[img2]aHR0cHM6Ly9wcC51c2VyYXBpLmNvbS9jODU2MTMyL3Y4NTYxMzIyMDMvNzNlODUvazJsS0tqWmFmcDQuanBn[/img2]

Пётр Васильевич Басин (1793-1877). Портрет Екатерины Николаевны Орловой, рожд. Раевской (10.04.1797 - 22.01.1885), дочери генерала Н.Н. Раевского. 1823 (1827) г. Кость, акварель, гуашь. 8,3 х 7 см. Всероссийский музей А.С. Пушкина, С.-Петербург.

[img2]aHR0cHM6Ly9wcC51c2VyYXBpLmNvbS9jODU2MTMyL3Y4NTYxMzIyMDMvNzNlNjcvQTB4UVFDbEtMT1UuanBn[/img2]

Ансельм-Франсуа Лагрене (1774–1832). Портрет Екатерины Николаевны Орловой, рожд. Раевской (10.04.1797 - 22.01.1885), дочери генерала Н.Н. Раевского. 1829/1832.

«Женщина необыкновенная»

(о любви А.С. Пушкина к Е.Н. Раевской и путешествии поэта в Гурзуф)

С именем Екатерины Николаевны Раевской связаны многие произведения поэта. Современники говорили, что она покоряла людей твердым, независимым характером и прямотой слова. Кишиневские друзья её мужа, декабриста М.Ф. Орлова, за эти качества шутливо называли её «Марфой-посадницей».

Но с сильным характером в ней соединялись душевная мягкость, чувствительность и доброта. Самоотверженно заботилась она о родителях, братьях и сёстрах, приходила им на помощь в моменты самых трудных житейских испытаний. Это она посылает деньги и часы арестованным по делу декабристов братьям. Единственная в семье, она сочувствовала желанию младшей сестры Марии уехать в Сибирь к мужу С.Г. Волконскому.

Она просила брата Александра «сдержать себя» и не препятствовать ей: «Её сын найдёт покровительство и поддержку, - писала она ему в мае 1826 г., - её же муж (ни от кого) не может надеяться на жалость и утешение, Кроме неё». Она верит, что Мария Николаевна «сможет ещё найти счастье в своей преданности к мужу, в выполнении своих обязанностей по отношению к нему». В другом письме брату она признается: «Ничто не удержало бы меня на месте Марии - поехать за мужем я считала бы своим первым долгом» (август 1826 г.).

Как все Раевские, Екатерина Николаевна была прекрасно образованна: в совершенстве знала она французский и английский языки, с детства отличалась начитанностью и горячей любовью к литературе. Сильно развитое поэтическое чувство и воображение, хороший художественный вкус сделали её тонкой ценительницей замечательных произведений русских и иностранных авторов. До нас дошли два отзыва Е. Раевской о произведениях Пушкина. Они обнаруживают независимость от чужих мнений и объективность её литературных суждений и оценок.

Он (Пушкин.- Н.Л.) только что кончил оду на Наполеона, - пишет она брату Александру, - которая, по моему скромному мнению, хороша, сколько я могу судить, слышав её частью один раз (письмо Александру Раевскому, ноябрь 1821 г.).

8 декабря 1822 г. она снова писала брату: «Посылаю тебе письмо, кажется, от Пушкина... Пушкин послал Николаю отрывок поэмы, которую не думает ни печатать, ни кончать. Это странный замысел, отзывающийся, как мне кажется, чтением Байрона». Это, конечно, «Братья разбойники», отрывок незавершенной поэмы Пушкина о разбойниках.

Екатерина Николаевна прожила долгую жизнь (1797-1885). Я. Грот, автор книги «Пушкин, его лицейские товарищи и наставники», ещё застал её в живых и познакомился с нею. Он почерпнул из бесед с Е.Н. Орловой ценные сведения о Пушкине, её отце, муже и братьях, опубликованные им в книге. И в свои старческие годы она производила все ещё сильное впечатление: «Эта замечательная женщина, - писал Грот, - сохраняет... всю свежесть своего живого ума, ясность души и приветливость общительного нрава; она по-прежнему следит за литературой, и то, что пишется о Пушкине, не ускользает от её внимания».

Е.Н. Раевская-Орлова оставила значительный след в творчестве Пушкина. С её именем связан цикл южных романтических произведений поэта. Известный пушкинист Б.В. Томашевский относил к этому циклу крымскую элегию «Редеет облаков летучая гряда...», стихотворение «Увы, зачем она блистает...», заключительные стихи «Бахчисарайского фонтана» («Я помню столь же милый взгляд...»). И любовь, и лирические отзвуки её Томашевский ограничивал только югом. «Позже Пушкину уже невозможно было вернуться к романтическим настроениям 1822 г. Кончилась, по-видимому, и сама любовь». Однако поэтические отзвуки крымской любви продолжались и позже в творчестве Пушкина. Цикл стихов, посвященных Е. Раевской-Орловой, может быть пополнен.

За романтической идеализацией любимой женщины в южной лирике и «Бахчисарайском фонтане» следуют воспоминания о пережитом, более объективное изображение её душевного склада и новое обращение к её образу в произведениях после восстания декабристов.

В 1821 г. она стала женой декабриста М.Ф. Орлова. В связи с событиями 14 декабря М.Ф. Орлов был арестован в Москве и привезен в Петропавловскую крепость. В январе 1821 г., когда «Союз благоденствия» был распущен, он вышел из его состава, но в Южное общество не вступил. В восстании 14 декабря Орлов участия не принимал. Заступничество брата, А.Ф. Орлова, активно подавлявшего восстание декабристов и пользовавшегося расположением царя, благоприятно решило судьбу Михаила Федоровича: его выслали в деревню Милятино, Калужской губернии, под надзор полиции с обязательством жить там безвыездно.

Чувство Пушкина к Е. Раевской, зародившееся в Петербурге, жило в душе поэта и на Кавказе:

Душа, как прежде, каждый час
Полна томительною думой...

(«Руслан и Людмила». Эпилог)

Он был сосредоточен на своем живом и сильном чувстве. Им проникнута элегия «Погасло дневное светило...». Впервые Пушкин упоминает о ней в письме к брату: «...морем отправились мы мимо полуденных берегов Тавриды, в Юрзуф, где находилось семейство Раевского.

Ночью на корабле написал я элегию, которую тебе присылаю». Элегия напечатана в «Сыне отечества», по желанию автора, без подписи, с заведомо неверной датой: «Чёрное море, 1820 сентябрь».

Сам же поэт признавался, что элегия написана на корабле, когда он плыл из Феодосии в Гурзуф ночью 19 августа. В Керчи для морского путешествия в распоряжение генерала дали военный бриг «Мингрелня». На нём Раевские и Пушкин плыли до Гурзуфа. «По словам одной из спутниц (М.Н. Раевской. - Н.Л.), в ночь перед Гурзуфом Пушкин расхаживал по палубе в задумчивости и что-то бормотал про себя». Поэт сочинял элегию «Погасло дневное светило...».

Пушкинисты отмечали трудно поддающиеся объяснению стихи элегии:

Я вижу берег отдалённый,
Земли полуденной волшебные края;
С волненьем и тоской туда стремлюся я,
Воспоминаньем упоённый...
Я вспомнил прежних лет безумную любовь,
И всё, чем я страдал, и всё, что сердцу мило,
Желаний и надежд томительный обман...

С берегами Крыма, которые Пушкин впервые видит, он связывает свои любовные воспоминания. Это место казалось неясным.

Имя Екатерины Николаевны снимает эту неясность. Пушкин всю ночь не слал, с волнением приближаясь к Гурзуфу, где находилась вдохновительница элегии, девушка, которую он полюбил ещё до отъезда на юг. Поэтому впервые увиденное место пробуждает воспоминание о прежней любви к ней. Это воспоминание рождает «слёзы вновь», вызывает привычные любовные волнения:

Душа кипит и замирает;
Мечта знакомая вокруг меня летает.

