[img2]aHR0cHM6Ly9wcC51c2VyYXBpLmNvbS9jODU4MDM2L3Y4NTgwMzY1MzYvMjM3Ny9RMTVacUt6Ty1TZy5qcGc[/img2]

Иозеф-Доменикус Окс. Портрет княгини Софьи Григорьевны Волконской. 1807. Государственный Эрмитаж.

Е.А. Коровина

«Другая Волконская»

Не нужно думать, что декабристы в свое время снискали любовь народа, как не стоит представлять себе, что все их жены кинулись за мужьями в Сибирь. Потому и столь почитаются женщины-декабристки, что их было крайне мало. Большая же часть родственников отшатнулась от «бунтовщиков». И потому те, кто не предал друзей и родственников - на вес золота. В их числе женщина, которую стоит вспомнить, - княгиня Софья Григорьевна Волконская (1785-1868), сестра декабриста Сергея Григорьевича Волконского - мужа знаменитой Марии.

Софья Волконская была дама выдающаяся - умнейшая, оргинальнейшая и весьма мужественная. Правда, в истории о ней осталось больше анекдотов, нежели истинных свидетельств ее оригинальной жизни. Оригинальность вообще была фамильной чертой Волконских. Отец ее, князь Григорий Семенович, отличался странностями поведения, правда, общество оправдывало их ранением в голову, которое князь получил, храбро сражаясь за Отечество. К тому же странности князя никогда не были жестокими.

Просто, например, в бытность его военным губернатором Оренбурга горожане частенько наблюдали эдакую красочную картину: его превосходительство разгуливает прямо по улицам босиком в халате, зато со всеми многочисленными орденами, коими был награжден. Дочь Софью старый князь Волконский любил куда больше сына Сергея (будущего декабриста), которого считал слабохарактерным. Особенно гордился князь портретным сходством с дочерью. «Все сознают, что ваше прекрасное лицо подобно моему изношенному», – написал он однажды Софье.

Та и вправду была хороша в юности, о чем мы можем судить по портрету В. Боровиковского (1801). Тогда Софье как раз исполнилось 15 лет. На портрете симпатичная шатенка в белом открытом платье держит большой медальон с изображением своего любимого деда по материнской линии, князя Репнина, впоследствии оставившего ей хорошее наследство.

Софья вообще стремилась к независимости, насколько это было возможно в то время. Несмотря на протесты родных, она научилась играть на арфе, хотя тогда считалось, что девице княжеских кровей неуместно выступать с концертами хотя бы и в узком кругу. Но Софья с детства привыкла поступать по-своему даже в увлечении музыкой. Она и Боровиковского попросила особо выделить на портрете свою правую руку, игриво заметив впоследствии: «Я никогда не была особенно красива, но я недурно играла на арфе, рука… была у меня как точеная, а в глазах было то неуловимое, что нравится мужчинам». Что ж, глядя на ее портрет, вполне понятно, ЧТО нравится - личность самой Софьи, умные глаза, парадоксальная, едва уловимая усмешка. Эта девушка чувствовала себя хозяйкой жизни и знала, что поступит так, как пожелает. В любой ситуации. Даже если другие будут против.

Она и жизнь построила по собственному разумению. И любовь сыскала для себя – без оглядки на окружающих. Избранником Софьи стал князь Петр Михайлович Волконский. Родня восприняла выбор Софьи с, мягко сказать, недоумением - ведь Петр хоть и дальний, но родственник. Однако Софья была уверена в выборе, как и в том, что Петр Волконский - образованный, деятельный, любимец Александра I, а потом и Николая I – сделает отличную карьеру при дворе. Так и вышло. В 1834 году Петру был пожалован титул светлейшего князя, а в 1843 году он был произведен в генерал-фельдмаршалы.

Сама Софья поначалу тоже пожелала сделать карьеру, стала придворной дамой, а с 1814 года - дамой кавалерственной. Не желая разлучаться с мужем, сопровождала его и в военных походах против Наполеона, и в свите государя в Париже. После возвращения Александра I из заграничного похода Софья перешла в свиту его супруги Елизаветы Алексеевны. Словом, придворная карьера четы шла на взлет, но тут случился декабрь 1825 года. Любимый брат Сергей попал под следствие и был отправлен в каторжную ссылку в Сибирь. В те дни свет рьяно открещивался от участников декабрьского мятежа: жены отрекались от мужей, родители от детей.

