А.О. Афанасьева

Эпизод из жизни чиновника

[img2]aHR0cHM6Ly9zdW45LTI5LnVzZXJhcGkuY29tL2ltcGcvUXNycUc1VUtoU0M2eXJTcjZWSndKRnVZR2FIaUduc01SRF91V0EvNldLV3hzTzF1clEuanBnP3NpemU9MTI5OXgyMTYwJnF1YWxpdHk9OTUmc2lnbj01YjMwZjY2Mjc2ZTBkZTI4OTliNGQ2MzNjNDA4YzlmOSZ0eXBlPWFsYnVt[/img2]

Ипполит И. Робильяр (Robillard). Портрет князя Михаила Сергеевича Волконского. С.-Петербург. 1863-1865. Бумага, картон, фотопечать. 10,0 х 6,0. 8,5 х 5,5 см. Всероссийский музей А.С. Пушкина.

Михаил Сергеевич Волконский - исторический деятель, о становлении личности которого известно до настоящего времени совсем немного. Сын государственного преступника, рожденный в Петровском Заводе, сумел построить блестящую карьеру на гражданской службе, став товарищем министра народного просвещения и членом Государственного совета. Воспитанный в кругу декабристов, он не разделял их политических взглядов и с первых лет службы подчеркивал свою непричастность к «этому кругу». Однако именно Михаил Сергеевич активно помогал друзьям отца, вернувшимся из ссылки, а также увековечил память о декабристах, опубликовав записки своих родителей.

До сих пор не написана полная биография сына декабриста, хотя его имя неоднократно встречается в воспоминаниях, дневниках, документах, личной и деловой переписке многих современников Михаила Волконского, кроме того, существование огромного семейного архива Волконских открывает обширное поле для работы в этом направлении.

В 1891 г. И.П. Барсуков, член Императорского общества истории и древностей российских при Московском университете, опубликовал биографию генерал-губернатора Восточной Сибири Н.Н. Муравьева-Амурского. Михаил Волконский активно помогал автору в сборе и обработке архивных данных для ее создания. В опубликованных И.П. Барсуковым материалах содержатся ценные, хотя и отрывочные сведения о деятельности М.С. Волконского на службе при генерал-губернаторе Восточной Сибири.

Интерес к личности М.С. Волконского исследователи проявляли уже в начале XX в. Первым, кто работал с архивом Волконских, был библиограф, редактор, историк русской литературы, один из создателей Пушкинского Дома Б.Л. Модзалевский. В 1918 г. совместно с Сергеем Михайловичем, внуком декабриста, он выпустил первый том «Архива декабриста С.Г. Волконского». Это издание должно было состоять из четырех частей: «До Сибири», «Заточение», «Поселение», «Возвращение». В первый том вошла переписка декабриста и членов его семьи с 1803 до 1816 г. Работа над вторым томом была прервана в 1919 г.

«Самый же архив, в подлиннике и копии, - писал С.М. Волконский, - был мной заблаговременно переслан в Академию наук, а оттуда, заботами Б.Л. Модзалевского, был переправлен в Румянцевский же музей». Впоследствии семейный архив Волконских был разделен на несколько частей. Для научного комментария при работе с архивом Модзалевский использовал немногочисленные вырезки и выписки из собственной картотеки, касающиеся общественной жизни Михаила Волконского.

В 1920-1930-е гг. в связи с публикацией писем М.Н. Волконской биографией Михаила Волконского заинтересовалась О.И. Попова, литературовед, писатель, специалист по зарубежным рукописям и автографам. Она работала в Отделе письменных источников Государственного исторического музея и в статье, посвященной княгине Волконской, привела несколько писем Михаила Сергеевича и дала небольшую характеристику его личности.

В 1970-х гг. сотрудник Отдела рукописей Государственной библиотеки имени Ленина (ныне Российской государственной библиотеки, далее: РГБ) Н.В. Зейфман опубликовала статью, в которой описала часть архива М.С. Волконского, хранящуюся в Отделе рукописей. Даны краткая биография Михаила, подробная характеристика служебных документов, личной и официальной переписки, а также обзор изобразительных материалов.

В 1988 г. в сборнике «Сибирь и декабристы» была опубликована статья кандидата исторических наук Е.И. Матхановой, освещающая в основном деятельность Михаила Волконского по изданию мемуаров родителей.

В 1998 г. Н.П. Матханова, доктор исторических наук, известный источниковед, впервые опубликовала небольшой фрагмент дневника М.С. Волконского, молодого чиновника по особым поручениям при генерал-губернаторе Восточной Сибири Н.Н. Муравьеве. Ее фундаментальные исследования, посвященные Н.Н. Муравьеву-Амурскому и его служебному окружению, содержат ценные сведения о Михаиле Волконском.

В 2006 г. вышла в свет монография кандидата исторических наук, публикатора «Записок С.Г. Волконского» в серии «Полярная звезда» Н.Ф. Караш, посвященная С.Г. Волконскому. «Автор поставила перед собой задачу на основе широкого круга источников изложить по возможности полную научную биографию С.Г. Волконского», - писала Наталья Федоровна в предисловии. История семьи, являвшейся для декабриста главной ценностью его бытия, судьбы детей Сергея и Марии Волконских не могли не найти отражения в биографии декабриста. Многочисленные сведения о сыне, его развитии, образовании, успехах по службе, цитаты из писем Михаила, а также фрагменты его Дневника встречаются на страницах книги.