(«Погасло дневное светило...»)

В Гурзуфе «посреди семейства почтенного Раевского» Пушкин провел три недели, «счастливейшие минуты в своей жизни». Поэт называл Крым «прелестным краем» и особенно любил Гурзуф, Вот что рассказывали об этом живописном уголке знатоки края, «Горы небольшим полукругом облегают тамошнее море. С севера загораживает Чатырдаг, с востока Аюдаг заслоняет от палящих лучей солнца; оттого в Гурзуфе такой превосходный, умеренный климат и такая роскошь растительности. Одна скала поднимается над самым домом, где жил Пушкин. Гурзуф расположен на скате». «...Сама Швейцария едва ли представляет такое разнообразие видов, такую роскошь в произрастаниях, такую ясность неба и зелени - сверх того украшенные, дополненные грозным океаном... со всеми изменениями своих цветов...»

«Лучшая дача... принадлежала тогда бывшему одесскому генерал-губернатору герцогу Ришелье. Это был довольно большой двухэтажный дом, с двумя балконами, один на море, другой в горы, и с обширным садом. Кругом и ближе к морю разбросана татарская деревушка». Годами дом этот пустовал. Сам хозяин бывал в нем только дважды - в 1811-1812 гг. В летние же месяцы в нём жили путешественники, знакомые герцога.

По словам его посетителей, этот двухэтажный «воздушный» замок неудобный и безвкусно построенный, «весь состоял из лестниц и галерей, кроме двух или трех маленьких комнат внизу, выделенных в середине здания...» В нем и разместились Раевские. «Виды с балкона дома... на горы и особенно на очаровательный залив, служащий лучшим местом купаний на южном берегу, выше всякого описания».

Татарская деревушка с узенькими улочками, с глиняными саклями, окруженными садами, славилась своими кипарисами, «...в особенности один экземпляр этого дерева едва ли не современника первого приобретателя дачи, дюка де Ришелье, по необыкновенному росту можно назвать первым на южном берегу: сверху донизу он густо покрыт ветвями, так что исключительно заслуживает названия «темного» кипариса. Все аллеи окаймлены редкими стелющимися цветами, розами, лаврами, миртами».

В Гурзуфе, вспоминала М.Н. Волконская, Пушкин выделял старшую из сестер Раевских, с ней он «особенно любезничал» и «спорил о литературе». Ему были дороги её замечания и литературные оценки. Николай Раевский и Пушкин выбрали для чтения том сочинений Байрона... В тех случаях, по словам Екатерины Николаевны, «когда они не понимали какого-нибудь слова, то, не имея лексикона, посылали наверх к ней за справкой». В Гурзуфе Пушкин общался только с Раевскими. У нас нет никаких сведений о том, что он встречался в Крыму с молодыми женщинами, не принадлежащими к семье генерала. В Крыму чувство поэта к Екатерине Николаевне пробудилось с новой силой. В «Отрывках из Путешествия Онегина» Пушкин признавался:

А там, меж хижинок татар...
Какой во мне проснулся жар!
Какой волшебною тоскою
Стеснялась пламенная грудь!
Но, муза! прошлое забудь.

В Гурзуфе написана элегия «Увы, зачем она блистает...». Пушкин посвящает стихотворение серьёзно больной в то время Екатерине Николаевне:

Она приметно увядает
Во цвете юности живой...

Элегия проникнута глубоким чувством поэта:

Спешу в волненье дум тяжёлых,
Сокрыв уныние моё,
Наслушаться речей весёлых
И наглядеться на неё.

Но разлука была неизбежной. Е. Раевской посвящено и стихотворение «К***»:

Зачем безвременную скуку
Зловещей думою питать,
И неизбежную разлуку
В унынье робком ожидать?

День расставания поэт называет «днем страдания». 5 сентября вместе с генералом Раевским и его сыном Николаем Пушкин выехал из Гурзуфа. 8 сентября они посетили ханский дворец (хан-сарай), видели «фонтан слез», «Сельсебиль» (райский источник). Из Бахчисарая Пушкин и его спутники приехали в Симферополь. Вероятно, Пушкин ездил с Раевскими, отцом и сыном, и в имение их родственников Бороздиных «Саблы», где продолжала свой отдых С.А. Раевская с дочерьми. Это имение находилось в 15 верстах от Симферополя. Расставшись с Раевскими, поэт отправился к месту своей службы в Кишинёв.

В конце ноября 1820 г. Пушкин встретил Раевских в Каменке. Здесь на берегу Тясмина были созданы элегия «Редеет облаков летучая гряда...», стихотворение «Нереида» и черновой набросок первой строфы стихотворения «Кто видел край, где роскошью природы...». Крымские впечатления в этих стихотворениях сливаются с женским образом.

Златой предел! любимый край Эльвины,
К тебе летят желания мои!
Я помню скал прибрежные стремнины,
Я помню вод весёлые струи,
И тень, и шум - и красные долины.

(«Кто видел край, где роскошью природы...»)

«Увядшие равнины», «дремлющий залив», «чёрных скал вершины» (в стихотворении «Редеет облаков...». - Н.Л.) - это пейзаж Каменки. Здесь, найдя на небе знакомую звезду, Пушкин вспомнил Гурзуф и «полуденные волны» (в рукописи - «таврические») и «деву милую»:

Там некогда в горах, сердечной думы полный,
Над морем я влачил задумчивую лень,
Когда на хижины сходила ночи тень -
И дева юная во мгле тебя искала
И именем своим подругам называла.

(«Редеет облаков летучая гряда...»)

Только что написанные в Каменке стихи были известны в кругу друзей. Екатерина Николаевна читала и элегию, и другие стихотворения Пушкина.

В трёх заветных для Пушкина стихах рассказывалось о Екатерине Николаевне, и поэт не хотел предавать их печати.

После Гурзуфа и Каменки Пушкин встречался с Екатериной Николаевной в Кишиневе, Киеве, Одессе, Москве и, вероятно, в Петербурге. Одна из их встреч произошла в начале 1821 г. в Киеве, куда Пушкин приехал с братьями Давыдовыми на «контракты» (ежегодную зимнюю ярмарку). Он жил у Раевских. Гости и родные узнали в это время, что Екатерина Николаевна приняла предложение М.Ф. Орлова выйти за него замуж. В лирике Пушкина 1821 г. вновь появляются стихи, посвященные Е.Н. Раевской. Но теперь её характеристика менее идеализированная:

Взгляни на милую, когда своё чело
Она пред зеркалом цветами окружает,
Играет локоном, и верное стекло
Улыбку, хитрый взор и гордость отражает.

(«Красавица перед зеркалом»)

Хитрый взор, вместо «милого», «волшебного», более точно передает характер гордой красавицы.

Стихотворение «Дева» представляет собой как бы реплику из дружеского диалога:

Я говорил тебе: страшися девы милой!
Я знал: она сердца влечёт невольной силой.
Неосторожный друг, я знал: нельзя при ней
Иную замечать, иных искать очей
Надежду потеряв, забыв измены сладость,
Пылает близ неё задумчивая младость;
Любимцы счастия, наперсники судьбы
Смиренно ей несут влюбленные мольбы;
Но дева гордая их чувства ненавидит
И, очи опустив, не внемлет и не видит.

И эти стихи характеристичны, они раскрывают индивидуальную особенность Екатерины Николаевны. Окруженная постоянным поклонением, она оставалась совершенно равнодушной, безучастной к поэту.

В Кишиневе Пушкин живет дорогими для него воспоминаниями, он переносится воображением в Гурзуф, где был счастлив, и заканчивает начатое в Каменке стихотворение «Кто видел край, где роскошью природы...». В рукописи сохранились стихи, не вошедшие в окончательный текст:

Приду ли вновь, поклонник муз и мира,
Забыв молву и света суеты,
На берегах весёлого Салгира
Воспоминать души моей мечты?