Но не такова была Софья Волконская. Она не могла поехать за братом в Сибирь, такое разрешалось только женам, но Софья взбунтовалась по-своему: она уехала за границу. Ну а там в силу своей родовитости (княгиня же!) она получила аудиенции при всех монарших дворах, со многими властителями, кстати, даже подружилась. И каждому не преминула рассказать в красках о том, что ее брат и его сподвижники подвергнуты слишком уж жестокому наказанию. Словом, Софья заделалась активной диссиденткой и бунтаркой. Письма российских дипломатов запестрели рассказами о ее «дерзких противоправительственных речах и неоправданных стараниях обелить имя недостойного брата».

И что следовало предпринять охранному отделению, как отреагировать? Власть предержащие нашли своеобразный выход: стали распространять слухи о том, что славившаяся своими родовыми чудачествами княжна Софья за границей вообще заделалась чуть не сумасшедшей оригиналкой. Действительно, Софья и в России вела себя без оглядки на светские правила: она отказалась танцевать на балах, оделась в длинные черные платья-балахоны. Хотя, впрочем, в чем еще ей было ходить после отправки брата на каторгу, как не в траурных одеждах?

Теперь из-за границы стали приходить анекдотические новости: якобы Софья заделалась клептоманкой, ворует в гостях свечные огарки, сахарные головки, дорогие апельсины и грошовые деревянные пуговицы. Еще рассказывали, что она путешествовала по Англии не в собственной карете, а в общественном дилижансе. Однажды ее арестовали, приняв за воровку, поскольку сквозь чулки у нее просвечивали бриллианты. Но княгиня закатила в полиции грандиозный скандал, заявив, что пожалуется папе римскому, королю бельгийскому, но, скорее всего, Георгу IV Английскому. Ей не поверили, тогда она предъявила ехавшую за дилижансом подводу, в которой покоился подарок самого Георга - сервиз на 24 персоны с золотыми королевскими вензелями.

Что здесь правда, а что нет, сказать теперь трудно. Характер у Софьи всегда был противоречивым. Вот два факта. Именно в ее доме на набережной Мойки, 12, жил наш великий поэт Пушкин. А мы знаем, как тщательно он относился к выбору жилья - абы у кого квартиру бы не снял. Дом княгини Волконской, как его называли, стал последним приютом поэта. Однако злые языки рассказывают, что впоследствии княгиня сдала дом… собственному сыну и не гнушалась даже повышать арендную плату вследствие собственной жадности. Однако есть и другие свидетельства. Они утверждают, что Софья Григорьевна постоянно помогала нуждающимся - простым гувернанткам, бесприданницам, больным и престарелым. И никогда не требовала денег обратно.

Весной 1854 года эта «душа, не обращавшая внимания на светские законы», отправилась на свидание с опальным братом. Перед поездкой император лично выразил княгине недовольство, сказав: «Мало нам одной Волконской (то есть Марии – жены декабриста), теперь и другая Волконская в Сибирь собралась! Может, оставить вас всех там?» Другая бы испугалась. Но строптивая Софья Григорьевна бесстрашно пропустила эти слова мимо ушей. Она хочет увидеть брата - и она поедет!

Приезд княгини-фельдмаршальши вызвал много шума. Софья Григорьевна ни на что не обращала внимания. Начальство не знало, как реагировать: то ли помогать в поездке, то ли «не пущать». В неразберихе произошло неожиданное: Сергей Волконский сумел выехать навстречу сестре и встретил ее за 7 верст от Иркутска. Они обнялись и разрыдались. Встреча вышла символичной: ровно 28 лет назад день в день они расстались на станции под Петербургом, откуда декабристов отправили по этапу в Сибирь. И вот теперь Сергей - уже седой, изможденный старик, а Софья - пожившая барыня с выпадающими волосами и старческими усами над губой. Время не красит, но брат с сестрой были счастливы…

Ну а в столицу снова понеслись анекдоты о путешествии «другой Волконской». Якобы она ругается на постоялых дворах из-за чаевых и свои отказы завершает одной и той же фразой: «Больше не дам, я и так была с вами достаточно женерёзна!» Вообще-то по-французски это означало «щедра», но непонимающие жители Сибири якобы посчитали, что русская княгиня говорит о том, что и так мягка: не приказала перерезать местных женок. Чего только со злобы не придумают! А злиться было чему: бесстрашная «другая Волконская», как и «первая», показала обществу, что не все желают осуждать декабристов - есть и те, кто их жалеет и любит. Несмотря ни на что. И верная Софья Григорьевна дождалась-таки возвращения брата Сергея из Сибири. Она даже пережила его на пять лет и скончалась в 1869 году. Было ей 83 года.