В 2014 г. была опубликована статья научного сотрудника Музея декабристов Забайкальского краевого краеведческого музея им. А.К. Кузнецова (г. Чита) Л.В. Храмовой. Автор кратко освещает весь жизненный путь М.С. Волконского, обобщая ранее опубликованные данные.

В этом же году консультант по формированию архива администрации Ольхонского районного муниципального образования А.В. Маланова опубликовала статью о вкладе чиновников Восточно-Сибирского генерал-губернаторства в процесс развития дипломатических отношений и разграничения с Китаем. Среди чиновников Главного управления Восточной Сибири упомянут и М.С. Волконский и перечислены его служебные командировки в Забайкальскую и Якутскую области, Минусинский край, поездка с дипломатическими целями в Ургу.

Несмотря на всю важность сведений о начальном этапе службы молодого Волконского в Сибири, почерпнутых из перечисленных выше публикаций, нам бы хотелось обратиться к детству Михаила, проведенному в семье декабриста и в среде его товарищей.

М.С. Волконский родился в 1832 г. в Петровском Заводе. После смерти первенца Волконских Николеньки и дочери Софьи рождение Миши было большой радостью для родителей. «Я была твоей кормилицей, твоей нянькой и, частью, твоей учительницей», - вспоминала Мария Николаевна. Через два года родилась Нелли. Дети росли в любви и постоянной, неусыпной заботе. С момента их рождения строки писем сначала только княгини Волконской, а потом и самого Волконского наполнены радостями роста и развития маленьких сына и дочери, горестями и переживаниями о легких и тяжелых болезнях.

Развитию и обучению детей в семье Волконских всегда уделялось большое внимание. В письмах к родственникам звучали просьбы о присылке книг, гравюр, альбомов. Первыми учителями мальчика стали декабристы, образованнейшие люди своего времени. Многие из них имели педагогический дар. 25 мая 1841 г. Сергей Григорьевич писал И.И. Пущину об аресте давнего и близкого друга М.С. Лунина: «Тем более сожалею о том, что его нет между нами, что он с необычайным успехом занимался с Мишею; он учил его английскому языку, ребенок быстро подавался вперед с охотой к занятию - а учитель пристрастил[ся] к нему; системы хороши в книгах, а для дела - навык, он учил шутя, забавляя ребенка, а успехи были очевидны <…>. Мишенька грустит, грустит о Лунине, как о родном; хвала ребенку, хвала и учителю».

Еще в 1839 г. М.С. Лунин составил для Миши Волконского «План начальных занятий, разделенный на три этапа с 8-летнего возраста до 14 лет», целью которого было «приготовить 14-летнего ученика к поступлению в общественную школу или к продолжению занятий самостоятельно по источникам». Несмотря на то что Лунин только начал воплощать разработанный им план, ему удалось многого достичь в воспитании и образовании его любимца Миши.

Учеба сына - непременная тема в письмах Волконского Пущину: «Крестник ваш хорошо учится, - писал Сергей Григорьевич 28 ноября 1843 г., - Поджио, Мушка отчетливо, совестно им занимаются, ходит и из гимназии учитель, но все-таки нужно бы было истинного педагога. Мишеньке ведь нет в помощь ни заслуг отцовских, ни прав рождения. Открыть себе дорогу только и может Миша образованностью, посредством экзамена и университетским дипломом, твержу ему об этом, и не худо бы и вам ему, и матери то же делать».

Подробности о том, кто и какой предмет преподавал Мише из его декабристских учителей, узнаем из «Сибирского дневника» ссыльного поляка Ю.-Г. Сабиньского, блестящего лингвиста, энциклопедически образованного человека, получившего разрешение губернских властей жить в Урике в доме Волконских домашним учителем. В 1844 г. он писал, что Миша учился вместе с сыном смотрителя Александровского винокуренного завода Петра Матвеевича Зверева Пашей, жившим у Волконских. Преподавателями у мальчиков были «<…> Поджио Александр - всеобщая история и география; Поджио Иосиф - уроки игры на фортепиано <…>; Муханов Петр - математика и русская история; господин Филадельфин Алексей, учитель из иркутской гимназии, - латинский и русский языки. Княгиня Мария обоим своим детям дает уроки английского языка».

С.Г. Волконский преподавал сыну арифметику. Михаил Лунин, излагая в «Плане» принципы обучения, заметил, что от учителя и ученика нужно «больше всего прилежания - к языкам, ибо они - ключ к знаниям». В связи с этим нужно сказать, что Мише Волконскому вообще повезло с учителями, но особенно с Сабиньским, учившим детей французскому и немецкому языкам, латыни и французской литературе.

В 1846 г. Михаил Волконский поступил в Иркутскую мужскую классическую гимназию. Об этом событии Ю. Сабиньский 20 сентября сделал запись в дневнике: «Сын Волконских сдал уже экзамены по всем предметам и по каждому получил положительные оценки, позволяющие ему поступить в пятый класс <…>. Оба родителя невыразимо рады, что с момента поступления в публичную школу он уже будет иметь перед собой открытое поле для получения общественных прав и привилегий, которых судьба отца его лишила». Известно, что курс классической гимназии включал в себя семь классов обучения, из которых три первых были общими и четыре последующих - специальными. Миша был принят сразу в пятый класс, следовательно, сдал экзамены экстерном за четыре класса обучения.

