйске я всегда с удовольствием вспоминаю. Судя по письму Дуэ ко мне из Якутска в мае месяце, я убедился в живом и дружеском участии, какое принимал он в моей судьбе, равно и всех моих товарищей, поселенных вдоль по Лене, с которыми он успел сблизиться. Бестужев, Андреев, Веденяпин, Чижов, Назимов, Загорецкий16, Заикин - все его полюбили, а последний, бывши хорошим математиком, по просьбе его взялся проверить сделанные им астрономические исчисления.

Он радовался о предстоящем моем переезде в Бухтарминск, первое уведомление о котором я получил от Алекс. Бестужева, надеясь свидеться со мною еще в Сибири, в чем он не ошибся. Я по пути встретил его в Иркутске и потом в Красноярске. В этом письме он сообщает мне следующие выведенные им числовые данные, которые я записал. Широта Вилюйска равняется 63° 45' 22,5. Отклонение магнитной стрелки к востоку 0° 7' 5. Наклонение 76° 45' 9.

Приняв исчисление степени магнитной силы в Якутске 1,689, Дуэ выводил ее для Вилюйска - 1,759.

Доехав до Олекминска и желая доставить развлечение товарищу нашему Андрееву, Дуэ пригласил его совершить вместе с ним поездку вдоль берега Олекмы, где между прочим, находятся значительные залежи слюды, употребляемой на севере вместо стекол в оконных рамах. Об этой экскурсии уведомил меня письмом несчастный Андреев, о плачевной кончине коего упомянуто выше.

Поводом к назначению пограничного города Бухтарминска новым для меня местопребыванием был следующий сообщенный мне случай. Сестра моя, Ее. Ив. Бибикова, встретившая случайно у графини Лаваль17 M.M. Сперанского, известного учредителя сибирского управления, и заговорив с ним о Сибири, услышала от него такое увлекательное описание климата к местности Бухтарминска, что решилась подать на высоч. имя прошение о переводе меня в этот город, хотя я, переписываясь с нею, не раз упрашивал ее не беспокоить никого просьбами о переводе меня в другое место.

Я как-то свыкся с своим положением, так что и уединение мое было мне не в тягость, и при том я считал благоразумнее не напоминать правительству о себе. Но сестра, осведомляясь о моем житье-бытье, не могла вынести мысли, что в продолжение всей зимы окна в моей юрте заменялись льдинами; она из этого одного заключила, что положение мое должно быть невыносимо, и сочла своею обязанностью вырвать меня оттуда даже против моего желания. Я знал, что Чернышев18 и Ал. Бестужев давно уже просили дозволения вступить на службу рядовыми в кавказскую армию. Наконец, пришло о том разрешение, и Чернышев уехал первый, а накануне моего прибытия в Якутск увезли и Бестужева.

Как только сообщил мне местный комиссар о полученном им предписании отправить меня в Иркутск, я наскоро уложил в чемодан белье, платье и книги, юрту же со всею хозяйственною утварью, равно и корову, предоставил в полную собственность казака Жиркова; выстроенную же мною юрту отдал прокаженным, нуждающимся в более просторном помещении. Распоряжение это я совершил законным порядком, подписав о том объявление в комиссаровской канцелярии. Копия с моей дарственной записи вручена была Жиркову, заявления восторга и признательности которого много меня порадовали.

В первых числах июня, сколько помнится, в сопровождении наряженного ко мне казака, пустился я верхом по дороге в Якутск. Услужливый и преданной мне Жирков счел долгом проводить меня до первой станции. Подъезжая к Якутску, 11-го июня, доехали мы до какого-то озера, простирающегося на 7 верст. Не видя на нем лодки и узнав от казака, что объехать озеро нам нельзя, я не мог понять, как мы верхом пустимся в воду, и тут узнал от него, что под водою, всего в два вершка глубиною; лед продержится во все лето, и так крепок, что хоть пушку по нем вези.

Доехавши до Якутска, я с прискорбием узнал, что нетерпеливо ждавший меня А. Бестужев выехал накануне с урядником, присланным за ним. Пришлось мне для отдыха пробыть два дня в этом жалком городке, в котором, к сожалению, никого знакомых не имел. Прежний областной начальник Мягков, который в 1827 году был так обязателен и внимателен ко мне, перемещен был на другую должность19.

От нечего делать я вздумал ознакомиться с местностью и зашел в монастырскую ограду, где кладбище прилегало к церкви, и заметил на одной гробнице надпись в несколько строк. Я прочел эту надгробную эпитафию, и стихи мне так понравились, что я тут же их списал.

Стихи, написанные, как я впоследствии узнал, А. Бестужевым, помещаю здесь:

Неумолимая, холодная могила
Здесь седины отца и сына цвет сокрыла.
Один под вечер дней, другой в полудни лет
К пределам вечности нашли незримый свет.
Счастливцы! Здесь и там не знали вы разлуки.
Не знали пережить родных тяжелой муки.
Любовью родственной горевшие сердца
Покой вкусили вдруг для общего венца.
Мы плачем, но вдали утешный голое веет,
Под горестной слезой зерно спасенья спеет
И все мы свидимся в объятиях Творца.

Якутск, 1828 года. Скончались Михалевы.

Из Якутска, в сопровождении хорунжего, отправился дальше, вверх по Лене, бичевой, в небольшой почтовой лодке, на съедение комарам, до Качуги, где мы сошли на берег, чтобы на колесах доехать до Иркутска. По пути остановились на последней станции перед Киренском, в доме зажиточного крестьянина, желавшего угостить меня на славу; стол покрыт был скатертью безукоризненной белизны, приборы серебряные, стаканы и рюмки бемского стекла. Я счел долгом предупредить его, что он ошибается, если принимает меня за чиновника, что я не что иное, как сосланный государственный преступник; на это он возразил мне с поклоном, что очень хорошо знает, кого имеет удовольствие принять у себя в доме, и что он рад дорогому гостю.

Я узнал от него, что он при Екатерине был сослан на каторгу и в силу милостивого манифеста, изданного по случаю рождения вел. кн., впоследствии императора, Александра Павловича, выпущен на поселение и водворен на пустынном берегу Лены на том месте, где со временем выстроилась целая деревня, населенная его сыновьями и внуками. Счастливый случай вывел в люди беспомощного одинокого поселенца; иркутский купец спускал по Лене расшиву, нагруженную мукой; на пути застала его зима, принудившая его пристать к безлюдному берегу, где он обрадовался встретить живого человека, которого просил принять и сберечь его ценный груз.

Поселенец не употребил во зло оказанного ему доверия и в целости возвратил доверителю сбереженные и муку, и судно его. В знак признательности купец тот сделал его комиссионером своим по торговле хлебом, что доставило ему способ опериться, а впоследствии и разбогатеть. Я при этом вспомнил о спорном вопросе между мною и Дуэ; он отстаивал необходимость смертной казни, мною всеми силами опровергаемой; я признал рассказ моего хозяина веским аргументом в пользу моего мнения и, записав слышанное мною, просил хозяина передать Дуэ мою записку, когда на возвратном пути лейтенант остановится на станции.

В Иркутске остановился я у Ад. Ник. Муравьева, занимавшего должность полициймейстера. Сосланный в Сибирь также по делу 14-го декабря, он пожелая вступить на службу и вскоре после того получил место исправляющего должность губернатора в Тобольске. Кроме существовавшего между нами родства, я с малолетства знал его и имел случай оценить его во время походов 1812, 13 и 14 годов, в которых оба мы участвовали; жена его, рожденная кн. Шаховская, и две свояченицы последовали за ним в Сибирь, доставляя ему тем утешение в семейной жизни20.

Г. Г. Лавинский, к которому пришлось мне являться, подал мне совет проситься на Кавказ, как бы в признательность за оказанную мне царскую милость, облегчившую мою участь после приговора верховного суда21. Не последовал я его совету потому, что, страдая от раны в ноге, полученной под Кульмом, я в пехотные солдаты не годился. Гостивши у Муравьева, я имел случай познакомиться с профессором, находившимся во главе норвежской ученой экспедиции, снаряженной по его инициативе, и часто нас посещавшим; иностранной фамилии его я, к сожалению, не могу припомнить.

По вечерам собирались гости, составлявшие высший круг иркутского общества. Раз как-то сел за фортепиано ловкий и элегантный молодой человек; к удивлению моему, я узнал, что это был иркутский купец Баснин. В то время богатое купечество составляло местную аристократию и по образованию и обхождению далеко опередило купцов, встречавшихся нам по ту сторону Урала.

Торговля наша с Китаем, заключающаяся в обмене чая и шелковых материй на наши сибирские меха, добываемые у якутов за бесценок, доставляла в конце прошлого и начале нынешнего века огромную наживу, тем более, что находилась в руках небольшого круга торговых фирм, не допускавших конкуренции со стороны московских купцов. При этих-то благоприятных условиях основались в Иркутске и в Нерчинске богатые торговые дома, в которых старики, скоро убедившись в пользе образования, не щадили ни денег, ни забот для воспитания детей.

В Иркутске я пробыл 6 недель. А.Н. Муравьев не отпускал меня, а я так приятно проводил время в кругу доброго семейства, что охотно согласился с ним, что на новое место ссылки всегда вовремя поспею. Отправился я в сопровождении полицейского чиновника Соболевского, получившего впоследствии место городничего в г. Кургане Тобольской губернии. Он рассказал мне в доказательство неустрашимости, с какою А.Н. Муравьев преследовал воровство и грабеж, следующий его подвиг до сведения его дошло, что в Иркутске скрывается шайка разбойников, грабивших прохожих и проезжих в темные осенние вечера и ночи.

Личный состав полиции был ненадежен. Узнав, что притон разбойников - в каком-то подвале, он, ночью, взяв с собою Соболевского, пошел в указанный ему дом и застал врасплох шайку в полном сборе, делившую добычу. Его появление так их поразило, что они тут же повинились, полагая, что полициймейстера сопровождает военная сила. Они с места не тронулись, пока Соболевский не привел солдат, проводивших их в острог.

В Красноярске застал я лейтенанта Дуэ, ехавшего обратно в Петербург, и навсегда с ним простился. Томск, следующий город по пути, славился уже тогда своим торговым значением, хотя далеко не представлял того богатства и роскоши, до каких дошел впоследствии, ради золотопромышленников, поселившихся в нем, как в устроенном пункте, посреди приисков.

