[img2]aHR0cHM6Ly9zdW45LTU0LnVzZXJhcGkuY29tL2RMNTdLZDV3d0dSdmcyOXJFckRONzNKTi1kT1p2ajhaVTI2Y29RLzFHRTBzLWFzVFJRLmpwZw[/img2]

В.Л. Боровиковский. Портрет Николая Николаевича Раевского. 1795. 

*  *  *

В организации обороны центрального пункта русской позиции, который занимал 7-й корпус, со стороны его командира была проявлена значительная инициатива. Удачно расположив войска, отказавшись при этом от линейного порядка, Раевский предотвратил лишние потери от артиллерийского огня. После того как солдаты из дивизии Ш. Морана временно захватили батарею на Курганной высоте, 12-я и 26-я дивизии 7-го корпуса пришли в движение и нанесли контрудар по войскам Е. Богарне. Действия корпуса Раевского внесли дезорганизацию в ряды противника, принудили его занять оборону и дали возможность русской армии укрепить свои позиции. Наполеон сказал о нем, что «этот генерал из того материала, из которого делаются маршалы».

Потеряв большую часть своего корпуса, Раевский тем не менее считал, что Бородинскую битву следовало продолжить, и был крайне недоволен, когда получил приказ Кутузова об отходе. После оставления Можайска Николай Николаевич в течение суток командовал арьергардом, отбивая атаки Мюрата, а 1 сентября был приглашен на военный совет в Филях. Он высказал свою точку зрения последним, и она совпала с решением главнокомандующего: Москву следует оставить без боя.

Во время кутузовского марш-маневра с Рязанской дороги на Калужскую Раевский командовал различными арьергардными соединениями. В условиях постоянно меняющейся обстановки командиром арьергарда приходилось действовать на свой страх и риск, принимать нестандартные решения. 7 сентября Раевский, «оставляя свои передовые посты на самом Боровском перевозе, ночным маршем отошел вслед армии, и сим движением противник совершенно потерял армию из виду, ибо передовые войска, будучи атакованы, отступали по Рязанской дороге, за коими неприятель до самой Бронницы последовал». Раевский, следуя за армией с казачьими полками, «оставлял на каждой дороге, нами пересекаемой, по одному из сих полков, с повелением каждому из них особо не следовать уже за общим движением армии, но при появлении неприятеля отступать по той дороге, на которой он был поставлен». В результате противник по крайней мере на пять дней потерял русскую армию.

Вероятно, с ведома Раевского русские офицеры вступали в переговоры с начальником авангарда французов и искусно дезинформировали его, играя на присущем Мюрату тщеславии. «Казачьи начальники продолжали все время расточать комплименты неаполитанскому королю, который в свою очередь не переставал выказывать им свою щедрость. Авангарду не было надобности сражаться, - отмечал французский мемуарист, - казачьи офицеры являлись к королю за указаниями, чтобы осведомиться, до какого пункта он намерен продолжать переход и где он хочет расположиться со своим штабом. Дело доходило до того, что они охраняли назначенный им пункт до прибытия его отрядов, чтобы там ничего не случилось. Они настоящим образом кокетничали, чтобы понравиться королю, которому были весьма приятны эти знаки почтения». Наполеон, разгадавший эту игру, запретил под страхом смерти какие-либо переговоры с русскими.

11 сентября войска неаполитанского короля напали на след русской армии. Но Раевскому удалось еще на три дня скрыть от них ее истинное местоположение. 13 сентября арьергард выдержал сильный натиск французов и не пустил противника к Красной Пахре, где находилась ставка Кутузова. С этого дня ожесточенные стычки с неприятелем стали постоянными. 17 сентября крупные силы с обеих сторон целый день сражались между селениями Чириково и Вороново. Оба противника понесли значительные потери, их отряды к ночи оказались распыленными в беспорядке.

Поляки Ю. Понятовского до позднего вечера подвергались набегам казаков, а «генерал Раевский, полагая иметь впереди себя кавалерию, не знал, что с целым корпусом пехоты и всею батарейною артиллериею провел ночь, составляя собою передовые посты». 21 сентября русская армия стала лагерем в с. Тарутино. Отступление окончилось. Это решение русского командования необходимо было дать понять и противнику, который продолжал наседать. После упорного боя Мюрат убедился, что русские больше не намерены отступать, и смирился с этим. В боевых действиях наступило продолжительное затишье, 7-й корпус был выведен из состава авангарда М.А. Милорадовича и отведен в лагерь на переформирование.

Уже само пребывание в Тарутинском лагере благотворно сказывалось на состоянии войск. Его нельзя назвать временем отдыха в буквальном смысле. Укомплектованные полки проводили строевые и учебные занятия, несли сторожевое охранение, проводили различные фортификационные и хозяйственные работы. Моральный дух армии постоянно укреплялся. Воины вновь почувствовали себя в центре внимания всей России. Важным обстоятельством являлось также сознание усиления своей материальной мощи. Только численность корпуса Раевского к 23 сентября возросла вчетверо и составила 11192 человека. Благодаря упорной работе командиров по обучению новобранцев за три недели, проведенных в Тарутинском лагере, 7-й корпус вновь превратился во вполне боеспособное соединение.

Корпус Раевского принял участие в боевых действиях 12 октября под Малоярославцем. Сражавшийся с утра 6-й корпус Д.С. Дохтурова вынужден был в полдень отступить из города и занять позицию поперек Калужской дороги. 7-й корпус подоспел в тот самый момент, когда неприятельские колонны начали новую атаку. В отличие от Дохтурова, который вводил войска в Малоярославец по частям, Раевский бросил в бой сразу обе дивизии. Передовые порядки противника были смяты этим массированным ударом и, отчаянно защищаясь, вынуждены были отступить. «Итальянская гвардия была почти уничтожена» или, во всяком случае, «потерпела страшный урон». Русские вновь заняли Малоярославец. Наполеон вынужден был подкрепить Евгения Богарне двумя дивизиями Даву.

Раевский склонен был критически оценивать результаты сражения: «Я удерживал позицию мою на левом крыле до самой ночи, беспрерывно сражаясь даже и тогда, когда город, превращенный в пепел, остался в руках неприятеля. Войска наши дрались храбро и упорно; но должно сознаться, что честь битвы принадлежит французам. Все выгоды позиции были на нашей стороне, и я приписываю успех неприятеля беспорядку в содействии различных частей наших войск между собой, происшедшему от недостатка единства в командовании оными. Заметно также было, что князь Кутузов избегал общей, решительной битвы, коей успех мог быть сомнительным, и только увлеченный обстоятельствами, он заградил к ночи Калужскую дорогу всею своею армиею». Тем не менее стратегическая задача была Кутузовым решена: Наполеон отказался от генерального сражения, не стал пробиваться на Калугу и отступил по разоренной дороге на Смоленск.

22 октября авангард Милорадовича атаковал и даже фактически окружил отставший корпус Даву. Находившийся неподалеку с главными силами Кутузов даже не пытался помочь авангарду. Раевский был обескуражен его поведением, боевой генерал не мог принять стратегии хитрого старика и явно выражал сожаление: «Мы пропустили случай отрезать всей армии задний корпус». Под непосредственным впечатлением от действий главнокомандующего он высказал мысль, подхваченную впоследствии многими историками: «Неприятель бежит. Мы его преследуем казаками и делаем золотой мост». Раевскому надоело находиться в бездействии при Главной квартире. Сразу после Вяземского сражения он поставил вопрос ребром: «У меня две дивизии, одна при Вас, другая в авангарде то у Платова, то у Милорадовича, где. Ваша Светлость, прикажете мне находиться?». Кутузов вынужден был вновь предоставить Раевскому самостоятельное командование.

3 ноября русский авангард перерезал у Красного путь к отступлению неприятельским корпусам. На следующий день Раевский вступил в схватку с войсками Богарне. Им так и не удалось пробиться через боевые порядки 7-го корпуса. Лишь под покровом ночи противник смог просочиться в Красный. 6 ноября о боевые порядки Раевского разбилась отчаянная атака Нея. Решительный отпор, полученный французским маршалом, заставил его подумать, что перед ним находится вся русская армия, в результате чего он отказался от дальнейших атак и отступил к дер. Данниковой, откуда ночью ушел обходным маневром, переправившись по тонкому льду через Днепр и оставив в руках русских 12 тыс. пленных и всю свою артиллерию в количестве 27 орудий. Лично Раевскому пожелал сдаться отряд из 5 тыс. человек.

Успешное окончание войны позволяло участникам ее надеяться на щедрые награды. Раевскому в ноябре было объявлено о награждении его орденом святого Александра Невского. К удивлению всех близко его знавших, эта награда оказалась единственной за весь год. Действий генерала в других сражениях как будто не заметили. Граф А.Н. Самойлов писал своему племяннику 6 декабря: «Дай Боже, чтобы все ваши заслуги награждены были достойным образом. Должно сего надеяться непременно, ибо они не такого рода, чтобы могли, так сказать, между глаз проскочить: дело ваше под Смоленском сделало бы честь и самому главнокомандующему тогда армиями».

Раевский отпросился в отпуск, но в дороге тяжело заболел и 30 декабря приехал домой в критическом состоянии. Поправляться он стал к весне 1813 г., а в действующую армию прибыл только в апреле, после сражения при Люцене. Его назначили командующим элитным гренадерским корпусом. 7-9 мая при Бауцене в сражении эпизодически принимали участие только отдельные части корпуса. Но при отступлении с поля битвы на гренадеров легла дополнительная нагрузка. «Генерал Раевский, со всею храбростию и благоразумием своим, едва мог избегнуть, чтоб не быть окруженным,.. отражал по возможности превосходные силы неприятеля, но, будучи сильно утеснен при Вейсенберге, ускорил несколько отступление свое». Наполеону не удалось уничтожить основные силы союзников, и он пошел на заключение перемирия 23 мая.

Деятельность Раевского во многом определяли выработанные традиции воинской службы. Он всегда стремился следовать образцу честного профессионала, избегая чуждых для военного вторжения в политическую сферу. Вместе с тем Раевский принимал участие в войне далеко не из одного желания личного успеха. Он ясно осознавал ответственность не только перед вышестоящими, но и перед Россией. Войну с Наполеоном он рассматривал как продолжение Отечественной войны, цель ее видел в устранении опасности со стороны самого крупного противника и в приобретении для родной страны новой славы и могущества.

Даже на поведенческом уровне личность Раевского выделялась на фоне большинства военачальников. Он испытывал настоящее «упоение в бою», совершенно забывая об опасности, чем неоднократно поражал соратников. Эту черту можно назвать силой духа, в отличие от невозмутимости Наполеона и ледяного хладнокровия Барклая де Толли, а также показной храбрости Милорадовича, определяемых развитой силой воли. Воинственный пыл Раевского удачно передан на известном портрете Дж. Доу, находящимся в Военной галерее Зимнего дворца. В то же время после длительных боев у генерала наблюдались периоды упадка сил и опустошения, связанные с общей слабостью здоровья.

