[img2]aHR0cHM6Ly9zdW45LTMxLnVzZXJhcGkuY29tL2ltcGcvZTRuR2RITVlfMUpGTXl2bnlwTWVBME5fOHVTNXRxMWpQeFdhYmcvc19zUjI2MHJhSWcuanBnP3NpemU9MTI0MHgxMzc4JnF1YWxpdHk9OTYmcHJveHk9MSZzaWduPWUwZmY4M2RiM2E3YWFmY2NkY2VlNjkzYjRmMjVlYzBiJnR5cGU9YWxidW0[/img2]
Елена Сергеевна Волконская со своим третьим мужем Александром Алексеевичем Рахмановым. Черниговская губерния, с. Воронки. 1900-е. Любительская фотография.
* * *
Выше уже упоминалось о желании Булычева совершить «исполнение предположений покойного» Е.А. Кузнецова. Но о каких предположениях шла речь, Занадворов не знал и заявлял, что Кузнецов всегда о своих намерениях заявлял письменно, как, например, о 100 тыс. рублей на пароходство на Амуре и деньгах на строительство дома для Девичьего института Восточной Сибири. Об обещанных И.Д. Булычевым 25 тыс. р. с., которые должны были поступить в распоряжение генерал-губернатора «на приведение в исполнение предположений покойного Кузнецова», речи не было70.
Муравьев объявил Занадворову, что он готов оставить его донос без последствий, но Молчанов на это не согласился, и поэтому генерал-губернатор, называя себя следователем, потребовал от Занадворова обвинять Молчанова. Купец попросил доставить дело о разделе имущества Кузнецова для указания в «оном улик против Молчанова, который, услышав это, изменился в лице, но генерал-губернатор объявил, что это дело не может иметь никакого отношения, и приказал Занадворову, несмотря на все его просьбы об истребовании дела, уличать Молчанова». После такой очной ставки Муравьев запретил Занадворову возражать, заявив, что он лжет, и приказал тотчас посадить его в острог71.
Есть и несколько иная трактовка описанных выше событий, которая, вероятно, имела распространение в иркутском обществе. Предоставим слово современнику события. В.И. Вагин писал: «<…> Занадворов не унимался; он везде ругал Муравьева и раз на большом обеде сказал, что Муравьев пресекал мелкое взяточничество местных чиновников, тогда как его приближенные берут уже не мелкие, а крупные взятки, и в доказательство сослался на то, что Молчанов взял с него 20 т. р. Это дошло до Муравьева. Говорят, будто он призвал Молчанова и спросил его «не как начальник подчиненного, а как дворянин дворянина», взял ли он взятку. Молчанов действительно взял; но он хорошо знал характер Муравьева; ему не оставалось ничего более, как только отпереться, и он отперся. Тогда Муравьев приказал назначить следствие о клевете на члена Совета ГУВС и заключил Занадворова в тюрьму. Говорят, Молчанов доказывал, что не стоит начинать дело, но Муравьев будто не согласился. Как? Его чиновников смеют обвинять во взяточничестве? Это было для него личною обидой <…>»72.
Здесь уместно сделать некоторые предположения относительно того, давал ли взятку купец и брал ли ее чиновник.
Любопытно, что сумма взятки, данная Занадворовым Молчанову, почти равнялась сумме, обещанной Булычевым Муравьеву за выигрыш дела против Занадворова. Занадворов знал об обещании Булычева и, возможно, решил «сыграть на опережение» - откупиться от всех существовавших и могущих возникнуть претензий. Не имея возможности лично передать деньги и боясь генерал-губернатора, он сделал это подношение через Молчанова, но достаточно неуклюже. Деньги не дошли по назначению, осев в кармане Молчанова, который, конечно же, не пожелал признать факт их получения, страшась навлечь на себя гнев генерал-губернатора.
Возможно, Молчанов захотел провести свою игру, так как, недавно женившись, нуждался в деньгах. Известно, что за ним числились старые карточные долги, о которых писали М.Н. Волконская и М.С. Волконский родственникам. Михаил Волконский, убеждая тетку Софью Николаевну Раевскую в правильности выбора жениха для сестры, не мог умолчать об увлечении Дмитрия Молчанова карточной игрой, поскольку об этом было известно С.Г. Волконскому, категорическому противнику замужества дочери: «Он скажет вам, что молодой человек играет в карты, на моей душе и совести, я уверен, что это неправда; он делает это, как все молодые люди теперь, но вот уже два года, как он не брал карты в руки; он [С.Г. Волконский. – Авт.] скажет вам, что он вошел в долги, но они будут уплачены в этом году»73.
Долги Молчанова были действительно «уплачены» М.Н. Волконской, о чем она сообщала в письме А.М. Раевской из Дарасуна 10 июля 1852 г.: «<…> я выписала сюда деньги и из них уплатила 5 тысяч р. долга, который сделал Дмитрий, будучи еще холостым и во время своей свадьбы, потому что он устроил ее на свой счет»74. Может быть, были и другие денежные обязательства молодого чиновника, неизвестные семье Волконских, например в Омске, где Молчанов служил до приезда в Иркутск.
Известно, что ряд иркутских декабристов, в числе которых были П.А. Муханов и А.В. Поджио, крайне отрицательно относились к Д.В. Молчанову, о чем писал своим родственникам в столицу М.С. Волконский в 1850 г. Неодобрительное мнение о будущем зяте Волконских высказывал приезжавший в Иркутск в 1849 г. И.И. Пущин. От него и от других декабристов, проживавших в Западной Сибири, С.Г. Волконский и его друзья могли узнать о неблаговидных поступках Молчанова на прежнем месте службы. Однако нужно отметить, что никто из авторов отрицательных отзывов ни разу не называл конкретных проступков Молчанова.