Доехали до Омской крепости, местопребывания областного начальника. Генерал Сен-Лоран, бывший дивизионным начальником в Полтаве, сын французского эмигранта, воспитывавшийся в I-м кадетском корпусе, до того обрусел, что французского языка вовсе не знал. Он против воли был назначен управлять Омскою областью, хотя область эта была мало населенною. Он рассказывал Степ. Мих. Семенову22, о котором дальше будет речь, что когда он умаливал государя не назначать его на должность, к которой он вовсе не способен, он получил следующий ответ: «Ты хорошо командовал дивизией, значит, можешь и краем управлять, это дело не мудреное. Я был дивизионным начальником, а пришлось управлять целым государством и притом, как видишь, не хуже другого».

Сен -Лоран пользовался на службе прекрасною репутацией; он слыл человеком отлично - храбрым, честным, правдивым и всеми был любим. Во время войны 1812, 13 и 14 годов он командовал Егерским полком. Меня он принял как нельзя более ласково23. При нем были дочери его, взрослые девицы, воспитывавшиеся в Смольном монастыре в одно время с сестрами моими: Анной Ив. Хрущевой и гр. Еленой Ив. Капнист.

Из Омска доехали до Усть-Каменогорска, где я нашел Стен. Мих. Семенова, недавно туда прибывшего и занимавшего должность писаря в канцелярии коменданта де-Лианкура. О судьбе, его постигшей, имею рассказать многое, нелишенное интереса, но сперва необходимо кое-что сказать об оригинальной личности де-Лианкура, француза-эмигранта, командовавшего у нас некогда полком, но когда в 1805 г. пришлось ему выступить в поход против французов, он отказался участвовать в войне против соотечественников, и потому был назначен комендантом в Усть-Каменогорск. Там он женился на казачке, которую называл «Матрон Иванов», не подчиняясь нисколько правилам русской грамматики и не заботясь об изучении русского языка. Чиновников, являвшихся к нему, он приветствовал всегда весьма лаконически следующим образом: «рюмку водки и пошел вон!» Много мне передавали про его странности.

Образованный по старому методу, он читал на память стихи из Виргилия и Горация, а дочерей своих не учил и грамоте на том основании, что им в Сибири придется выйти замуж за дураков, как он выражался. На одной из его дочерей женился впоследствии советник тобольского губ. правления. На счет военной формы он позволял себе странные отступления; сшил себе мундир вместо зеленого из синего сукна потому только, что какой-то купец принес ему в дар кусок такого цвета сукна. Здоровьем был так крепок, что в зиму ходил в летней шинели. На знакомство был далеко не притязателен. У него был список всех жителей с обозначением дня их именин. Он являлся к ним в тот день и говорил, что пришел отведать у них именинного пирога. Раз ему доложили о появлении какого-то татарина Муратки. Он засуетился и велел его арестовать, вообразив себе, что это бежал я, Муравьев, из Бухтарминска.

Все это доказывает, как неразборчивы были у нас в назначении полковых командиров и комендантов в начале нынешнего века. Чужестранцев так высоко ценили, что допускали командовать полком людей, вовсе не знавших русского языка.

О товарище моем Степане Михайловиче Семенове, о котором в появившихся доселе записках не упоминается, считаю не лишним передать, что знаю. Бывший доцент моск. университета, он был одно время воспитателем молодого кн. Никиты Трубецкого, младшего брата нашего Сергея Петровича24; потом поступил в канцелярию министра народ. просвещения и духовных дел кн. Ал. Ник. Голицына. Следующий случай свидетельствует о доверии к нему министра. До государя Александра Павловича дошла весть об убийстве, случившемся в Курской губ., в коем молва обвиняла местную помещицу и приходского попа. Граф Аракчеев уверял государя, что по следствию они признаны непричастными к делу, тогда как кн. Голицын утверждал, что следствие ведено было неправильно.

Известно, что между этими двумя любимцами царя существовало соперничество в преданности его особе. Чтобы разрешить возникший между ними спор, государь предложил им послать каждый от себя доверенное лицо для раскрытия истины. Выбор кн. Голицына пал на Семенова, которого он предупредил, что, зная его честность, он уверен, что отвергнет всякого рода подкуп, но что в таком случае он предостерегся бы от отравы. Семенову пришлось во время следствия питаться яйцами и чаем с булками, им же самим на базаре купленными. По следствию подозреваемые оказались подлежащими суду, и князь Голицын высоко ценил услугу Семенова, доставившего ему победу над Аракчеевым.

Сен-Лоран, вступив в управление Омскою областью, очутился, по словам его, как в лесу. Не имея никакого понятия ни о порядке гражданского делопроизводства, ни о состоянии края, не имея при себе человека сведущего, на которого мог бы положиться, он, при своей добросовестности, тяготился своим положением и не скрывал его. Кто-то, сжалившись над ним, надоумил его призвать к себе из Усть-Каменогорска Ст. Мих. Семенова, причастного к делу 14-го декабря, но не лишенного ни чина, ни звания и не по суду, а лишь административным порядком назначенного исправлять в Сибири должность канцелярского служителя. Сен-Лоран тотчас выписал его и вскоре убедился, что он приобрел в нем дельного и в высшей степени честного помощника.

В 1829 г. знаменитый Александр Гумбольдт отправился в Сибирь с целью исследовать естественные богатства обширного края, и из Петербурга было предписано, по высочайшему повелению, всем местным правителям, отряжать чиновников для сопровождения ученой знаменитости. Сен-Лоран назначил Семенова, который и сопутствовал Гумбольдту по всей Омской области.

По возвращении его в Петербург, на вопрос императора Николая, насколько он доволен своим путешествием, Гумбольдт, между прочим, желая угодить, отозвался с похвалою о его чиновниках и выразил удивление, что даже в Сибири сопровождавший его оказался человеком высокообразованным. Государь, узнав, что восхваленный чиновник был Семенов, сделал выговор Сен-Лорану, а Семенову велел довольствоваться должностью канцелярского служителя, вследствие чего тот возвратился опять в Усть-Каменогорск, а впоследствии в г. Туринск, Тобольской губ.

По расстроенному здоровью Семенов просил дозволения приехать в Тобольск посоветоваться с медиками. Тут губернатор Повало-Швейковский, заслуженный моряк, сблизился с ним и воспользовался опытностью его по делам администрации. Затем кн. Горчаков, желая иметь его при себе, вызвал его в Омск, куда переведено было главное управление Западной Сибири, назначил его начальником отделения и поручил ему рассмотреть дела, решенные Талызиным в бытность последнего омским областным начальником, которого кн. Горчаков, не успевши распознать, назначил губернатором в Тобольск. Это тот же Талызин, которому Ал. Петр. Ермолов, которого он был адъютантом, говаривал, что несдобровать ему.

Семенов, просмотревши дела, решенные Талызиным, отозвался о них неодобрительно, указавши в них явное отступление от закона, чем нажил себе в Талызине непримиримого врага. Последний стал писать в Петербург, что Западною Сибирью управляет государственный преступник. Из III-го отделения сообщили этот донос кн. Горчакову, который испуганный показал это письмо Семенову. Впрочем, сам Горчаков давал повод этим слухам: раз у себя за столом он упрекал служащих при нем в распространении молвы, будто Семенов всем управляет у него, на что Семенов заметил князю, что делая, выговор Попову, заведывавшему приказом о ссыльных, он прибавил, что выговор исходил не от него, а от Семенова, чем сам подтвердил носившийся слух.

Надо сказать, что Горчаков, вполне доверяя Семенову, призывал его к себе по несколько раз в день, совещаясь с ним по делам всех 4-х отделений, так что бедному Семенову, больному и уже пожилому человеку, становилась не по силам, в чем он сознавался Горчакову, не раз упрашивая его отпустить его на покой в Тобольск, где бы он мог занять скромную должность советника губернского правления.

При этом случае он возобновил свою просьбу, которую кн. Горчаков охотно уважил, желая доказать тем, что напрасно его подозревают в Петербурге способным подчиняться влиянию кого бы то ни было. Прослуживши несколько лет в Тобольске, Семенов, после краткой болезни, скончался там на руках любивших его товарищей по ссылке. Все Тобольское общество, и знатные, и малые люди, любовь и уважение которых он заслужил, проводили гроб его до кладбища.

Я прибыл в Бухтарминск после приезда Гумбольдта. Меня привез туда, казачий офицер и рядовой казак. Комендант Федор Степанович Шевнин приказал отвести мне квартиру у казака Щербакова, имевшего свое хозяйство. Я условился с ним, чтобы он меня кормил.

Бухтарминск стоит при впадении реки Бухтармы в Иртыш. В Усть-Каменогорск ездят оттуда на пароме по Иртышу. Недалеко от Бухтарминска был расположен штаб 8-го казачьего полка; командовал им Евграф Иванович Иванов. Ожидали приезда Сен-Лорана. Комендант Маков, старый, заслуженный воин и человек отлично добрый, страдал недугом, известным у нас под именем запоя.

Жена его при одной мысли, что Сен-Лоран застанет мужа ее в нетрезвом виде, приходила в отчаяние, предвидя от того гибельные последствия для своего мужа. Зная наши хорошие с ним отношения, она упросила меня понянчиться с ним и во что бы то ни стало отрезвить его. Пришлось мне целую ночь возиться с ним и, несмотря на его мольбы, жалобы, ругательства и даже угрозы, я продержал его до утра без капли водки.

Когда поступил новый таможенный начальник Крок, сменивший Шевнина, он предложил мне перейти к нему на казенную квартиру, каковою он пользовался. Я имел с ним общий стол, разделяя поровну расходы по хозяйству. Его сменил Макаров, пригласивший меня, к себе на именины. Во время обеда прибежал сосед мой с известием, что казака моего потребовали к следователю на допрос, что дверь настежь открыта и никого не осталось в квартире.

Следствие наряжено было по случаю доноса плац-адъютанта Стражникова, относившегося ко мне недоброжелательно за то, что я не вел с ним знакомства; он обвинял начальника за то, что он назначил мне казака в прислугу25. Следствие обнаружило разные незаконные действия адъютанта, который и был отставлен от службы. Впоследствии он ослеп. Оставляя Бухтарминск, я заходил к нему проститься; его раскаяние искренно тронуло меня.

Спустя два года, я купил дом у отставного чиновника Зелейщикова. У него от паралича отнялся язык; он пришел ко мне и на аспидной доске умолял меня о помощи. Ему пришлось ходить ко мне каждый день, и мое лечение (магнетизм) было настолько действительно, что он стал говорить.

С 1815 года я стал знакомиться с магнетизмом, читая все, что о нем писалось.