В конце мая -начале июня 1821 г. Орловы приезжают в Кишинев. Летом у них гостит Н.Н. Раевский-старший с женой и дочерьми. Пушкин был частым гостем в доме Орловых.

В поэме «Кавказский пленник» «...тайный глас души» самого поэта созвучен с переживаниями пленника:

...в нём теснились Воспоминанья прошлых дней...
Лежала в сердце, как свинец,
Тоска любви без упованья.

Особой психологической конкретностью отличаются описания душевных переживаний пленника, в них отразился личный любовный опыт поэта, его уединенные мечты (вариант: неразделенные мечты):

Нет, я не знал любви взаимной,
Любил один, страдал один.

Некоторые из черновых набросков напоминают «любовный бред» «Бахчисарайского фонтана»:

Безумец! Я любви желал.
Я полюбил! Мятежной страсти
Я пламень роковой познал.
Огонь и жажду я познал.

Как виденье, призрак, слегка намечен образ возлюбленной героя:

Я вижу образ вечно милый;
Его зову, к нему стремлюсь,
Молчу, не вижу, не внимаю;
Тебе в забвеньи предаюсь
И тайный призрак обнимаю.
Об нём в пустыне слёзы лью;
Повсюду он со мною бродит
И мрачную тоску наводит
На душу сирую мою.

В поэме, как и в лирике, с темой несчастной любви как её исход соседствует тема смерти:

Умру вдали брегов желанных;
Мне будет гробом эта степь.

К 1822 г. поэт «безотрадно испытал» и расцвет своей любви к Е.Н. Раевской-Орловой и её завершение: любимая стала женой приятеля, М.Ф. Орлова, а в начале января 1822 г. вместе с мужем уехала в Киев и, вероятно, уже больше в Кишинев не возвращалась. В январе 1822 г. Пушкин с ней простился.

Летом 1822 г. начинается основная работа над крымской поэмой, вдохновленной воспоминаниями об Е. Орловой. «Бахчисарайский фонтан» создавался как раз в то время, когда вдохновительница поэта отдыхала в Крыму. В эпилоге поэмы Пушкин выражал свою заветную мечту:

Приду на склон приморских гор,
Воспоминаний тайных полный,
И вновь таврические волны
Обрадуют мой жадный взор.

Интимным характером поэмы объясняется, по-видимому, и то обстоятельство, что Пушкин, охотно делившийся с друзьями поэтическими замыслами, очень редко упоминает в письмах о «Бахчисарайском фонтане». Он писал эту поэму, по его словам, для себя, не желая печатать. Впервые о крымской поэме Пушкин сообщал брату 25 августа 1823 г. из Одессы.

Накануне выхода в свет «Бахчисарайского фонтана» (8 февраля 1824 г.) он писал А.А. Бестужеву: «Радуюсь, что мой «Фонтан» шумит. Недостаток плана не моя вина. Я суеверно перекладывал в стихи рассказ молодой женщины. К нежным законам стиха я приноровлял звуки её милых и бесхитростных уст». Молодая женщина - Екатерина Раевская.

Осматривая в Бахчисарае вечный памятник любви хана к жене-христианке, Пушкин вспоминал, что она называла его «фонтаном слез». Это о ней писал поэт А. А. Дельвигу: «Я прежде слыхал о странном памятнике влюбленного хана. К** поэтически описывала мне его, называя «la fontaine des larmes» («фонтаном слез»). Вошед во дворец, увидел я испорченный фонтан; из заржавой железной трубки по каплям падала вода. Я обошел дворец с большой досадою на небрежение, в котором он истлевает, и на полуевропейские переделки некоторых комнат».

Ученые спорят о вдохновительнице поэмы, кто скрыт за этой литерой «К». Они называют имена С.С. Потоцкой-Киселёвой (Л.П. Гроссман), М.Н. Волконской (П.Е. Щеголев). Но литера «К» - начальная буква имени Катерина, как называли её родные и близкие люди. Возможно, Пушкин имел в виду именно Е.Н. Орлову.

В черновом варианте письма к Дельвигу воображение своей рассказчицы Пушкин называет поэтическим: «Поэтическое воображение «К». Переписывая дважды письмо и исправляя его, он трижды написал букву «К». «Трудно допустить, - справедливо замечал исследователь Пушкина А.М. Лобода, - чтобы Пушкин в частном письме к другу умышленно выбрал инициал, не соответствующий имени своей героини: проще было бы вовсе не упоминать о нем, если же так, то наиболее подходящим лицом для инициала К** будет Катерина Николаевна (Китти, Катя) Раевская». По всему вероятию, литера «К» - действительно начальная буква имени Катерина. Так поэт называет Екатерину Николаевну позже в письмах к Вяземскому.

Катенькой, Катериной постоянно именуется она в многочисленных письмах родных.

Пушкин использует конкретные факты биографии своей вдохновительницы и вводит их в сюжет «Бахчисарайского фонтана». В крымском предании упомянута только фамилия Потоцкой, похищенной Керим-Гиреем. Пушкин вводит в поэму эпизодический образ отца Марии и поэтично рассказывает о его любви к дочери:

Седой отец гордился ею
И звал отрадою своею
Для старика была закон
Её младенческая воля.
Одну заботу ведал он,
Чтоб дочери любимой доля
Была, как вешний день, ясна,
Чтоб и минутные печали
Её души не помрачали,
Чтоб даже замужем она
Воспоминала с умиленьем
Девичье время, дни забав,
Мелькнувших легким сновиденьем.

В этом рассказе вполне отразилась сердечная привязанность отца Раевского к Екатерине Николаевне, Н.Н. Раевский был заботливым и любящим отцом, но особую нежность проявлял к старшей дочери, которую в своих письмах неизменно ласково называл Катенькой. Она была его любимицей: «...вы близки мне, так как вы привязаны ко мне с вашего детства, вы ребенок моих забот моего сердца».

Он делает все возможное для её счастья. «Надеюсь вас увидеть счастливой в этой жизни...», - пишет он. Окруженная знатными и богатыми женихами, она никого не любила и не хотела выходить замуж. «Мой друг, - пишет озабоченный её будущим отец, - вы никого не полюбите до того, как будете замужем. Это правда, как вам говорили в моем присутствии в Киеве... Не найти, кто бы вас стоил. Это не лесть, моя дорогая дочь, я не слеп насчет своих детей, поверьте!.. Я не знаю ни одного молодого человека в Петербурге, которого я мог бы желать мужем для вас, я не знаю никого, кто бы был способен оценить вас...»

Толпы вельмож и богачей
Руки Марииной искали,
И много юношей по ней
В страданье тайном изнывали.
Но в тишине души своей
Она любви ещё не знала...

В «страданье тайном» юношей можно видеть намек и на любовь одного из них - самого поэта.

Реальный облик Екатерины Николаевны отражается не только в бесстрастии, «тишине души» героини, но и в её живости, в обаянии её молодости, душевной гармонии и красоты:

Все в ней пленяло: тихий нрав,
Движенья стройные, живые...

Но это красота страдающая, отмеченная ранним увяданием. Те же черты идеального женского образа знакомы по южной лирике («Увы, зачем она блистает...»).

У лирической красавицы тот же характер, те же душевные качества, что у героини поэмы: тихая, ясная душа, врожденная живость и грация движений. Заключительные стихи «Бахчисарайского фонтана», «любовный бред», навеяны безответной любовью поэта:

Я помню столь же милый взгляд
И красоту ещё земную,
Все думы сердца к ней летят,
Об ней в изгнании тоскую...
Безумец! полно! перестань,
Не оживляй тоски напрасной,
Мятежным снам любви несчастной
Заплачена тобою дань.