[img2]aHR0cHM6Ly9wcC51c2VyYXBpLmNvbS9jODU4MDM2L3Y4NTgwMzY1MzYvMjM2My9RUnphNUZDbWROdy5qcGc[/img2]

Неизвестный художник. Портрет княгини Софьи Григорьевны Волконской. Середина XIX в. Копия с оригинала В.Л. Боровиковского. Холст, масло. 75 х 61,5 см. Брянский областной художественный музейно-выставочный центр.

Тайная миссия княгини Волконской

27 ноября 1825 года в Петербурге получили известие о внезапной смерти императора Александра I, а 5 декабря из Варшавы пришёл категорический отказ великого князя Константина от короны. После этого императрица Елизавета должна была быть срочно доставлена по поручению Николая I (на тот день ещё не императора, а великого князя) из Таганрога в Петербург.

Путь длиной в 2000 км от Азовского моря до берегов Невы, проделанный в карете в декабрьскую стужу, овдовевшая, безнадёжно больная императрица не перенесла бы. Выехать из Таганрога в столицу она должна была в последней декаде 1825 года. Тогда же, где-то между 20 и 30 декабря, ей суждено было бы и умереть. Если этого не случилось, то только благодаря выступлению декабристов. В конце декабря 1825 года жизнь и судьба овдовевшей императрицы Елизаветы целиком была во власти родовитой семьи Волконских. Прежде всего, во власти княгини Софии Волконской.

Такой вывод я сделала не после прочтения каких-то вновь обнаруженных секретных бумаг из личного архива императора Николая I или членов императорской семьи. К такому заключению я пришла, прочитав записки итальянского художника Л. Манзони. Записки эти были обнаружены совсем недавно в архиве княгини Зинаиды Волконской и опубликованы в ежегоднике «Памятники культуры, новые открытия» за 1996 год.

О Манзони сведений почти нет. Известно лишь, что он прибыл в Одессу из Константинополя 11 июля 1821 года. Там художник прожил три года. Познакомился с наместником Новороссии графом М.С. Воронцовым, давал его жене уроки рисования. В 1824 году с рекомендательными письмами графа Воронцова перебрался в Москву, жил в знаменитом в начале XIX века доме на Тверской у великосветской княгини Зинаиды Волконской, рисовал виды Москвы. В начале декабря 1825 Манзони был приглашён семейством Волконских выехать в Таганрог с целью зарисовать город в дни траура по императору Александру I. Итальянец тут же согласился. В Таганроге он сделал рисунки. Они целы по сей день, но нас рисунки интересуют в последнюю очередь. Нас интересуют записки, которые сделал художник во время поездки в Таганрог.

Казалось бы, в какие же тайны императорской семьи и известнейшей в России семьи Волконских мог быть посвящён Манзони? Кто бы из членов царской семьи, из знатнейшего рода Волконских доверил какие-то заслуживающие даже малейшего внимания тайны малоизвестному художнику-иностранцу, что мог он рассказать особенного?

Конечно, никто из Романовых и Волконских никаких тайн, тем более касающихся императрицы Елизаветы, ему не доверял. Сам он, когда писал незамысловатые записки, понятия не имел, что является соучастником чего-то важного и секретного. И тем не менее в записках Манзони проглядывает тайна. Но по порядку.

Итак, 27 ноября царская семья получила известие о смерти Александра I. Он не имел наследника. На русский престол должен был взойти следующий по возрасту брат - великий князь Константин Павлович, который с 1814 года был наместником царства Польского и жил в Варшаве.

На срочном заседании Государственного совета вечером 27 ноября был вскрыт пакет с манифестом (завещанием) Александра I от 16 августа 1823 года. В этом манифесте было сообщение о добровольном отречении великого князя Константина от права на престол. Императором должен стать младший по возрасту брат Николай. После прочтения манифеста великому князю Николаю оставалось только сказать: «Да, я император». И - всё. 27 ноября 1825 года вечером в России должен был воцариться на троне новый царь Николай I Павлович.