Пользуясь популярностью в армии, уважением со стороны коллег, любовью среди подчиненных, Раевский вместе с тем был обделен официальным признанием. В период перемирия, в Силезии, несмотря на близость царского двора, генерал находился в тяжелом материальном положении и был «очень близок к последней крайности». «Связи и интриги делают все, заслуги - очень мало», - сокрушался Раевский. Между тем антинаполеоновская коалиция усиливалась.

Наряду с Россией, Англией, Пруссией в нее вступили Швеция и Австрия. Раевский не сомневался в материальном превосходстве союзников. Известные сомнения у него вызывали лишь полководческие качества военачальников. Надежды он связывал, в основном, с бывшими наполеоновскими маршалами и генералами, перешедшими на сторону союзников (Ж.Б. Бернадот, Ж.В. Моро, А.Г. Жомини). 29 июля он подчеркивает: «Бернадот - человек талантливый, быть может, он откроет глаза Императору на нашу глупость и даст хорошие советы».

3 августа 1813 г. военные действия возобновились. Под Дрезденом союзники располагали уже войском в 227 тыс. человек против 165 тыс. у Наполеона. Увидев эти полчища, генерал Моро сказал Александру I:

«Предводительство такими огромными армиями кажется мне делом, превышающим силы человеческие». Развязка наступила 15 августа, когда благодаря четким и решительным действиям Наполеон разгромил более многочисленные войска союзников. Им пришлось поспешно под проливным дождем отступить в Богемию.

Раздробленные горными ущельями соединения могли оказаться добычей противника. Но внезапно заболевший Наполеон отказался от преследования, о чем не знал генерал Д. Вандамм, чей корпус в одиночестве стал атаковать русскую гвардию на теплицкой дороге. Подоспевшие гренадеры Раевского остановили наступление Вандамма, который отложил бой на утро следующего дня. Но 18 августа он оказался в критической ситуации. Союзники собрали в окрестностях Кульма превосходящие силы. Левым флангом командовал генерал Раевский, который первым вступил в бой и перешел в наступление.

Гренадеры опрокинули неприятелей, гнали их с одного возвышения на другое и приближались к Кульму. Появившиеся в тылу французов пруссаки генерала Ф.Г. Клейста окончательно повергли их в панику. «Бросаемы во все стороны, они рассеялись по горам и карабкались на утесы; преследование их уподоблялось звериной травле, некоторым удалось прорваться сквозь пруссаков, но большая часть сделалась добычей победителей». Разгром был полный.

Союзники чрезвычайно обрадовались этой победе, устроили пышные торжества. Прусский король учредил специальный железный крест для награждения всех участников битвы. Русские военачальники получили высокие награды: Барклай де Толли - орден святого Георгия 1-го класса, Остерман-Толстой - Георгия 2-го класса, Ермолов - Александра Невского, Раевский - Владимира 1-й степени. Сам Николай Николаевич испросил денежные пособия для офицеров своего корпуса в размере от 25 до 150 рублей. Но после сражения ему пришлось приступить к исполнению малоприятных обязанностей. Боевому генералу поручили сбор трофеев и приказали возглавить похоронную команду.

В конце августа Наполеон активизировался, но это были на редкость вялые действия.

В течение трех дней гренадеры достаточно легко отразили несколько атак «жалких французов, жалких потому, что на них только кожа да кости». Сам Раевский «как некий гений войны,.. с быстротою, ему свойственною, разъезжал и всем распоряжался».

Манеру Раевского обращаться с подчиненными описал И.И. Лажечников: «Николай Николаевич никогда не суетился в своих распоряжениях: в самом пылу сражения отдавал приказания спокойно, толково, ясно, как будто был у себя дома; всегда расспрашивал исполнителя, так ли понято его приказание, и если находил, что оно недостаточно понятно, повторял его без сердца, называя всегда посылаемого адъютанта или ординарца голубчиком или другими ласковыми именами. Он имел особый дар привязывать к себе подчиненных».

В числе адъютантов Раевского появился и молодой штабс-капитан известный поэт Батюшков. Храбрый офицер стал вскоре доверенным лицом генерала, который неоднократно представлял поэта к наградам, о чем поэт сообщал: «Если и не получу их, то мне будет утешно вспоминать, что я находился при храбром Раевском и заслужил его внимание». Но впоследствии поэт почувствовал обиду по поводу того, что представления Раевского «плохо уважаются». Нескрываемая горечь ощущается в его неопубликованных записках: «Что в офицере без честолюбия? Ты не любишь крестов? - иди в отставку! а не смейся над теми, которые покупают их кровью».

Определенные претензии Батюшков стал предъявлять и Раевскому, в частности, в 1815 г. он говорил П.А. Вяземскому: «Он плохо награждает, но дерется, как черт». Австрийский полковник И. Кроссар говорил о Раевском как об «одном из самых замечательных людей эпохи как по своим познаниям, своему военному гению, так и по своей храбрости и своему невозмутимому хладнокровию».

2 октября 1813 г. союзники подошли к пригородам Лейпцига. Наполеон также стал стягивать к городу все наличные корпуса с твердым намерением дать генеральное сражение. Положение его стало критическим. «Вместо прежнего стратегического окружения, когда можно бить по частям, является окружение тактическое, при котором находящийся внутри теряет свои выгоды».

Но у Наполеона был свой резон идти на риск. Он видел, что его генералы и маршалы не справляются с самостоятельными задачами, и поэтому решил собрать силы в один кулак и новым чрезвычайным напряжением воли изменить ход компании в благоприятную сторону. Хотя он имел в первый день сражения только 160 тыс. солдат против 195 тыс. у союзников, ему опять удалось создать численный перевес на избранном участке поля боя. Прикрыв от австрийцев свой правый фланг корпусами А.Г. Бертрана и Ю. Понятовского, он сосредоточил против Барклая, располагавшего 84-тысячным войском, 112 тыс. солдат.

4 октября Наполеон массированным ударом решил сокрушить правый фланг союзников. В месте готовящегося прорыва была установлена 160-пушечная батарея под начальством генерала А. Друо. И. Мюрат выстроил между Вахау и Либервольковицем 100 эскадронов конницы - «на одно построение ушло два часа».

Мощнейшая атака французов началась в 3 часа дня. Прежде всего на войска союзников обрушились могучие кавалерийские лавы. Мюрат разделил их на два потока. Один из них, под начальством генерала Келлермана, направился в правую сторону, разрезая союзников пополам, другой, возглавлявшийся В.Н. Латур-Мобуром, выплеснулся прямо на ставку трех монархов, располагавшуюся на холме позади Госсы. Вслед за конницей двинулись корпуса К.П. Виктора, Ж.А. Макдональда, Н.Ш. Удино и Э.А. Мортье.

Казалось, что эту атаку уже никто не в состоягии задержать. Французская конница расчленила корпус Евгения Вюртембергского, смяла легкую гвардейскую кавалерию И.Г. Шевича и бросилась на Госсу и Ауенгейм. Раевский немедленно приказал своим полкам образовать плотные каре. Это удачное перестроение гренадерского корпуса на пространстве от Ауенгейма до Госсы впервые вынудило вражескую кавалерию замедлить свое движение.

Гренадеры Раевского образовали живой заслон. «Сюда устремились громады французской конницы; поглотили, так сказать, приливом своим наши гренадерские полки, свернувшиеся в карей, и бросались в промежутки их, выискивая возможность врезаться в карей. Мужество французов истощалось бесполезно против храбрых, предводимых Раевским». Сам Александр I изумленно воскликнул: «Каковы гренадеры!» Благодаря их стойкости русские успели подтянуть резервы, и атака неприятельской кавалерии была отбита.

Гренадерский корпус тем временем должен был уже противостоять французской пехоте. Маршалы Виктор и Удино обрушились на русский центр. «Виктору удалось оттеснить далеко назад слабые остатки бригады Клюкса и колонны Клейста и, наконец, завладеть овчарней Ауенгейма». Удино на плечах отступавших в беспорядке войск Евгения Вюртембергского ворвался в Госсу. На этом успехи французов были исчерпаны. Корпус Раевского не дал им дальше продвинуться ни на шаг. Николай Николаевич решил взять на себя руководство боем. Он организует взаимодействие с другими частями, посылает адъютантов к пруссакам, к австрийцам.

Гренадеры выдержали ряд атак. Увидев, что неприятель выдыхается, Раевский переходит в наступление и берет штурмом Ауенгейм. Взятие населенного пункта прошло успешно, со сравнительно небольшими жертвами, противник был вынужден не просто отступить, но фактически бежал из селения, причем «расстроенный неприятель, отступя на некоторое пространство к лесу, за ним стоящему, во всю ночь собирал рассеянных и устроивал войска».

План французского императора был сорван. М.Ф. Орлов отмечал: «В сем ужасном сражении было одно роковое мгновение, в котором судьба Европы и всего мира зависела от твердости одного человека». Подвига генерала нельзя было не заметить. Император Александр, фактически спасенный вместе с двумя другими монархами, произвел Раевского в генералы от кавалерии.

Сам Николай Николаевич в тот памятный день был жестоко ранен пулей в правую сторону груди. Несмотря на рану генерал не покинул своего корпуса. До конца сражения он находился на коне, возглавляя своих гренадеров. Наполеон потерпел поражение. 7 октября шла поспешная эвакуация французов из Лейпцига. Раевский отмечал, что «великий Наполеон, став весьма маленьким, бежит менее чем со ста тысячами человек, я надеюсь, что лишь Рейн нас остановит... Наш дорогой человек спустился с ходуль - вот они великие люди. Они мельчают при ближайшем рассмотрении». До 11 октября Раевский со своими гренадерами преследовал бегущего противника. Но рана воспалилась, и генерал слег. В тяжелом состоянии его перевезли в Веймар, где опытные хирурги в течение месяца поставили его на ноги.

1 января 1814 г. (по западноевропейскому календарю) союзники перешли Рейн и вторглись во Францию. В первые недели после вторжения военных действий не было. 18 января Наполеон нанес сокрушительное поражение армии Г.Л. Блюхера у Бриенна, а 20 января встретился с Главной армией К.Ф. Шварценберга. Несмотря на четырехкратный численный перевес австрийский фельдмаршал чувствовал себя неуверенно, и битва свелась к постепенному вытеснению французов с позиции у местечка Ла Ротьер.