Первый опыт мой был над моим камердинером, который во время ясновидения просил у меня ревеню (он страдал постоянно от тошноты). Покойный брат мой Сергей, бывший сложением крепче меня, безуспешно его магнетизировал. Известный бородинский герой H.H. Раевский26 многих излечил посредством магнетизма. Больной сын его, А. Н., не признававший целебной силы магнетизма, по моей просьбе согласился испытать его действие. Я ему помог, но он упросил меня не говорить о том отцу его. Известно, что государь Александр Павлович, не жалуя Раевского, отнял у него командование корпусом, высказав, что не приходится корпусному командиру знакомиться с магнетизмом.

В Бухтарминске я вообще много лечил и многим помогал, пользуясь указаниями лечебника Каменецкого. У чиновника Зелейщикова лошадь рассекла копытом щеку кучеру, - он обратился ко мне за помощью; я приложил пластырь к ране я она скоро зажила. Тот же чиновник, вообразив меня искусным врачом, просил меня помочь соседке его, старой казачке, сыновья коей находились на службе и у которой пальцы на ногах отваливались, пораженные гангреной. Бог помог мне и ее вылечить, прикладывая уголь к ранам. Кроме того, убедившись, что она страдает худосочием, я доставлял ей свежую пищу вместо тухлой соленой рыбы, которою она по бедности питалась, и тем успел восстановить ее здоровье. Порадовавшись этому успеху, я сообщил о том сестре моей.

Из III-го отделения поступил запрос к Г.Г. Вельяминову о причинах беспомощного положения жителей, одержимых болезнью. Бухтарминский комендант, в виде оправдания себя, доложил, что мое лечение объясняется интимными отношениями моими с одной солдаткой. Г.Г. Вельяминов предписывает оштрафовать меня двухнедельным домашним арестом. В квартире моей был поставлен часовой с ружьем, которого каждые два часа сменял ефрейтор.

Ко мне хаживал старый семеновский солдат, переведенный в Сибирский батальон, Ермолай Алексеев, услужливый и редкой честности. Я говорил о нем с бригадным командиром Литвиновым, навещавшим меня всякий раз, как бывал в Бухтарминске. Он командовал некогда батальоном в лейб-егерском полку.

По распоряжению свыше начальникам предоставлялось право служивших несколько лет беспорочно нижних чинов переводить из Сибири на место их родины. Литвинов представил Ермолая к переводу, в Тверскую губ., но в главном штабе вместо Тверской губ. назначили его в город Бийск, чем на много верст отдалили его от родины27. Причина тому та, что Алексеев, как старый семеновский солдат, лишался всякой льготы и считался в опале.

1 Воспоминания эти были в 1883 году продиктованы автором своему товарищу по ссылке, декабристу А.П. Беляеву, и были опубликованы в «Русской Старине» (1886 год, № 9). Форт Слава - крепость в Финляндии, куда М.И. Муравьёв-Апостол и еще несколько декабристов были заключены после приговора Верховного Уголовного суда.

2 Александр Александрович Бестужев, известный декабрист; оставил записки-воспоминания о Грибоедове; в делах тайных обществах есть его письма к Николаю I, политического содержания; опубликованы в сборниках: А.К. Бороздина - «Из писем и показании декабристов», П. 1906, и М.В. Довнар-Запольского - «Мемуары декабристов», К. 1906. Прославился в 30-х годах, как романист, под псевдонимом Марлинский.

3 Дмитрий Никитич Бегичев (1786-1865), автор романа «Семейство Холмских», выдержавшего три издания (1832-1841); с 1830 по 1836 г. воронежский губернатор; принимал участие в судьбе А.В. Кольцова.

4 Николай Александрович и Михаил Александрович Бестужевы, братья А.А. Бестужева-Марлинского, декабристы, принимавшие видное участие в восстании 14 декабря 1825 года; оставили записки об этом; Н.А. Бестужев был вообще богато-одарённый человек, автор занимательных «рассказов старого моряка», хороший художник, оставивший много акварельных портретов декабристов.

5 Алексей Петрович Юшневский - один из главных распорядителей тайного общества на юге; изданы сибирские письма его и жены, последовавшей за мужем в ссылку. Михаил Матвеевич Спиридов, майор, сын сенатора, по матери внук историка кн. M.M. Щербатова, член общества Соединённых славян; осуждён по I разряду; умер в Сибири за два года до амнистии.

6 С восстанием Семёновского полка в 1820 году (см. выше Воспоминания автора об этом) тесно связано имя Сергея Ивановича Муравьёва-Апостола, принимавшего горячее участие в судьбе пострадавших солдат; собственно солдаты его роты и были главными участниками восстания. М.И. Муравьёв-Апостол вышел из Семёновского полка в 1818 году, но солдаты сохранили о нём любовную память, так как он вместе с братом Сергеем был главным виновником фактической отмены телесных наказаний в Семёновском полку по возвращении армии из Франции.

7 Aнтон Петрович Арбузов, лейтенант гвардейского экипажа, член северного общества; приговорён по I разряду; умер в Сибири в 1843 году. Алексей Иванович Тютчев, член общества Соединённых славян; осуждён по II разряду; умер в Сибири накануне амнистии, в январе 1856 года.

8 Иван Богданович Цейдлер - иркутский губернатор с 1821 по 1835 год. H.H. Шереметева - тёща И.Д. Якушкина и графа M.H. Муравьёва-Виленского, тётка знаменитого поэта Тютчева, друг Гоголя и писателей-славянофилов.

9 Кн. Валериан Михайлович Голицын, камер-юнкер, член Северного общества; осуждён по 8-му разряду на поселение в Сибирь на 20 л., переведён на Кавказ в 1829 г. умер в 1859 г. в Москве; герой романа Д.С. Мережковского «Александр I-й».

Аполлон Васильевич Веденяпин, член общества Соединённых славян, осуждён по 8-му разряду, умер в 1872 г. в России.

Михаил Александрович Назимов, член Северного общества, осуждён но 8-му разряду - на поселение в Сибирь, был на Кавказе (с 1837 г.) рядовым, умер во Пскове в 1888 г. - 87 л. от роду.

Николай Фёдорович Заикин - член Южного общества, осуждён но 8-му разряду, умер в 1833 г. в Сибири; посвятил М.И. Муравьёву-Апостолу стихи (в сборнике М.М. Зензинова «Декабристы», М. 1907 г.).

А.Н. Андреев, член Северного общества, осуждён по 8-му разряду, умер в Сибири в 1831 г. (см. ниже).

Николай Алексеевич Чижов, лейтенант, член Северного общества, осуждён но 8-му разряду, с 1842 г., переведён в Россию, где умер в 1843 г.; писал стихи; одно его большое стихотворение «Нуча» (из Якутской жизни) было напечатано в 1832 г. в «Московском Телеграфе» Н.А. Полевого с полным именем автора, что вызвало большой переполох в III отделении.

10 Так называли якуты комиссара (прим. автора).

11 Имеется в виду история поручика Александрийского гусарского полка Ивана Ивановича Сухинова, одного из самых решительных участников восстания Черниговского полка в январе 1826 года. Об этой истории и об упоминаемой здесь драме в Нерчинских рудниках (1828 года) см. выше в воспоминаниях автора о Черниговской истории и в примечаниях к ним.

12 В этом селе случилось впоследствии несчастие, поразившее всех. В нём находился на поселении товарищ наш Репин, бывший гв. Финляндского полка капитан. Андреева из Олёкминска вёз хорунжий в Иркутск. На пути Андреев ночевал у Репина. Ночью вспыхнул пожар в доме, в котором оба и сгорели. Наряженное следствие ничего не открыло: был ли пожар следствием неосторожности или поджога. Мир праху вашему, бедные товарищи, безвременно почившие мученическою смертию! (Прим. автора).

Николай Петрович Репин, один из образованнейших офицеров своего времени, член Северного общества, осужден по 5-му разряду.

Андрей Николаевич Андреев, член Северного общества, осуждён по 8 разряду; поселённый в Олёкминске, где он не мог найти средств к жизни, Андреев просил о разрешении ему поступить в услужение к частным лицам для снискания себе пропитания, но в этом ему было отказано; разрешено было, однако, перевести его в Верхнеудинск, где в материальном отношении было легче жить; по пути он остановился на ночлег у товарища своего Репина, в комнате которого они оба в ночь на 28 сентября 1831 года сгорели. Следствие, для ведения которого приезжал туда губернатор И.Б. Цейдлер, не открыло злого умысла, но среди декабристов осталось убеждение, что здесь был поджог с целью ограбления государственных преступников.

13 А беседовал М. И. с нею даже мысленно, только по-французски, как по-французски переписывался с родными и друзьями.

14 «Господин Муравьёв, уже давно я жажду вас видеть».

15 Колония прокажённых существует и в наше время близ Вилюйска.

16 Николай Александрович Загорецкий - офицер Генерального штаба, член Южного общества, осуждён но 7 разряду, в 1838 г. переведён на Кавказ рядовым, в 1843 г, произведён в офицеры, умер в Москве в 1883 году. Об остальных сказано выше.

17 Графиня Александра Григорьевна Лаваль (рожд. Козицкая), тёща декабриста кн. С.П. Трубецкого.

18 Граф Захар Григорьевич Чернышёв, ротмистр Кавалергардского полка, член Северного общества, осуждён по 7 разряду, в 1829 году переведён рядовым на Кавказ, в 1833 году произведён в офицеры, в 1856 году разрешено выехать за границу, умер в Риме в 1862 году; в Сибирь последовала за своим мужем, декабристом Никитою Михайловичем Муравьёвым, сестра Чернышёва, Александра Григорьевна, умершая там же.

19 Начальник Якутской области Н. Мягков был переведён с этой должности лишь в 1831 году, а во время описываемой поездки, в 1829 г., М.И. Муравьёв-Апостол не видел его потому, что Мягков находился по делам службы в разъездах по области. О Вилюйской жизни М. И. см. ниже его письмо к сестре Е.И. Бибиковой от начала 1832 года.

20 Александр Николаевич Муравьёв, старший сын известного основателя училища колонновожатых H.H. Муравьёва и старший брат M.H. Муравьёва-Виленского, H.Н. Муравьёва-Карского и А.Н. Муравьёва (духовного писателя), полковник, герой Отечественной войны; основатель Союза спасения, первого тайного общества, из которого вышло движение декабристов, и редактор устава Союза благоденствия, разветвившегося после 1820 года на Северное и Южное тайные общества.

Ещё до этого разветвления тайного общества и расширения его революционных задач отошёл, преимущественно под влиянием своего брата Михаила, от общества, а после ареста в 1826 году проявил совершенное и искреннее раскаяние; поэтому хотя и осуждённый по 6 разряду был сослан в Сибирь без лишения чинов и дворянства, а в феврале 1828 года был назначен городничим в Иркутске, проходя и дальше административную службу по министерству внутренних дел; однако в 1839 году уволен без прошения от должности архангельского губернатора в связи с делом о неповиновении крестьян Ижемской волости.