В 1849 г. Михаил Волконский окончил гимназию с отличием. «Был у меня сын Волконских, - писал в дневнике 31 июля Ю. Сабиньский, - чтобы попрощаться. Недавно закончив учебу в гимназии, он хочет воспользоваться свободой, чтобы съездить за Байкал в разные места. Там он пробудет с месяц, а после возвращения его примут в канцелярию Муравьева».

Мечта С.Г. Волконского о поступлении сына в университет не осуществилась, и вряд ли это было связано с нежеланием княгини Волконской выпустить его из-под своего крыла. Только благодаря вступившему в должность генерал-губернатора Восточной Сибири Н.Н. Муравьеву и влиятельным родственникам из России «Миша получил разрешение вступить на службу при генерал-губернаторе».

По свидетельству Б.В. Струве, тогдашний шеф жандармов и главноуправляющий 3-м Отделением собственной Его Величества канцелярии граф А.Ф. Орлов, двоюродный дядя Михаила по материнской линии, просил Н.Н. Муравьева «обратить особое внимание на этого молодого человека, чтобы занять его деятельною службою под ближайшим надзором». Юноша был «произведен в коллежские регистраторы» в ноябре 1849 г. Таким образом, получив первый чин, Михаил Волконский перестал именоваться в официальных бумагах сыном государственного преступника.

Что касается отношения самого молодого Волконского к университетскому образованию, то следует, на наш взгляд, привести цитату из его письма родителям из Петербурга от 2 марта 1856 г.: «Вчера князь Меншиков выразил желание увидеть меня. <…> Утром я пошел к нему. Он принял меня в своем кабинете, предложил мне сесть и задержал меня на полчаса, попросив рассказать о Сибири. Он встретил меня словами: «Я хотел с вами познакомиться, потому что я был другом и товарищем по службе вашего отца, я очень рад вас видеть, не имея возможности увидеть его самого». <…>

Он спросил меня, где я воспитывался, и был очень удивлен, что я получил образование в Иркутской гимназии и дома, на что он мне сказал, что не поверил бы, если бы не знал вас, Мама и Папа, что вы сами со мной занимались. Этот вопрос мне часто задают многие люди, и результатом моего ответа всегда является удивление, что очень льстит мне. Но это меня совершенно не утешает, и сейчас, более чем когда-либо, я ощущаю, что мне много не хватает в моем образовании нескольких лет обучения в университете».

Вступив в гражданскую службу, Михаил следовал правилу, которое было определено данным ему воспитанием: служить с усердием на благо Отечества. Крестный отец Михаила, декабрист И.И. Пущин в одном из писем напутствовал его: «Поздравляю тебя чиновником, желаю тебе в этом звании быть по возможности полезным. Надобно непременно, чтоб ты нашел такое занятие, которое бы и тебя занимало, иначе это будет машинальная работа и нисколько не подвинет тебя в этом деле. Я думаю, лучше всего было бы служить по судебному отделению. Тут есть пища и уму и сердцу, будешь привыкать к порядку судопроизводства».

Михаил Сергеевич с первых дней службы стремился зарекомендовать себя деятельным, ответственным, политически благонадежным чиновником, чтобы оправдать доверие и расположение, оказанные ему Н.Н. Муравьевым. Среди этих устремлений не было места рассуждениям об усовершенствовании мира, чего так боялся в молодом племяннике А.Н. Раевский и в письмах к дяде Михаил спешил его заверить: «У меня такое отвращение от всего этого, в особенности же от политики, что я никаких политических книг никогда и в руки не беру <…>».

Боязнь княгини Волконской, что ее сын может воспринять хоть малую толику убеждений отца и его друзей, привела к тому, что взрослевший Миша был практически огражден от «этого круга». Об этом очень эмоционально и с горечью писала Нелли жене брата Елизавете Волконской в 1875 г.: «<…> мама, как только папа, бывало, касался серьезных вопросов с своими товарищами, заставляла их молчать при Мише, находя, что все это ему рано слушать и проч. А я именно считаю это как пробел в воспитании брата, ибо дурного он ничего бы не получил, а, напротив, от серьезных разговоров приобрел бы, вдумываясь в вопросы жизни, много хорошего, и где бы ему лучшего было не послушать, как тогда! <…> Но маму я не виню, она слишком была несчастна и поставлена обстоятельствами так, что всего боялась, даже мысли!».

Мария Николаевна очень любила своих детей и имела на них огромное влияние: все ее стремления по устройству их жизни были восприняты безоговорочно и воплощены в жизнь. Известно, что в начале 1850 г. в семье Волконских назрел конфликт из-за намерения Марии Николаевны выдать замуж дочь Елену за чиновника Д.В. Молчанова, приближенного к Н.Н. Муравьеву. Сергей Григорьевич был категорически против этого брака, однако среди прочих аргументов Марии Николаевны было и выгодное для службы Михаила сближение с его непосредственным начальником Д.В. Молчановым.