Корпус Раевского весь день находился в резерве. Наполеон беспрепятственно ушел с поля сражения и превратил свою 50-тысячную армию в своеобразный «летучий отряд», нападая в различных местах на отдельные соединения союзников, чем внес панику в их ряды и заставил задуматься о мире. Узнав о поражении авангарда при Мормане и Монтеро, Шварценберг немедленно приказал отступать. Этот «маневр» походил на откровенное бегство. Прапорщик Семеновского полка И.М. Казаков вспоминал, что, «отступая, мы не успевали варить пищу и по той же дороге опять дошли до Лангра и Везуля».

Корпус Раевского в составе резерва проделывал бесконечные утомительные марши, ни разу не вступив в сражение. Но в судьбе начальника гренадеров произошло изменение. 15 февраля при Бар-сюр-Об получил ранение командующий русским авангардом в Главной армии генерал П.X. Витгенштейн. В состав отряда Витгенштейна входило два корпуса (князя А.И. Горчакова и принца Евгения Вюртембергского, усиленные кавалерией). Общая численность авангарда достигала 21 066 человек при 56 орудиях. В некоторых источниках этот отряд назывался «армией». Назначение на место Витгенштейна было для Раевского повышением, признанием его заслуг. Кроме того, теперь его части находились в непосредственном соприкосновении с неприятелем, что радовало боевого генерала.

9 сентября при г. Арсис-сюр-Об произошло сражение. С утра Наполеон и Шварценберг стягивали свои силы к Арсису. Авангард Раевского под начальством графа П.П. Палена захватил господствующую высоту, на которой немедленно установили батарею. Французы, загнанные в Арсис, оказались прижатыми к болотистому берегу реки. «Чем ближе союзники подходили к городу, тем более сгущались массы их войск; их батареи, также сближаясь между собой, составили непрерывную огненную дугу, огибавшую город с левого берега Обы».

Несмотря на выгоды позиции и численное превосходство Шварценберг не предпринимал активных действий. Только заметив отступательные движения Наполеона, начавшего переправу в виду противника, подали сигнал к атаке. Первым выступил Раевский, остальные войска равнялись по его движениям. Французы очистили Арсис, переправившись через Обу без особых осложнений. Войска Раевского первыми подошли к переправе, преодолевая постоянное сопротивление кавалерийских отрядов. На их долю приходилась основная часть потерь союзной армии (около 500 человек).

После сражения у Арсиса «Наполеон пропал со всей армией». Но, как оказалось, великий полководец обманул самого себя. Александр I получил точные сведения о направлении его движения и даже приглашение из французской столицы от самого Ш.М. Талейрана, уверявшего, что союзников ждут. «Скоро в военном ареопаге, благодаря совету П.М. Волконского и энергической воле Государя, решено было не поддаваться на удочку, закинутую ловким рыбаком, а идти твердо, всеми силами, на столицу Франции. Ему оставлен на приманку немногочисленный отряд, который своими усиленными бивуачными огнями должен был представить декорацию большого корпуса, готового дать неприятелю сражение».

Известие о решительном наступлении было воспринято с воодушевлением. 13 марта маршалы О.Ф. Мармон и Э.А. Мортье пытались преградить союзникам путь под Фер-Шампенуазом. Заслон был опрокинут. 17 марта авангард Раевского вышел к предместьям Парижа и выбил противника из Бондийского леса. Утром 18 марта начался штурм столицы Франции. Основные события развернулись в районе селений Роменвиль и Пантен, где действовал Раевский. К 11 час. его корпуса загнали противника в Бриерский лес. Недостаток сил не позволял развить успех. Только после двухчасовой перегруппировки сил Барклай приказал возобновить наступление.

В распоряжение Раевского поступил гренадерский корпус. «Ничто не могло удержать стремления гренадер. Разбитый и отчаянный неприятель бежал стремглав перед ними и едва мог спастись за самыми заставами своей столицы». Парижане прислали парламентеров и вскоре подписали капитуляцию. 25 марта Наполеон отрекся от престола.

Александр I по поводу победоносного окончания войны произвел щедрые награждения. Раевский получил орден Георгия 2-го класса. Поздравляя племянника с заслуженной наградой, Самойлов наставлял его при этом:

«Теперь, мой друг, надобно помыслить вам о положении хозяйственных дел ваших, чтобы при всех наружностях, оказывающих заслуги ваши Государю и Отечеству, имели вы как для себя, так и для детей ваших безнужное состояние». Вняв настойчивым советам, Николай Николаевич обратился к царю. Последний немедленно выделил ему ссуду в 1 млн. рублей.

В первое десятилетие после окончания войн с Наполеоном дом Раевского в Киеве охотно посещали многие приезжие. Генерал был знаменитой личностью. По свидетельству С.Р. Воронцова, после смерти Барклая де Толли в 1818 г. Раевский считался одним из шести наиболее опытных генералов (наряду с Витгенштейном, Милорадовичем, Остен-Сакеном, Ланжероном и Уваровым), которые прошли большинство войн конца XVIII - начала XIX в. и по-прежнему находились в строю. Даже сам император удостаивал Раевского своим посещением во время приезда в Киев в 1816 и 1817 гг., а великий князь Николай Павлович обедал у него в доме. И для остальных посетителей генерал неизменно оставался хлебосольным хозяином. Очень уважала Раевского молодежь. Его имя было на устах у каждого офицера. Николая Николаевича сравнивали с античными героями.

В.П. Горчаков отмечал «последующие годы за 12-м, когда изображения знаменитых военачальников этой годины славы начали вытеснять из боярских домов наших изображения маршалов Наполеона». Широко было распространено изображение Николая Николаевича с виньеткою внизу, представляющею Раевского с двумя сыновьями перед колонною и подпись из слов его: «Вперед, ребята! Я и дети мои укажут вам путь!» Тот же Горчаков вспоминал: «В военно-учебном заведении... я уже знал некоторые подробности о действиях знаменитых военачальников того времени... Я знаю о его действиях под Смоленском и Роменвилем, где в той и другой битве он является витязем, достойным славы России».

Характерно, что знаменитый генерал не считал интеллект главным своим достоинством и будучи достаточно хорошо образованным, владея французским и немецким языками, в формулярах писал: «Русской грамоте обучен». Денис Давыдов указывал на независимость и постоянство его характера: «Он был всегда тот же со старшими и ровными себе, в кругу друзей, знакомых и незнакомых, пред войсками в огне битв и среди их в мирное время: всегда спокойный, скромный, приветливый, но всегда сильный, чувствующий силу свою и невольно дававший чувствовать оную мужественною, разительною физиономиею и взором, выражающим присутствие ее в самом спокойном и мирном его положении». Поэт А.Ф. Воейков также писал Раевскому: «Ведь кротость, как геройство, - души твоей высокой свойство».

К политике Николай Николаевич был равнодушен. Он принимал существующий государственный порядок как данность, но служил не лицам, а государству.

Много внимания он уделял своим семейным обязанностям, являя собой пример образцового мужа, сына и отца. Сама семья Раевского представляла собой интересное явление русской жизни. Ей даже посвящена специальная книга. Жена генерала Софья Алексеевна целиком посвятила себя домашним заботам, была безгранично предана мужу и создавала настоящий культ главы семейства. Отношения между супругами были теплыми и доверительными. Раевский все свободное время посвящал хозяйству, занимался садоводством, постоянно участвовал в киевских «контрактах», а в последние годы склонялся к предпринимательству. Перед отцом дети, в особенности младшие, преклонялись, но не слепо, а сохраняя чувство собственного достоинства.

Младший сын Николай, как и отец, имел добрый и спокойный нрав, показал себя чутким и заботливым другом А.С. Пушкина, который посвятил ему «Кавказского пленника» и «Андре Шенье». Николай прочно связал свою судьбу с военной службой и в конце жизни являлся начальником Черноморской линии в чине генерал-лейтенанта. Старшая дочь Екатерина обладала решительным характером, была широко образована, в суждениях о людях - строга и требовательна. В семье ее называли «Марфа-посадница». Елена, напротив, держалась скромно и незаметно, часто грустила, болела и производила впечатление нежного, медленно увядающего цветка. Софья отличалась педантичностью, некоторой сухостью. Она не вышла замуж, оставшись хранительницей традиций и преданий своего рода.

Наибольшую славу из детей Раевского приобрела младшая дочь Мария, воспетая в поэме Н.А. Некрасова в качестве символа русской женщины. Интерес к ней проявляется даже за рубежом, о чем свидетельствует книга английской исследовательницы К. Сазерленд «Сибирская княгиня». Особняком стоит старший сын Александр, хотя и он старался поддерживать высокую репутацию семьи, не всегда, впрочем, успешно. Это был весьма честолюбивый человек, склонный к мелкому авантюризму, циник. Он сыграл определенную роль в русской культуре, став «демоном» Пушкина и послужив, по убеждению литературоведа В.Я. Лакшина, «одним из основных прототипов Евгения Онегина. Старик Раевский в конце жизни вынужден был ходатайствовать за него перед высшими должностными лицами империи».

Генерал не был поклонником модных философских течений, изящной словесностью интересовался в меру и, вообще, к «романам» относился снисходительно. Литературу он, скорее, считал не серьезным делом, а способом времяпровождения. Более всего он ценил живую человеческую беседу, был внимательным слушателем и сам являлся неплохим рассказчиком. Любил писать и получать письма. Полагался больше не на книжные истины, а на здравый смысл. Интересно, что Пушкин назвал Раевского «человеком без предрассудков». Вместе с тем он сочувствовал каждому талантливому человеку, стараясь ненавязчиво помочь ему. И большинство талантливых молодых людей отвечало генералу взаимностью, ценило его. В частности, для Пушкина пребывание в семье Раевского было чудесным временем: он переполнился впечатлениями.

Для богатого помещика, владельца 3500 крестьян, Раевский жил достаточно просто. Но он не стремился решать свои финансовые проблемы за счет крестьян, увеличивая поборы. Он «знал и ценил простой народ, сближаясь с ним в военном быту и в своих поместьях, где между прочим любил заниматься садоводством и домашнею медициною. В этих отношениях он далеко не походил на своих товарищей по оружию, русских знатных сановников».

Действительно, он отличался от богатых помещиков-вольтерианцев, стремившихся на основе новейших экономических учений создать высокодоходные хозяйства. Раевский предпочитал оставаться в стороне от сомнительных новшеств, строил отношения с крестьянами на традиционной патриархальной основе, рассматривая их не только как источник для получения доходов, но и как людей, нуждающихся в попечении и опеке. И крестьяне его, как правило, не проявляли недовольства своим помещиком, а некоторые испытывали настоящую преданность ему.