Однако произошло неожиданное. Николай после прочтения манифеста растерялся, первым присягнул, как новому императору, великому князю Константину. Вслед за Николаем, как под гипнозом, присягнули Константину Государственный совет, Сенат и Синод, войска, министерства. В Варшаву к Константину помчал гонец с известием, что он - новый русский император и его ждут в столице, в Петербурге.

Константин принял гонца и решительно подтвердил свой отказ от престола. Он должен был прибыть в Петербург. Должен был передать власть по всем правилам, то есть написать манифест, известить всех русских о своём отречении от престола в пользу брата Николая Павловича. Но великий князь не сделал этого.

Даже непосвящённые люди из знати не верили, что Константин, фактический властитель с 1814 года Царства Польского, добровольно отказался от русского трона. Такое не укладывалось в голове. О великом князе Николае в Петербурге, в Москве, по всей Империи ходили слухи, что он сам пожелал царствовать, что он сослал на край света и уморил старшего брата - императора и, возможно, заодно и жену Александра I императрицу Елизавету.

Положение Николая было ужасным. О завещании скоропостижно умершего Александра, о поведении наследника престола великого князя Константина было известно только очень узкому кругу людей. Народ же не мог понять, зачем император уехал так надолго на край света - в неведомый Таганрог, за две тысячи вёрст от столицы. Почему с ним была и жена-императрица? Почему именно там, в захолустье, император умер? А может, император жив? Если он жив, то где находится? Если он мёртв, где его тело? Почему в Варшаве, а не в Зимнем дворце находится престолонаследник Константин? Может, Константин и не в Варшаве, а тоже мёртв? Где правящая императрица, жива ли она? Если жива, то почему не вернётся в Петербург? Может, она хочет вернуться, но ей мешают?

Этой сложной ситуацией воспользовались запрещённые Александром незадолго до его смерти тайные политические общества (будущие декабристы). Заговорщики активизировались, готовили выступление против дома Романовых. Во многих петербургских домах шли собрания, раздавались призывы штурмовать Зимний, убить царскую семью, установить республику. Умеренные заговорщики - подполковники Гавриил Батеньков, Владимир фон Штейнгейль, полковник князь Сергей Трубецкой - высказались за то, чтобы не трогать семью. На престол после переворота должна быть возведена императрица Елизавета.

Барон Владимир фон Штейнгейль составил специальный приказ войскам: «Храбрые воины! Император Александр I скончался, оставя Россию в бедственном положении. В завещании своём наследие престола он предоставил великому князю Николаю Павловичу. Но великий князь Николай Павлович оказался неготовым и первым присягнул Константину I. Ныне же получено известие, что и цесаревич решительно отказывается. Итак, они не хотят, они не умеют быть отцами народа, но мы не совсем осиротели: нам осталась мать в Елисавете. Виват! Елисавета Вторая и Отечество!»

В Петербурге, когда 5 декабря пришло письмо из Варшавы от великого князя Константина, был, говоря современным языком, паралич власти. Николай так и не решился занять трон. Ему было и сложно, и опасно это сделать. Для столицы, для войска новый император - уже Константин I. Как поведут себя присягнувшие Константину войска, если Николай объявит себя императором? Многие заговорщики - военные, командиры полков. Не будет ли это сигналом к немедленному вооружённому выступлению?

На счастье царской семьи, заговорщики тоже не проявляли решительности, теряли дни и ночи в спорах. Царская семья, которая могла представить реальную власть в России, после смерти Александра I была рассыпана по трём городам. В Петербурге - великие князья-братья Николай и Михаил Павловичи и их мать императрица Мария Фёдоровна, в Варшаве - великий князь Константин, в Таганроге - вдова Александра I императрица Елизавета Алексеевна. Константин не хочет ехать в Петербург, требует от брата Николая действовать по завещанию, то есть занимать трон, Елизавета не может из-за тяжёлой болезни выехать из Таганрога. Константин в Варшаве здоров, он просто не хочет быть императором.