В конце 1856 года был назначен нижегородским губернатором и в этой должности оказал огромное содействие освобождению крестьян, побудив нижегородское дворянство, вопреки господствовавшим там крепостническим стремлениям, - просить царя об уничтожении рабства (об этой стороне деятельности А. Н. - см. очерк В.Г. Короленко «Легенда о царе и декабристе»); жена А. Н., рожд. княжна П.М. Шаховская, последовала за ним в Сибирь и после её смерти он женился на сестре её, кн. M.M. Шаховской.

21 Михаил Васильевич Лавинский - генерал-губернатор Восточной Сибири; он вместе с подчинённым ему городничим А.Н. Муравьёвым вёл упорную борьбу с известным архиепископом иркутским Иринеем (Несторовичем), церковная деятельность которого всегда вызывала недовольство гражданских властей; в 1831 году в этой борьбе одержала верх гражданская власть, главным образом вследствие сношений А.Н. Муравьёва с центральной синодальной властью, где он имел давних друзей по своей прежней склонности к мистицизму.

22 Степан Михайлович Семёнов - незаурядная личность среди декабристов; происходя из духовного звания, окончил Московский университет, где получил в 1816 году степень магистра этико-политических наук и намечался в профессора; глубоко образованный человек и прекрасный оратор, постоянно выступал на публичных диспутах в университете и приводил начальство в сильное смущение, ловким наведением беседы на тему о вреде самовластия и о пользе республиканского строя; последовательный сторонник французских энциклопедистов и конституционалистов XVIII века, был деятельнейшим участником Северного общества и вместе с И.И. Пущиным руководил московским отделением его.

Привлечённый к следствию, отроге проводил на допросах систему отрицания и полнейшего незнания, а на очных ставках, благодаря своим ораторским способностям, умело разбивал неблагоприятные для него показания менее ловких товарищей; последствием этого была для него ссылка в Сибирь на службу без предания суду; в Сибири он выделялся своими дарованиями, и, вопреки наставлениям сверху, местная власть отличала и выдвигала С. М.

Однако, он неохотно содействовал этим видам начальства, а всем поведением и образом жизни старался не выделяться из круга своих бывших товарищей - заговорщиков, с которыми продолжая дружеские сношения; встретившийся с ним в Сибири А. Гумбольдт был в восторге от сибирского чиновника и похвалил его в Петербургских сферах, что вызвало порицание начальству Семёнова и приказание убрать его в глушь Сибири; умер в Тобольске в 1852 году.

23 В своих ежемесячных сообщениях царю Сен-Лоран подчёркивал отличное поведение государственного преступника Муравьёва-Апостола и содействовал облегчению его положения.

24 Кн. Сергей Петрович Трубецкой, герой Отечественной войны, основатель Союза спасения, основоположник Союза благоденствия, главный деятель и директор.

25 Про бухтарминские неприятности М. И. смотреть ниже в письмах к И.А. Вельяминову, генерал-губернатору Западной Сибири, и к сестре.

26 Николай Николаевич Раевский - внучатный племянник кн. Григория Александровича Потёмкина; тесть декабристов кн. С.Г. Волконского и М.Ф. Орлова, единоутробный брат декабриста В.Л. Давыдова, отец Пушкинского «Демона» А.Н. Раевского и одного из ближайших друзей великого поэта - H.H. Раевского, героя Кавказских войн и покровителя сосланных на Кавказ рядовыми декабристов.

27 После восстания Семёновского полка в 1820 году все солдаты его прежнего состава были разосланы в Кавказский корпус и в другие армейские части с предписанием не давать им спусков и не повышать их по службе (как и бывших их офицеров), а также не давать им отставки; разнеся но армии дух недовольства, бывшие семёновцы явились лучшими, сознательными и бессознательными, помощниками офицеров - членов тайных обществ и после 1825 года подверглись особенно ожесточённому преследованию правительства; о Семёновской истории см. выше воспоминания автора под этим заглавием.

12

1. M.Я. Чаадаеву1

(Кронштадт, 5 июля 1823 г.)

Если Вы разрешите мне, милостивый государь, напомнить о себе... а почему бы и нет? Говорят, что я делаю, или вернее, что я пишу глупости, и потому я заявляю Вам, без дальнейших околичностей, что я чрезвычайно рад пожать Вам руку, хотя бы в письме, и очень огорчён, что Вас нет с нами; а между тем, это могло бы легко случиться. Мне очень хотелось бы, чтобы Вы надумали побывать этой зимой в Москве. Я кончаю, потому что Ваш брат говорит мне, что я опять пишу, как всегда, глупости. Прощайте.

Из самолюбия; Нота - Бене - пакет от меня. Я делаю пакеты.

1 Опубликовано в книге «Письма П.Я. Чаадаева из-за границы к брату», Варшава. 1912. Является французской припиской к письму П.Я. Чаадаева, написанному по-русски. В указанный в письме день П. Я. выехал в Лондон. Провожали его до Кронштадта М.И. Муравьёв-Апостол и H.H. Раевский.

13

2. М.Я. Чаадаеву1

(С.-Петербург, 7 июля 1823 г.)

Третьего дня, в 9 часов вечера, Ваш брат уехал в Англию. Мы были вынуждены целых три дня оставаться в Кронштадте, так как все это время дул противный ветер. Его судно - превосходный парусник: путь из Лондона в Кронштадт оно проделало в 9 дней. Неслыханная вещь! Он мне передал для Вас письмо, которое Вы при сём найдёте. Мне очень хотелось бы, чтобы Вы побывали этой зимой в Москве, так как я сам намерен быть там. Сергей в Бобруйске2, с дивизией, которая собрана там. Он мне надавал бы для Вас тысячу поручений, если бы мог предполагать, что я Вам буду писать. Порукой этому - дружба, которую он к Вам питает.

Сердечно жму Вашу руку.

М. Муравьёв-Апостол.

P. S. Для избежания почтовых расходов, которые весьма значительны для за границы, Ваш брат поручил мне просить Вас адресовать ему Ваши письма следующим образом: «Братьям Баринг в Лондоне; для передачи г-ну Чаадаеву». Мой привет.

Что касается зимы, то он рассчитывает провести её в Париже; впрочем, он Вам об этом напишет.

Его Высокоблагородию Михаилу Яковлевичу Чаадаеву, в г. Ардатов, Нижегородск. губ., для доставления в село Хрипуново.

1 Опубликовано там же, где и предыдущее. Написано по-французски.

2 Брат автора Сергей Иванович Муравьёв-Апостол.

14

3. С.И. Муравьёву-Апостолу1

3-го ноября 1824 г.

Я был крайне неприятно поражён, дорогой друг, тем, что Вы мне пишете в вашем последнем письме. Я с нетерпением ждал Вас, а теперь приходится отказаться от надежды скоро увидеть Вас. Что касается меня, милый друг, я непременно приехал бы. Я бросил бы свои купанья. Но мне было строго приказано не ездить к Вам. Мой отец заставил меня дать ему положительное обещание, что я не поеду, после того как он получил предостережение от Николая Назаровича2, а Вы знаете, как этот последний хорошо осведомлён. Правительство теперь постоянно настороже и если оно не действует так, как следовало бы ожидать, то у него на то свои причины. Юг сильно привлекает его внимание, оно знает, какой там царит дух, и меня крайне огорчает то, что Вы так действуете, словно прекратились всякие подозрения. Доказательством тому служит хотя бы посещение меня неким г-ном Лорером3, с которым я был едва знаком к Петербурге и коего Пестель прислал мне Бог весть зачем, как старого знакомого.

Мы ещё далеки от того момента, когда благоразумно рисковать; а риск несвоевременный ведёт лишь к тому, что мы теряем людей, и что дело оттягивается, до бесконечности. Он говорил мне, что у вас в полках назначен срок в один год. Правду, сказать, все это приводит меня в недоумение, и если бы я не знал, что одиночество способствует экзальтации чувств, а это дает преимущества некоторым молодым вертопрахам, которые при других обстоятельствах были бы только смешны, то я считал бы Вас всех сумасшедшими.

Сей г-н. Лорер рассказал мне о Ваших знакомствах или, вернее, о Вашем знакомстве. Он сообщил мне, что Вы не говорите об этом иначе, как со слезами на глазах, что с первого знакомства Ваш мнимый друг сказал ему, что вы связаны тесной дружбой, что он всё время летает то туда, то сюда, что служа в другом полку, он был постоянно вместе с Вами, что его частые поездки в Киев совместно с Вами были причиной того, что Вам запретили туда ездить и т. д.4

Вы знаете мои принципы, знаете, что согласно моим воззрениям нет такого чувства, которое требовало бы большей деликатности, чем дружба, которое при этом так исключало бы даже тень тщеславия. Впрочем, Вы могли убедиться, что я с довольно-таки большим постоянством порицаю Ваш образ действий. Если бы дело не касалось спокойствия Вашего, а следовательно и моего собственного, я бы махнул на все этой рукой, и это мне в сущности не трудно сделать. Я предоставил бы времени разорвать ту завесу, которая путала Ваш рассудок со времени слишком известных контрактов 1823 года5. Но не забудьте, что если Вы не будете постоянно принимать меры, - дела не останутся в таком положении и горе Вам, если правительство этим воспользуется; все это так шито белыми нитками, что ему было бы легко спутать Вас Вашими же сетями.

Я не сержусь на Вас, не пеняю на Вас, мой дорогой Серёжа, хотя был бы вправе рассчитывать на большее доверие к себе с Вашей стороны. Приписывая мне такие качества, которых у меня вовсе нет, Вы отказываете, мне в том, на которое я только и претендую. Я имел сильную склонность к преждевременной зрелости ума - все разнообразные события, коих я был жертвой, послужили мне впрок, дав мне некоторое знание людей, - поэтому-то я искренно благодарю Бога за то, что Он соизволил испытать меня; когда же я вспоминаю, что я отчасти виновен во всём происшедшем, то испытываю такие душевные муки, которые невозможно передать. Дай Бог, чтобы события не оправдали моих слов. Зачем Вы посетили Вадковского?6

Пользуюсь настоящей верной оказией, чтобы высказать Вам свою profession de foi. Я вполне убеждён, что пока ничего нельзя сделать, ничего не сделать и в Петербурге для оправдания наших друзей. Скажу более: самый опыт показывает, что тут ничего не поделаешь.