Остается только догадываться, что мог знать Сергей Григорьевич Волконский, который был против брака дочери с Молчановым не только из-за того, что «их политические убеждения не сходятся»75, и смирился с Молчановым в качестве зятя незадолго до свадьбы, скорее всего, под давлением М.Н. Волконской и супругов Муравьевых, принимавших деятельное участие в устройстве судьбы Нелли.
Интересно мнение Ю. Сабиньского, сохранявшего на протяжении нескольких лет чувство признательности Д.В. Молчанову за помощь собратьям по изгнанию, написавшего в дневнике 2 августа 1850 г.: «У Волконских намечается свадьба дочери с Молчановым, которого мать давно хотела видеть своим зятем, тогда как старый Волконский всегда был против этого союза, только на днях он поменял свое отношение к Молчанову и наконец соглашается отдать ему дочь. А поскольку будущий зять собирается этой осенью уехать вместе с генералом, то и свадьба наверняка состоится скоро, чтобы он взял жену с собой в Петербург, где он пробудет довольно долго. Все вокруг, и со многих точек справедливо, упрекают мать за то, что она идет на все, чтобы этот союз все-таки состоялся. Как бы там ни было, ничем нельзя оправдать чрезвычайную поспешность в этом деле, ведь дочери только в конце следующего месяца исполнится шестнадцать лет»76.
Мария Николаевна Волконская с сыном были уверены, что этот брак составит счастье Нелиньки. Незадолго до роковых событий октября 1852 г. Волконская писала А.М. Раевской: «<...> у Дмитрия Васильевича на руках все дела Восточной Сибири; он ведет всю отчетность и пользуется полным доверием Н.Н. [Муравьева]. Когда дело идет о том, чтобы отдать под суд какого-нибудь крупного богача, негодяя, всегда Дмитрий ведет следствие, – до такой степени генерал уверен в его знании законов и в высокой честности»77. Понятно, о каком богаче и негодяе идет речь в этом письме.
Удивительно, но факт: «занадворовское дело» сплотило членов семьи Волконских, показало истинное благородство старого декабриста, ни разу не обмолвившегося жене, сыну и дочери, я, мол, знал, чувствовал и вас предупреждал. Удивительную душевную стойкость проявила дочь декабриста, Елена Сергеевна Молчанова. Не отказался от друга и Михаил Волконский, разделивший с зятем и сестрой тяготы следствия военно-судной комиссии в Омске, но, пожалуй, самый сильный удар судьба нанесла Марии Николаевне Волконской, тяжело переживавшей страшные последствия своей настойчивости.
Первый раз о клевете Занадворова С.Г. Волконский сообщал сыну, находившемуся за Байкалом, 21 августа 1852 г.: «Мой друг Миша, <…> весть, которую тебе сообщаю здесь, тебя удивит, но не огорчайся, мой друг. Злоба и клевета, выводимая на нашего общего друга, есть лай собачий - дураки и воры его только боятся. Доверие начальника не только что не потрясено, но не помрачено даже, клевета будет предана законному взысканию, а подлым людишкам этого черного дела достанется на орехи. <…> Не крушись, мой друг, известием о черноте Занадворова и его сообщников <…>.
Все это ведено было с давнего времени. Занадворов, как готовый на все мерзости, есть орудие других, шайки врагов генерала и Дмитрия; первый по списку из них Персин, сообщник главный Эрн, он поддерживает клевету, как тайный доверенный Занадворова». «Пишу тебе эти строки в Посольск, не знаю, дошла ли до тебя весть о злом умысле Занадворова, который сделал донос генералу, что Молчанов взял у него взятку в 20 000 руб. сер. Теперь все это дело приняло законный ход, и как при вторичном спросе он подтвердил, что не имеет никаких доказательств, то получит кару клеветника, доносчика на служебное лицо. Дело требует закона, легальности, и по этому времени надо, чтоб Молчанов приехал»78.
«Занадворовское дело» стало набирать обороты. После очной ставки Занадворов был посажен в тюрьму и находился там с 21 октября 1852 г. до 27 июня 1853 г.
Видимо чувствуя, что поступил незаконно, в конце октября Н.Н. Муравьев обратился к императору, объясняя, что Занадворов находится под судом по двум уголовным преступлениям и дело требует «особого хода», а «при обладаемых Занадворовым богатствах для более успешного суждения о лживом его доносе я бы полагал необходимым обстоятельство это предать суду военному, на какой предмет»79 он и испрашивал повеления императора. 29 ноября последовало высочайшее повеление: «Занадворова оставить в тюремном заключении впредь до судебного рассмотрения настоящего его поступка и представления дела о нем»80.
Скорое разбирательство дела закончилось, и состоялся судебный процесс. Иркутский окружной суд в конце 1852 г. принял решение, что подсудимый Ф.П. Занадворов подлежит «лишению всех особенных лично и по состоянию присвоенных прав и преимуществ и ссылке на житье в Тобольскую губернию с заключением от одного года до двух лет». Это решение было представлено на утверждение Иркутского губернского суда81. Но губернский суд отменил решение окружного суда по делу о наследстве Кузнецова (не признав притязаний Булычева). По делу о поджоге Занадворов также от ответственности освобождался82. Приговор состоялся 15 января 1853 г. Затем, согласно процедуре, губернский суд представил 17 января 1853 г. свое решение на окончательное рассмотрение военному губернатору Иркутска и иркутскому гражданскому губернатору К.К. Венцелю, который его не утвердил83.
Ранее, 19 ноября 1852 г., иркутский губернский прокурор обратился в Правительствующий сенат с прошением Занадворова о рассмотрении его дела в судебных органах, не подчиненных Муравьеву, и с жалобой на генерал-губернатора в незаконных его действиях84. Сенат указом от 31 января 1853 г. предписал генерал-губернатору освободить Занадворова из-под стражи, если не встретится каких-либо особо важных препятствий.