В разыгравшемся семейном конфликте Михаил, конечно, принял сторону матери. Сохранились его письма Софье Николаевне и Александру Николаевичу Раевским, где молодой человек описывает «страдания матушки» из-за того, что «папа - против». В одном из этих писем (1850 г.) Михаил подчеркивает возможность получать корреспонденцию через обычную почту: «Дорогая тетя, пришлите мне ваш адрес - я имею право писать вам через обычную почту, потому что я на службе. Благодаря Богу, я вне этого круга, меня не любят за это. Но я обожаю матушку больше всего на свете: я рожден для жизни спокойной и трудолюбивой - я хочу окружить дни ее старости тишиной и счастьем». Скорее всего, это нарочитое стремление продемонстрировать свою независимость объяснялось молодостью Михаила (ему было 18 лет) и желанием успокоить прежде всего родственников Марии Николаевны.

Никто из семьи Волконских не мог тогда даже предположить, каким страданием будут наполнены пять из семи лет замужества любимой всеми Неллиньки и каким тяжким грузом чувство вины ляжет на плечи Марии Николаевны. В том же письме к Лизе Волконской сорокалетняя Нелли, многое пережившая, перестрадавшая, безмерно любившая мать, опровергая мнение брата, что в юном возрасте необходимо слепо верить старшим, писала: «Вот и мое первое замужество - не вера ли на слово? Не химера ли родителей с их страстною любовью к детям уметь оградить с своею опытностью и с своим умом счастье дочери??».

Время вступления Михаила Волконского в службу совпало с особыми обстоятельствами и изменениями в структуре Главного управления Восточной Сибири. Примерно в одно время Н.Н. Муравьевым были приняты на службу молодые, деятельные люди: Н.Д. Свербеев, В.И. Якушкин, А.И. Бибиков, Д.В. Молчанов, Б.К. Кукель и др. Из всех этих лиц «Муравьев составил ту школу служебных деятелей, в которой воспитывал для себя будущих сотрудников. По свидетельству современников, этот новый состав служащих внес в сибирскую жизнь какое-то особенное веяние, до тех пор сибирякам незнакомое».

Старания и трудолюбие Михаила были не напрасны: 1 июня 1850 г. он назначен на должность помощника столоначальника V Отделения ГУВСа, а в конце этого же года «за усердное исполнение обязанностей по службе» удостоен особой благодарности от генерал-губернатора Восточной Сибири.

Большая часть 1851 г. прошла для М.С. Волконского в русле спокойной, размеренной службы: генерал-губернатор находился в это время в Петербурге. Судя по письмам Михаила к сестре Елене, датированным весной 1851 г., он вел образ жизни, подобающий молодому чиновнику: текущие служебные дела, общение с чиновниками своего круга, посещение Благородного собрания, театра, гуляний, свадеб.

Известно, что летом 1851 г. Михаил Сергеевич сопровождал Марию Николаевну в поездке в Красноярск для встречи Елены и Дмитрия Молчановых, возвращавшихся из России. Они останавливались в семье А.И. и В.Л. Давыдовых, о чем Василий Львович писал дочерям.

С возвращением генерал-губернатора в Иркутск в службе М.С. Волконского происходят заметные перемены. 3 сентября 1851 г. Н.Н. Муравьев, взяв с собой Михаила для занятий путевой канцелярией, выезжает в Забайкальский край для обозрения станиц, планируемых войти в Забайкальское казачье войско. «Целью Муравьева было лично убедиться в деятельности Забайкальского областного управления, только что учрежденного, в осмотре вновь сформированных казачьих войск, в проверке действий местной администрации на золотых промыслах, Каре и Шахтаме, а главным образом он желал на месте сообразить средства для задуманной экспедиции на Амуре. Во время этого объезда бывшим горнозаводским крестьянам объявили освобождение их от тяжелого крепостного положения». Таким образом, М.С. Волконский впервые увидел край и познакомился с устройством дел на местах, где ему предстояло трудиться в ближайшие годы. Эта командировка продлилась месяц, и уже 1 октября Волконский вернулся в Иркутск.

21 декабря Михаил «по распоряжению кяхтинского градоначальника и с разрешения генерал-губернатора Восточной Сибири был командирован за китайскую границу к ургинским правителям с листом, посланным из Министерства иностранных дел в Пекинский трибунал внешних сношений». Чтобы понять важность и ответственность возложенной на молодого чиновника задачи, достаточно обратиться к «Заметкам на пути из Кяхты в Ургу», написанным В.В. Гауптом в 1850 г. Будучи чиновником по особым поручениям при генерал-губернаторе Восточной Сибири, в августе 1850 г. он выполнял такое же поручение, как и М.С. Волконский.

По возвращении Василий Васильевич составил секретную записку для Н.Н. Муравьева по поводу общественно-политической ситуации в Монголии. Очевидно, что и перед Волконским стояла подобная секретная задача. Необходимо учитывать сложную политическую обстановку в самом Китае, где постепенно разгоралось тайпинское восстание, и доносящиеся до Николая I слухи о потере китайским императором престола. Так как противники проводимой Н.Н. Муравьевым политики в отношении русско-китайской границы использовали эти слухи в своих целях, для генерал-губернатора крайне необходимы были достоверные сведения от доверенных лиц из самого Китая, которые он мог бы сообщать императору. Михаил провел на территории Китайской империи две недели и возвратился в Иркутск 15 января 1852 г.