Самая большая опасность для великого князя Николая, для всей царской семьи в том, что Елизавета - в Таганроге, и состояние здоровья её тяжёлое. В Петербург практически одновременно с рапортом о смерти царя Александра пришёл и рапорт находившегося в Таганроге при царе генерал-вагенмейстера Главного штаба Афанасия Даниловича Соломко: «Государь Император скончался 19 ноября 1825 года в десять часов и пятьдесят минут. Императрица сама закрыла ему глаза, подвязала рот, перекрестила его и пошла из комнаты. Ей предложили выехать из дому - она не согласилась, два раза об нём служили панихиду - во время службы она стояла неподвижна над умершим, и когда запели «Вечная ему память», то она едва не упала, ходит, стоит по целому часу подле него и не спускает глаз. Её положение опасно. Боимся, как бы вместо одного мы двух гробов отсюда не повезли».

В любой момент может прийти весть, что и императрица Елизавета вслед за мужем Александром умерла в Таганроге. Если умрёт Елизавета - это лишний раз подтвердит мнение, что Николай захотел быть императором, загнал старшего брата вместе с женой на край света, за 2000 вёрст от столицы, и там уморил. Заговорщики, возможно, перестанут колебаться, выведут войска против Николая и в защиту законного императора Константина I. В этом случае их могут поддержать войска, знать, народ России. Пока разберутся, что цель заговорщиков из тайных обществ - не забота о том, чтобы Россией правил император Константин I, а совершение государственного переворота, и великий князь Николай, и вся царская семья могут погибнуть.

Положение отчаянно тяжёлое. Николай Павлович не может решиться на то, чтобы действовать по завещанию, взять управление страной. 5 декабря он повторно отправляет курьера в Варшаву к брату Константину. Одновременно, 5 или 6 декабря, Николай встречается с княгиней Софией Григорьевной Волконской (муж её Пётр Волконский - в Таганроге при больной императрице Елизавете) и мужем её двоюродной сестры Зинаиды Волконской - Никитой Волконским, просит их отправиться в Таганрог.

Зачем? Цель?

Скорее всего, Николай Павлович просит Волконских немедленно, по возможности, если только Волконские решат, что императрица Елизавета способна перенести долгую дорогу, доставить её в Петербург. Волконским Николай доверяет целиком и полностью: они были очень дружны с покойным императором Александром, много общались, состояли с ним в частной переписке, пользовались его особым благорасположением.

О том, что такой или примерно такой разговор между императорской семьёй и Волконскими состоялся (легко высчитать, прибросив время на путь от Петербурга до Москвы, что разговор проходил не позднее 6 декабря), свидетельствуют строки из записок Манзони.

«9 декабря сего года, - писал квартировавший в московском доме княгини Зинаиды Волконской художник, - приехал из Петербурга муж княгини (Никита Григорьевич Волконский, в прошлом флигель-адъютант, генерал-майор свиты Александра I. - С.П.), а также её кузина княгиня Волконская (София Волконская) с дочерью (19-летняя Александра). Они направлялись в Таганрог. Княгиня ехала, чтобы соединиться с мужем, который находился при императоре, а также чтобы поддержать императрицу в этой тягчайшей утрате».

Дальше художник рассказывает, как он оказался в одной компании с Волконскими, отправлявшимися в Таганрог: «Князь обмолвился, что, если бы я отправился в сей город и сделал бы там несколько рисунков, это, возможно, наградило бы меня за трудности столь долгого путешествия. Я тут же пообещал быть ему компаньоном, если только есть нужда во мне, и мы в тот же вечер тронулись в путь. В девять часов вечера мы выехали из Москвы...»

Когда читаешь в записках о том, как проходил путь от Москвы до Таганрога, первое, что бросается в глаза и вызывает удивление - как спешно ехали. 9 декабря в девять часов вечера княгиня София Волконская, её дочь Александра, муж Зинаиды Волконской Никита Григорьевич и присоединившийся к ним художник Л. Манзони выехали из древней русской столицы. Заметим, позади был более чем 600-вёрстный путь между двух русских столиц. В Москве - свой дом на Тверской, но даже там, в родных стенах, не было задержки.

Выехали из Москвы в двух колясках. Каждая коляска была запряжена шестёркой лошадей. В 12-13 часов 10 декабря 1825 года переехали реку Оку. В 00 часов 10 минут 11 декабря - в Туле. Около 8 утра 11 декабря, переночевав в гостинице, Волконская и её спутники опять в пути. Во второй половине дня 11 декабря - уже в Орле. Там на 2 часа задержка - обед у встречавшего их губернатора.