Визиты, которые там были сделаны, породили разлад - иначе и быть не могло, с одной стороны выражали чувства, с другой - высказывали предположения на счёт вероятностей, а это последнее вышло очень уж холодно. К чести тамошних я должен сказать, что они с уважением отзываются о Вас, чего с Вашей стороны я не вижу. И всё это делается из ничтожного тщеславия, ради того, чтобы тоном учителя навязать писанные гипотезы7, о которых одному лишь Богу известно, применимы они или нет.

Раздел земель, даже как гипотеза, встречает сильную оппозицию. И я спрашиваю Вас, дорогой друг, скажите по совести: возможно ли привести в движение такими машинами столь великую инертную массу. Наш образ действий, по моему мнению, порождён полным ослеплением; не забывайте, что образ действия правительства отличается гораздо большей положительностью. У великих князей в руках дивизии и они имели достаточно мудрости, чтобы создать себе креатур. Я не говорю о их брате, у которого больше сторонников, чем это обыкновенно думают. Эти господа дарят участки земли, деньги, чины... а мы что делаем? Мы сулим отвлечённости, обещаем дать государственных деятелей из прапорщиков, которые даже не умеют себя вести. А между тем плохая действительность в данном случае предпочтительнее, чем блестящая неизвестность.

Допустим даже, что Вам легко будет пустить в дело секиру революции; но поручитесь ли Вы в том, что сумеете её остановить? Армия первая изменит нашему делу. Приведите мне хотя бы один факт, который бы, не скажу, доказывал, а лишь позволил бы предполагать противное. Нашёлся ли хотя бы один офицер Семёновского полка, который подверг себя расстрелянию? Вы меня спросите, зачем им подвергать себя этому, но дело идёт не о той пользе, которую это принесло бы, а о стремлении к другому порядку вещей. Признаюсь, я ещё более недоволен вашими переговорами с поляками. Вы с ними в таких отношениях, которых никогда не следовало допускать, судя по тому, что вы мне говорили8. Вы неосмотрительно прибегли к фактору, который неминуемо должен был создать такое панибратство. Я первый буду противиться тому, чтобы Польша разыграла в кости судьбу моей родины.

Наши силы - чисто внешние, у вас нет ничего надёжного. Нам нечего спешить и в данном случае я не понимаю, как можно произносить это слово.

Чтобы построить большое здание, нужен прочный фундамент, а о нём-то менее всего думают у вас. Будет ли нам дано пожать плоды пашей деятельности - это в руце Провидения; мы же должны исполнять свой долг - не более. Разумеется, не следует творить ребячества, не следует принимать армейских офицеров, пока ни в чему не пригодных; вот когда придёт время пустить их в дело, тогда нужно повелительно двинуть их вперёд, не спрашивая, угодно это им, или нет.

Г. Лорер сказал мне, также, что Юшневский9 принял за принцип «проучить молодых людей», чтоб они не кричали в комнатах, а на улицах, на площадях. Уговорите его пустить себе кровь, он болен, уверяю Вас; по крайней мере, реагируйте энергично против него ради безопасности тех несчастных, коих может без нужды сделать таковыми этот господин. Мне пишут из Петербурга, что царь в восторге от приёма, оказанного ему в тех губерниях, которые он недавно посетил.

На большой дороге народ бросался под колёса его коляски, ему приходилось останавливаться, чтобы дать время помешать таким проявлениям восторга. Эти будущие республиканцы всюду выражали свою любовь, и не подумайте, что это было подстроено. Исправники не принимали в этом участия и не знали, что предпринять. Я знаю это от вполне надёжного лица, друг которого участвовал в этой поездке.

Я был на манёврах гвардии; полки, которые подверглись таким изменениям, не подают больших надежд. Даже солдаты не так недовольны, как мы думали. История нашего полка совершенно забыта10.

Проезжая через Москву, я видел двух лиц, которые сказали мне, что ещё ничего не сделано, да и делать нечего - благоразумного, разумеется. Вот, милый друг, что я хочу Вам сообщить при свидании, которое, я надеялся, должно было вскоре состояться. Не удивляйтесь перемене, происшедшей во мне, вспомните, что время - великий учитель.

Я провожу время в совершенном одиночестве, погода так дурна, что я, как говорится, не показываю носа из дому11. Я занят чтением, и такой образ жизни мне не кажется скучным. Я даже доволен им, когда подумаю, что в настоящее время моему отцу предстоят большие расходы; у меня не хватает духу с своей стороны увеличивать их. Если вы увидите А. Репнина, он даст Вам сведения о Елене и более подробные, чем я. Аннета теперь в Бакумовке - вот всё, что я знаю12.

Вы правильно заметили, что fatta la frittata (каша заварена), и чтобы Вы могли судить о том, как суров мой нрав в подобных случаях, скажу Вам, что я отдаляюсь от неё из благоразумия, чтобы не быть вынужденным резко порвать отношения в том случае, если бы мы были более близки. Я бы не мог не считать новшеством то, что мне казалось бы таковым, а если известный господин оспаривал это право у моего отца, то как бы он принял это от меня? Ваши взгляды на Аннету несколько романичны, судя по тому, что Вы мне пишете о ней в одном из Ваших писем. Она молода, неопытна и должна была воспринять идеи своего мужа, что она а сделала по счастью для себя.

Г-a Плачи была больна раньше, чем её муж увез её. Аннета сообщала о ней сведения лишь тогда, когда я приходил к ней и посылал справляться о её здоровьи. Самый дом поставлен на такую ногу, и она не раз жаловалась через бедного Замбони, что ей не дают супу.

Всё это так, потому что так положено, и еще раз скажу в пользу житейской прозы: хорошо, что это так. Никогда ни муж, ни жена не посылают ко мне справиться, получил ли я вести от отца; ни он, ни она ни разу не справлялись ни о Екатерине, ни о её детях, ни о её муже, ни даже об Ипполите13; этот господин ведёт список своих неудовольствий против моего отца.

Не выводите из всего этого заключения, дорогой друг, что я возненавидел и людей, и добродетель; Вы сильно ошиблись бы. Я привык раскрывать пред Вами душу и потому излагаю Вам те причины, которые побуждают меня действовать так, а не иначе. На будущей неделе, а то и раньше, если будет возможно, я пришлю Вам тулупы для Ваших людей; приказанья Ваши не были до сих пор исполнены, вследствие всевозможных междуцарствий, которые произошли в истории хомутецкой экономии. Трубецкие выражают большую дружбу к Вам во всех письмах, которые я от них получаю. Я ничего не знаю о Екатерине; Вы правы, ей предстоят роды.

Искренно молю Бога, чтобы она счастливо разрешилась от бремени. Я люблю их всем сердцем. Ипполит не пишет, а так как я с некоторых пор не имею вестей от Бибикова, а он один сообщает мне об Ипполите, то я ни чего не могу сказать о нём.

Целую Вас тысячу и тысячу раз, дорогой друг. Будьте счастливы, здоровы и не забывайте меня.

Ваш брат М. Муравьёв-Апостол.

Портфель Пестеля сильно беспокоит меня за Вас. Вы же говорили мне, что не будет писанных документов. Видите, как Вы увлечены тем течением, коего Вы не можете сдержать.

1 Письмо это сохранилось в деле о 14 декабря 1825 года во французском подлиннике. Захваченное с бумагами С.И. Муравьёва-Апостола, оно в значительной степени послужило к смягчению участи М. И., как доказательство его умеренности в качестве члена тайного общества. Об этом говорится и в «Донесении следственной комиссии». Впервые напечатано в сборнике «Мемуары декабристов», изданном проф. М.В. Довнар-Запольским (Киев, 1906), где оно приведено также в русском переводе киевского профессора истории западно-европейских литератур графа Ф.В. Де-ла-Барта. В этом же переводе оно, с поправками, печатается здесь. Заглавие дано по содержанию. Послано оно, по-видимому, из Полтавского имения Муравьёвых-Апостолов, села Хомутец, где М. И. проживал посла выхода в отставку. Н.П. Павлов-Сильванский (Былое 1907, № 5, стр. 316) относит это письмо к ноябрю 1822 г.

2 Николай Назарьевич Муравьёв, родственник Муравьёвых-Апостолов, занимавший видное положение в правительственных кругах.

3 Член тайного общества Николай Иванович Лорер, осуждённый Верховным уголовным судом, умер в 1873 году; оставил интересные записки о Южном обществе.

4 Имеется в виду Михаил Павлович Бестужев-Рюмин, друг и ближайший сотрудник С.И. Муравьёва-Апостола по делам Южного общества; повешен 13 июля 1826 года, 23 лет от роду. Свойственница Муравьёвых-Апостолов, их соседка по имению и бывшая с ним в большой дружбе, С.В. Скалон (рождённая Капнист), близко знавшая их друзей, - пишет про Бестужева-Рюмина, что «он был образованный молодой человек с пылкою душою, но с головою до того экзальтированною, что иногда он казался даже странным и непонятным в своих мечтах и предположениях; дружба его с Сергеем Ивановичем была истинно примерная».

5 На т. н. контрактах (Киевская крещенская ярмарка) постоянно происходили совещания членов тайных обществ, преимущественно Южного. Будущие декабристы пользовалась удобством места и времени для своих с'ездов и выяснения текущих вопросов. На с'езде 1823 года впервые появился новый член общества, принятый С.И. Муравьёвым-Апостолом, 20-летний Михаил Павлович Бестужев-Рюмин. Появление его в составе тайного общества вызвало сильное неудовольствие против С.И. Муравьёва-Апостола со стороны многих умеренных заговорщиков.

6 Член тайного общества Фёдор Фёдорович Вадковский осуждён Верховным уголовным судом; умер в Сибири в 1844 г.; вследствие его излишней доверчивости Шервуд сумел собрать точные сведения о составе тайного общества для своего доноса Александру I.

7 Имеются в виду поездки в Петербург представителей Южного общества, в том числе и Пестеля, для объединения деятельности Южного и Северного обществ и для склонения участников последнего к более решительным мерам в осуществлении заговора. Под гипотезами разумеются проекты П.И. Пестеля с уклоном в область социализма.

8 С.И Муравьёв-Апостол участвовал в совещаниях с представителями польских тайных обществ по вопросу о совместных действиях в подготовлявшемся перевороте.

9 Алексей Петрович Юшневский - генерал-интендант 2-й армии - один из главных руководителей Южного общества; осуждён Верховным уголовным судом; умер в Сибири в 1844 г. Слова в кавычках написаны во французском тексте письма по-русски.

10 Однако, разосланные в армию за восстание 1820 года семёновские солдаты много содействовали распространению среди армейских солдат духа недовольства и стремления к переменам. Как немаловажно для конечных целей заговорщиков было это влияние, но Семёновская история вовсе не была забыта в армии.