30 января на М.С. Волконского, помимо исполнения должности помощника столоначальника, возлагается делопроизводство Попечительства детских приютов. Все документы о попечении детей-сирот проходят отныне через его руки.

Молодой Михаил Волконский завоевывает доверие Н.Н. Муравьева деловыми качествами, несмотря на совсем юный возраст. Об этом свидетельствует и послужной список: 6 февраля того же 1852 г. ему «объявлена благодарность за ревностную службу и точное исполнение поручений, возлагающихся на него в 1851 г.». А 1 апреля за отличие по службе он получил чин губернского секретаря.

Судя по активной переписке Михаила Волконского с родителями и сестрой, он был в это время нечастым гостем в родительском доме. Из иркутской жизни Михаила Сергеевича известно, что в апреле 1852 г. он был шафером невесты на свадьбе Анны Михайловны Кюхельбекер и Викентия Карловича Миштовта в Иркутске. О том же свидетельствует и метрическая книга Спасо-Преображенской церкви.

Летом 1852 г. Н.Н. Муравьев отправился в Забайкальскую область для ее обозрения, и вновь его сопровождал М.С. Волконский. О предстоящей поездке Михаила Сергеевича «с Николаем Николаевичем за Байкал на все лето» мы узнаем из письма И.И. Пущина. Иван Иванович радуется успехам крестника по службе: «Желаю тебе полного успеха в твоих занятиях и, главное, чтобы не изменяло тебе твое здоровье». Генерал-губернатор на обратном пути оставил молодого чиновника в Большом Нерчинском заводе. Как предполагает Н.Ф. Караш, Волконский был оставлен в Заводе именно из-за болезни, хоть и под предлогом участия в следственной комиссии над Нерчинским горным правлением. На наш взгляд, это не более чем стечение обстоятельств - первостепенной для Н.Н. Муравьева всегда была служба, и Михаил был оставлен в Заводе для выполнения поручения генерал-губернатора.

Ревизия Нерчинского горного округа проходила с конца 1840-х гг., а комиссия, членом которой был назначен Михаил Волконский, работала с 1850 по 1854 г. Были вскрыты беспорядки и казнокрадство. В работе комиссии принял участие чиновник ГУВСа Б.В. Струве, так охарактеризовавший ситуацию в округе в своих воспоминаниях: «Трудно даже представить, какое там было царство злоупотреблений и лжи». Лицами, причастными к злоупотреблениям, считались около шестидесяти человек: от высших чиновников горного ведомства до писцов. Их повышение в чинах было приостановлено в связи с пребыванием под следствием.

Ревизией было установлено завышение цен на поставки провианта. Годовая потребность Нерчинских заводов в провианте составляла порядка 250 тыс. пудов, в самом округе могли заготовить до 195 тыс. пудов хлеба, остальное количество покупали в Верхнеудинске. Горный начальник Родственный был отправлен в отставку еще в январе 1850 г. «с мундиром и пенсионом». Находясь под следствием, он самовольно уехал в Иркутск, чем избавил себя от преследований. Управление заводами полковника И.Н. Ковригина, исполнявшего должность горного начальника в 1850 г., было кратковременно, он тоже оказался замешан в злоупотреблениях. В июле вместо него исполнять должность горного начальника Нерчинских заводов стал подполковник И.Е. Разгильдеев.

Михаил Волконский был назначен членом комиссии 17 июня 1852 г. и поступил в распоряжение полковника П.А. Соллогуба. Его пребывание в комиссии было недолгим – уже 2 августа П.А. Соллогуб сообщает военному губернатору Забайкальской области П.И. Запольскому об отсутствии «надобности в губернском секретаре Волконском» и его увольнении из членов комиссии. 6 сентября он был отчислен. Но покинуть Завод ему удалось не раньше 10 сентября.

Зачем же генерал-губернатору Восточной Сибири понадобилось вообще назначать Волконского в члены этой комиссии? Возможно, для того, чтобы иметь в ней своего доверенного человека, а возможно, и для того, чтобы молодой чиновник набрался опыта. В самом же формулярном списке мы встречаем определенную формулировку: «для усиления состава ее», что в полной мере определяет место Волконского среди чиновников Главного управления Восточной Сибири.

[img2]aHR0cHM6Ly9zdW45LTE1LnVzZXJhcGkuY29tL2ltcGcvT25ERlNGaE1TeUxsenVibG5HLUFuZ0J0S3Bwci0wUXd4S2lwalEvMDlDQllZcVlBMFkuanBnP3NpemU9MTIzMngxOTcxJnF1YWxpdHk9OTUmc2lnbj02YTlhYmQ0YjFhOGZiZTZiOWRkZGU2NGQ3OTQ4ZmJiYiZ0eXBlPWFsYnVt[/img2]

А.А.Э. Диздери (1819-1889/90), фотограф, владелец ателье. Портрет фрейлины Двора княгини Елизаветы Григорьевны Волконской (1838-1897) с мужем Михаилом Сергеевичем Волконским. Западная Европа, г. Париж. 1860. Картон, альбуминовый отпечаток. 8,7 х 5,2 см; 33,4 х 22,7 см. Государственный исторический музей.

К.Е. Кузьмин

Дипломат Михаил Волконский (служебная деятельность сына декабриста в 1849-1856 гг.)