Указ Сената был получен в Иркутске в отсутствие Муравьева, поэтому Главное управление Восточной Сибири, подчинявшееся генерал-губернатору, не решилось нарушить распоряжения Муравьева и отправило сенатский указ к нему85. Но Муравьев решения не выполнил, а 22 апреля подал на имя императора записку по делу о ложном доносе губернского секретаря Занадворова на Молчанова «в вымогательном будто бы со стороны сего последнего лихоимстве», прося для Занадворова военного суда. Император повелел это представление вместе со следственным делом препроводить на рассмотрение Сибирского комитета86. Занадворов обратился к министру юстиции графу В.Н. Панину.
30 апреля на заседании Сибирского комитета рассматривались записка Занадворова и представление министра. Присутствовавший на заседании Муравьев выступил с ответными обвинениями в адрес как купца, так и Панина, посчитав себя крайне оскорбленным. Не остановившись на этом, он через военного министра А.И. Чернышева 8 мая обратился к императору с особой запиской, в которой, выражая негодование по поводу действий министра юстиции, писал: «Если граф Панин представил на суд Сибирского комитета частные, голословные обвинения на генерал-губернатора, даже без предварительного от него по сему объяснения, только из личности ко мне, или исключение это из обыкновенного порядка сделано лишь для одного Занадворова, по неизвестным мне особым уважениям, то это, как личное только оскорбление Муравьева графом Паниным, может быть, и не заслуживает внимания самого правительства; но если это направление ныне принято ведомством юстиции для всех жалоб и доносов, которые всегда поступали и неминуемо поступать будут на генерал-губернаторов Восточной Сибири, то оно поведет к уничтожению всякого их влияния на месте и к разрушению главной правительственной власти в столь отдаленном крае <...>».
Записка заканчивалась так: «Памятуя всегда священные для меня наставления и указания, которые я удостоился лично получить от Государя Императора при назначении меня к настоящей должности, и постигая всю важность проистекающей от того ответственности моей по званию генерал-губернатора, я считаю верноподданническим долгом своим, в ограждение этого звания, просить о доведении всех изложенных обстоятельств до Высочайшего Государя Императора сведения»87.
Пока шло разбирательство над Занадворовым, его жена написала письмо шефу жандармов А.Ф. Орлову, изложив свое и мужа представление о деле и прося помощи и защиты. Орлов сделал распоряжение генерал-майору К.И. Влахопулову, начальнику 8-го округа корпуса жандармов, предписав ему провести по жалобе свое дознание. Влахопулов доложил, что Занадворов действительно жил вместе с Е.А. Кузнецовым, вел его дела по золотопромышленности и что его жене было выделено более половины в его наследстве.
По поводу предъявленной Булычевой претензии об утаивании им более 100 тыс. р. с. генерал замечал: «В справедливости этой претензии можно сомневаться, потому что Занадворов, живя вместе с дядей и управляя всеми его делами, без сомнения, зная в подробности и все обороты дел, если бы хотел, то имел бы полную возможность скрыть и более 100 тыс. из тех огромных капиталов, кои оказались после смерти Кузнецова».
Сообщалось, что генерал-губернатор поручил разбирать это дело не гражданским порядком, а уголовным, по окончании которого оно поступило в Совет Главного управления Восточной Сибири и, по положению его, было передано на рассмотрение уголовного суда, «но по заключению ли Совета Занадворов посажен в тюрьму и действительно ли Муравьевым открыты юридические факты к обвинению Занадворова, Влахопулов не мог в том удостовериться по хранению дела сего в тайне, но сомневается в имении юридических доказательств».
Влахопулов писал и о том, что Занадворов был заключен в одной камере с прочими преступниками и что, по «мнению его, заключение сие последовало более по обстоятельству, в коем замешан советник Главного управления надворный советник Молчанов, пользующийся особенным расположением генерал-лейтенанта Муравьева, которого, по совести сказать, он вовсе не заслуживает»88. Все эти материалы, в том числе и обращение Занадворовой, А.Ф. Орлов 30 апреля 1853 г. передал на усмотрение министерства юстиции. Далее после изучения дело Занадворова было передано для рассмотрения в судебные инстанции Западной Сибири.
Император, одобрив мнение Сибирского комитета от 7 мая 1853 г. о предании суду Занадворова, повелел: передать его военному суду при Штабе Отдельного Сибирского корпуса; командировать из Санкт-Петербурга двух благонадежных и опытных чиновников, «испытанной честности», возложив на них дополнительное доследование дела; Занадворова во время суда содержать под арестом; закончить дело без всякого замедления; представить поступившее в Сибирский комитет следственное дело в учреждаемую в Омске Комиссию военного суда, «исключив, однако, из этого дела копию рапорта всеподданнейшего доклада Муравьева от 23 октября 1852 г., т. к. он не подлежит ни суждению, ни рассмотрению»89.
11 июля 1853 г. Занадворов был доставлен в Омск90 для дальнейшего расследования дела и предания военному суду за: 1) ложный донос на Молчанова; 2) сокрытие части имущества Кузнецова и 3) поджог лесов91. Дело слушалось в Омской военно-судной комиссии.
С.П. Трубецкой писал дочери Александре в Кяхту 29 июня 1853 г.: «А здесь новое то, что Занадворова увезли третьего дня в Омск, где назначен военный суд, к которому командированы Огарев и Сабир, оба, кажется, флигель-адъютанты, и обер-аудитор из Петербурга»92.
И все началось снова: следствие, допросы. К февралю 1854 г. военный суд склоняется к виновности Фавста Петровича. Занадворов вновь обращается к императору с жалобой на это решение. Вероятно чтобы не брать на себя лишнюю ответственность, командир Отдельного Сибирского корпуса предложил военному министру передать дело Занадворова для рассмотрения в присутственных местах вне Сибири (4 марта 1854 г.)93.