Ночь с 11 на 12 декабря прошла в пути. 12 декабря прибыли в Курск, где опять был обед, и опять в доме местного губернатора. Ночь с 12 на 13 декабря прошла в пути, в карете на линии Курск - Белгород. Тогда, в 1825-м, Белгород был ещё крепостью. Встречал Волконскую и её спутников комендант. Последовала остановка на несколько часов в захудалой гостинице. Весь день 13 декабря продолжался путь от Белгорода до Харькова, куда прибыли в 11 вечера 14 декабря.

Взглянем: первая ночь - в пути, вторая ночь прошла в Туле, в гостинице, так как княгиня Волконская чувствовала себя плохо. Третья ночь - в пути. Таким образом, путь от Москвы до Харькова, а это 800 вёрст, был проделан за четверо суток. Если прибавить, что свой путь Волконские начали в Петербурге, а художника Манзони взяли с собой в Москве, то был проделан почти безостановочный путь чуть ли не в полторы тысячи вёрст!

В Харькове Волконская велела остановиться на почтовой станции. К ней тотчас явился офицер и просил от имени губернатора отдохнуть в губернаторском доме. Волконская благодарила, но ответила, что «промедление не входит в её намерения». И всю ночь 15 декабря опять были в пути. Сутки ехали, нигде не останавливаясь. Художник не забывает упомянуть, что как только кареты фамилии Волконских, вместе с которыми он держит путь в Таганрог, приближаются к какому-нибудь значительному городу, так тотчас же навстречу им устремляется посыльный офицер от губернатора, коменданта.

Кажется, итальянец принимал это как должное, приписывал такое внимание со стороны местных начальников высокому положению в русском обществе княжеского рода Волконских. Может, он и вправду не знал, что, как бы ни был знатен всякий проезжающий мимо Орла, Курска или Харькова, посыльные офицеры не кидаются навстречу, не зазывают в губернаторский дом отдохнуть и отобедать. Для того чтобы так было, губернаторы должны быть заранее предупреждены, что через их город проследуют люди по поручению императора.

Среди ночи 15-го, как писал в своих записках Манзони, на каком-то полустанке княгиня почувствовала голод. Был рождественский пост, и Волконские поели пустые щи (кипяток и в нём капустные листья), от которых художник отказался. «Что скажете вы, прелестницы, живущие в европейских столицах, сможет ли сие послужить вам примером и изменить вашу склонность к изнеженности? - писал он, воспоминая, как ела щи дочь Софии Волконской. - Вряд ли сумеете вы и представить столь чуждые вам обстоятельства, когда юная княжна девятнадцати лет, в коей соединяются ум, красота, благородство рождения, - украшение русского двора - после пяти дней безостановочной гонки и суровых морозов стала утолять голод подобной похлёбкой!»

Полчаса на утоление голода - и опять в ночь, всю ночь и всё утро, до полудня 15 декабря - езда. В какой-то момент в дороге не выдержало, сломалось колесо у одной из карет. Князь Никита Волконский тут же пересел в карету к княгине Волконской, оставив Манзони и возниц среди дороги чинить колесо. Волконские, не мешкая, помчали дальше. 16-го в полдень прибыли в Бахмут, где пробыли совсем-совсем недолго. Основательно починили сломанное колесо и обедали у какого-то казачьего генерала, а потом отправились далее. Ехали без остановок. 17 декабря вечером прибыли в Таганрог. Таким образом, путь от Москвы до Таганрога длился с вечера 9 декабря по вечер 17 декабря - всего 8 суток. Почти столько, сколько идёт курьерская почта. Мороз, когда выехали из Москвы, был 8-10 градусов, чем дальше к югу, к безлесной степной полосе, тем мороз крепче - минус 20.

Чтобы так безоглядно спешить, совершенно не обращать внимания на холод, голод, практически не покидать кареты, привычным к неге и роскоши великосветской княгине, её юной дочери нужно было иметь исключительно важную цель и задачу. Какую? Зачем так торопилась София Волконская? Уж, наверное, не затем «чтобы соединиться с мужем».