(«Бахчисарайский фонтан»)

Заглавие, указывающее, кому посвящен «Бахчисарайский фонтан», Пушкин густо зачеркнул чернилами. Зачеркнутыми оказались инициалы Н. Н. Р., что означало Николаю Николаевичу Раевскому. Пушкин не ввел при издании поэмы текст посвящения и тем самым отказался от намерения посвятить поэму другу. Но значение его в том, что он снова вводит нас в семью Раевских. Предание, положенное в основу сюжета крымской поэмы, знал Николай Николаевич, о чем свидетельствует один из вариантов вступления: «Давно печальное преданье ты мне поведал в первый раз». Оно было известно всей семье Раевских, всем сестрам. «Младые девы» тоже рассказывали это предание. И рассказ одной из них вдохновил поэта. Этой вдохновительницей, как нам представляется, была Е.Н. Раевская.

В 1824 г. возникает цикл стихотворений, снова навеянных крымскими воспоминаниями. «Крым у Пушкина, - пишет известный советский филолог Г.О. Винокур, - является поэтическим образом, который насыщен интенсивным любовным содержанием... Пушкин, вероятно, навсегда сохранил это чувство по отношению к Крыму. Он говорит о Крыме, как о любимой женщине, на которую в своё время недостаточно нагляделся...»

В связи с созданием образа Марины Мнишек в трагедии «Борис Годунов» Пушкин снова вспоминает Е. Орлову в письме к Вяземскому.

Ссылка в Михайловское разлучила Пушкина с его вдохновительницей. Новая их встреча произошла 26 декабря 1826 г, в салоне кн. 3.А. Волконской. Пушкин был свидетелем проявления великодушия и доброты Екатерины Николаевны и не мог не оценить их. «Сестра, - вспоминала Мария Николаевна, - видя, что я уезжаю без шубы испугалась за меня, и, сняв со своих плеч салоп на меху, надела его на меня. Кроме того, она снабдила меня книгами, шерстями для рукоделия и рисунками».

Видимо, Екатерину Орлову имел в виду Пушкин в стихотворении «Зимняя дорога», полном грусти, написанном после поездки в Москву в декабре 1826 г.

Скучно, грустно... Завтра, Нина,
Завтра, к милой возвратись,
Я забудусь у камина,
Загляжусь не наглядясь.

Звучно стрелка часовая
Мирный круг свой совершит,
И, докучных удаляя,
Полночь нас не разлучит.

Грустно, Нина: путь мой скучен,
Дремля смолкнул мой ямщик,
Колокольчик однозвучен,
Отуманен лунный лик.

«Кто такая Нина - неизвестно», - замечали комментаторы лирики Пушкина, затрудняясь определить, к кому обращено стихотворение. Попробуем ответить на это. В семье Раевских у сестер были условные, домашние имена. Так, младшую из сестер, Софью, звали Кокот. Из письма М.Ф. Орлова к жене и «Воспоминаний» А.П. Керн выясняется, что в семейном кругу Екатерину Николаевну называли Ниной.

А.П. Керн вспоминает: «...я имела счастие... посетить бесподобное семейство Раевских... Николай Николаевич... представил жене своей моего мужа... Она сейчас приняла меня под свое покровительство, приголубила и познакомила со всеми дочерьми своими. Старшая, полная грации и привлекательности, сама меня приласкала. Это красавица Нина, о которой потом вспоминал Пушкин». Во французском письме к жене, гостившей с детьми у отца, Михаил Федорович пишет несколько фраз по-русски для шестилетнего сына Николая. Между прочим, он дает ему шутливое поручение, из которого видно, что жену, Екатерину Николаевну, Орлов называл: «мамой Ниной», а дочь Анну - Нинушкой.

Осенью 1830 г. в Болдине создавалась VIII глава «Евгения Онегина». Позже в известном письме к Н.Б. Голицыну Пушкин признавался, что замысел «Евгения Онегина» возник в Крыму.

О своей крымской любви поэт рассказал в лирических отступлениях I главы «Евгения Онегина». В качестве вступления к I главе «Онегина» в первой публикации Пушкин выбрал стихотворение «Разговор книгопродавца с поэтом».

Это своеобразная увертюра, лейтмотивом которой является безответная любовь поэта. С большой поэтической силой трагическая любовь героев воплощена в VIII главе романа. Характер Татьяны в романе Пушкина - широкое, художественное обобщение, а не снимок с знакомых поэту лиц. Вместе с тем «первоначальные (представления Пушкина об «идеале гордой девы», несомненно, возникли под неотразимым обаянием дочерей Раевского - Екатерины, Елены, Марии».

Отличительная черта характера Татьяны - необычайно развитое чувство долга. Эта черта характера пушкинской героини восходит и к М.Н. Волконской и к Е.Н. Орловой, которая, как и её сестра, не задумываясь, поехала бы в Сибирь.

Среди черновых строф VIII главы «Онегина» есть ещё одна, не вошедшая в окончательную редакцию и изображающая появление на балу прекрасной женщины. Само имя наводит на мысль, что перед нами, возможно, ещё один вариант портрета Екатерины Николаевны. Еще раз вспомним, что родные называли её Ниной.

Смотрите: в залу Нина входит,
Остановилась у дверей
И взгляд рассеянный обводит
Кругом внимательных гостей;
В волненье перси, плечи блещут,
Горит в алмазах готова.

В черновых набросках VIII главы «Евгения Онегина» прекрасная женщина в дверях сравнивается с картиной, которой все любуются.

Полюбив Е.Н. Раевскую ещё девушкой, Пушкин утаил своё чувство к этой замечательной женщине, поэтому оно выражается в его стихах неопределенно, дорогими для поэта и нас намёками.

Н.М. Лобикова

[img2]aHR0cHM6Ly9wcC51c2VyYXBpLmNvbS9jODU2MTMyL3Y4NTYxMzIyMDMvNzNkOTgvVnRTbXhrY3JBeXMuanBn[/img2]

Неизвестный художник. Портрет Николая Николаевича Раевского-младшего (3.08.1799 - 24.07.1843). 1821. Холст, масло. 69 x 58 см. Всероссийский музей А.С. Пушкина.

[img2]aHR0cHM6Ly9wcC51c2VyYXBpLmNvbS9jODU2MTMyL3Y4NTYxMzIyMDMvNzNkYjYvVzVDbWxqZE9GTXMuanBn[/img2]

Василий Андреевич Тропинин (1780-1857). Портрет Николая Николаевича Раевского-младшего. 1842 г. Холст, масло. 74,6 х 61 см. Всероссийский музей А.С. Пушкина.

Т.К. Галушко

Пушкин и братья Раевские

(К истории отношений)

В феврале 1829 г. генерал Н.Н. Раевский приехал в Петербург хлопотать о прощении старшего сына, высланного М.С. Воронцовым из Одессы за полгода до этого.

По записи П.И. Бартенева, Александр Раевский «с хлыстом в руках остановил на улице карету графини Е.К. Воронцовой, которая с приморской дачи ехала к императрице, и наговорил ей дерзостей». Отец считал, что «несчастная страсть <...> сына к графине Воронцовой вовлекла его в поступки неблагоразумные», и надеялся убедить царя, что хотя любовные безумства неприличны, но извинительны, а политические обвинения графа Воронцова, предъявленные сыну, - донос и клевета. Граф доводил до сведения правительства, что А. Раевский якобы осуждает начавшуюся русско-турецкую войну и критикует действия правительства.

В эти зимние дни в Петербурге генерал Раевский виделся с Пушкиным, который по его просьбе написал эпитафию для памятника внуку - Николушке Волконскому, умершему за год до того, 18 января 1828 г. Письмо генерала дочери в Сибирь от 2 марта 1829 г. и ее ответ позволяют безоговорочно датировать эпитафию серединой - концом февраля 1829 г., а не датой смерти ребенка. Невозможно представить, что в течение года родители не были бы извещены о стихах Пушкина и не откликнулись на них, как это сделала Мария Николаевна тотчас по получении письма отца. «Я читала и перечитывала, дорогой папа, эпитафию моему дорогому ангелочку. Она прекрасна, сжата, полна мыслей, за которыми слышится столь многое. Как же я должна быть благодарна автору; дорогой папа, возьмите на себя труд выразить ему мою признательность...».