В период данного следствия собирали материалы и делали свои выводы и жандармы. По удостоверению начальника 8-го округа корпуса жандармов генерал-лейтенанта К.И. Влахопулова94, а также полковника Огарева и подполковника Сабира (бывших асессорами в военном суде при Штабе Отдельного Сибирского корпуса и являвшихся старшими адъютантами дежурного генерала Главного штаба Его Императорского Величества), Молчанов, пользуясь незаслуженно особенным расположением генерал-губернатора Восточной Сибири Муравьева, «действовал в отношении Занадворова притязательно»; в общем же «отзывы о Молчанове как в Западной Сибири, что он прежде служил, так и в Восточной, по донесению упомянутых лиц, самые неодобрительные»95.
Любопытно, что, находясь в Омске, Занадворов записался в купеческую гильдию и перевел туда свою контору, чтобы продолжать заниматься коммерческими делами. «Я должен тебе сообщить, - писал С.Г. Волконский зятю, - что Занадвор[ов] написал своим: «Много перетерпел, много перетерплю - но многих и потоплю. Я записался в Гильдию в Омске, туда перевожу мою контору, а возвращусь в Иркутск, когда смещу из оного Муравьева»96.
По окончании военного суда министр внутренних дел сообщил о получении в его министерстве сведения об утайке Молчановым 300 р. с., пожертвованных иркутским купцом П. Басниным на устройство огорода при Иркутском тюремном замке, для присоединения этого обстоятельства к показаниям Занадворова о получении Молчановым от него взятки 20 тыс. р. с.
Генерал-аудиториат, рассмотрев военно-судное дело и сообщенные министром внутренних дел сведения, нашел, что Молчанов «действиями своими навлекает на себя подозрение в лихоимстве и сокрытии в свою пользу денег, пожертвованных купцом Басниным», и поэтому должен быть предан суду, который, поскольку он советник ГУВС, должен производиться в Правительствующем сенате, но возможно судить его и при одном из ордонанс-гаузов и тому же суду «постановить заключение о Занадворове и о прикосновенных к этому делу лицах, как-то: губернском стряпчем надворном советнике Алексееве, чиновнике особых поручений при генерал-губернаторе Восточной Сибири коллежском асессоре Бибикове и отставном коллежском асессоре Эрне».
«Самои же дела о Занадворове, по поводу которых дана была по его показанию взятка Молчанову, именно о сокрытии Занадворовым части наследства статского советника Кузнецова и о поджоге лесов в Олёкминском округе, передать министерству юстиции». Император повелел передать Молчанова военному суду при Московском ордонанс-гаузе не арестованным и там же продолжить военный суд над Занадворовым, оставив его, «в уважении болезненного состояния, по-прежнему под домашним арестом»97.
Вот так Молчанов попал в разряд обвиняемых.
Что же это за вдруг объявившиеся 300 рублей серебром?
Павел Петрович Баснин (1816-1867), почетный гражданин, иркутский 1-й гильдии купец, сообщил в Министерство внутренних дел, что 30 июня 1849 г. передал деньги Молчанову на устройство огорода при Иркутском тюремном замке. Он не взял с него своевременно расписки, так как давал деньги не частному лицу, а чиновнику, пользующемуся доверием и уважением, и передал он ему деньги как пожертвование. Объясняя, почему он заявляет об утайке Молчановым 300 р. с. по прошествии пяти лет, Баснин сообщил, что поднял вопрос о деньгах не сразу из-за того, что Молчанов по своему поведению в деле Занадворова «обратил на себя внимание с самой невыгодной стороны»98.
Комментарий очень откровенный, ведь заявление Баснина в корне изменило ход дела. С.Г. Волконский писал Молчановым 6 ноября 1854 г.: «Я должен вас предупредить, что последние новости, появившиеся здесь, утверждают, что это дело Баснина повлияло на решение, принятое против вас ныне, и что ваш ответ не отрицает факта получения этих несчастных 300 р. и принято как доказательство должностного злоупотребления с вашей стороны»99.
В ответ на предъявленное ему обвинение Молчанов утверждал, что вернул деньги Баснину, но тот заверял, что «жертвенные деньги назад возвращаться не могут и по совести, и по закону»100. И далее С.Г. Волконский отмечал: «Очень странно, что Баснин, годами вас посещая, будучи с вами в отношениях в качестве директора компании Тальки, ни слова вам не сказал о применении этих денег, поскольку он был уверен, что они употреблены для цели, которую ему предложили. Здесь было известно, что этот депозит Баснина был куплен Занад[воровым], что эти двое были связаны этим фактом, и, как говорят, «теперь если не Н.Н. повредим прямо, но повредим его правой руке Молчанову - и тем досадим отъявленному врагу всех Сибиряков».
«Все это предпринято против вас, - вы платите за разбитые горшки другими, которые сейчас, как мне кажется, очень философски настроены»101. Очевидно, что Волконский говорит о позиции Н.Н. Муравьева, который, горячо взявшись за расследование, действуя незаконно, наломал дров, а потом практически отступился от защиты Д.В. Молчанова, о чем с сожалением и горечью писал Молчанов Михаилу Волконскому 5 мая 1855 г.: «Вот единственная награда, которую Николай Николаевич доставил мне за 5-летнюю усердную и бескорыстную службу, затем он сложил руки и считает себя свободным от всякой передо мной обязанности; Бог с ним, но прими это в соображение, и не распинайся для подобного начальника, и держи ухо востро, и береги свои силы для людей, которые лучше ценят заслуги»102.
Деньги же Баснина стали важной уликой в деле об обвинении самого Молчанова.
Выяснилось также, что Молчанов был должен казне 6 тыс. рублей, в связи с чем коснулось следствие и Андрея Васильевича Белоголового, иркутского 2-й гильдии купца, бравшего на хранение капитал, принадлежавший М.Н. Волконской.