С князем Петром Волконским, слава Богу, всё в порядке, днём, двумя, тремя раньше или позже они увидятся - разница невелика, чтобы отказываться от отдыха, от сна в тёплой постели, от умывания и переодевания, до минимума сокращать время обедов в жарко натопленных губернаторских домах по пути следования. Не для того же так спешит-мчит, «чтобы поддержать императрицу в этой тягчайшей утрате». Елизавета уже месяц как потеряла мужа. Она живёт замкнуто, тихо, погружённая в свои болезни, горе и печаль, никого не жаждет видеть. С чего вдруг она должна обрадоваться прибытию Волконских? Если покойный царь Александр был дружен с Волконскими, то императрица, кажется, не имела их в числе тех своих самых добрых знакомых, которым всегда рада.

Подробно, в деталях записанный Манзони рассказ о том, как он ехал с Волконскими, заканчивается прибытием 17 декабря вечером в Таганрог. Собственно, и писать больше нечего. Путь благополучно завершился. Художник на другой день утром уже принялся за то, ради чего и взяли его с собой Волконские, - за создание рисунков Таганрога в дни траура по случаю смерти императора Александра I. Писал рисунки о событиях, свидетелем которых не был - «19 ноября!», «Возвращение из Крыма», и с натуры - «Выставление Тела», «Выступление из Таганрога»... Работы эти сохранились по сей день. Манзони пробыл в Таганроге до 30 декабря 1825 года, с траурной процессией отправился в обратном направлении.

Но речь совсем не о нём. Для чего он прибыл, чем занимался - понятно, прозрачно. И это нас мало интересует. А вот чем занималась по прибытии в Таганрог княгиня София Волконская? В записках итальянца её имя больше не упоминается. Скорее всего, как только добрались до Таганрога, художник больше и не видел её. Видимо, Л. Манзони так и остался в полной уверенности, что княгиня ехала в погружённый в траур Таганрог, «чтобы соединиться с мужем и поддержать императрицу в этой тягчайшей утрате».

Можно бы и нам поверить в такое объяснение, какое получил Манзони ещё перед дорогой. Можно бы поверить, если б не просто-таки отчаянная гонка от Москвы, а точнее, от берегов Невы до берегов Азовского моря. Именно стремительный темп езды княгини, явная осведомлённость губернаторов о том, что будут проезжать Волконские, и настораживает, заставляет думать, что ехала она в Таганрог по поручению императрицы Марии Фёдоровны, великих князей Николая и Михаила Павловичей. И миссия Волконской, возложенная на неё царской семьёй, как уже говорилось, - по возможности быстрее, ещё в декабре, доставить Елизавету в Петербург, успокоить народ, показать, что она жива...

Нет смысла говорить, что София Волконская, оказавшись в Таганроге, сразу же встретилась с мужем Петром Волконским, тогда же или днём позднее - с императрицей Елизаветой.

Но не одна княгиня Волконская прибыла в Таганрог в середине декабря. В письме императрицы Елизаветы от 17 декабря 1825 года читаем: «Графиня Эдлинг примчалась из Одессы и хочет меня видеть. От этой не будет мне никакого облегчения, она меня только стеснит, но отказать нельзя».

Зачем одновременно с Волконской прибыла ещё Эдлинг? Скорее всего, не по личной инициативе. Тогда по указанию царской семьи в помощь княгине Волконской? В чём нужна была помощь? Что затевалось в Таганроге в начале - середине декабря 1825 года? Действительно ли намечалось вывезти императрицу Елизавету в столицу, точнее, уговорить отправиться в путь? Если было такое указание из Зимнего дворца, то достаточно для этого присутствия в резиденции Елизаветы в Таганроге Никиты, Петра, Софии и Александры Волконских. Фрейлина императрицы графиня Эдлинг для такого поручения фигура слишком незначительная.

Попытаемся реконструировать события почти 200-летней давности. Скорее всего, устремившаяся в Таганрог княгиня Волконская имела указание из Зимнего при малейшей возможности постараться уговорить овдовевшую Елизавету отправиться в Петербург. Имела ли она указание при этом считаться с состоянием здоровья императрицы? Трудно, вряд ли возможно теперь это выяснить. Скорее всего, С.Г. Волконская имела чёткое указание вывезти Елизавету и при этом действовать жёстко. Чтобы показать народу, что та жива, не сослал её на край света Николай.