Аудиенция у Николая I была получена, но не принесла генералу Раевскому никакого удовлетворения. О сыне Александре, равно как и о государственном преступнике Волконском с женою, спрашивать было запрещено. Силы изменили генералу. Он едва доехал до калужского имения Орловых - Милятина и оттуда 3 апреля заставил себя написать сыну Николаю в Тифлис: «Я возвращаюсь из Петербурга, мой друг Николушка, и письмо сие в третий раз начинаю писать тебе. Пушкин хотел из Петербурга к тебе ехать, потом из Москвы, где нездоровье его еще раз удержало, я ожидаю от него известия, и письмо сие назначено к отправлению с ним <...> Посылаю тебе шитье генеральское и эполеты, посылаю медали и деньги древние, до коих ты был охотник. Они найдены в земле Калужской губернии.

Ты, мой друг, утешение нашего семейства, коего, как тебе известно, положение довольно грустно во всех отношениях.

Брат Александр дурачествами навлек себе и нам огорчений, которые как только дурачествами не заслуживали бы случившихся последствий. Я ездил в Петербург, чтоб представить истину, и хотя был принят с благоволением, но мне сказано было, чтоб я о сем не говорил ни слова государю, ни от него о мнимых неприличных разговорах, о коих я писал тебе, следственно всіо состоит в esclandrе его истории с Воронцовой. И так, прожив больным в Петербурге месяц, я представился и откланялся, и через два дня уехал. Теперь ожидаю просухи, чтоб возвратиться в Болтышку. Катинька щастлива в своем семействе, муж ее человек бесценной, нам истинный родной, дети премилые, но дела его не в цветущем положении, деревня, в которой он, как заключенный, прескучная, грустная пустыня. Но они здоровы, и Орлова характер в веселости не изменяется.

Машенька здорова, влюблена в своего мужа <...> я писал к ней неделю назад <...> Мое положение таковое, что я и в деревне чем жить весьма умеренно едва-едва имею и вперед лутчего не вижу, словом всio покрыто самой черной краской <...>

Мы встретили праздник (Пасху. - Т.Г.) с грустью пополам. Погода сделалась дурная, и нынче снег покрыл опять землю».

Пушкин в Москве пробыл дольше, чем обещал генералу. И не нездоровье, а задуманное сватовство к Н.Н. Гончаровой его задержало. Он медлил, у Орловых не появлялся.

Но, видимо, еще в Петербурге возник у них с генералом один план. О нем сообщает брату Николаю в Тифлис Екатерина Николаевна Орлова. Письмо ее датировано 28 апреля, а Пушкин выедет из Москвы 1 мая. Так что сведения ее самые свежие. «Пушкин, который увидит брата А. и который только что приехал из Петербурга в Москву, вероятно, расскажет тебе все то, что ты захочешь узнать. Он, конечно, привезет тебе литературные новинки, поэтому я ничего не посылаю тебе в этом роде».

Характерно, что о визите Пушкина к Александру в Полтаву говорится практически мимоходом, а среди новинок литературы не названа только что вышедшая и внутренне связанная с семьей Раевских «Полтава». Визит к тому, о ком не велено упоминать, - дерзость. Ведь и вся-то поездка Пушкина в Тифлис - самовольная акция, а тут еще Полтава. Это могло иметь самые грозные последствия. Упоминание о «брате А.» на первый взгляд выглядит случайной оговоркой.

Впервые опубликовавшие текст письма Т.П. Мазур и Н.Н. Малов писали: «Значит ли это, что Пушкин действительно предполагал заехать в Полтаву по дороге в Тифлис? Екатерина Николаевна могла слышать о таком намерении Пушкина от отца <...> Правдоподобно (зная доброе отношение Пушкина к Николаю Николаевичу Раевскому-старшему), что он чистосердечно пообещал ему заехать к Александру; он хотел утешить старика после неудачных хлопот его о старшем сыне». Но одно дело - утешать в Петербурге, другое - утвердительное, безоговорочное упоминание об этом намерении за три дня до выезда поэта из Москвы. Он несомненно был в Милятине, взял от генерала и Орловых письма и посылки и подтвердил свой план посещения Полтавы.

Кстати, следы этого плана сохранились и у самого Пушкина. В начале зимы 1829 г., в гостях у А.П. Керн, он сделал стихотворную приписку в ее письме к сестре Елизавете Полторацкой:

Когда  помилует  нас бог,
Когда  не  буду я  повешен,
То  буду  я  у  ваших  ног
В  тени  украинских  черешен.

Имение Полторацких Лубны - под Полтавой, в соседстве с опальным Раевским.

Второй глухой намек на возможный заезд в Полтаву содержится в первой главе «Путешествия в Арзрум»: «Мне предстоял путь через Курск и Харьков, но я своротил на прямую тифлисскую дорогу, жертвуя хорошим обедом в курском трактире <...> и не любопытствуя посетить харьковский университет, который не стоит курской ресторации».

Модальность оборота «предстоял путь через Курск...» свидетельствует о заведомом и обдуманном поступке. Путь этот предполагал два этапа: Москва - Калуга - Белев - Орел (визит к Ермолову), далее Орел - Курск - Харьков - Полтава (заезд к Раевскому). До Орла, по словам Пушкина, он сделал крюк в 200 верст. От Харькова до Полтавы он был бы еще значительнее. Весна стояла поздняя. Недаром так долго ждал «просухи» Н.Н. Раевский и сетовал на снег, выпавший в Пасху. Пушкин жалуется на несносные дороги, по которым случалось делать не более 50 верст в сутки.

«Я своротил на прямую тифлисскую дорогу...». А так ли это? Мазур и Малов подсчитали, что на дорогу от Москвы до Георгиевска у Пушкина ушло 15 дней, а обратный путь, осенью 1829 г., он проделал за 12 дней (с 8 по 20 сентября). Исследователи полагали, что Пушкин оставался в Орле у Ермолова не несколько часов, а два дня. Однако сам Ермолов сообщает Д.В. Давыдову об однократной встрече с поэтом: «Был у меня Пушкин. Я в первый раз видел его, и, как можешь себе вообразить, смотрел я на него с живейшим любопытством. В первый раз не знакомятся коротко, но какая власть высокого таланта! Я нашел в себе чувство, кроме невольного уважения».

А вот что пишет А.П. Керн о встрече Пушкина с Аркадием Родзянко: «Он был в дружеских отношениях с Пушкиным и имел счастие принимать его у себя в деревне Полтавской губернии, Хорольского уезда. Пушкин, возвращаясь с Кавказа, прискакал к нему с ближайшей станции, верхом, без седла, на почтовой лошади в хомуте». Считается, что А.П. Керн ошиблась, что Пушкин заезжал к Родзянко 3 августа 1824 г. по дороге из Одессы в Михайловское. А что если Пушкин побывал у Родзянко дважды, и второй раз - во время своего кавказского путешествия 1829 г.?

Пушкин необычайно интересовался историей высылки Раевского из Одессы. Еще 1 сентября 1828 г. он писал П.А. Вяземскому: «Перед княгиней Верой не смею поднять очей; однакож вопрошаю, что думает она о происшествиях в Од.<ессе> (Рае.<вский> и гр.<афиня> В.<оронцова>)».

Можно не сомневаться, что старый генерал дал Пушкину свою оценку поведения графа Воронцова. Недаром в черновике своего письма к царю он провел аналогию между высылкой сына и Пушкина, язвительно заметив: «...граф Воронцов неразборчив в средствах, что Пушкина история вполне доказала».