В своих показаниях, данных 3 февраля 1855 г., А.В. Белоголовый сообщил: «У меня действительно находился в хранении капитал жены государственного преступника Волконского, княгини Волконской <…> в количестве 63 000 р. асс., или 18 т. р. с., <…> за которые я платил указанные проценты, <…> возврат капитала этого производился мною по частям и всегда лично самой княгине Волконской, кроме 3 т. р. с., выданных в Москве зятю ее, чиновнику Молчанову»103. Окончательный расчет состоялся 6 апреля 1853 г.
В деле сохранилась расписка А. Белоголового от 2 апреля 1849 г., данная княгине Волконской в том, что он взял у нее на сохранение 63 тыс. р. асс. (18 тыс. р. с.), а также расписки самой Волконской в получении денег от купца:
1850 г. 2 апреля 3 т. р. с. + 180 р. проц.,
1851 г. 2 апреля 3 т. р. с. + 360 р. проц.,
1851 г. 10 апреля 3 т. р. с. + 360 р. проц.,
1852 г. 2 апреля 5 т. р. с. + 900 р. проц.,
1853 г. 6 апреля 4 т. р. с. + 960 р. проц.104
Долг казне вполне мог послужить поводом для взятки, но в то же время капиталы княгини могли пойти на его уплату, поэтому Молчанову вроде не нужно было брать деньги у Занадворова. Но это только предположение. Белоголовый должен был занести полученные деньги в кассовую или расчетную книгу, но он этого не сделал.
Военно-судное дело, произведенное в комиссии военного суда, учрежденного при Московском ордонанс-гаузе, о подсудимых надворном советнике Молчанове и губернском секретаре Занадворове закончилось следующими приговорами: по Молчанову - «за означенные преступления его лишить всех прав состояния и сослать на поселение в отдаленных местах Сибири; взыскать с него полученные им от Занадворова 20 тыс. р. сер. и от купца Баснина 300 р. сер., из коих первые отослать в местный приказ общественного призрения, а последние обратить в пользу Иркутского тюремного замка и сверх коих взыскать с него же, Молчанова, употребленные по производству дела казенные деньги, как значащиеся по оному в количестве 2208 руб. 69 ½ коп. серебром, так и могущие еще открыться по сему же делу»105; по Занадворову - «от всякой по сему делу ответственности оставить свободным»106. 19 июня 1855 г. это решение было передано на высочайшее утверждение. А император переправил дела в Государственный совет.
Из доклада Московского военного губернатора генерал-адъютанта графа Закревского Государственному совету известно, что приговор Московского ордонанс-гауза Д.В. Молчанову был объявлен 19 июля 1855 г. «на квартире, поскольку Молчанов по болезненному состоянию прибыть не смог. <…> Молчанов согласно представлению военного суда на основании 756-й ст[атьи] 2-й кн[иги] Военно-уголовного устава в то же время был арестован и отвезен для содержания в Московский тюремный замок в отдельной камере на благородной половине; но он в тот же день прислал к коменданту прошение, в котором объяснял страдальческое положение свое, необходимость лечения холодною водою и постоянный уход за ним, как не владеющим ногами, ходатайствует об отдаче его на поруки тем лицам, которых представит жена его. <…>. Я разрешил освободить его из тюрьмы»107.
Тяжесть приговора и арест Молчанова потрясли семью Волконских. Находившиеся в Москве Нелли Молчанова и Мария Николаевна Волконская использовали все родственные и дружеские связи в столицах, Сергей Григорьевич обратился к сестре Софье, прося использовать ее близость к императорской семье, чтобы спасти зятя. Михаил Волконский писал матери в ноябре 1855 г.: «<…> я осмелюсь верить, что есть законы в нашем отечестве и что законы защитят невиновного против тех, кто хочет сделать из него виноватого и казнить его смертной казнью (к этому все идет) в его правом деле! <…> если Дмитрий должен будет выплатить 42 700 р. вследствие дела З[анадворова], <…> нужно будет выплатить сумму <…> из моего капитала <…>, кто ему ближайший родственник, как не я? И это право я никому не дам у меня отобрать, оно должно мне принадлежать по законам родства и сердца, которыми мы связаны»108.
Приговор наконец-то вывел из состояния апатии и самого Молчанова, побудив его писать объяснение московскому губернатору генерал-адъютанту А.А. Закревскому «по тем предметам, по которым он был военным судом обвинен: <…> я их только ныне в первый раз услышал с достаточной ясностью и подробностью и потому только теперь встречаю возможность доказывать свою невинность, опровергая неправосудие. <…> я прошу не снисхождения, не пощады, а справедливой защиты против явной неправды»109.
9 декабря Д.В. Молчанов написал императору прошение о правосудном рассмотрении его дела по навету губернского секретаря Занадворова и почетного гражданина Баснина, где он впервые упоминает о второй записке, написанной якобы его рукой и адресованной Н.Н. Муравьеву: «Всемилостивейший государь! Занадворов, обладающий миллионами, находясь еще под уголовным судом по произведенному мною над ним следствию, оклеветал меня в лихоимстве с него 20 тыс. р. сер. В Бозе почивший Августейший родитель Вашего Величества еще в 1853 г. соизволил признать клевету эту ложным доносом и повелел предать за оный военному суду в Омске. Устрашась тогда ответственности, клевета вознамерилась оградить себя от нее подлогом, и в то самое время, когда назначался над Занадворовым суд, подброшена была к князю Чернышеву моего почерка записка, которою я будто бы уведомляю генерал-губернатора Муравьева о взятии мною с Занадворова 20 000 руб.
Записка эта была представлена мне Его Светлостью, и я, признав ее в высшей степени искусною подделкою под мой почерк, вместе с тем объяснил всю бессмысленность ее как потому, что неподкупность г. Муравьева не может подлежать сомнению, так и потому, [что] мне не представляло[сь] никакой надобности вести подобную переписку, когда по обязанностям службы я имел возможность быть у г. Муравьева лично во всякое время. Князь Чернышев объявил мне тогда же высочайшую волю, чтобы о предлежащем обстоятельстве не сообщал я никому, с тех самых пор я свято исполняю волю монарха моего, не сославшись ни разу в деле на подлог, явно обнаруживший ложность клеветы и как искусно подражается мой почерк»110.