София Волконская, приехав, переговорила, безусловно, о состоянии здоровья Елизаветы с мужем - князем Волконским, с лечащим врачом императрицы К. Штоффрегеном, рассказала, с какими полномочиями приехала. Личная встреча с Елизаветой убедила княгиню, что состояние здоровья императрицы неважное.

Мнение лейб-медика Штоффрегена и мужа, что выезжать в Петербург Елизавете очень рискованно для жизни, скорее всего, не поколебало бы решимости княгини выполнить волю царской семьи. Она отлично понимала: как ни дружна она была с императором Александром, какую симпатию к нему ни испытывала, тот мёртв, власть сменилась, и нужно выполнять приказы этой власти.

Что же помешало Волконской выполнить возложенную на неё важную миссию? Жалость к больной овдовевшей императрице? Доводы врачей? Едва ли. Скорее всего, помешало то, что она быстро сообразила: уговорить Елизавету ехать в Петербург ни ей, ни графине Эдлинг (чтобы уговорить ехать и сопровождать в пути императрицу, думается, и прибыла из Одессы графиня) не удастся. В городе войска, для которых имя императора Александра I и его жены свято. Как ни больна императрица, вывезти себя из Таганрога она не даст, попробуй княгиня Волконская это сделать, войска немедленно вступятся за Елизавету... И всё же, может, С.Г. Волконская не побоялась бы и этого, выполнила бы волю царской семьи, попыталась бы вывезти императрицу в Северную столицу.

Так что же помешало тогда? Скорее всего, письмо наследника престола Николая Павловича. 12 декабря Николай писал П.М. Волконскому: «14-го числа я буду или государь, или мёртв. Что во мне происходит, описать нельзя; вы, верно, надо мной сжалитесь! Да, мы несчастливы - но нет несчастнее меня! Теперь первый долг мой печься об особе священной супруги нашего ангела».

Обратим внимание на маленькую странность в этом письме: Николай говорит, что 14-го он либо император, либо мёртв. И следом пишет, что теперь - за двое суток до восстания декабристов - его первейший долг заботиться о Елизавете! Где логика в письме цесаревича? Если 14 декабря он будет мёртв, то какой же его долг заботиться о жене умершего брата? Зачем вообще наследник трона писал это письмо в Таганрог, до того ли было ему? Возможно, письмом от 12 декабря Николай предупреждал Петра и Софию Волконских: поздно! Уже неважно, где будет находиться императрица, с выполнением поручения можно повременить, Елизавету можно пока не трогать, оставить в Таганроге, на судьбу царской семьи повлияют грядущие через день-другой события в Петербурге, но никак не Елизавета...

Известия о восстании на Сенатской площади и его исходе прибыли в Таганрог 20-21 декабря 1825 года. Николай I - император. Миссия Софии Волконской по доставке императрицы Елизаветы в Петербург по-прежнему была важна, но уже не так актуальна. С отъездом из Таганрога смертельно больной императрицы можно повременить. До тёплой погоды, до весны.

София Привалихина

[img2]aHR0cHM6Ly9wcC51c2VyYXBpLmNvbS9jODU4MDM2L3Y4NTgwMzY1MzYvMjM4MS9Kai1PamFnWHVIay5qcGc[/img2]

Жан-Анри Беннер (Jean Henri Benner) (1776-1836). Портрет княгини Софьи Григорьевны Волконской. Ок. 1831, с оригинала Ж.-Б. Изабе, 1814. Бумага, акварель. 16 х 11,2 см (овал). Государственный музей А.С. Пушкина, Москва.

[img2]aHR0cHM6Ly9zdW45LTExLnVzZXJhcGkuY29tL2ltcGcvRTZqdFBkUDFzYmR2NFQ2QkttazR1ZUlVcXRUaDZkUFowclRtUncvdXlzOXU5clU2R0UuanBnP3NpemU9MTIzOXgxNjIzJnF1YWxpdHk9OTUmc2lnbj1lNTdhNGEwZTUwMTkxNGUyZmYwNDg2Y2FiMjU1MzhlNCZ0eXBlPWFsYnVt[/img2]

Неизвестный фотограф. Портрет Софьи Григорьевны Волконской. Российская империя. 1900-е. Картон, желатино-серебряный отпечаток. 22,1 х 16 см; 36,1 х 26,2 см. Государственный исторический музей.