Исследователи  нередко  обращались  к  изучению  жизни  детей  декабристов, однако зачастую это происходило в контексте работы с биографиями самих декабристов, из-за чего сведения о детях и их судьбах оказывались лишь дополняющими жизнеописания их родителей. Одним из таких потомков, биография которого не имеет самостоятельного и полного изложения, является сын декабриста С.Г. Волконского Михаил (1832-1909).

Жизнь М.С. Волконского, родившегося в 1832 г. в Петровском Заводе, оказалась не менее насыщенной событиями, чем биографии его знаменитых родителей. Любимец декабристов, Миша был воспитанником и учеником многих из них. В 1846 г. он был принят в Иркутскую мужскую гимназию сразу в пятый класс, а в 1849 г. окончил учебное заведение с золотой медалью.

В том же году Михаил попал на службу к генерал-губернатору Восточной Сибири Н.Н. Муравьеву, будущему графу Амурскому. Эта служба, насыщенная разнообразными важными поручениями административного и дипломатического характера, участием в решении ключевых для государства вопросов, связанных с Дальним Востоком, продолжалась до 1856 г., когда Волконский получил дворянство и был переведен в Канцелярию Кавказского и Сибирского комитетов. Незадолго до этого Михаил Сергеевич стал курьером, привезшим в Сибирь из Петербурга высочайший манифест об амнистии декабристов.

На Кавказе Волконский также исполнял немало ответственных поручений. Вскоре сын декабриста был переведен в Петербург, где закрепился как чиновник. Он участвовал в проведении судебной реформы, на рубеже 1870-1880-х гг. трудился в сфере образования, став в 1882 г. товарищем министра народного просвещения. В 1896 г. Волконский был назначен членом Государственного совета.

Особое место в биографии М.С. Волконского занимает период его службы в Главном управлении Восточной Сибири в 1849-1856 гг., когда происходило его профессиональное и личностное становление. В эти годы Михаил, помимо деятельности по освоению дальневосточных земель и ревизии результатов этого процесса, неоднократно становился исполнителем дипломатических  поручений, связанных с международными процессами, происходившими тогда на Дальнем Востоке.

Дипломатическая  деятельность М.С. Волконского представляет особый интерес, потому как вписывает его имя в события международного масштаба и государственной  важности, определившие закрепление России на дальневосточных рубежах. Несмотря на это, данное направление службы сына декабриста практически не изучено как отдельная тема, имеются лишь упоминания в различных работах, посвященных либо самому Волконскому, либо Муравьеву-Амурскому, либо истории освоения дальневосточного региона.

Пожалуй, впервые о дипломатической деятельности Волконского было упомянуто в биографическом труде выдающегося специалиста по истории русского Дальнего Востока и Сибири И.П. Барсукова, посвященном графу Н.Н. Муравьеву-Амурскому. В этой книге подробно освещается сибирский период службы Николая Николаевича. В ней не раз упоминается имя Михаила Волконского и рассказывается о некоторых данных ему поручениях, в частности дипломатического характера. К слову, большое количество информации было получено Барсуковым от самого Волконского. В дальнейшем интересующие нас эпизоды жизни сына декабриста, касающиеся дипломатической сферы, упоминались в основном в биографических справках.

В 1975 г. известный историк, монголовед и декабристовед Е.М. Даревская опубликовала статью, в которой, в частности, рассказала о поездке Михаила с дипломатической миссией в Ургу в январе 1856 г. В научно-популярном очерке «Декабристы в Сибири и соседние страны Востока - Китай, Монголия» этого же автора есть несколько упоминаний о поездках Волконского за границу: «Сын С.Г. Волконского Михаил <…> служил чиновником особых поручений при генерал-губернаторе Восточной Сибири графе Н.Н. Муравьеве-Амурском, из своих служебных поездок по Сибири и Монголии привозил китайские гостинцы».

В последние десятилетия XX и в начале XXI в. исследователи неоднократно обращались к биографии М.С. Волконского, кратко упоминая об исполнении им дипломатических поручений в 1849-1856 гг. Об этом более или менее подробно упоминают известные историки и декабристоведы Н.В. Зейфман, Е.И. Матханова, Н.П. Матханова, Н.Ф. Караш и др.

Чуть более подробный обзор данной деятельности Михаила сделала А.В. Маланова, консультант по формированию архива администрации Ольхонского района Иркутской области. Она обратила особое внимание на работу дипломатических структур Главного управления Восточной Сибири, рассказала о деятельности многих сотрудников Муравьева, в том числе М.С. Волконского.

Немногим больше информации о дипломатической деятельности Михаила Сергеевича содержится в документах того времени, и, прежде всего, в его служебном формуляре. Официальное название документа - «Формулярный список о службе состоящего при Государственной Канцелярии егермейстера двора его императорского величества тайного советника князя Михаила Волконского»6. По этому документу можно восстановить хронологию служебной деятельности Волконского. Также в качестве источника может быть использован дневник Михаила за 1852 г. В нем он, в частности, упоминает о своей поездке за китайскую границу: «Возле кровати разостлана медвежья шкура - воспоминанье ургинской поездки».

Кроме того, сведения, прямо или косвенно касающиеся темы исследования, содержатся в письмах декабристов, живших в Сибири. Так, о поездках Михаила или о деятельности Н.Н. Муравьева в целом упоминают отец Михаила С.Г. Волконский, С.П. Трубецкой, Г.С. Батеньков, И.И. Пущин, И.Д. Якушкин, В.И. Штейнгейль. Также нельзя не отметить такой ценный источник, как дневник польского ссыльного Юлиана Сабиньского, который был одним из воспитателей малолетнего Михаила.