11 С.В. Скалон в своих воспоминаниях о М.И. Муравьёве-Апостоле пишет: «выйдя в отставку и поселившись отшельником в деревне, он никуда не выезжал, кроме Обуховки (деревня поэта В.В. Капниста, отца автора воспоминаний), и, несмотря на большое состояние, жил очень просто, довольствуясь малым, любя всё делать своими руками».

12 Елена - сестра Муравьёва-Апостола - с 1823 г. замужем за С.В. Капнистом; Аннета - тоже сестра - за А.Д. Хрущевым.

13 Екатерина - сестра Муравьёвых - замужем за И.М. Бибиковым. Ипполит - младший брат Муравьёвых, род. в 1806 году.

15

4. И.Д. Якушкину1

[img2]aHR0cHM6Ly9zdW45LTEudXNlcmFwaS5jb20vcy92MS9pZzIvdWlXVXRMLTE2ZGMtUXhYdjhfMGNDSTVCR2JQQ1lUdFZyWndTOWtzbWhVNTJLSlljOUpibm9tTTdHbEdNbDA4REpSZGU5VnpfY2RVQkQwd2dGVnFRZlVSSC5qcGc/cXVhbGl0eT05NSZhcz0zMngyMCw0OHgzMCw3Mng0NSwxMDh4NjgsMTYweDEwMSwyNDB4MTUyLDM2MHgyMjcsNDgweDMwMyw1NDB4MzQxLDY0MHg0MDQsNzIweDQ1NSwxMDgweDY4MiwxMjgweDgwOCwxNDQweDkxMCwxNTMxeDk2NyZmcm9tPWJ1JmNzPTE1MzF4MA[/img2]

Владимир Викторович Лемишевский. Имение «Хомутец» в Полтавской губ. Миргородского уезда, принадлежавшее Муравьёвым-Апостолам. Дом-дворец. 1914. Картон, акварель, белила, карандаш. 32,6 х 51,5 см.  Институт русской литературы (Пушкинский Дом) Российской академии наук.

Хомутец, 27 мая 1825.

Последнее время я был в разъездах и вот это-то и заставило меня сохранять молчание по отношению к Вам. По возвращении в деревню я нашёл Ваше письмо, дорогой друг, от 13 марта - последнее, которое Вы мне адресовали. Надо признаться, что разлука у нас - дело более жестокое, чем где-либо.

Медленность, с которою доходят письма по назначению, сама уже по себе способна отнять у переписки ту нежную пылкость, которая порою заставляет её походить на болтовню.

Не этому ли же я обязан краткостью Ваших писем. Позвольте мне, дорогой друг, сделать Вам по этому поводу несколько упрёков. Чтобы мотивировать их, я возьму за исходную точку фразу из Вашего последнего письма. Вы мне пишете: Вы, может быть, не знаете, что я способен быть лентяем. Это требовало некоторого пояснения с Вашей стороны, ибо эта фраза мне не понятна. Я спрашиваю себя, чему приписать эту склонность Вашей души к лени - и задаю себе этот вопрос тщетно. Что разумеете Вы под ленью? Ведь это же не есть источник школьного горя - та лень, строго говоря, даже и не есть лень, это действие юного, пылкого воображения, которое в нашем детстве постоянно уносит нас в даль и заставляет жить в очаровательном мире, украшенном всеми чарами надежды. То сочувствие, которое оказалось между Вами и мною, когда мы рука об руку весело выступили на жизненный путь, приводит меня к заключению, что наше детство должно быть схоже. Я боюсь разгадать смысл, который Вы связываете со словом «лень».

Бога ради, старайтесь себя в этом отношении побороть и не успокаивайтесь ранее, чем Вы не одержите над собою победы. На известной ступени развития всё бытие существует только в мысли. Надо допустить, что Вы сильно изменились (а этого не дай Бог) для того, чтобы подобное состояние подошло и к Вашему уму и к Вашему сердцу. Хотите, чтобы я стал ещё яснее? Возьмите сочинение моего отца о Крыме2 и прочтите письмо, приведённое там на стр. 176, если только я не ошибаюсь, не имея книги перед глазами. Вы найдёте там полное разъяснение моей мысли. Несмотря на отсутствие, дружба, которую я к Вам питаю, слишком жива, чтобы я не желал видеть Вас вполне добрым безо всякой подмеси, которая всегда негодна. - Что касается меня, я провожу время настолько приятно, чтобы не познать чувства скуки, в котором, мне кажется, таится больше суетности, чем обыкновенно думают. Я съездил повидаться с братом Сергеем и имел удовольствие провести с ним несколько дней.

Видел я С. Трубецкого, который, основался в Киеве, как Вы о том уже вероятно знаете. Мне нечего Вам говорить, что много было между нами переговорено, и о Вас. Его жена воистину очаровательна и соединяет с значительным умом и развитием неистощимый запас доброты, что по преимуществу является типичною чертою в женском характере. Она о Вас отзывается, как о старом знакомом. Почему не живём мы в эпоху паломничеств - тогда вероятно Киев святой привлёк бы к себе я Вас, и я несколько дней провёл бы с Вами вместе. Я рассчитывал пробыть некоторое время с моими обеими сёстрами Хрущёвой и Капнист, которым предстоит на днях разрешиться от бремени. Но весть, сообщённая мне братом, с нарочным по эстафете, заставила меня спешно вернуться в Киев.

Брат жены Трубецкого после крупной карточной игры, которую он вёл в Москве, и постигшего его там проигрыша, поселился в именин матери, но и тут повстречался опять с игроками, которые и заставили его ещё более увеличить тот проигрыш, которому он подвергся ещё в Москве - коротко сказать это довело его до отчаяния, и он не придумал ничего лучшего, как пустить себе пулю в голову. Я трепещу за его сестру, когда она узнает эту весть, которая уже в силу религиозных её верований покажется ей особенно страшною. Я еду к ним в Киев, и выезжаю в четверг, т. е. завтра. Вот плод даваемого у нас блестящего воспитания. Развивают в вас, елико возможно, всю суетность, которую вы можете в себе вместить и после того, как ввергнут юношу, несмотря на его сопротивление, в «свет», удивляются потом, если молодой человек наделает глупостей.

[img2]aHR0cHM6Ly9zdW45LTMzLnVzZXJhcGkuY29tL3MvdjEvaWcyLzljOFNhWXB2WG5XamNYaHFSYXJpRU5SRVNULTZpQXk1ZkVyVkNkS2QtcnFKeDlsMDh3WG9taWR0ekdZYnlXRUVGWHZ5MmFHQTFVM3hpbzF3ajVCQXJpcHkuanBnP3F1YWxpdHk9OTUmYXM9MzJ4NDIsNDh4NjMsNzJ4OTQsMTA4eDE0MSwxNjB4MjA5LDI0MHgzMTQsMzYweDQ3MSw0ODB4NjI4LDU0MHg3MDYsNjQweDgzNyw3MjB4OTQyLDEwODB4MTQxMywxMTc1eDE1MzcmZnJvbT1idSZjcz0xMTc1eDA[/img2]

Владимир Викторович Лемишевский. Хомутецкая мельница (в имении Муравьёвых-Апостолов, Полтавской губ., Миргородского уезда). 1914. Бумага, акварель, карандаш. 31,6 х 24,4 см. Институт русской литературы (Пушкинский Дом) Российской академии наук.

Вместо того, чтобы протянуть руку помощи, думают, будто выказыванием к нему презрения можно будет с большим успехом вернуть его на прямой путь, не компрометируя самих себя. А презрение порождает лишь отчаяние и равнодушие; таким образом, на кого же падает вина, если юноша ухватится за способ, кажущийся ему наикратчайшим, чтобы сразу избавиться от гнетущего положения? Вы имеете сына, милый друг, думайте же и размышляйте побольше о его воспитании, - оно ведь повлияет на всё его существование. После войны 1814 г. страсть к игре, так мне казалось, исчезла среди молодёжи. Чему же приписать возвращение к этому, столь презренному занятию.

Расскажите мне подробнее о Петре Чаадаеве. Прогнало ли ясное итальянское небо ту скуку, которою он, по-видимому, столь сильно мучился в прерывание своё в Петербурге, перед выездом за границу. Я его проводил до судна, которое должно было его увезти в Лондон3. Байрон наделал много зла, введя в моду искусственную разочарованность, которою не обманешь того, кто умеет мыслить. Воображают, будто скукою показывают свою глубину, - ну пусть это будет так для Англии, но у нас, где так много дела, даже если живёшь в деревне, где всегда возможно хоть несколько облегчить участь бедного селянина, лучше пусть изведают эти попытки на опыте, а потом уж рассуждают, о скуке.

Что делает М. Чаадаев? Видаете ли Вы его иногда? Неужели он совсем меня забыл? Он был бы не прав, ибо я всегда думаю о нём с удовольствием. Правда ли, что княгиня Елизавета ездила на свидание с братом, а тот не захотел даже её и принять? Я видел его во время последней моей поездки в Петербург, - он был тогда довольно покоен. Идея же не желать повидаться с сестрою указывает на тревожное настроение, и это меня печалит за него, ибо он чрез это только усугубит тягостность своего положения. Опишите мне всё это подробнее, ибо как Вы можете себе представить, прошу я об этом не из праздного любопытства. Поцелуйте за меня вашего сына; передайте мои приветствия Вашей супруге4. Напомните о моём существовании Вашей тёще, тётушке и дядюшке поклонами от меня. Жму сердечно Вашу руку.

Матвей Муравьёв-Апостол.

1 Письмо к старому другу и однополчанину автора. Печатается впервые по копии (в переводе с французского) из собрания П.Е. Щёголева.

2 «Путешествие по Тавриде», П. 1823, классическое произведение, не утратившее своего значения до настоящего времени. К путешествию в Крым И.М. Муравьёв-Апостол готовился два года, занимаясь все время исключительно чтением всего, относящегося к Тавриде - от древних сочинений до новейших исследований... На стр. 176-177 этого сочинения читаем: «Удивительное чувство, которое заставляет человека и бояться опасностей и любить их; если опасности угрожают разрушением, зато они и дают человеку способность живее ощутить своё бытие; в чём единственно состоит настоящая жизнь души. Опасности миновались и жизнь война становится томною... способности души его дремлют. Переход к сему положению от деятельности есть ужаснейшее состояние на свете, от коего зарождается смертельная души болезнь - скука; источник несметных зол, нещастий и вместе бич, какого Провидение кажется не могло избрать жесточе».

3 См. выше письма М. И. к М.Я. Чаадаеву.

4 Сын Якушкина - Вячеслав; жена его - Анастасия Васильевна, рожд. Шереметева; тёща - Надежда Николаевна Шереметева, друг Гоголя и других писателей; тётушка и дядя - супруги Левашёвы, смоленские помещики.