Тем не менее Раевскому удавалось найти дополнительные источники доходов. 19 апреля 1827 г. он сообщал М.Ф. Орлову: «Занимаюсь переустройством винного завода, по моей методе». А 19 августа 1825 г. доводил до сведения дочери Екатерины: «Прошу у Орлова прилагаемые образцы разных глин... Нет ли фаянсовой или удобной для изразцовых фигурных печей». Передавая имения детям, он заботился, чтобы на них не оставалось долгов: «Отдаю деревню Еразмовку Катиньке и почитаю обязанностию сделать ее столь доходною, чтоб она наградила обещанное мною. До того времени я плачу за нее проценты в казну». Выделив М.Н. Волконской с. Успенское в Воронежской губ., Николай Николаевич выплатил почти весь долг, так что из 1 млн. 38 тыс. 900 руб. на ней осталось только 62 тыс. 400 рублей.

В среде дворянского сословия он стоял на позиции равенства. Для него не имели значения богатство, знатность и чин дворянина. Ко всем он относился одинаково, учитывая лишь моральные и деловые качества. Он был хлебосольным хозяином, за столом которого постоянно можно было увидеть представителей разных семей, бедных офицеров, причем последние не чувствовали себя приживальщиками. Практически никогда не просивший ничего для себя лично, он оказывал покровительство знакомым и малознакомым людям, ходатайствовал перед царем о нуждах киевских помещиков. Раевский не стремился к знатности. Он отказался от предложенного ему графского титула.

Особо следует сказать об отношении прославленного генерала к воинской службе. В мирное время он ею тяготился, так как гораздо свободнее чувствовал себя в боях и походах. Но это не означает, что он отдавал своему делу мало времени. Просто он иначе понимал задачи армии и солдатского обучения. Правительство больше заботилось о подготовке воинских подразделений к парадам и смотрам, чем к боевым действиям. Такой подход был чужд Раевскому, хотя на смотрах и маневрах его корпуса получали высокие оценки. Раевский не мог смотреть на солдата как на «механизм, артикулом предусмотренный». Он видел в нем боевого товарища. И солдаты отвечали ему взаимностью.

Е.В. Тарле называл его «одним из очень немногих генералов, достигавших полной власти над солдатами без помощи зуботычин, палок и розог». Это не значит, конечно, что в 4-м корпусе Раевского, которым он командовал с 1815 по 1824 г., не применялись телесные наказания. Шпицрутены были уставным средством дисциплинарного взыскания, и командиру корпуса приходилось лично определять наказания за наиболее тяжелые проступки. Но он был противником использования подобных методов в качестве средства «обучения». Раевский не подавал официальных протестов против палочной системы (такое позволял себе только Барклай де Толли), но в частных разговорах он убеждал офицеров повышать собственную подготовку, воздействовать личным примером, учиться находить общий язык с солдатами.

Раевский пытался преодолеть разрыв между командирами и подчиненными. По его инициативе была создана первая в русской армии ланкастерская школа взаимного обучения. Часто он становился крестным отцом солдат и унтер- офицеров, принимавших православную веру, а также офицерских детей. Генерал следил за распорядком армейской жизни, не допускал притеснения мирных жителей со стороны своих подчиненных, откликался на народные жалобы, которые часто люди направляли ему, видя в нем заступника.

По долгу службы Раевскому приходилось исполнять различные обязанности. Иногда он участвовал и в организации сбора разведывательных данных. 6 августа 1817 г. он писал командующему 1-й армией Ф.В. Остен-Сакену: «Вашему высокопревосходительству угодно было иметь некоторые сведения об австрийском гонце. В удовлетворение ваше посылаю известного мне человека. Из приложенной при сем записки изволите увидеть, каким образом он ездил в Лемберг, так и то, что он видел и слышал; сие письмо никому не известно и никаких по себе следов оставить не может. Если вы изволите считать полученные вести уважительными и вздумаете употребить сего человека еще, то честь имею известить, что сие первое стоило мне 500 рублей, которые на казенный счет не ставлю, а упоминаю только о ней для сведений».

После 1821 г. благоволение Александра I к Раевскому пошло на убыль, хотя внешне он продолжал выказывать знаки расположения. Дело в том, что царю поступили доносы о существовании тайного общества, причем Раевский и Ермолов назывались в качестве «секретных миссионеров», распространяющих влияние революционной партии «во всех слоях общества». Если в отношении вечно фрондирующего Ермолова это имело определенный смысл, то в случае с Раевским доносчики попали впросак. Тем не менее недоверие со стороны императора росло. Охлаждение царя Раевский особенно почувствовал во время высочайшего смотра 4-го корпуса в 1824 году. Чтобы как-то выяснить причины подобного нерасположения, он отправляет письмо командиру гвардейского корпуса, своему бывшему подчиненному и боевому соратнику И.В. Васильчикову. Не дождавшись разъяснений, генерал подал прошение об отставке.

Талантливым людям служить с Раевским было приятно. М.Ф. Орлов два года служил у него начальником штаба. Когда весной 1819 г. ему предложили перебраться в столицу и стать начальником штаба гвардейского корпуса, он отказался, объяснив А.Н. Раевскому: «Я оставляю свое нынешнее место разве только для того, чтобы принять командование дивизией, а не для того, чтобы повиноваться другому, потому что из всех известных мне начальников я предпочитаю того, кому сейчас подчинен».

Став, наконец, командиром 16-й дивизии, Орлов признавался: «Прощаюсь с мирным Киевом, с сим городом, который я почитал сперва за политическую ссылку и с коим не без труда расстаюсь. Милости твоего батюшки всегда мне будут предстоять, и я едва умею выразить, сколь мне прискорбно переходить под другое начальство». На освободившийся пост претендовал Д.В. Давыдов, заявляя А.А. Закревскому: «Признаюсь, что мне очень хочется послужить с Николаем Николаевичем, мне дураки и изверги надоели».

Высокий авторитет Раевского в русском обществе послужил также основной причиной того, что руководители Северного и Южного тайных обществ намечали его кандидатуру в состав Временного революционного правительства. Но ни идейных, ни организационных связей с декабристскими обществами прославленный генерал не имел, хотя в его окружении находилось много передовых молодых людей. Среди его родственников были крупные представители тайных обществ. Во главе Каменской управы Южного общества стоял единоутробный брат Н.Н. Раевского В.Л. Давыдов.

15 мая 1821 г. состоялась свадьба генерала М.Ф. Орлова и дочери генерала Екатерины Раевской. Александр I предварительно выражал согласие присутствовать на свадьбе в качестве посаженного отца невесты. Женитьба Орлова стала поводом для выхода его из тайного общества, что дало декабристам возможность утверждать, будто «Раевские сбили его с пути». Однако любовь Михаила Орлова к Екатерине была столь велика, что молодой супруг, действительно, мог потерять интерес к своим прежним революционным замыслам.

Иначе обстояло дело с другим зятем Раевского - генералом С.Г. Волконским. Когда Сергей Григорьевич попросил у Николая Николаевича руку его дочери Марии, он скрыл свою принадлежность к антиправительственной организации. Впоследствии Раевские так и не простили ему этого проступка. Брат Николай писал в 1832 г. в Сибирь своей сестре М.Н. Волконской: «Вы не удивитесь моему молчанию после 1826 года. Что мог я вам сказать? Я повторяю вам еще: Вы не судья Вашему мужу. Преданность и добродетель женщины - я не ожидал меньшего от вас: мы дети одного отца. Вы говорите мне о вашем муже с фанатизмом. Не сердитесь на мой ответ. Я не прощу его никогда, каково бы ни было его положение. Безнравственностью, с которой он взял вас в жены в ситуации, в которой он находился, он сократил жизнь нашему отцу и стал причиной вашего несчастья».

Среди декабристов у генерала Раевского было еще два родственника - подпоручик В.Н. Лихарев и отставной штабс-капитан И.В. Поджио, члены Южного общества. Оба женились на племянницах Раевского, сестрах Бороздиных. Адъютантами при генерале состояли А.В. Капнист и П.А. Муханов. Раевский покровительствовал обоим, способствовал их продвижению по службе. В круг знакомых Николая Николаевича входили И.Д. Якушкин, К.А. Охотников, А.В. Поджио, М.П. Бестужев-Рюмин, Н.И. Лорер, С.И. Муравьев-Апостол. Эпизодические встречи с генералом могли иметь и многие другие декабристы, старшие из них являлись свидетелями его боевой славы. В доме Раевского можно было встретить П.И. Пестеля, «директора» Южного общества. Он приглядывался к генералу, но, в конце концов, переключил свое внимание на начальника южных военных поселений И.О. Витта, личность беспринципную и безнравственную.

Восстание на Сенатской площади оказалось полной неожиданностью для Раевского. Ударом для него прозвучало 5 января 1826 г. известие об аресте сыновей Александра и Николая. Он рвался в Петербург, но тяжелое положение дочери Марии, родившей накануне сына, удержало его дома. Близких ему людей одного за другим увозили казенные экипажи. Приходят известия об арестах С.Г. Волконского, М.Ф. Орлова, В.Л. Давыдова. 14 января прямо в доме генерала арестовали А.В. Капниста. Братья Раевские были оправданы. Более чем пристрастное следствие так и не смогло предъявить им каких-либо улик, кроме доноса А.И. Майбороды. После двух допросов они были освобождены с оправдательными аттестатами.

А.Н. Раевский после аудиенции с Николаем I писал отцу: «Я не имею никаких опасений касательно моего любезного Михаила, но не могу сказать того же относительно Волконского». Н.Н. Раевский прибыл в Петербург в конце января. Придворная челядь окружила генерала показным вниманием. Император пожаловал его в члены Государственного совета. 26 января и 6 февраля Раевский имел свидания с родственниками М.Ф. Орловым и В.Н. Лихаревым - в присутствии коменданта Петропавловской крепости А.Я. Сукина. С Волконским он встретиться не пожелал. После этого немедленно уехал домой.

Между тем следствие в Петербурге продолжалось. Наряду с рассмотрением дела декабристов велось еще одно, совсем тайное, расследование - о причастности к противогосударственной деятельности наиболее важных персон. Документы по этому делу находились в руках очень узкого круга лиц, отдавались лично императору, который вскоре приказал их уничтожить. Особенно ревностно старался начальник Главного штаба генерал И. И. Дибич: «Он допытывался всегда об участии Николая Раевского и Ермолова, лавры которых лишали его сна».

Николай Николаевич старался держаться вдали от Петербурга. Но сложное положение родных вынуждало его действовать по официальным и неофициальным каналам. «Я имею известия из Петербурга об моем Орлове весьма утешительные», - писал он 4 апреля П.Д. Киселеву. Отношение к С.Г. Волконскому было у Раевского двойственным. С одной стороны, он не мог простить зятю обмана, с другой стороны, - его беспокоила судьба дочери.