Отрывочные данные о деятельности Михаила Сергеевича содержатся в воспоминаниях современников Волконского - Н.А. Белоголового, Б.В. Струве и А.М. Линдена. В сборнике «Граф Н.Н. Муравьев-Амурский в воспоминаниях современников» опубликован фрагмент дневника самого Волконского от 1852 г., а также воспоминание Ю.Г. Григорьева «Аян. 22 октября 1855 года», касающееся нашей темы.

Внешняя политика является одной из важнейших сфер деятельности государства, решающей вопросы самого его существования, поэтому дипломатия как инструмент реализации внешнеполитических интересов страны всегда занимала особое место в системе государственного управления.

Ввиду обширности территории Российской империи вопросы отношений с сопредельными странами нередко решались на местах генерал-губернаторами. Одним из примеров подобной ситуации, безусловно, является деятельность Восточно-Сибирского генерал-губернаторства, в частности Н.Н. Муравьева-Амурского. Так, А.В. Маланова подробно пишет о том, что пограничные вопросы и вопросы торговли с Цинской империей и монгольскими автономными образованиями внутри нее занимали особое место в деятельности администрации Восточной Сибири.

С приходом в 1848 г. Н.Н. Муравьева работа с этими проблемами серьезно активизировалась, о чем говорит образование в начале 1850-х гг. дипломатической канцелярии внутри Главного управления Восточной Сибири. Генерал-губернатор осознавал важность возглавляемой им территории для реализации национальных интересов Российской империи на Дальнем Востоке, для чего ему понадобились молодые образованные люди, способные содействовать ему в решении важнейших дипломатических вопросов. Одним из таких сподвижников и стал Михаил Сергеевич Волконский.

Как известно, М.С. Волконский в 1849 г. поступил на службу в Главное управление Восточной Сибири. В «Формулярном списке» оставлена соответствующая запись, датируемая 30 ноября 1849 г. Это событие, по всей видимости, стало весьма неординарным для современников, ведь о нем в своих письмах, дневниках и воспоминаниях упоминают не только декабристы (например, И.И. Пущин в письме к М.И. Муравьеву-Апостолу от 17 октября 1849 г. замечает: «Миша получил разрешение вступить на службу при г[енерал-]губернаторе»), но и другие современники.

31 июля 1849 г. Юлиан Сабиньский записал в дневнике: «Был у меня сын Волконских, чтобы попрощаться. Недавно закончив учебу в гимназии, он хочет воспользоваться свободой, чтобы съездить за Байкал в разные места. Там он пробудет с месяц, а после возвращения его примут в канцелярию Муравьева». А в записи от 31 октября он уже фиксирует следующий эпизод: «Сегодня мой первый урок французской литературы у Волконских с обоими детьми. Сын уже приступил к своим новым обязанностям в управлении Муравьева <…>. Я перенес прежние утренние уроки на вторую половину дня по причине того, что господин чиновник-ученик с утра должен работать в управлении».

Интересно, что Сабиньский в этой же записи отмечает, что принятие сына декабриста на службу в Главное управление состоялось при участии тогдашнего шефа жандармов А.Ф. Орлова, родственника М.Н. Волконской. Об этом же пишет Б.В. Струве, уже служивший в то время чиновником  особых  поручений  при  генерал-губернаторе Н.Н. Муравьеве. Он упоминает, что «тогдашний шеф жандармов и главноуправляющий III Отделением собственной его величества канцелярии граф Орлов отнесся к генерал-губернатору письмом, которым просил его обратить особенное внимание на этого молодого человека, чтобы занять его деятельною службою под ближайшим его надзором».

Момент принятия М.С. Волконского Муравьевым на службу упомянут также в мемуарном очерке Н.А. Белоголового: «Между тем и дети декабристов уже выросли и были пристроены: Мишель кончил курс в Иркутской гимназии, и Муравьев тотчас же принял его к себе в чиновники особых поручений».

Данному моменту в работе уделено особое внимание потому, что именно это событие и предопределило всю будущую жизнь и карьеру Михаила, а также обусловило его неоднократное участие в различных дипломатических миссиях и международных делах, равно как и практически всех тогдашних сподвижников генерал-губернатора Муравьева.

За весь период службы Михаила в Главном управлении Восточной Сибири в «Формулярном списке» зафиксированы две его дипломатические поездки в Китай (в декабре 1851 - январе 1852 гг. и в январе 1856 г.). И.П. Барсуков также упоминает поручение дипломатического характера, которое было дано  Волконскому  генерал-губернатором  во  время  ревизионной  поездки Михаила по Якутско-Аянскому тракту в апреле-августе 1854 г. Также стоит отметить, что в октябре 1855 г. Михаил вместе с другими подчиненными Муравьева был с ним в Охотском море во время нападения англо-французских сил на восточные порты России, которое имело характер международного события.