16

5. Генералу И.А. Вельяминову1

(Начало июля 1830 г.).

Ваше Высокопревосходительство!

Крепостного человека члена Бухтарминской таможни г. Коллежского Асессора и Кавалера Павла Николаевича Гаевского, зимою 1-го февраля сего года, лошадь ударила в левую щёку. Три дня после сего несчастия я узнал, что никто ему не помогает; вспомнив, что я и сам был некогда ранен, я предложил свои услуги и с помощию Божиею после пята недель рана залечена. Во время моих утренних посещений, кроме больного, я никого не встречал; господин член, будучи занят делами службы, а прочие его люди хозяйством; тут я в первый раз услышал, что дом подле дома живёт пожилых лет женщина, вдова, которая без всякого призрения страдает от раны, так что иногда целые ночи кричит от боли. Зная, что, содержа рану в чистоте, если не успеем её залечить, по крайней мере, можно уменьшить боль, я решился взять попечение о казачке Измайловой. Г. Комендант и плац-адъютант знали о том и не раз изъявляли своё одобрение.

В Бухтарминске нет вольной аптеки. Это меня заставило писать сестре моей Катерине Ивановне Бибиковой о страждущей сей женщине с тем, чтобы сестра благоволила снабдить меня советами и медикаментами, поговорив с своим доктором. Во время сей переписки больная, которой стало гораздо - лучше, без моего ведома стала употреблять творог для наружного прикладывания и уверяла, что надобно было ожидать, что она находит пользу; но как я никогда не слыхал о врачебных свойствах творога, посоветовав иметь большее старание содержать рану в чистоте, я прекратил свои посещения до того время, как получу ответ от сестры. 22-го прошедшего мая я получил его; но тогда запретили казачке Измайловой иметь со мною никаких сношений, а господин комендант стал порицать меня за то, за что прежде хвалил.

С самого приезда своего в Бухтарминскую крепость я не переставал жить уединённо. Два, а много три раза в течение недели и то, когда я наперёд знал, что не встречу постороннего, я ходил к управляющему Бухтарминскою таможнею господину Коллежскому Асессору и Кавалеру Богдану Ивановичу Кроку, человек, известный преданностью своей к службе так и строгостью правил, - он же брал у меня книги для чтения, и к командиру пехотной гарнизонной роты капитану Фёдору Андреевичу Андрееву, которому самая лучшая похвала будет в том, что, имея большое семейство и кроме жалованья никаких средств не имеет для его содержания, а между тем проходит уже 50 лет и более службу Его Императорского Величества. Участие таких людей ко мне есть верное доказательство, как я проживаю здесь до сих пор.

В Бухтарминской крепости нет ни базаров и почти можно сказать нет ремесленников, кроме казаков и солдат, нет другого сословия жителей за деньги работящего сословия. Что нужно обывателям, они то заказывают 75 вёрст от крепости, в Заряновском заводе, где люди, отбыв казённые работы, им назначенные, в часы отдохновения охотно за деньги исполняют желания требователей, гораздо искустнее и дешевле здешних ремесленников. За деньги, те, которые мне прислали из России, я купил дом совсем пустой, что всякой здесь знает. Не имев позволение отлучаться от места, для моего пребывания назначенного, за те же деньги я не имел ни стула, ни кровати, есть ли бы я не прибегнул, по обстоятельствам, выше означенным, к снисхождению ко мне другого.

Деньги за те вещи, уже давно внесённые, а вещи до сего время ещё не все готовы. Доказательство, что и в сём случае для [меня] ничего не сделано против службы. Несколько дней до получения почты, где было упомянуто о казачке Измайловой, господин Комендант говорил управляющему Бухтарминской таможней, что он не может надивиться, как я хорошо и тихо себя веду, что я не причиняю никаких беспокойств. Несколько дней после того, мое поведение было, как видно по мерам, против меня принятым, что то же поведение было совсем в другом виде представлено.

Ваше Высокопревосходительство! ваши приказания исполнены, моё положение усугубилось, часовой ко мне представлен, единственное здесь моё удовольствие - в уединённых моих прогулках рассматривать в ближнем весьма расстоянии от крепости вокруг лежащих гор образование - миновалось. Я не прошу никакого облегчения, но истинным и верным сим объяснением я считал себя ещё не совсем лишённым счастия, если бы я хоть мало своим дальным житием мог доказать, что после всех благостей Государя Императора к моему совершенному недостоинству, благодарность есть не только самое живое чувство сердца моего, но и непременная пружина всех моих действий.

Матвей Муравьёв-Апостол.

1 Печатается с подлинника, хранящегося в бумагах П.Я. Дашкова (Пушкинский Дом Академии Наук) и носящего следы былой принадлежности к официальному «делу». Воспроизводится с сохранением особенностей стиля автора, за исключением мелких и незначительных неправильностей и описок. Оно характерно, как свидетельство весьма слабого умения М. И. выражаться ясно и отчётливо в русском письме, что, конечно, является результатом постоянной его привычки думать, говорить и писать по-французски.

Часть письма, с искажениями и пропусками, напечатана в книге А.И. Дмитриева-Мамонова «Декабристы в Западной Сибири». Относится к началу июля 1830 года. Адресовано генерал-губернатору Западной Сибири И.А. Вельяминову в ответ на его распоряжение не позволять М. И. «ходить но форштадту к разным людям и чиновникам без всякого караула». Ср. с письмом к сестре Е.И. Бибиковой от 14 июля 1830 года.

17

6. Е.И. Бибиковой1

14 июля 1830 года.

Дорогая моя и хорошая Катерина! Я имел счастье получить в минувшую субботу, 5-го сего месяца, твое письмо за № 23, от 6 июня, с двумя проповедями и объявлением господина Раппо. На другой день по получении твоего письма, недомогание, не оставлявшее меня с некоторых пор, перешло в перемежающуюся лихорадку, - это местная болезнь. Первые два приступа были столь жестоки и так быстро следовали один за другим, что я был вынужден отложить до ближайшей почты выражение тебе горячей благодарности за ангельскую заботливость, которую ты не перестаёшь выказывать человеку, доставившему тебе столько страданий и причинившему тебе столько горя. Чтение проповеди о Вознесении Господа Бога Нашего принесло мне в то время некоторую пользу. Мне казалось, что я слышу тебя, что это ты сама даёшь мне советы и утешение. Ты никогда не могла бы представить себе, чтобы мои заботы в прошлую зиму об этой бедной страждущей покинутой женщине могли стать новым источником неприятностей для меня.

14 мая с. г. я получил наставление от твоего врача, одобрившего примененные мною лечебные средства. Господин комендант, как это теперь кажется вероятным, был запрошен о положении этой женщины. Бедный старик, забыв, что мы здесь не имеем ни врача, ни аптеки, вообразил, что когда я в письме просил у тебя совета и лекарства, - я сделал донос, и в таком предположении он написал свой рапорт; вследствие этого здесь был получен в прошлую субботу приказ объявить всем местным жителям, чтобы они никакого сношения не имели со мною, и приставить ко мне солдата, который должен её допускать меня сноситься с кем бы то ни было и сверх того должен сопровождать меня во всех прогулках, которые не должны выходить за пределы печальной и тесной ограды вокруг наших лачуг. Ты можешь представить себе, в каком состоянии должно находиться моё хозяйство.

С тех пор, как я здесь, - скорее по личному стремлению, чем по положению, в котором я нахожусь, - я не переставал вести самый уединённый образ жизни - едва даже знаю имена жителей. Я виделся с начала текущего года два, редко три раза в неделю с управляющим местной таможни, Богданом Ивановичем Крок, очень преданным службе молодым человеком со строгими правилами честности и безусловно почтенным. Так как он читает по-французски, то он брал у меня книги. Затем - командир пехотной гарнизонной роты Фёдор Андреевич Андреев, старик, обременённый многочисленной семьёй, которую он очень любит; он незапятнанно несёт службу Его Величества более пятидесяти лет. Когда я знал, что у них посторонний человек, я воздерживался от посещения их. Заметь, что я познакомился с ними с согласия коменданта и что наши отношения были вполне поверхностными.

Уже около года я здесь и за всё это время не заслужил своим поведением ни замечания, ни выговора. До почты 14 мая комендант, как бы для того, чтобы сильнее противоречить потом самому себе, расхвалил меня управляющему местной таможни, говоря, что он не замечает моего существования и что я не причиняю ему никаких хлопот.

Принимаю это испытание, как должное. Я счастлив, если полным изъявлением покорности Господу в том, что ему благоугодно повелеть мне, смогу извлечь целительные плоды, которые его испытания приносят всегда. Умоляю тебя, дорогая Катерина, ничего не предпринимать в мою пользу. Подумай, что мой голос теперь ничего не значит, и как собственно должно быть, верят только лицу, которому поручено следить за мной. Господин комендант, видя, что я всю истёкшую неделю не покидал комнаты (и признаюсь тебе - у меня не хватало решимости гулять по улицам со следующим но пятам солдатом, которого не было до этого времени с тех пор, как императору угодно было смягчить моё наказание), - предложил мне вчера но своему почину убрать стражу; я просил его не нарушать полученного им приказа.

Генерал Лоран2 был здесь, - я его не видел, но так как всё, что делает знатное лицо, не может ускользнуть от любопытства, возбуждённого его присутствием, то я узнал, что перед своим отъездом в Усть-Каменогорск он посетил больную и выразил удивление по поводу того, в каком нищенском помещении она находится (это доказывает, что ему сказали, будто она хорошо устроена), а затем и неудовольствие, когда узнал от неё, что с тех пор, как возникла история с ее болезнью, никто после меня не заботился о ней вопреки посылавшимся ему донесениям. Генерал был так добр, что дал ей 5 рублей из своих денег, с обещанием перевести её в Омск, где постараются совершенно восстановить её здоровье. Я был счастлив, узнав об этом хорошем поступке генерала Лорана, так как с 14 мая этой бедной женщине было запрещено видеть меня, и она беспокоилась о своём будущем.

Хотя в этой части Сибири нас осуждают не выслушав, я взял на себя смелость на прошлой неделе написать генералу-губернатору3 - не для того, чтобы просить у него милосердия или облегчения, но для того, чтобы рассказать, как я узнал о существовании этой женщины, что я заботился о ней с ведома коменданта, который выразил мне своё удовольствие, и о всём моём образе жизни с тех пор, как я здесь. У меня был самый сильный припадок перемежающейся лихорадки, пока я писал это письмо. Дай Бог, чтобы оно выразило то, что я хотел сказать. Самая смешная идея в мире помешала мне исправить его редакцию: я боялся, чтобы не предположили, если я напишу его позже, - что было бы гораздо лучше, - что я писал это письмо по совету другого: одинокий, больной, брошенный, - неудивительно, что я рассуждал плохо. Через месяц я буду знать, чем это кончится. Если нас заставят выполнять какую-нибудь повинность, например - подметать улицы, - нам будет легче, по крайней мере, мне, так как тогда можно будет судить - исполняю я свой долг или нет.