Упорство Волконского, отказавшегося отвечать на вопросы следствия, представлялось Раевскому глупостью, и он принял участие в давлении на арестованного, советуя ему сознаться. Чувства к зятю переменились после вынесения ему приговора: «Мы Сергею Волконскому полезны быть не можем, но в сердце моем я заменю ему родных его, которые скоро его оставят». Но поступок дочери оказался для генерала неожиданным.

Решение Марии Николаевны ехать в Сибирь он сначала считал блажью, приписывал его влиянию «Волконских баб», называл дочь «дурочкой». Ю.М. Лотман усмотрел в ее поведении влияние, которое оказала «русская литература, создавшая представление о женском эквиваленте героического поведения гражданина, и моральные нормы декабристского круга, требовавшие прямого перенесения поведения литературных героев в жизнь».

Но в действительности М.Н. Волконской пришлось совершить нелегкий выбор между любовью к отцу и супружеским долгом. Прощание с родительским домом было мучительным: «С отцом мы расстались молча; он меня благословил и отвернулся, не будучи в силах выговорить ни слова». Раевский почти два года не отвечал на письма дочери, хотя перечитывал их многократно. И лишь после смерти внука он возобновил эту переписку.

Семья генерала оказывала помощь семьям декабристов. Жены сибирских изгнанников знали, что, обратившись к генералу, они могут рассчитывать на материальную и моральную поддержку. Они излагали свои просьбы через Марию Николаевну, но часто писали и сами. А.И. Давыдова оставила на попечение Николая Николаевича своих детей и поручила ему совместно с П.Л. Давыдовым управление имением. Одновременно Раевский участвовал вместе с братьями в ликвидации долгов, лежавших на имениях В.Л. Давыдова в Подольской губернии. Два года генерал переписывался с министром юстиции о предоставлении незаконнорожденным детям брата фамилии отца. Ходатайство было удовлетворено.

Н.Н. Раевский принял большое участие в делах А.В. Ентальцевой. Ему пришлось выдержать борьбу с чиновниками из-за имущества ее мужа - декабриста. Ентальцева обращалась к С.Н. Раевской: «Просите почтеннейших родителей ваших, чтобы они сохранили воспоминание о нас, где бы мы ни были. Чувство глубокого почтения и благодарности к ним и всей добродетельной фамилии вашей будет до гроба облагораживать наши сердца».

Раевский оставшиеся годы провел в заботах о делах семьи. Но одна частная жизнь не могла удовлетворить боевого генерала. С нарастанием угрозы новой войны с Турцией он предпринимает попытку вернуться на службу, рассчитывая, что его опыт может пригодиться русской армии. Михаил Орлов полностью одобрил намерение Николая Николаевича: «Что вы мне писали о ваших приготовлениях к войне, меня радует... Никто лучше вас не знает, как турок бить».

Однако Николай I не желал видеть во главе войск популярного генерала. В январе 1828 г. Раевский получил вежливый отказ.

В феврале 1829 г. Н.Н. Раевский посещает Петербург. Он приезжал просить за своего сына Александра, которому высочайшим повелением было запрещено проживание в обеих столицах. Встретившись с А.С. Пушкиным, генерал заказал ему стихотворную эпитафию в память умершего внука. Написанное поэтом четверостишие он отправляет дочери в Сибирь. Ее судьба не оставляет старика в покое. «Когда несчастия начнут падать на кого, то уже падают безостановочно», - пишет Раевский, думая о любимой «Машиньке». Но эти слова можно отнести и к самому генералу.

По дороге домой здоровье Николая Николаевича резко ухудшилось, силы его оставляли. Уже на смертном одре он перечитывал последнее письмо Марии Николаевны: «Бог посредник моих чувств: быть достойной имени вашей дочери - вот что всегда будет руководить моими поступками. Верьте, дорогой папа, что никто из ваших детей не любит вас с таким обожанием, как я, не чтит вас так, как я буду всегда чтить». Держа в руках портрет дочери, генерал сказал сыну Александру: «Вот самая удивительная женщина, которую я знал».

Последние дни жизни не принесли Раевскому умиротворения. Тяжелая болезнь, сильные боли, отсутствие рядом любимых сына и дочери, а также уважаемого зятя, мысли о том, что он оставляет потомкам неустроенные дела (накануне родственники Волконского передали ему управление имениями декабриста, повесив вместе с тем на старика 339 605 руб. долга), - все это лишало его покоя. И все-таки он мог быть уверен, что свое земное предназначение исполнил сполна. Раевский был похоронен в родовом имении Болтышка (могила не сохранилась). Умер он 16 сентября 1829 г., через два дня после того, как ему исполнилось 58 лет.

[img2]aHR0cHM6Ly9zdW45LTIyLnVzZXJhcGkuY29tL2M4NTUyMjAvdjg1NTIyMDM4OC8xMTE4ZWQvV1FXN0dUbEpDLWMuanBn[/img2]

Петер Эрнст Рокштуль (Peter Ernst Rockstuhl) (1764-1824). Портрет Николая Николаевича Раевского-старшего. Конец 1810-х. Кость, акварель, гуашь. Диаметр 5,9 см. Государственный исторический музей. Москва.

[img2]aHR0cHM6Ly9wcC51c2VyYXBpLmNvbS9jODU2MTMyL3Y4NTYxMzIyMDMvNzNlMmUveGlINTRxY0ppTkkuanBn[/img2]

Пётр Фёдорович Соколов (1791-1847). Портрет Николая Николаевича Раевского-старшего. 1826. Бумага, акварель. 22 x 16 см. Всероссийский музей А.С. Пушкина.

Генерал Н.Н. Раевский-старший - Памятник 12-го года

«Фанатик в храбрости и патриотизме»
М.И. Кутузов

Памятником 12-го года назвал Александр Пушкин генерала Раевского, человека с волевым и гордым лицом, по орлиному смелыми глазами, - «человека без предрассудков, с сильным характером...». «Он невольно привлекает к себе всякого, кто только достоин понимать и ценить его высокие качества», - свидетельствовал Александр Сергеевич. Пушкин полагал, что если в России пресечется династия Романовых, то место их достойно займут Раевские.

Николай Николаевич Раевский-старший родился 26 сентября (по новому стилю) 1771 года в Петербурге.

По семейному преданию, родоначальником рода Раевских был некий граф Петр Дунин, вышедший из Дании в Польшу, а оттуда переселившийся в Смоленскую землю и умерший в 1146 году. Однако, вероятнее, дворяне Раевские пошли от боярина Степана Раевского, владельца поместья Раевщина на реке Сож. Многие представители этого древнего рода занимали высокие государственные и воинские посты во времена царя Василия III. А дочь одного из первых известных нам представителей рода Раевских приходилась бабкой Елене Васильевне Глинской, великой Московской княгине, жене Василия III, она была прабабушкой Ивана Грозного.

Из рода Раевских по материнской линии была и Наталья Кирилловна Нарышкина, супруга царя Алексея Михайловича и мать Петра I. Дед Раевского, Семен Артемьевич, в 19-летнем возрасте в чине прапорщика участвовал в Полтавской битве. Отец Николая Николаевича, Николай Семенович Раевский, начал службу в 1741 году в 13-летнем возрасте солдатом гвардейского Измайловского полка. В 1770 году 30-летний полковник добровольно отправился в действующую армию на русско-турецкую войну. В одном из первых боев он был ранен и в апреле 1771 года умер в Яссах незадолго до рождения сына. Ранняя смерть мужа отразилась на здоровье матери Н.Н. Раевского - Екатерины Николаевны. Сын ее рос болезненным мальчиком, что очень беспокоило родных.

По свидетельству историков, детство Николая Раевского проходило в Петербурге в доме деда по матери Николая Борисовича Самойлова. Мальчика окружали заботами мать, дед и дядя Александр Николаевич Самойлов, который фактически заменил Николаю отца и был впоследствии его надежным другом и советчиком.

Следуя традиции того времени, очень рано (в 3 года) Николай в 1774 году был зачислен на военную службу в лейб-гвардии Преображенский полк и в шестилетнем возрасте стал гвардейским прапорщиком в армии своего двоюродного деда по материнской линии - генерал-фельдмаршала Г.А. Потемкина. Дед поучал Николая: «Во-первых, старайся испытать, не трус ли ты; если нет, то укрепляй врожденную смелость частым обхождением с неприятелем». В 1787 году, когда Раевскому было всего 16 лет, он участвовал в войне с Турцией гвардии поручиком в казачьем полку. Служба оказалась очень полезной для молодого офицера: он смолоду приучался разделять с простыми солдатами все трудности боевой походной жизни.

В 1789 году молодой поручик Раевский принимал участие в нескольких боевых операциях: в сражениях при Ларге, на реке Сальче и под Бендерами, где он получил настоящее боевое крещение. Уже здесь Раевский обнаружил природную смелость, хладнокровие, твердость и находчивость, и Потемкин, не задумываясь, поручил ему командование казачьим полком. С этой войны Раевский вернулся подполковником, а было ему всего 19 лет.

В июне 1794 года полковник Раевский был назначен командиром Нижегородского драгунского полка. Это назначение было большой честью. Нижегородский полк был известен в русской армии своим славным прошлым: нижегородцы участвовали во многих походах и битвах, в том числе в сражении при Лесной и Полтаве против шведов, при Ларге и Калуге против турок. В полку сложились замечательные боевые традиции, которые отмечал еще А.В. Суворов.

В декабре 1794 года Н.Н. Раевский получил продолжительный отпуск и отправился в Петербург, чтобы жениться. 23-летний полковник, столь блистательно начавший свою воинскую карьеру, мог рассчитывать на блестящую партию. Но ни знатность рода, ни богатство не привлекали Раевского. Его избранницей стала дочь грека Алексея Константинова, библиотекаря Екатерины II Софья Алексеевна Константинова. Она приходилась внучкой Михаилу Васильевичу Ломоносову. Ее мать, Елена Михайловна Ломоносова, была единственной дочерью великого русского ученого.

Софья Алексеевна стала достойной и верной спутницей жизни Николая Николаевича Раевского. Немалая заслуга в том, что из дружной семьи Раевских вышла целая плеяда людей, светлую память о которых хранит наш народ, принадлежит и ей. Князь И.М. Долгорукий так отзывался о Софье Алексеевне Раевской: «Она дома весьма вежливая, приятной беседы и самого превосходного воспитания; обращение ее уловляет каждого хотя она уже немолода и непригожа, но разговор ее так занимателен, что ни на какую красавицу большого света ее не променяешь; одна из тех любезных женщин, с которой час свидания может почесться приобретением; она обогащает полезными сведениями ум жизни светской, проста в обращении; со всеми ласкова в обхождении, но не кидается на шею ко всякой даме; с легкостью рассуждает о самых даже слабостях ее пола; разговор ее кроток, занимателен... ей известны иностранные языки...».