Судя по словам Молчанова, ему было велено молчать о подложной записке на имя Муравьева, где речь шла о 20 000 руб. К делу эта записка не была приобщена, таким образом, полное ее содержание нам неизвестно. Выше было уже сказано о том, что объяснения генерал-губернатора не привлекались в качестве свидетельства во время суда в Омске, правда, объяснение Н.Н. Муравьева есть в деле, хранящемся в РГВИА под грифом «Совершенно секретно». Это было не первое объяснение генерал-губернатора, и написано оно было 23 февраля 1856 г., когда развязка уже наступила. Н.Н. Муравьев должен был приехать в Омск в конце 1853 г., чтобы лично выступить в защиту Д.В. Молчанова, но не приехал. Возможно, и прав С.Г. Волконский, говоря о плате зятя за чужие «разбитые горшки».
Есть еще одно подтверждение не совсем честной игры генерал-губернатора в «занадворовском деле». Будучи в Петербурге в командировке, М.С. Волконский познакомился со светлейшей княгиней Л.Н. Меншиковой (урожд. Гагариной), женой В.А. Меншикова, троюродной сестрой Александра II. Известная в высшем обществе Санкт-Петербурга, умная и блестяще образованная, близкая ко двору, она, не стесняясь, говорила то, что считала правдой, и это отсутствие расчетливого лицемерия составляло весьма редкое достоинство. В одном из писем к родителям, сообщая об этом знакомстве, Михаил Сергеевич писал: «Когда я пришел к ней, она начала со мной говорить среди прочего и о деле Дмитрия, закончив словами: «и знайте, что забавляется всем этим тот, кому вы передо мной поете похвалы, - Н.Н.»111.
Далее в этом прошении речь идет о доносе купца Баснина: «<…> когда слух о доносе сего последнего [Баснина] распространился в Иркутске, то служивший там д[ействительный] с[татский] с[оветник] Штубендорф, пользующийся общим уважением и дружный со мною около 12-ти лет, счел обязанностью честного человека сообщить мне об этой молве в Петербург, но до получения еще его письма я был уже спрошен генералом Муравьевым»112.
Объяснение того, о чем же был спрошен Молчанов Муравьевым, находим в письме Ю.И. Штубендорфа С.Г. Волконскому, в котором автор приводит цитату из письма Дмитрия Молчанова: «По делу Баснина. Донос этот состоял действительно в том, как ты мне писал; он адресован был к министру внутренних дел: а от Бибикова был сообщен генералу <…>. К сожалению, в этом доносе есть несколько правды, но правды горькой, вооружающей меня еще более против одного человека, который и без того нанес мне много вреда; я говорю о Муханове.
Действительно, в 1849 году по вмешательству Петра Александровича Баснин привез ко мне 300 р. сер. для заведения огорода при остроге, оставил эти деньги у меня, не взяв никакой расписки. На другой день, сообразив, что Николая Николаевича в Иркутске нет, что сам я скоро поеду в Якутск, что нынешний острог временный, а потому при нем огорода заводить не стоит, а новый острог Бог знает когда еще построят, я при свидании с Мухановым, объяснив ему все это и имея в виду, что чрез него было сделано это пожертвование, вручил ему 300 р. для возвращения Баснину, тогда я, к несчастью, доверял еще Петру Александровичу, а потому не взял с него расписки, при том же не считая и нужным этого делать, потому что сам никакой расписки Баснину не давал.
С тех пор в течение почти четырех лет никакого помину даже не было об этом деле, тогда как Баснин после этого часто со мною виделся и мог бы, кажется, хотя когда-нибудь спросить меня, что делается с его деньгами. Записка, которую, он уверяет, будто бы я послал к нему, есть или вымышленная, или фальшивая. Во всяком случае, она бессмысленна, ибо с какой стати ему было требовать от меня этой записки, когда при личной передаче мне денег он не счел нужным взять от меня расписки, а во-вторых, если я в этой записке обещал дать официальный ответ через месяц, то с какой же стати, не получая от меня этого ответа, он молчал в течение почти 4-х лет. <…>
Вероятно, Муханов, по обыкновенной своей неаккуратности, не отдал Баснину денег; но зачем же, когда он услышал о настоящем доносе, он не исправил своей погрешности и не избавил меня от неприятностей, которые, во всяком случае, отнимают у меня много здоровья. Я никогда не решусь оподозрить Муханова в каком-либо умышленном участии по этому делу, сколько ни делал мне Петр Александрович в старые годы неприятностей, но, во всяком случае, я ставлю его в числе порядочных людей, не имеющих, однако, порядка в деньгах, и поэтому я допускаю, что Муханов забыл о всем этом, забыл, может быть, что я ему даже отдал те 300 руб. для вручения Баснину, и эта каналья, может быть весьма хорошо зная это обстоятельство, воспользовался этим, чтобы насолить мне»113.
И в этом деле фигурирует якобы сфальсифицированная записка Молчанова, в которой он сообщал Баснину о получении денег и использовании их по назначению. Казалось бы, к этому делу генерал-губернатор был вовсе не причастен, и Молчанов не был связан никакими обязательствами, но грамотно и квалифицированно выстроить свою защиту не смог. О Муханове вспоминает, что называется, в последний момент, путается в показаниях, не может даже вспомнить, кто ему привез деньги: сам П.П. Баснин или П.А. Муханов, что приводит следствие к выводу, что деньги были присвоены Молчановым.
Несколько месяцев дело Молчанова рассматривалось Государственным советом. Мнение гражданского департамента Государственного совета изложено в журнале 2 и 4 марта 1856 г. и журнале Общего собрания 2 мая того же года. Государственный совет признал прикосновенными к делу также Бибикова, Эрна, Алексеева, Булычева и Белоголового.