И тем не менее услышать рассказ о происшествии из первых уст Пушкину было очень важно. Ведь поступок Раевского был расценен как намеренная компрометация на высшем уровне («в присутствии императрицы», по свидетельству Бенкендорфа), как потрясение моральных основ. Недаром позднее, в ноябре 1836 г., Пушкин вспомнит этот скандальный урок Раевского и прокорректирует им свои действия против Геккернов: «Я знаю автора анонимных писем, и через неделю вы услышите, как станут говорить о мести, единственной в своем роде; она будет полная, совершенная; она бросит того человека в грязь; громкие подвиги Раевского - детская игра в сравнении с тем, что я намерен сделать».

3 июня 1829 г. из Карса Николай Раевский пишет отцу: «Четыре месяца от вас нет писем. Я уже очень обеспокоен, не имея никаких известий о вас и о нашей семье, не зная никаких новостей. Как Мария и Александр? Сделайте одолжение, пишите подробно. Пушкин в Тифлисе, и скоро я буду полностью и в деталях знать обстоятельства вашей жизни в Петербурге». Безусловно, его интересовали не только новости из Петербурга, но и вести из Полтавы.

Впрочем, конкретные сведения о поездке поэта в Полтаву требуют дальнейшего изучения и дополнительных данных.

16 сентября 1829 г. в Болтышке, на руках старшего сына, умирает генерал Раевский. А 19 сентября, после отъезда Пушкина из Тифлиса, арестован по доносу Николай Раевский-сын. Началось двухлетнее разбирательство его связей с высланными на Кавказ декабристами. Предстояла сдача им Нижегородского драгунского полка.

18 января 1830 г. Пушкин обращается к Бенкендорфу с письмом: «Весьма не вовремя приходится мне прибегнуть к благосклонности вашего превосходительства, но меня обязывает к тому священный долг. Узами дружбы и благодарности связан я с семейством, которое ныне находится в очень несчастном положении: вдова генерала Раевского обратилась ко мне с просьбой замолвить за нее слово перед теми, кто может донести ее голос до царского престола. То, что выбор ее пал на меня, само по себе уже свидетельствует, до какой степени она лишена друзей, всяких надежд и помощи.

Половина семейства находится в изгнании, другая - накануне полного разорения. Доходов едва хватает на уплату процентов по громадному долгу. Г-жа Раевская ходатайствует о назначении ей пенсии в размере полного жалованья покойного мужа, с тем чтобы пенсия эта перешла дочерям в случае ее смерти. Этого будет достаточно, чтобы спасти ее от нищеты. Прибегая к вашему превосходительству, я надеюсь судьбой вдовы героя 1812 года - великого человека, жизнь которого была столь блестяща, а кончина так печальна, - заинтересовать скорее воина, чем министра, и доброго отзывчивого человека скорее, чем государственного мужа» (подлинник по-французски).

Пенсия была назначена.

Извещенный о невзгодах, постигших друга, Пушкин обратился к шефу жандармов весной 1830 г. еще с одной просьбой: «... я предполагал проехать из Москвы в свою псковскую деревню, однако, если Николай Раевский приедет в Полтаву, умоляю ваше превосходительство разрешить мне съездить туда с ним повидаться» (21 марта 1830, из Москвы в Петербург).

На столь редкостное, небывалое в устах Пушкина «умоляю» последовала 3 апреля назидательная отповедь: «Что касается вашей просьбы о том, можете ли вы поехать в Полтаву для свидания с Николаем Раевским, - должен вам сообщить, что, когда я представил этот вопрос на рассмотрение государя, его величество соизволил ответить мне, что он запрещает вам именно эту поездку, так как у него есть основания быть недовольным поведением господина Раевского за последнее время. Этот случай должен вас убедить в том, что мои добрые советы способны удержать вас от ложных шагов, какие вы часто делали, не спрашивая моего мнения».

Несмотря на высокий чин и награды, Н.Н. Раевский никогда не стал «своим» в кругу николаевских генералов. Михаил Бестужев в книге «Мои тюрьмы» отметил эту его особую черту: «Генерал Раевский, бывший член нашего Общества и прощенный государем за чистосердечное раскаянье, проживая как начальник отряда в Тифлисе, наполнил свой штаб большею частию из декабристов и ссыльных офицеров. Прочих, не бывших в его штабе, он ласково принимал в своем доме».

Много позже сам Николай Николаевич определил свое общественное положение блестящим сравнением (записано его сослуживцем Г.И. Филипсоном): «Царская милость мне так же пристала, как корове седло. На ком был первородный грех 14 декабря, тот навсегда остался в положении журнала, которому объявлено два предостережения».

С Пушкиным они были опять «на долгий срок разведены».

12 января 1832 г. Петр Андреевич Вяземский по своему ежедневному обыкновению сообщал жене в Москву столичную хронику: «Сегодня обедаю у Пушкина с Жуковским, Крыловым и Николаем Раевским, которого я еще не видал и не знаю». Видимо, обед, о котором говорит Вяземский, Пушкины давали в честь Раевского. Ради него поэт пригласил к обеду ближайших друзей в свою квартиру в доме Брискорн на Галерной улице.

Генерал, о котором князь Вяземский был давно наслышан, с момента освобождения из-под следствия по делу декабристов не бывал в Петербурге. И ныне прибыл не по своей воле. 9 сентября 1831 г. Лев Пушкин писал с Украины в Белосток бывшему сослуживцу по Нижегородскому полку Михаилу Юзефовичу: «Забыл тебе сказать, что Раевского требуют в Петербург для объяснений». В Петербурге следовало ему явиться к военному министру графу А.И. Чернышеву. Но он встретился сперва с Л.В. Дубельтом и А.Х. Бенкендорфом, бывшими сослуживцами отца, встретился приватно, и разговор у них был домашний, без чинов. Бенкендорф обещал сам сначала поговорить с Чернышевым.

26 января Вяземский извещал жену, а через нее Екатерину Орлову о полном успехе обходного маневра. «Сейчас был у меня Раевский и просил меня сообщить Орловой, что он получает Анну через плечо, что он совершенно очищен во мнении государя назло Паскевичу и Чернышеву и что он пока остается здесь еще, чтобы, если можно, поправить дела брата. В этом деле помог ему Бенкендорф, которым он очень доволен».

Не в этот ли день сочиняли вместе Пушкин и Раевский письмо военному министру, причем Пушкин явил тут блистательное владение фразеологией официальных деловых бумаг и поправками своими превратил прошение в своеобразный шедевр дипломатической наступательности.

Вот это письмо:

«Милостивый государь граф Александр Иванович!

Я принял смелость всепокорнейше просить Ваше сиятельство довести до высочайшего сведения мое оправдание и испросить мне возвращение наград, коих удостоен был представлениями начальства. Его императорскому величеству благоугодно было не только соизволить на всеподданнейшую просьбу мою, но и определить меня на действительную службу.

С чувством благоговения и глубочайшей благодарности принял я высочайшую милость. Но после смерти отца моего судьба моего семейства лежит на мне, и как въезд в столицы запрещен старшему брату моему, то я должен наместо его заниматься делами нашего имения и думать об устройстве двух сестер, разделяющих с братом его уединение. Не осмеливаюсь озабочивать преждевременно высочайшее внимание, но вынужден испрашивать себе позволения проживать в Петербурге и в Москве, сохраняя мое назначение».

В апреле 1832 г. Н.Н. Раевский, находясь в Петербурге, писал Пушкину: «Дорогой мой, я хотел было сегодня утром приехать к тебе, чтобы засвидетельствовать мое почтение твоей жене, но из-за сильной простуды мне придется несколько дней просидеть дома. Навести меня, ради бога, мне очень нужно с тобой посоветоваться насчет одного письма, которое я должен написать по поводу брата - пообедаем вместе».

Пушкин, конечно, пришел, и прошение на этот раз они сочиняли от имени матушки Софьи Алексеевны, вдовы героя 1812 г.