В июне 1795 года вместе с молодой женой Раевский прибыл в полковую штаб-квартиру в Георгиевск и приступил к выполнению своих обязанностей командира полка. Во время войны России с Персией Нижегородский полк под командованием Н.Н. Раевского участвовал в длительном 16-месячном походе к Дербенту и Шемахе. 23-летний командир обеспечил в полку боевой порядок и строгую воинскую дисциплину.

В 1796 году Н.Н. Раевский под командованием генерал-поручика В.А. Зубова участвовал в походе русских войск в Персию (Иран). Этот поход был предпринят с целью оградить Грузию от набегов иранских войск и помешать иранским феодалам утвердиться в Закавказье. Но после вступления на престол Павла I в декабре 1796 года русские войска были отозваны из Закавказья.

Интересно, что через 30 лет, в 1826 году, младший сын Раевского Н.Н. Раевский примет командование тем же Нижегородским полком.

Показательны наставления отца сыну, как стать настоящим командиром:

«1. Во всех случаях покажи себя достойным военным человеком, будь всегда готов к бою, презирай опасность, но не подвергай себя оной из щегольства.

2. Будь деятелен, исполнителен, не откладывай до завтра того, что можешь исполнить нынче; старайся все видеть своими глазами.

3. Избегай фамильярности со старшими, будь ласков, учтив и с подчиненными.

4. Бойся опасной праздности, не будь ленив ни физически, ни морально. Расширяй свой кругозор путем непрерывного самообразования.

5. Будь тверд, терпелив, нетороплив, а уж обдумав - исполняй решительно».

Эти взгляды и принципы, по всей вероятности, начали формироваться у Раевского-отца еще в 1796 году. «Под начальством Раевского», - как писал впоследствии его сослуживец и родственник М.Ф. Орлов, - началась на востоке слава его полка, которая потом утвердилась столь блистательно под командою сына его».

Службой на Кавказе закончился первый период военной карьеры Николая Николаевича Раевского. В 1797 году совершенно неожиданно для всех Павел I «исключил из службы» в числе других блистательных офицеров и этого достойного командира.

Оставшись не у дел, Николай Николаевич занялся наведением порядка в своем родовом владении Болтышка, принадлежавшем его матери. Он целиком посвятил себя устройству семейных дел и мирным занятиям деревенского жителя: его первому сыну Александру было всего 2 года. К Болтышке Николай Николаевич прикипел всем сердцем. «Там с восхождением солнца мы видим его в простой одежде поселянина, копающего гряды, сажающего цветы с беспечностью о заслуженной им славе. Занимаясь хозяйством, он с заботливостью вникал в судьбу своих подданных и устраивал их благосостояние. Обладая умом просвещенным, он излечивал страдающих телесными недугами, пользовал своих и чужеземных страдальцев, спасенных многих им же на полях сражений», - вспоминал Денис Давыдов.

Взойдя на престол, император Александр I одарил милостями Н.Н. Раевского: отставному полковнику был пожалован чин генерал-майора, но Раевский через полгода добровольно ушел в отставку «для устройства семейных дел и поправления положения в имении». К тому времени Н.Н. Раевский был отцом многочисленного семейства, в котором воспитывалось шестеро детей: Александр (1795-1868), Николай (1800-1843), Екатерина (1797-1885), Елена (1803-1853), Мария (1805-1863), Софья (1806-1883).

Когда началась экспансия Наполеона в Европе, Раевский снова в строю. Он вернулся в армию в апреле 1807 года. С конца мая по июнь Николай Николаевич ежедневно принимает участие в боевых действиях. Особенно важным для него был первый бой под Гудштадтом 5 июня 1807 года. Будущий зять генерал-майора М.Ф. Орлов отмечал: «В течение семи дней, сражаясь без отдыха, без продовольствия, без подкрепления; сам раненный в ногу, и не обращающий внимания на свою рану, он мужеством своим, твердостью и решительностью удивил и русскую, и неприятельскую армию. Во Фридланде он первый вошел в бой и последний из него вышел. В сие гибельное сражение он несколько раз вел сам на штыки вверенные ему войска и не прежде отступил, как только тогда, когда не осталось уже ни малейшей надежды на успех». За участие в этих боевых операциях Раевский был награжден орденами Владимира III степени и Анны I степени.

Генерал-майор Н.Н. Раевский участвовал в компании против Швеции (1808-1809) и Турции (1810-1812). За операцию при взятии крепости Силистрия (23-30 мая 1810 года) Раевский был награжден шпагой с бриллиантами.

Наступил 1812 год. У ног Наполеона лежала поверженная Европа. Впереди была Россия. «Великая армия» в 640 тысяч человек готова к нападению на Россию, Лучшие маршалы Франции - Мюрат, Ней, Даву и другие стояли во главе отдельных корпусов. 640 тысяч французов против 218 тысяч русских. Именно командиру 7-го пехотного корпуса в армии Багратиона Н.Н. Раевскому выпала честь задержать врага на Московском направлении под Смоленском, где в бою со своими сыновьями генерал отразил атаку противника.

Утром 23 июля Раевский получил от Багратиона записку с приказанием вступить в бой с войсками Даву. Командующий писал: «Я извещен, что перед Вами не более шести тысяч неприятеля; атакуйте его с Богом и старайтесь по пятам неприятеля ворваться в Могилев».

В одиннадцати километрах от Могилева у деревни Дашковки закипел ожесточенный бой. Так как главная схватка происходила на Салтановской плотине, его называют Салтановским делом. Корпус Раевского в течение десяти часов сражался с пятью дивизиями Даву. Он вынудил Даву выставить все свои силы до последнего резерва. В то же время армия Багратиона двинулась к Смоленску на соединение с армией Барклая де Толли. Наполеона это привело в бешенство. Раевский, выдержав бой неравный и жестокий, сохранил свой корпус боеспособным.

Легендарный эпизод Салтановского боя вошел в историю войны как одно из самых ярких событий. В бою в июне 1812 года при деревне Дашковка под Смоленском принимали участие и оба сына генерала Н.Н. Раевского, юные Александр и Николай. Историк Отечественной войны А.И. Михайловский-Данилевский писал об этом сражении: «В селе Дашковка происходило упорное сражение в 1812 году под начальством генерала Раевского, который, встав посреди Смоленского полка с сыновьями своими, повел оных против неприятеля - Бессмертный подвиг сей... Жуковский... упомянул... Прекрасное значение стихотворения, когда оно заменяет историю».

Об этом событии Василий Андреевич Жуковский рассказал в поэме «Певец во стане русских воинов»:

Раевский, слава наших дней,
Хвала! Перед рядами
Он первый грудь против мечей
С отважными сынами.

Сам генерал Раевский позднее в разговоре со своим адъютантом Батюшковым отрицал приписанное ему геройство. «Из меня сделали Римлянина, милый Батюшков», - сказал он.

Между тем историки Отечественной войны утверждают, что «сражение под Смоленском было одно из самых решительных, если бы Наполеон не застал там отчаянного отбора, то главная наша армия... была бы отрезана от Москвы и от полуденных губерний... Наполеон сознается, что без сопротивления сего корпуса... война возымела бы другой оборот».

Когда старшему сыну - Александру - едва минуло 16 лет, а Николаю было всего 11, отец записал их в один из полков своего корпуса. В момент решительной атаки на французские батареи, Раевский взял их с собою во главе колонны Смоленского полка, младшего Николая вел за руку, а Александр, схватил знамя у убитого подпрапорщика и понес его перед войсками. Геройский пример командира и его детей воодушевил войска, они рванулись вперед - и все опрокинули перед собою. У Раевского в корпусе было 10 000 человек, неприятеля было вчетверо больше. Но он должен был сделать невозможное: удержать Смоленск от подхода основных сил, хотя бы на один день, и тем самым спасти русские армии.

Едва ли кто спал в Смоленске в ночь с 15-го на 16 августа. Но самые большие волнения и тревоги выпали на долю генерала Раевского. «В ожидании дела, - писал он впоследствии в своих записках, - я хотел несколько уснуть; но искренне признаюсь, что, несмотря на всю прошедшую ночь, проведенную мною на коне, я не мог сомкнуть глаз - столько озабочивала меня важность моего поста, от сохранения коего столь много или лучше сказать, вся война зависела».

Наступило 16 августа - день рождения Наполеона. Французские генералы стремились быстрее сделать ему подарок - овладеть Смоленском. Наполеон много лет спустя, уже находясь на острове Св. Елены, вспоминал: «Пятнадцатитысячному русскому отряду, случайно находившемуся в Смоленске, выпала честь защищать сей город в продолжении суток, что дало Баркалю де Толли время прибыть на следующий день. Если бы французская армия успела врасплох овладеть Смоленском, то она переправилась бы там через Днепр и атаковала бы в тыл русскую армию, в то время разделенную и шедшую в беспорядке. Сего решительного удара совершить не удалось».

Не удалось, благодаря генералу Н.Н. Раевскому, который Смоленск удержал. В результате были спасены две русские армии. «Горсть храбрых, под начальством Героя уничтожила решительное покушение целой армии Наполеона», вспоминал М.Ф. Орлов. В рапорте Кутузову Раевский писал: «Сие сражение есть важнейшее, какое имел я в течение моей службы, а успехом оного обязан я моим сотрудникам».

О сражении под Смоленском семейное предание гласит: после боя Раевский-отец спросил у своего младшего сына Николая: «Знаешь ли ты, зачем я водил тебя с собою в дело?

- Да, чтобы умереть вместе, - отвечал сын».

Каково поколение! Каков дух двенадцатого года!

Известный писатель Н.Д. Иванчич-Писарев в 1818 году в «Вестнике Европы» сделал такую «Надпись к портрету генерала Раевского»:

О тень Пожарского! Тень Минина святая!
Возрадуйтесь! Се ваш потомок, наш герой!
Детей не заложил, Отечество спасая,
Нет, - на верну смерть повел их за собой.

С.Н. Глинка посвятил генералу за подвиги при Салтановке и под Смоленском поэтические строки:

Великодушный русский воин,
Всеобщих ты похвал достоин,
Себя и юных двух сынов, -
Приносишь все Царю и Богу...
Вешал: Сынов не пожалеем,
Готов я с ними вместе лечь,
Чтоб злобу лишь врагов пресечь!
Мы, Россы, умирать умеем!

О том, как участвовали сыновья Раевского в Салтановском деле, мы узнаем из письма Н.Н. Раевского к сестре жены Екатерине Алексеевне Константиновой: «Вы, верно, слышали о страшном деле, бывшем у меня с маршалом Даву... Сын мой высказал себя молодцом, а Николай даже во время самого сильного огня беспрестанно шутил. Этому пуля порвала брюки; оба сына повышены чином, а я получил контузию в грудь, по-видимому, не опасную».