Как ты будешь обвинять себя, мой добрый друг, в том, что я из-за тебя покинул хороший и мирный Вилюйск, и как ты будешь неправа, совсем неправа! Намерение, придавшее тебе смелости напомнить, что у тебя есть брат, - слишком хорошее и благожелательное, чтобы я мог дурно его истолковать, что бы со мною ни случилось. Единственной милости прошу я у тебя - будь уверена, что после приобретённого мною тяжкого опыта, я никогда не оставлю стезю долга, который особенно легко понять теперь, когда я на половину мёртв, потому что - признаюсь тебе, что после того образчика покровительства, которое хотел оказать мне комендант и которое я думал найти у него, я должен быть готов ко всему.

Да не оставит меня Господь в страданиях - они делаются ещё тяжелее от сознания, что я их заслужил. Я не отказываюсь от чаши испытаний. Но разве это не смешно - загадывать о будущем? Итак, оставим эту печальную тему и поговорим о других вещах. Стерпится да слюбится4 - говорит наша пословица. Заточение, в котором я нахожусь, не бесполезно для меня, не говоря уже о хороших и утешительных мыслях, которое оно мне внушило, о полезных воспоминаниях, которые оно пробудило во мне, о том участии, которое все приняли в моей судьбе. Лихорадка меня почтя оставила; вчерашний приступ был почти нечувствителен.

Я следовал методу знаменитого доктора Санградо из Вальядолида5 (ты видишь, как полезно чтение), соблюдал строгую диету и заставлял себя пить много прокипячённой воды, особенно, когда начинал чувствовать лихорадочное состояние. Можешь смеяться над этим, но уверяю тебя, что это инстинктивное влечение к воде принесло мне много пользы; словом, я чувствую, что лихорадка оставила или вскоре оставит меня. Я жду завтрашнего дня без страха, что весьма много значит в болезни такого рода.

1 Сохранилось в копии в деле М.И. Муравьёва-Апостола по III отделению (№ 61, часть 51, стр. 34-36) со следующей пометкой: «копия письма находящегося на поселении в Бухтарме M. M.-A. к сестре его г-же Бибиковой, от 14 июля 1830 года». Подлинник - по-французски. Перевод этого и следующих двух писем к сестре любезно выполнен А.М. Бараш. Все имена в подлиннике написаны по-русски. Ср. это письмо с письмом к И.А. Вельяминову (выше).

2 Начальник Омской области Сен-Лоран, относившийся очень хорошо к М. И. См. о нём в воспоминаниях автора «В Сибири».

3 Здесь имеется в виду письмо М. И. к И.А. Вельяминову, помещённое выше.

4 Эти слова написаны по-русски.

5 Персонаж из романа Лосажа - Жиль Блаз.

18

7. Е.И. Бибиковой1

13 января 1831 года.

В 107 верстах отсюда, по дороге в Омск, есть крепость несколько большая, чем эта; она называется - Усть-Каменогорск и имеет то преимущество, что там есть врач, содержимый государством, а также еженедельный базар съестных припасов. Так как там живут и мещане, то я легко мог бы за некоторую помесячную плату избавиться от хлопот, причиняемых хозяйством при одинокой и уединённой жизни. Должен прибавить, что церковная служба отправляется там с гораздо большей торжественностью, так как говорят, что там даже имеются певчие. Если ты думаешь, моя дорогая и добрая Катерина, что выставляемые мною причины могут иметь какое-либо значение, умоляю тебя ходатайствовать о разрешении мне жить в Усть-Каменогорске. Не развлечений я ищу, обращаясь к тебе с этой просьбой, я не хочу менять мой уединенный образ жизни, который подходит мне во всех отношениях. В Вилюйске, где я мог обходиться без посторонней помощи, я бы никогда не просил тебя помочь мне покинуть его.

Но ради Бога, моя дорогая и добрая Катерина, не делай никакой попытки хлопотать обо мне, если ты полагаешь, что намерение, заставляющее меня обратиться к тебе, может быть непонято и быть приписано дерзости и нескромности. Если бы моя рана и моё совсем расстроенное здоровье не были непреодолимым препятствием моим желаниям, то - уверяю тебя - уже давно умолял бы я, чтобы мне была дарована милость, доказать - безразлично где и как - не на словах только сознание моей вины, сознание, которое будет сопровождать меня до могилы.

У меня остаётся утешительная надежда, что только, когда начнется для нас другое существование, - увидят, как я жалею, что дал себя увлечь иллюзиям расстроенного воображения, иллюзиям, которые были в моём сердце, но не в моей голове. Но зачем возвращаться к прошлому, когда оно непоправимо. Моли Бога, чтобы он ниспослал мне слепую покорность судьбе. Это моя единственная надежда на земле.

1 Письмо к сестре. См. примечание к предыдущему письму к ней же. Писано из Бухтарминска.

19

8. Е.И. Бибиковой1

(Начало 1832 года)

Старый комендант совершенно неподвижное существо: ни летом, ни зимой он не выходит из комнаты, даже для того, чтобы пойти в церковь, что очень удивительно для уроженца Сибири, где он сделал свою удачную карьеру, которую начал простым солдатом. Я полагаю, что это скорее всего следствие усвоенной им дурной привычки не выходить из дому, потому что, за исключением глухоты, он очень хорошо сохранился для своих лет. Большую часть своей жизни он проводит в сне. Плац-адъютант - также выслужившийся из простых солдат капитан - уроженец Сибири, откуда он никогда не выезжал; он почти ослеп. Таким образом все служебные дела лежат на писаре старого коменданта, по имени Петров; это унтер-офицер, сосланный в отдалённые гарнизоны - не знаю за какой проступок. Он - мастер, главная пружина маленькой машины, одним словом - особа. Так господин унтер-офицер носит офицерский сюртук, принимает у себя, всюду бывает, играет в бостон, как и другие; к несчастью он подвержен - запою и тогда он, как Наполеон, говорит: комендант - это я.

В прошлую зиму он прибежал ко мне попросить почтовой бумаги; желая убедить меня согласиться на его просьбу без возражений, он вытащил из кармана лист и стал читать; видя, с первых же слов, что речь идёт о доносе (верном или неверном) генерал-губернатору на поведение старого коменданта, я сразу остановил его, говоря, что это меня не касается, а если он думает, что я могу радоваться пренебрежению своим долгом с чьей бы то ни было стороны, то очень ошибается. С этим я его и отпустил. Но этот господин стал после того преследовать меня.

Как ты можешь себе представить, я не желаю иметь ничего общего с подобным существом, но он забавлялся иногда тем, что рылся в моём прошлом и распространял всякого рода нелепости обо мне. Ты помнишь выгравированного на ониксе, закованного в цепи амура на разбитом якоре, который я ношу на цепочке от часов; он уверил коменданта, как и всех, что это печать, которую правительство заказало для меня, чтобы я пользовался ею для нашей переписки. Я не обращал ни малейшего внимания на все эти мелкие пошлости вплоть до последнего времени, когда обнаружилась его сила, а моё бессилие, так как, в конце концов, хорошее или плохое свидетельство о моём поведении зависит от этой личности, прекрасно устраивающей здесь свои дела; он иногда навлекает выговор на своё начальство, но всегда можно устроиться, если войти с ним в соглашение.

Какая разница с Вилюйском, когда я вспомню комиссара, который был там во всё время моего пребывания в этом городе. Уважаемый Михайло Николаев Фёдоров2. Он был известен своему начальству и его не могли не знать по его ревностной службе Его Величеству и по его способностям; он был переведён в Олёкминск на Лене на ту же должность, что и в Вилюйске, чтобы поправить там дела, расстроенные вследствие дурного поведения бывшего комиссара. Якуты Вилюйского уезда все хотели пойти к начальнику округа, чтобы просить его вернуть им М.Н. Фёдорова, уверяя, что они его любят, как отца. Это народ, находящийся ещё на детской ступени развития, недоверчивый, всегда готовый жаловаться на русских. Приняв все это во внимание, ты сама, мой дорогой друг, с удовольствием выразишь чувства уважения господину Фёдорову.

1 Письмо к сестре. См. прим. к письму к ней же от 14 июля 1830 года. Даты в копии при деле III отделения нет, но подшито оно вслед за двумя предыдущими письмами. Следующий за этим письмом лист в деле М. И. занят официальной бумагой от 26 мая 1832 года; поэтому письмо помечено предположительно началом 1832 года. Писано из Бухтарминска.

2 Эти три слова написаны по-русски, как и все имена. О вилюйской жизни см. воспоминания автора «В Сибири» и примечания к ним.

20

9. Бухтарминскому коменданту1

По объявлении мне и. д. бухтарминского коменданта предписания господина генерал-губернатора Западной Сибири относительно перемены моего местопребывания имею честь объяснить, что принимая с признательностью милость попечительного Правительства, желание моё, как уже женатого человека, по недостатку в Бухтарминске всех возможных средств для жизни, есть быть переведённым в город Курган. Матвей Муравьёв-Апостол.

27 генваря 1836.

1 Печатается с подлинника (из бумаг П.Я. Дашкова, см. выше - прим. к письму к И.А. Вельяминову). В извлечении приведено у Дмитриева-Мамонова. В том же собрании имеется и такая собственноручная записка М. И. без обозначения адресата: «Я желаю быть в Ялуторовске. Матвей Муравьёв-Апостол. Бухтарминск - 19 мая 1836». Объясняется она возникшей ещё в конце 1835 года перепиской между сибирским краевым начальством и Петербургом о переводе М. И., согласно его просьбе, в южную часть Тобольской губернии.

Сначала предполагалось перевести его, согласно желанию, в Курган, но так как там было уж поселено семь «государственных преступников», то сочли неудобным присоединить к ним восьмого. Наконец, остановились на Ялуторовске. В письме к тому же лицу от 14 июня 1836 года М. И. просит разрешить ему нанять лошадей для переезда его жены с ним в Ялуторовск и разрешить отложить этот переезд до 16 сентября.

Page:   1 2 3  

You are here » © Nikita A. Kirsanov 📜 «The Decembrists» » Из эпистолярного наследия декабристов. » М.И. Муравьёв-Апостол. «Воспоминания и письма».