Лишь в конце июня 1832 г. был получен ответ из канцелярии III отделения, продиктованный самим Бенкендорфом: «Милостивая государыня Софья Алексеевна. На почтеннейшее письмо вашего высокопревосходительства от 17 апреля сего года, коим вы, милостивая государыня, изъявляете желание ваше, дабы сыну вашему Александру разрешен был приезд в столицы, имею честь вашему высокопревосходительству ответствовать, что я, уважая знаменитые заслуги покойного супруга вашего и отличную службу вашего второго сына, всегда обязанностью моей почитаю содействовать, по возможности, в исполнении желаний ваших, и потому крайне сожалею, что в настоящем случае по обстоятельствам лишен удовольствия сделать вам угодное.

Сын ваш Александр, как известно вашему высокопревосходительству, дозволил себе дерзкий поступок в присутствии самой государыни императрицы и тем произвел даже ея величеству беспокойство. За таковым действием его уже неприлично было бы, как вы, милостивая государыня, конечно, сами изволите со мною согласиться, появление его в столицах, где легко могло ему случиться встретить государыню императрицу и тем возобновить неприятное впечатление, произведенное им на ее величество <...> я не считаю приличным и не осмеливаюсь ходатайствовать у государя императора о дозволении ему въезда в оные <столицы>...»

Опала с Александра была снята лишь через два года.

В последнем издании переписки Пушкина, вышедшем в издательстве «Художественная литература», напечатана записка В.А. Жуковского к Пушкину, датированная предположительно: «Февраль-март <?> 1834. Петербург»: «Раевский будет у меня нынче ввечеру. Будь и ты, привези брата Льва и стихи или хоть прозу, если боишься Раевского. Порастреплем Пугачева. Ж. Четверг. Собрание открывается в 9 часов».

В отличие от остальной корреспонденции эта записка составителями двухтомника почти не прокомментирована. О том, какой из братьев Раевских упомянут, высказана догадка: «Вероятно, Александр Николаевич, которому с января 1834 года было разрешено проживание в столицах». По-видимому, шутливое подтрунивание Жуковского над Пушкиным по поводу «боязни Раевского» тоже традиционно приводит на память «демона» Александра Раевского.

Между тем речь здесь идет несомненно о Николае Николаевиче. И записка эта дополняет одну из малоизвестных страниц пушкинской дружбы с младшим сыном героя наполеоновских войн.

Раевский приехал в Петербург осенью 1833 г., когда Пушкин был в Болдине. В октябре-декабре Раевский жил не столько в столице, сколько в Усть-Рудице, в доме при фарфоровой фабрике, которую некогда создал его прадед М.В. Ломоносов. Теперь правнук пытался возобновить и наладить производство фарфоровой посуды, дабы улучшить материальное положение семьи. Его зять М.Ф. Орлов устроил в своей подмосковной, в Милятине, хрустальную фабрику и одержимо ею занимался.

Хотя после отстранения от командования Нижегородским полком за связи с высланными на Кавказ декабристами прошло пять лет и уже два года как он был «прощен», снова «прощен» (как в январе 1826 г.), хотя ему были возвращены все его награды и он даже был назначен командиром Второй конно-егерской дивизии, Николай Раевский был «не у дел» и чувствовал это совершенно отчетливо. Государство в нем не нуждалось. Ни в его храбрости, ни в его воинском двадцатилетнем опыте, ни в его ярком энергичном уме. Приходилось искать себе занятия. Одним из них и была фарфоровая фабрика. Что там изготовляли?

Зимою 1834 г. он гордо подарил Пушкину несколько тарелок с видами петербургских пригородов. Однако в отличие от его зятя Орлова фабрика не поглощала его целиком. Что же еще?

А вот что.

Лев Сергеевич Пушкин, упомянутый в записке Жуковского, эту зиму жил в столице с родителями, тщетно мечтая о возвращении на юг. Он связывал свои планы с будущим назначением Раевского, при котором служил в Нижегородском драгунском, вспоминая теперь это время как лучшие годы своей жизни. Вот что писал Лев Пушкин своему приятелю и бывшему сослуживцу М.В. Юзефовичу (он был адъютантом Раевского в 1828-1829 гг.) на Украину 21 февраля 1834 г.: «Раевский еще здесь, его денежные дела идут хорошо; не знаю, сколько времени он еще пробудет здесь, но хотелось бы уехать вместе с ним. Если это может быть тебе интересно, сообщу, что он роется в архивах и занимается русской историей, о которой раньше не имел ни малейшего понятия. Мой брат скоро собирается издать историю Пугачева; произведение достойное, особенно в отношении повествования; в последнее время он много написал в прозе и в стихах, но это произведение занимает его исключительно».

Левушка в курсе житейских и литературных интересов двух друзей, но относительно Раевского он явно ошибается. Раевский, по его словам не имевший об истории «ни малейшего понятия», в действительности был одним из самых сведущих людей в вопросах истории, европейской и отечественной. Недаром именно ему так подробно излагал Пушкин план и содержание будущей трагедии «Борис Годунов».

Именно от Николая Раевского исходил важнейший совет Пушкину: «Я желал бы, чтобы ты справлялся с источниками, которыми пользовался Карамзин, а не следовал только его рассказу. Не забудь, что Шиллер изучал астрологию прежде, чем приняться за «Валленштейна».

Один из современников, англичанин Роберт Ли, вспоминая о своем знакомстве с Н.Н. Раевским, писал, что был удивлен «большой коллекцией всех лучших книг по истории, политике и химии, а также переводов лучших английских сочинений на французский» в деревенском, гарнизонном жилище тогда еще полковника Раевского.

Льву Пушкину не было известно, что М.В. Юзефович не только знал о пристрастии своего командира к истории, но и стремился порадовать его новой книгой. Так, 14 апреля 1833 г. Юзефович писал ему из Киева: «Я купил мемуары Курбского, которые тотчас вам пошлю, как только они будут завершены».

В московских и петербургских магазинах для Раевского оставляли книги по его заявкам, в том числе труды по ботанике и истории. Вот один из таких списков, переданный им матери и сестре Екатерине для пересылки ему книг на Кавказ:

1) «История реформации и религиозных войн во Франции» Ш. Минье (1824);

2) «Путешествие по руинам Вавилона» Саймона (перевод с английского на французский Риша) (1818);

3) «История папы Григория VII» Виллемана;

4) «История революции во Франции» в 10 томах Тирса (1823-1827);

5) «История Бретани» Дарю (1826);

6) «Всеобщая история» Дюбара (1829);

7) История Геродота (в переводе на французский Мио) (1829).

Есть и другие данные, даже курьезные. Например, в июне 1835 г. Л.В. Дубельт просит Н.Н. Раевского возвратить взятые им в 1833 г. 87 томов «Собрания российских законов», принадлежащих Управлению корпуса жандармов.

О серьезности исторических интересов Н.Н. Раевского свидетельствует обращенное к нему письмо директора Главного архива Министерства иностранных дел А.Ф. Малиновского (от 7 апреля 1834 г. из Москвы):

«Милостивый государь Николай Николаевич!

Получив через его сиятельство вице-канцлера (К.В. Нессельроде. - Т.Г.) высочайшее повеление снабжать ваше превосходительство сведениями из Московского Главного архива Министерства иностранных дел о сношениях России с Азиею и особенно с Персиею, со времен восшествия на престол императора Петра Великого до смерти шаха Надира в 1747 году, покорно прошу вас, милостивый государь, ежели вам угодно, повидаться со мною завтрашнего утра, или пожаловать в Архив послезавтра 9-го числа сего апреля, в начале второго часа пополудни для предварительного по делу сему объяснения».

Ничего любительского, согласного с поверхностным представлением Левушки о «новом капризе» в занятиях Раевского не было. Пушкина с другом юности соединяли не только общие воспоминания, чувства взаимной любви и благодарности: они были единомышленниками, духовное их братство в основе своей имело редчайшее чувство, присущее обоим, - «чувство истории» (слова П.А. Вяземского).