Выяснилось, что Бибиков дал Занадворову разрешение возвратиться из Качуга. Он вместе с врачом Холодковским освидетельствовал Занадворова и дал собственноручное секретное предписание Добровольскому, окружному заседателю, чтобы тот не препятствовал возвращению купца в Иркутск, и это было сделано по распоряжению Н.Н. Муравьева (?!!)114.
Белоголовый в то время, когда Занадворов сидел в тюрьме, пытался уговорить его подписать составленный Булычевым проект мирового акта, по которому Фавст Петрович должен был отказаться от всякого влияния на дела жены Булычева, т. е. от условий, прописанных в духовном завещании Кузнецова, и выдать 25 тыс. р. с. генерал-губернатору115. Но никто из «прикосновенных к делу» привлечен к ответственности не был. Так же, как не были признаны виновными и главные действующие лица этой истории.
Государственный совет постановил: Д.В. Молчанова «по обвинению в лихоимстве и в утайке 300 р. с., пожертвованных купцом Басниным, за немением в делах о сем достаточных тому доказательств и улик, освободить от всякой по оной ответственности, подвергнув его только взысканию 300 р. с., как пропавших по его неосторожности, с процентами с 30 июня 1849 г. и таковую сумму обратить в пользу Иркутского тюремного замка». «Губернского секретаря Занадворова, также как ни в чем по настоящему делу не обвиненного, от суда освободить»116.
Во мнении Государственного совета было отмечено: «Неправильные действия военно-судной комиссии в Омске и старших адъютантов при дежурном генерале Главного штаба Его Императорского Величества, полковника Огарева и подполковника Сабира, предоставить рассмотрению военного министра»117. Скорее всего, оказался прав Сергей Григорьевич Волконский, писавший дочери и зятю в ноябре 1854 г.: «<…> Огарев и Сабир живут здесь в доме, снятом Занадворовым, <…> это, во всяком случае, акт тайного сговора с ним, и они были поселены им. Более того, эти господа были в прямых отношениях с Персиным и Трапезниковым, бывшим градоначальником <…>»118.
28 мая 1856 г. мнение Государственного совета было высочайше утверждено. Дело на этом закончилось.
Вряд ли что-то новое, необычное было в поведении Занадворова как взяткодателя (лиходателя), а в действиях Молчанова - как получателя (лихоимца). Взятка была распространенным в России явлением, и отдаленная Восточная Сибирь также была поражена этим общественным недугом, уходившим корнями в систему «кормления». С помощью взяток решались, и достаточно оперативно, многие вопросы. При Муравьеве «произвол и взяточничество, которые сначала тщательно скрывались, снова сделались откровенны и беззастенчивы»119.
Но в деле с Занадворовым произошел сбой. Занадворов, безусловно, мог устроить себе спокойную жизнь, если бы продолжил деятельность Кузнецова по денежной поддержке Амурского проекта Муравьева. Вполне вероятно, что он, как и многие местные купцы, не принадлежал к сторонникам Муравьева в вопросе присоединения Амура. И когда генерал-губернатор обратился к нему с просьбой продолжить финансирование, первой его реакцией был отказ, и, как отмечает В.И. Вагин, «<…> этим Занадворов заслужил не только неудовольствие, но и ненависть Муравьева»120. А все последующие события - жалоба Булычева, сгоревший лес - только усугубляли его положение, давая властям возможность действовать против него официально, по закону. И попытка уладить конфликт обычным способом - через взятку - дала сбой.
Власть в лице Муравьева стремилась преподать урок всему купечеству, сделать его более покорным и отзывчивым на свои инициативы. По сути, это был пример вымогательства высокопоставленным чиновником средств на воплощение своих идей с представителя капитала. «Амур был <…> детищем графа, его баловнем. На нем были сосредоточены все его помыслы и надежды. На экспедиции нужны были деньги, где их было взять, как не с купцов. Е.А. Кузнецов, по внушению Муравьева, в течение двух лет пожертвовал почти миллион рублей. <…> Кто не делал взносов на экспедиции, к тому Муравьев становился прямо во враждебные отношения. Многие покинули Сибирь из-за Муравьева»121. Власть желала получить негосударственные субсидии для решения государственных вопросов, переориентировав движение частных капиталов, что не могло нравиться владельцам этих капиталов.
К защите Занадворова и тем самым, пускай и косвенной, борьбе с властью оказался причастен Павел Петрович Баснин, которого мы не можем причислить к друзьям Занадворова или хотя бы имевшим с ним какие-либо деловые отношения (архивные документы на этот счет молчат). Но Баснин, очевидно, хорошо понимал, что такое «дело» может быть сфабриковано против любого из купцов, кто осмелится выразить несогласие с действиями генерал-губернатора.
В действиях П. Баснина прослеживается отношение к Муравьеву тех слоев купечества, которые потеряли свои капиталы на торговле с Китаем из-за его стремления перенести торговлю из Кяхты на Амур. Вероятно, у П. Баснина проявилась и обида за двоюродного брата – Василия Николаевича, бывшего городским головой в 1850-1852 гг. и имевшего конфликт с генерал-губернатором из-за того, что отстаивал торговлю с Китаем по-старому, в Кяхте, по причине чего «торговля дома Баснина была закрыта»122, а сам В.Н. Баснин в 1858 г. уехал в Москву.
Среди недоброжелателей Н.Н. Муравьева оказался и врач И.С. Персин, удачно сочетавший врачебную практику и предпринимательство. Персин был очень близок к семье Трубецких, являлся лечащим врачом Екатерины Ивановны, доверенным лицом семьи в деле раздела наследства А.Г. Лаваль, матери первой декабристки. Конечно же, не врачебная практика, а участие в золотых промыслах и других спекуляциях позволило Персину построить собственный дом на Большой улице в Иркутске, а по врачебным обязанностям он бывал во многих богатых и известных домах города, знал мнение иркутского купечества и чиновничества и выбрал правильную и выгодную, с его точки зрения, сторону так называемой занадворовской партии.