Отраженный в десятках книг, в мемуарной и художественной литературе, ставший темой народных песен, подвиг Раевского не раз вдохновлял и художников. В 1810-е годы известный в то время живописец и гравер С. Карделли посвятил битве под Салтановкой гравюру. Выполненная, возможно, еще во время войны 1812 года или сразу после нее, она была живым откликом художника на недавние героические события. Эта гравюра хранилась в семье Раевских. Сейчас она находится в историко-краеведческом музее в бывшем имении Н.Н. Раевского в деревне Разумовка Александровского района Кировоградской области. Она получена в дар от 80-летнего правнука Петра Михайловича Раевского, проживающего во Франции.

Подвигу Раевского посвящена картина художника Н.С. Самокиша, написанная к 100-летнему юбилею Отечественной войны 1812 года. На ней изображен Н.Н. Раевский с двумя сыновьями, с поднятой в правой руке шпагой, вполоборота к строю солдат Смоленского полка, стремительно идущих в атаку с развевающимся полковым знаменем. Картина эта находится в музее-панораме «Бородинская битва».

После сражения под Салтановкой имя Раевского стало известно всей армии. Он сделался одним из самых популярных русских генералов. Солдаты верили своему командиру и беззаветно шли за ним на любое самое трудное дело. Части, которыми командовал Раевский, отличались во многих боях.

Следующее решительное сражение состоялось 7 сентября 1812 года под селом Бородино. Курганная высота, господствовавшая над местностью, вошла в историю как «Батарея Раевского», т. к. обороняли ее солдаты 7-го пехотного корпуса генерала Раевского. Бородинское сражение - одно из самых кровопролитных в истории: потери с обеих сторон составили 100 тысяч человек (около 60 тысяч французов и 40 тысяч русских). Н.Н. Раевский писал: «Корпус мой так был рассеян, что даже по окончании битвы я едва мог собрать 700 человек. На другой день я имел также не более 1500».

Вот что впоследствии рассказывал Раевский об атаке французов на Курганную высоту: «После вторых выстрелов я услышал голос одного офицера, находившегося при мне на ординарцах и стоявшего от меня недалеко влево; он кричал: «Ваше превосходительство, спасайтесь!». Я оборотился и увидел шагах в пятнадцати от меня французских генералов, кои со штыками вперед вбегали в мой редут.

С трудом пробрался я к левому крылу, стоявшему в овраге, где вскочил на лошадь, и, взъехав на противоположные высоты, увидел, как генералы Васильчиков и Паскевич, вследствие данных мною повелений, устремились на неприятеля в одно время; как генералы Ермолов и граф Кутайсов, прибывшие в сию минуту и принявшие начальство над батальонами 19-го егерского полка, ударили и совершенно разбили голову сей колонны, которая была опрокинута и преследуема до самого оврага, лесом покрытого и впереди линии находящегося. Таким образом, колонна сия понесла совершенное поражение и командующий ею генерал Бонами, покрытый ранами, взят был в плен».

За участие в Бородинском сражении Н.Н. Раевский был представлен к награде орденом Александра Невского со следующей характеристикой: «Как храбрый и достойный генерал с отличным мужеством отражал неприятеля, подавая собою пример». Необычайное мужество Н.Н. Раевского было отмечено Наполеоном, его знаменитая фраза - «этот русский генерал сделан из материала, из которого делаются маршалы» - совершенно точно характеризует русского полководца, мудрого, мужественного человека.

На военном совете в Филях Н.Н. Раевский поддержал главнокомандующего М.И. Кутузова, он одним из первых осознал необходимость «сберечь армию, соединиться к тем войскам, которые идут к ней на подкрепление, и самим уступлением Москвы приготовить неизбежную гибель неприятелю». В своем выступлении на военном совете Раевский сказал, что «не от Москвы зависит спасение России... более всего должно сберечь войска... оставить Москву без сражения, что я говорю как солдат».

После сражения у Малоярославца армия Наполеона, преследуемая русскими, покатилась к западным границам России. Вскоре израненный, с многочисленными контузиями генерал Раевский вынужден был оставить армию. Но в 1813 году он вернулся в строй, приняв командование гренадерским корпусом. Впереди крупные сражения в Пруссии - в Кеншеворте, Бауцене, Дрездене и «битва народов» под Лейпцигом. Корпус гренадеров Раевского держался непоколебимо, окруженный со всех сторон, отражал атаки неприятеля. Французская кавалерия была опрокинута и обратилась в бегство. Тяжело раненный пулей в грудь генерал Раевский командовал корпусом до конца сражения. За этот подвиг он был произведен в генералы от кавалерии.

Семейное предание гласит, что император хотел присвоить Н.Н. Раевскому титул графа, но генерал в иносказательной форме на французском языке ответил - «Я - Раевский. И этим все сказано». Помимо выдающегося военного дарования и огромного боевого опыта, он обладал обширными знаниями, глубиной и самостоятельностью суждений. Значительные комментарии, заметки Раевского приняты были французским историком Жомини для своего капитального труда о войне 1812-1814 годов. В разгроме захватчиков велика заслуга народа, не раз подчеркивал Н.Н. Раевский: «Мужики более, чем войска, победили французов».

Обаяние Раевского отмечали все, его знавшие. «Всегда спокойный, приветливый скромный... Он был всегда тот же со старшими и равными себе в кругу друзей, знакомых и незнакомых, перед войсками в огне битв и среди их в мирное время», - так характеризовал великого человека, героя войны Денис Давыдов.

Впереди был Париж. Решающее сражение за Париж началось утром 18 марта 1814 года. Накануне было обнародовано воззвание к парижанам:

«Обитатели Парижа! Союзная армия у стен ваших.
Цель их прибытия - надежда искреннего и простого
примирения с вами. Уже двадцать лет Европа утопает
в крови и слезах... Союзные монархи чистосердечно
желают найти во Франции благотворную власть,
могущую укрепить союз со всеми народами и правительством».

После упорного сопротивления Париж капитулировал. Ожесточенный бой длился несколько часов. Акт о капитуляции Парижа подписывал М.Ф. Орлов, будущий зять генерала Н.Н. Раевского.

Во взятии Парижа принимало участие до 100 000 человек, из них русских войск - 63 400 человек. Столица Франции сохранила свой историко-архитектурный облик, осталась целой и невредимой благодаря решению Императора Александра I не мстить за пожар Москвы, пощадить город великой европейской культуры. Александр Благословенный много сделал для Парижа: он освободил дома парижан от солдатского постоя, запретил мародерство, отпустил всех пленных, сказав, что никогда не воевал с французским народом, а с его кровавым тираном. Поэтому и вступление русских войск в город было встречено парижанами восторженно.

19 марта 1814 года войска торжественно вошли в Париж. Непрестанно гремели восклицания: «Да здравствует Император Александр. Генерал Раевский, награжденный орденом Святого Георгия II степени, был назначен комендантом Парижа.

В августе 1815 года Император Александр Павлович назначил маневры на полях Шампани, - своеобразный смотр блеска русской армии. В смотре принимали участие такие прославленные генералы русской армии, как Н.Н. Раевский, Ф.В. Остен-Сакен, И.П. Паскевич, М.С. Воронцов. На маневры, происходившие в годовщину Бородинского сражения, были приглашены император Австрии, король Пруссии, князь Шварценберг, герцог Веллингтон, принц Леопольд Кобургский, много сановников и военачальников. Прекрасные дамы Парижа, Реймса, Шалона, Труа и других городов прибыли сюда. Число зрителей составляло от 8 до 10 тысяч.

В восьмом часу армия стояла в боевом порядке напротив высоты Монтэме. По сигналам войска приветствовали появление русского императора и союзных монархов троекратным «Ура». После следующих трех выстрелов почти полтораста тысяч человек пришли в движение и вскоре исчезли в облаках пыли, а когда она улеглась, то вместо прежнего порядка в несколько рядов предстало каре. Александр Павлович, австрийский император и король Пруссии в сопровождении свиты объехали все фасы каре, приветствуя войска, которые встретили их барабанным боем, музыкой и восклицаниями.

Войска, построясь к церемониальному маршу, прошли мимо Государя. Император Александр Павлович с обнаженной шпагой, командуя армией, обращался к венценосным союзникам, называя их по фамилиям корпусных, дивизионных и бригадных командиров, номера корпусов, дивизий, имена полков... Этот поток был нескончаем. Заиграла музыка, и войска с троекратным «Ура!» отдали честь Государю; по последнему сигналу в артиллерии и пехоте раздался беглый огонь, и войска скрылись в густых облаках пыли и пламени.

Весь маневр длился около двух с половиной часов. Блестящее состояние русской армии, вооружения, обмундирования, здоровый вид солдат, быстрота и правильность боевых построений вызвали немалое удивление собравшихся зрителей. Француженки по достоинству оценили подтянутых русских офицеров, их блестящее знание французского языка, благородные манеры, великодушие.

Еще в начале марта 1814 года М.С. Воронцов сообщал в письме к Н.Н. Раевскому, что надеется быть в мае в России, что он и Ермолов хотели бы служить под началом Н.Н. Раевского и быть достойным его дружбы. Передовые офицеры России здесь, в Европе, понимали абсурдность крепостного права в лапотной России, они строили планы переустройства государства. Императору Александру открыто сообщалось об их намерении создать общество для поиска путей освобождения крестьян от крепостной зависимости.

В «Записках» С.Г. Волконского содержатся сведения, что М.С. Воронцов подписал вместе с М.Ф. Орловым, И.В. Васильчиковым и Д.Н. Блудовым адрес о ликвидации крепостного права, представленный императору Александру Павловичу еще в 1815 году. Вопрос об отмене крепостного права занимал все просвещенные умы. Поэт Батюшков, служивший при Н.Н. Раевском, считал, что Александр I должен был провозгласить отмену крепостного права в Париже.

В послевоенное время карьерный рост генерала Раевского остановился. До 1824 года Николай Николаевич занимал должность командира армейского корпуса, а затем ушел в отставку. Прославленный герой, любимый народом, не был оценен по достоинству. Человечность и глубокая порядочность, высокая образованность выделяли Н.Н. Раевского среди многих его сподвижников. Независимость, гордая язвительность Н.Н. Раевского нажили ему немало врагов среди свитских генералов и боевых командиров.

В личных бумагах Александр I сохранилась его собственная записка, составленная по тайному доносу: «Ермолов Раевский Киселев Михаил Орлов Гр. Гурьев Дм. Столыпин и многие другие из генералов, полковых командиров, сверх того большая часть разных штаб- и обер-офицеров».

В этом списке лиц, подозреваемых в заговоре против самодержавия, сделанном самим царем, имя Раевского значится вторым.