Зимою 1834 г. приехал в Петербург генерал-майор П.Х. Граббе, кавказский сослуживец Раевского. Сидя у Раевского в гостинице Демута, он посетовал, что незнаком с Пушкиным лично. «Он (Пушкин. - Т.Г.) жил неподалеку. Раевский послал его просить, и, к живому удовольствию моему, Пушкин пришел, - вспоминал П.Х. Граббе. - Мы обедали и провели несколько часов втроем. Двенадцатый год был главным предметом разговора.

К досаде моей, Пушкин часто сбивался на французский язык, а мне нужно было его чистое, поэтическое русское слово. Русской плавной, свободной речи от него я что-то не припомню: он как будто сам в себя вслушивался. Вообще пылкого, вдохновенного Пушкина уже не было. Какая-то грусть лежала на лице его. Он занят был в то время историею Пугачева и Стеньки Разина; последним, казалось мне, более. Он принес даже с собой брошюру на французском языке, переведенную с английского и изданную в те времена одним капитаном английского флота».

Граббе показалось, что Разин занимал Пушкина сильнее, чем Пугачев. Он не знал, что Пушкин говорил о Разине для Раевского. И брошюру принес для Раевского. Он свою «пугачевскую» работу просто не акцентировал в разговоре. Биограф Пушкина и издатель «Русского архива» П.И. Бартенев, записавший многие рассказы со слов друзей поэта, сообщил: «Покойный Соболевский передавал нам, что Н.Н. Раевский (сын) сбирал все, что было писано о Разине, и намеревался писать историю его разбойничьих подвигов». Замечательный библиофил С.А. Соболевский, вероятно, не раз указывал Раевскому нужные тому материалы.

Не из-за этих ли «разинских» разысканий понадобился Раевскому и архив Коллегии иностранных дел? Ведь недаром упомянута была в письме Малиновского Персия: речь шла о тайных документах из истории дипломатии. Высочайшее соизволение на пользование архивом могло быть получено в связи с замыслами, относившимися к Петру Великому (увлекшему Раевского еще в отрочестве), но ведь могли там обнаружиться материалы, касавшиеся и более раннего времени - времени царствования Алексея Михайловича, к которому и относится персидский поход легендарного Стеньки.

Ю.М. Лотман указывает, что в сознании современников Пушкина «связь Разина и Пугачева была устойчивой», и приводит мотивированный отказ Бенкендорфа Пушкину опубликовать «Песни о Стеньке Разине»: «Церковь проклинает Разина, равно как и Пугачева».

Тот же Бартенев утверждал, что Раевский обладал списком секретных «Записок Екатерины II».

В 1966 г. тогдашний хранитель пушкинских рукописей в ИРЛИ АН СССР Р.Е. Теребенина доказала, что копия этих «Записок», находившаяся у Пушкина, была сделана со списка Н.Н. Раевского, а не М.С. Воронцова, А.И. Тургенева или П.А. Вяземского. Первые 10 страниц «Записок Екатерины II» переписаны рукою Н.Н. Пушкиной, так что датировать список следует именно 1834 г.

Но вернемся к записке Жуковского. Теперь мы знаем, что, называя имя Раевского, он имел в виду Николая. Шутливый намек: «если боишься Раевского» - свидетельствует о том, что к оценкам друга Пушкин относился очень серьезно, дорожил его мнением, зная, сколь глубоки его суждения, каким строгим вкусом они отличаются. Нередко эти оценки становились предметом их спора, дружеских схваток. Дошедшие до нас рецензии Раевского всегда суровы.

Пушкин ждал их с тревогой и волнением, а потом вспоминал с нежностью: «"Кавказский пленник" - первый неудачный опыт характера, с которым я насилу сладил; он был принят лучше всего, что я ни написал <...> Но зато Николай и Александр Раевские и я, мы вдоволь над ним посмеялись»; «Я пришлю <...> отрывки из "Онегина"; это лучшее мое произведение. Не верь Н. Раевскому, который бранит его - он ожидал от меня романтизма, нашел сатиру и цинизм и порядочно не расчухал».

Но ведь надо знать, как «бранился» Раевский. Его хула была ценнее многих комплиментов. Мера его требовательности соответствовала пушкинскому гению. Вот образчики его критики, его требовательной надежды на друга.

«Твой "Кавказский пленник", - произведение плохое, - открыл путь, на котором посредственность встретит камень преткновения».

Или: «Признаюсь, я не совсем понимаю, зачем ты хочешь писать свою трагедию белыми стихами. Я думал бы, напротив, что тут представляется случай воспользоваться всеми богатствами наших многочисленных размеров <...> Хороша или дурна будет твоя трагедия, - но я заранее предвижу важные последствия для нашей словесности; ты дашь жизнь нашему шестистопному стиху, который до сих пор так тяжел и безжизнен; ты сообщишь диалогу движение, которое делает его похожим на разговор, а не на фразы из разговорника, как было до сих пор <...> Ты довершишь водворение у нас простой и естественной речи, которой наша публика еще не понимает».

А вот об «Онегине»: «Я читал им публично твоего "Онегина"; они пришли в восхищение. А я кое-что покритиковал, но про себя».

Все эти замечания содержатся в одном письме (от 10 мая 1825 г., из Белой Церкви в Михайловское). И нельзя не улыбнуться, читая их. «Пленник» - «плохое произведение», но он «открыл» новый путь. «Онегина» критиковал «про себя», а публично читал Кочубеям, гордясь новинкой опального друга. Невольно подумаешь, что сама критика его - знак самолюбивой ревности, родившейся из непримиримой жажды совершенства. И именно поэтому только от него Пушкин принимал - и смиренно, и с ропотом - наставления, колкости, насмешки.

М.В. Юзефович вспоминал о пребывании Пушкина на Кавказе в 1829 г.: «С Пушкиным был походный чемодан, дно которого было наполнено бумагами <...> Он отдал брату Льву и мне этот чемодан, чтоб мы сами отыскали в нем то, чего нам хочется. Мы и нашли там тетрадь «Бориса Годунова» и отрывки «Онегина», на отдельных листиках. Но мы этим, разумеется, не удовольствовались, а пересмотрели все и отрыли, между прочим, прекрасный, чистый автограф «Кавказского пленника».

Когда я показал Пушкину этот последний, говоря, что это драгоценность, он, смеясь, подарил мне его; но Раевский, попросив у меня посмотреть, объявил, что так как поэма посвящена ему, то ему принадлежит и чистый автограф ее и Пушкин не имеет права дарить его другому. Можно себе представить мою досаду! Я бросился отнимать у Раевского, но должен был уступить его ломовой силе».

Тогда же Юзефович стал свидетелем одной типичной стычки между друзьями. «Пушкин <...> с жаром воскликнул: «Я не понимаю, как можно не гордиться своими историческими предками! Я горжусь тем, что под выборною грамотой Михаила Федоровича есть пять подписей Пушкиных». В письме Юзефовича к П.И. Бартеневу приводится саркастическая реплика Раевского: «Есть чем хвастать!». Пушкин как в воду окунулся и больше ни гу-гу».

Да, возражать было трудно. Раевский мгновенной репликой обнаружил уязвимое место пушкинского высказывания: «исторические предки» стояли у истока самодержавия и благословили тиранию, а потомок, столь от этой тирании пострадавший, с пафосом говорит о них, государственных выборщиках.

Теперь о выражении: «Порастреплем Пугачева». У него было еще одно значение: так начинал в Лицее профессор А.И. Галич, обращаясь к классикам древности в своих лекциях.

Пример исторических трудов Пушкина заразил Н.Н. Раевского. Исполнил ли он свой замысел? Вряд ли. В бумагах его жена и наследники ничего не нашли. А что касается любви к истории, то, по сообщению его управляющего Гаврилы Бабичева, во время своей последней, смертельной болезни, в июне 1843 г., он, чтобы забыть о страданиях, днем и ночью заставлял читать себе вслух исторические книги.