Категорические противники замужества Нелли Волконской из декабристской среды автоматически стали сторонниками этой партии. Свидетельство гнева генерал-губернатора приводит Н.П. Матханова: «Адъютант А.Н. Похвиснев написал Корсакову, что он получил от генерала распоряжение «передать некоторым лицам, а именно кн[ягине] Трубецкой, находящейся под влиянием Персина с его штабом, Муханову, чтобы они держались осторожнее и не мешались бы в глупые разговоры и суждения из опасности переменить Иркутск на Колыму»123.
Однако совершенно другая позиция в отношении Муравьева была у купца А.В. Белоголового и его сыновей, которые участвовали в создании и управлении «Амурской компании».
И наконец, отметим, что не часто в российской истории дело о взятке рассматривалось в Правительствующем сенате и Государственном совете.
Это «дело» стало трагедией для семьи Молчановых - Волконских. И без того слабое здоровье Д.В. Молчанова было окончательно подорвано длительным следствием и судебными процессами. Признаки прогрессивного паралича, появившиеся в 1853 г., а потом и душевной болезни стали активно развиваться. 15 сентября 1857 г. Молчанов умер124. На похоронах Дмитрия Васильевича членам семьи Волконских пришлось вновь встретиться с Занадворовым.
В ИРЛИ в фонде Волконских хранится фрагмент письма неустановленного лица, возможно С.Г. или М.С. Волконских к родным, с описанием появления Ф.П. Занадворова на похоронах Молчанова: «Подумайте, что во время шествия похорон от приходской церкви мимо нашего дома, где по обычаю печальное шествие останавливается и поется панихида, вижу я вдруг перед собой, подумайте, кого - Занадворова, горделиво стоящего, витийствующего с театральными молитвами, в позе какого-то победителя. Я не мог выдержать дерзости его присутствия и, несмотря на все грустные впечатления семейного события, подошел к нему и сказал ему: «Не понимаю, как вы возымели дерзость и при печальном событии, нас постигшем, явиться пред нами, пред телом усопшего, которого отчасти вы положили в гроб. Это наглость, которую можно ожидать только от мерзавца, как вы». Эта выходка его смутила, и только он умел отвечать прибывшему с ним неизвестному мне лицу: «Смотрите, смотрите», сел в экипаж и уехал. Иные меня осуждают за эту выходку, большое число находит, что я правильно сделал, я же не искал и не ищу похвалы, равнодушен к суждениям. Действовал по убеждению и одобряю свой поступок. Урок подлецу»125.
Печальное дело не принесло счастья и семье Занадворовых. После суда Занадворов продолжал заниматься добычей золота, но в его семье произошел разлад. В июле 1855 г. супруга Ф.П. Занадворова покинула его: забрала детей – двух дочерей и сына126 и уехала в Петербург. Что совсем неприятно, она объявила недействительной выданную ему в 1851 г. доверенность на управление ее имуществом и потребовала отчета за все годы, подав соответствующее прошение шефу жандармов князю В.А. Долгорукову. Тяжба растянулась на несколько лет. Супруги Занадворовы развелись. Екатерина Александровна жаловалась на Фавста Петровича в Сенат и московскому генерал-губернатору, обвиняя мужа в том, что он жестоко обращался с ней и обобрал ее127.
В конце 1871 г. с Занадворовым в Москве, где тот жил, встретился В.И. Вагин. Всеволод Иванович записал: «Он очень обрадовался встрече <…> и упросил нас приехать к нему <…> обедать, где <...> можно было кое о чем поговорить. За обедом разговор, или, вернее, монолог, потому что говорил <…> исключительно один Занадворов, вертелся исключительно о тонкостях кулинарного искусства, которым, кажется, очень занимался Занадворов. Он указывал нам на особенный вкус поданных к обеду пельменей <…>.
После обеда он занял нас приятным монологом о том, какой негодный человек был Муравьев и какой прекрасный человек сам он, Фавст Петрович Занадворов. Всю суть этого монолога можно было рассказать в двух словах: Занадворов напишет свои записки и в них на чем свет стоит <неразб. одно сл.> по косточкам Муравьева. Сколько ни порывались мы домой, он никак не отпускал нас; с 2-х часов дня мы продежурили у него до 10 часов вечера. Это был утомительнейший по скуке день моей жизни128.
Зато я прекрасно узнал Занадворова: он был образцово глуп, даже для богача; <…> Именно его глупость и была тем качеством, которое выдвинуло его из неизвестности и сделало героем необыкновенных событий.
На обратном пути из Петербурга мы не повидались даже со своей родственницей жены из опасения, чего доброго, встретить вновь Фавста Петровича и подвергнуться его гостеприимству. А все-таки его записки, если он действительно писал их, могут быть очень любопытны»129.
Скончался Ф.П. Занадворов в 1888 г. Похоронен в Рязани, где он жил в последние годы, на кладбище Спасского монастыря, в Рязанском кремле. На надгробной плите была сделана следующая надпись: «Только здесь нашел себе покой Фавст Петрович Занодворов130 (1811-1888)».
19 апреля 1889 г. «Иркутские губернские ведомости» поместили следующее объявление: «По сообщению «Русских ведомостей», утверждено к исполнению Рязанским окружным судом нотариальное духовное завещание жившего последние годы в Рязани сибирского золотопромышленника Фавста Занадворова. Девятый пункт завещания имеет общественное значение ввиду преследуемой им благотворительной цели. 19/43 частей своего состояния покойный Занадворов передает в распоряжение Министерства народного просвещения на усиление учебных и научных средств Томского университета, горного училища в Нерчинских заводах и заводской школы в Петровском Заводе. По приблизительному расчету, произведенному при приведении в известность наследства, оставшегося после Занадворова, на вышеупомянутые благотворительные дела причитается около 145 000 рублей»131.