И.Д. Якушкин вспоминает слова царя, обращенные к начальнику штаба П.М. Волконскому:

«Эти люди могут, кого хотят, возвысить или уронить в общем мнении». Александр I не замедлил обезопасить себя от слишком активной и явно «не своей» личности Н.Н. Раевского. Он прекрасно знал, что за этим генералом солдаты пойдут, закрыв глаза, на бой и даже на гибель. Высочайшим приказом 25 ноября 1824 года Н.Н. Раевский был уволен от командования четвертым пехотным корпусом «до излечения болезни».

А.П. Ермолов, предчувствуя тайные мотивы увольнения Н.Н. Раевского, отозвался на это событие в письме к А.А. Закревскому 20 января 1825 года: «Отпуск Раевского кажется продолжительным. И едва ли, по состоянию здоровья его, возвратится он на службу... До меня дошел слух о каких-то будто бы неприятностях, но верного не знаю». Декабристы признавались впоследствии, что в случае успеха их восстания, они предложили бы войти в новое правительство А.П. Ермолову, Н.Н. Раевскому, М.М. Сперанскому, Н.С. Мордвинову.

Генерал Н.Н. Раевский знал силу своего влияния, почти гипнотическую, на близких, на офицеров. Но желая уберечь свою семью от назревавшей исторической бури, он требовал от сыновей и будущих зятей клятвы не вступать в общество декабристов. Но идеи сильней людей, как верно заметил декабрист М.С. Лунин. В декабристский водоворот были вовлечены все дети Н.Н. Раевского-старшего.

Генеральша Софья Алексеевна, со свойственной ей женской категоричностью, выразила свою позицию в позднейшем письме к дочери Марии Волонской в Сибирь: «Немного добродетели нужно было, чтобы не жениться, когда человек принадлежал к этому проклятому заговору.

Раевский «не верил в дело этих молодых романтиков, старался их удержать, но вообще дерзость, порыв он уважал как «безумство храбрых», они были и ему свойственны», - писала Т. Галушко.

О характере генерала рассказал знавший его лично А.С. Пушкин: «Я не видел в нем героя, славу Русского войска, я в нем видел и любил человека с ясным умом, с простой прекрасной душой, снисходительного, попечительного друга, всегда милого, ласкового хозяина. Свидетель Екатерининского века, памятник 12-го года, человек без предрассудков, с сильным характером и чувствительным, он невольно привяжет к себе всякого, кто только достоин понимать и ценить его высокие качества».

«Верный друг, нежный отец, истинный сын Отечества и православной нашей церкви, он сохранил до последнего своего дыхания отличительную черту своего сердца - способность любить... Память его драгоценна Отечеству; имя его вечно будет славно в Русской армии, а жизнь принадлежит истории», - писал о Николае Николаевиче его зять М.Ф. Орлов.

После трагедии 1825 года Н.Н. Раевский ежедневно, ежеминутно думал о судьбе дочери Марии, последовавшей за мужем С.Г. Волконским в Сибирь. После тяжелого расставания с дочерью, Николай Николаевич написал сыну Николаю на Кавказ, что отныне он все видит в черном цвете - «черные мысли, черная жизнь». Он оставил Николаю свое последнее завещание «препоручить участь сестры моей). Раевский сам просил императора Николая I не допустить, чтобы дочь и внуки героя Бородинской битвы стали поселянами в Сибири. Николай I на все просьбы генерала Раевского облегчить судьбу его дочери отвечал отказом.

В начале уже XX века, в 1908 году, правнук Раевского-старшего Петр Михайлович встретился с сыном декабриста Н.В. Давыдовым, в то время уже глубоким стариком. Он рассказал П.М. Раевскому, что в 1829 году в Елисаветграде (Кировограде) в 40 верстах от родового имения Раевских Болтышки, проходили маневры, на которых присутствовал Николай. Н.Н. Раевский-старший поехал просить императора «облегчить участь его дочери в Сибири». По всей вероятности, Николай I догадался об этом и обошелся с отставным генералом очень холодно. Огорченный этим, Раевский вернулся в имении Болтышка, проскакав верхом без остановки 40 верст. После этого он заболел и умер 16 сентября 1829 года.

16 сентября 1829 года - черная дата в семье Раевских, «Выстроенный им идеальный мир большой, дружной семьи утоплен - 1825 год разрушил семью и дом до основания. В детях были его надежды. Их отняли, и он умер», - отмечала Т. Галушко. Действительно, отношение генерала к детям было особенным, он никогда не уставал заботиться о них. Он учил своего взрослого сына, командира полка: «Не будь ленив ни физически, ни морально. Тебе стыдно оставаться на ряду с теми, кои не получили никакого образования; убегай фамильярства со старшими и младшими, но будь искателен благородным образом, служи не как слепая машина, старайся узнавать и обстоятельства, и что для них делается».

Он воспитал своих сыновей и дочерей так, что они стали гордостью России, проявили себя на многих видных государственных постах, были выдающимися военными и учеными. Пример отца, деда, прадеда Н.Н. Раевского-старшего - это лучший образец для подражания, урок всем отцам. Все четыре поколения Раевских называли своих первенцев Николаями в честь великого прапрадеда, прадеда, деда, отца Николая Николаевича Раевского-старшего. Такой же искренней любовью отвечали Николаю Николаевичу его дети.

М.В. Юзефович оставил рассказ о том, как сын генерала Николай Николаевич Раевский-младший перенес известие о кончине своего отца: «Известие это до того поразило сына, что я во всю мою жизнь не видел женщины, рыдавшей как он... Спустя несколько месяцев я навестил его в деревне. У него в кабинете стояли на бюро акварельные портреты матери, брата и сестер и тут же лежал завернутый в бумагу портрет отца. Когда я развернул его и хотел поставить с другими, этот десятивершковый атлет стал просить меня дрожащим голосом, чтобы я завернул потрет отца, говоря: «К стыду моему, я до сих пор еще не могу привыкнуть видеть черты отца», и при этих словах слезы потекли у него по лицу».

Согласно завещанию, Николая Николаевича Раевского похоронили в Разумовке, входившей в родовое имение. Погребение состоялось 19 сентября 1829 года на вершине холма. А через 4 года над могилой генерала от кавалерии Николая Николаевича Раевского началось сооружение белокаменной церкви вместо старенькой деревянной. Возведение Крестовоздвиженской церкви осуществлялось на средства зятя генерала Михаила Федоровича Орлова, боевых друзей генерала, по воле его старшей дочери Екатерины Орловой. Над прахом Н.Н. Раевского возведен каменный цилиндрический пантеон, расположенный в центре просторного склепа под церковью. На могильной плите его были начертаны предложенные Михаилом Орловым слова:

Он был в Смоленске щит,
В Париже - меч России.

Михаил Федорович в составленном им некрологе в память о тесте писал, что «судьба определила Раевскому в Дашковке и в Париже нанести Наполеону первый и последний удар». «Верный друг, нежный отец, истинный сын Отечества, православной нашей церкви, он сохранил до последнего своего дыхания отличительную черту своего сердца - способность любить. Память его драгоценна Отечеству; имя его вечно будет славно в Русской армии, а жизнь принадлежит истории», - писал о тесте М.Ф. Орлов.

После смерти Раевского его семья оказалась в тяжелом материальном положении. Софья Алексеевна, жена Раевского, обратилась к Пушкину с просьбой похлопотать о пенсии. И хотя сам поэт не пользовался благосклонностью царя, он незамедлительно обратился к шефу жандармов Бенкендорфу с письмом: «Весьма не вовремя хочу прибегнуть к благосклонности вашего превосходительства, но священный долг меня к тому обязывает. Я связан узами дружбы и признательности с семейством, которое ныне находится в большом несчастьи. Вдова генерала Раевского пишет ко мне и просит предпринять шаги в ее пользу перед теми, кто мог бы довести ее голос до престола его величества.

Уже то, что она с этим обратилась ко мне, свидетельствует, до какой степени у нее мало друзей, надежд и способов. Половина семьи в ссылке, другая накануне полного разорения. Доходов едва хватает на уплату процентов громадного долга. Г-жа Раевская ходатайствует, чтобы полное жалование ее мужа было обращено ей в пенсию с переходом, в случае ее смерти, к ее дочерям. Этого будет достаточно, чтобы предохранить ее от нищеты. Обращаюсь к вам, генерал, надеюсь заинтересовать скорее воина, чем министра, и скорее человека с добрым сердцем, чем государственного мужа, судьбою вдовы героя 1812 года, великого человека, жизнь которого была столь блистательна, а смерть так печальна». Имущественные дела Раевских были устроены императором Николаем Павловичем, благодаря обращению Пушкина.

Умер Н.Н. Раевский, в бедности. В одном из последних писем сыну Николаю он писал: «Мое положение такое, что я и в деревне чем жить весьма умеренно едва-едва умею и впредь лучшего не вижу... я креплюсь духом... но будущность сестер и всех вас мне тягостна».

На смерть прославленного героя Отечественной войны откликнулась общественность России. Русские газеты и журналы поместили на своих страницах «Некрологию генерала от Кавалерии Николая Николаевича Раевского». Она была напечатана в «Русском Инвалиде», в «С.-Петербургских ведомостях», в «Московском телеграфе», в «Московских ведомостях», в «Военном журнале». «Некрология» была напечатана без подписи, но автором ее являлся зять Николая Николаевича М.Ф. Орлов, на протяжении многих лет живший рядом с Раевским. Откликнулся на смерть генерала и Пушкин.

В первом номере «Литературной газеты» от 1 января 1830 года была напечатана его заметка без подписи: «В конце истекшего года вышла в свет Некрология генерала от Кавалерии Раевского, умершего 16 (29 по новому стилю. - ред.) сентября 1929 года. Сие сжатое обозрение, писанное, как нам кажется, человеком, сведущим в военном деле, отличается благородною теплотою слога и чувств. Желательно, чтобы то же перо описало пространнее подвиги и приватную жизнь героя и добродетельного человека. С удивлением заметили мы непонятное упущение со стороны неизвестного некролога; он не упомянул о двух отроках, приведенных отцом на поля сражений в кровавом 1812 году!.. Отечество того не забыло».

Народ хранит благодарную память о Николае Николаевиче Раевском-старшем.

[img2]aHR0cHM6Ly9wcC51c2VyYXBpLmNvbS9jODU2MTMyL3Y4NTYxMzIyMDMvNzNlMzgva0hJTzAySzhoLTguanBn[/img2]

В.Л. Боровиковский (1757-1825). Портрет Софьи Алексеевны Раевской, рожд. Константиновой (25.08.1769 - 16.12.1844). 1813. Холст, масло. 66,5 х 55,5 см. Всероссийский музей А.С. Пушкина, С.-Петербург.