Что касается самой первой поездки Волконского в Китай, то в «Формулярном списке» значится следующая запись: «По распоряжению кяхтинского градоначальника и с разрешения генерал-губернатора Восточной Сибири был командирован за китайскую границу к ургинским правителям с листом, посланным из министерства иностранных дел в Пекинский трибунал внешних сношений; в командировке сей находился с 21 декабря 1851 г. по 15 января 1852 г.»

Это поручение, данное 19-летнему Михаилу Н.Р. Ребиндером и Н.Н. Муравьевым, было очень ответственным, особенно в то время, когда восточные рубежи все чаще стали привлекать внимание и русского правительства, и самого генерал-губернатора Восточной Сибири.

Примерно тогда же, когда состоялась первая поездка Волконского по дипломатическому поручению, т. е. в начале 1852 г., Муравьев направил несколько донесений о положении дел на востоке России великому князю Константину Николаевичу, в одном из которых (от 20 февраля) он писал:

«При общем взгляде на Восточную Сибирь и будущность ее для России должно сказать, что главнейшей заботой и занятием здесь правительства должно быть обеспечение естественных границ империи. <…> Нет сомнения, впрочем, что по географическому своему положению Россия, владея судоходными вершинами Амура, еще могла бы иметь надежду получить хоть второстепенное значение в тех морях, если откроет себе плавание по этой реке, но в настоящем положении Китая события так следуют одно за другим, что нельзя ручаться, кто будет владеть или распоряжаться этой навигацией через несколько месяцев».

Будущего графа Амурского как государственника не могли не волновать события (вернее, их влияние на Россию и ее положение на Дальнем Востоке), происходившие в соседней Цинской империи, которые были связаны с усилением давления англичан и представителей других западных стран на Китай, а также с нарастанием уже начавшегося Тайпинского восстания, которое ухудшало ситуацию внутри империи. К слову, многие современники Муравьева не понимали его увлечения Цинской империей и вопросом установления границы с ней.

Так или иначе, но это был вопрос государственной важности. Возможно, именно поэтому в Китай был отправлен Михаил Волконский - не только доверенное лицо генерал-губернатора, но и молодой образованный человек, который мог по-своему взглянуть на ситуацию и дать оценку событиям. По всей видимости, Михаил Сергеевич справился с поставленной задачей. В «Формулярном списке» присутствует запись за 1852 г.: «Генерал-губернатором Восточной Сибири объявлена благодарность за ревностную службу и точное исполнение поручений, возлагавшихся на него в 1851 г.»

В начале 1854 г. М.С. Волконский был назначен чиновником особых поручений Главного управления. В апреле он был отправлен Н.Н. Муравьевым на Якутско-Аянский тракт для ревизии новых поселений и осмотра самого тракта. Об этой поездке упоминается не только в «Формулярном списке», но и в письмах некоторых декабристов. Например, об этом писал И.И. Пущин Г.С. Батенькову 21 июня 1854 г. О ней упоминал и И.П. Барсуков, как об одном очень важном поручении, данном Михаилу помимо его основного задания, связанного с делами переселенцев на Якутско-Аянском тракте.

И.П. Барсуков (скорее всего, со слов самого Михаила Сергеевича, участвовавшего в написании биографии Муравьева-Амурского) писал, что в мае-июне 1854 г. генерал-губернатор узнал об отправке к берегам России, в Аянский порт эскадры Военно-морских сил США во главе с коммодором Мэтью Перри и захотел непременно встретиться с ним (Иван Платонович отмечает, что Муравьев «всегда смотрел на англичан как на врагов русского дела на востоке и, наоборот, видел в американцах людей, дружески к нам расположенных»).

В том районе в это время был М.С. Волконский, ему и поручил генерал-губернатор «встретить эскадру в Аянском порте и склонить командора к свиданию. Если бы это удалось, Волконский должен был направить и проводить его немедленно к устью Амура». К сожалению, командор, занятый американо-японскими вопросами, в Аян не прибыл. Таким образом, Михаилу не удалось исполнить это поручение Муравьева. Что касается основного занятия, то Волконский не только смог провести ревизию, но и предоставил генерал-губернатору собственные соображения насчет положения дел на тракте.

Зачем генерал-губернатор хотел встретиться с американским коммодором? По всей видимости, он искал союзников против британцев. Во-первых, это, возможно, было связано с начавшейся Крымской войной и угрозами нападения англо-французских сил на поселения и порты на Камчатке и побережье Охотского моря, а во-вторых, на такую позицию Муравьева влияли, скорее всего, действия англичан в Китае, которые, безусловно, полностью меняли обстановку на Дальнем Востоке и косвенно угрожали России.

Как известно, в 1853 г. началась Крымская война союза Великобритании, Франции, Османской империи и Сардинского королевства против России. Помимо основного фронта боевых действий в Крыму и Севастополе, было несколько точек периодических нападений англо-французских сил на русские порты, в том числе на Белом море и на Дальнем Востоке. Так, в августе-сентябре 1854 г. произошло вторжение англо-французской эскадры в Авачинскую бухту и осада города-порта Петропавловска (ныне Петропавловск-Камчатский).

Обороной города руководил контр-адмирал В.С. Завойко, которому удалось отразить агрессию эскадры неприятеля. Кроме того, англичан привлекал залив Де-Кастри (ныне залив Чихачёва) на западном берегу Татарского пролива, около которого они вели разведку весной-летом 1855 г. и даже пытались напасть на русскую эскадру неподалеку от залива.

События, связанные с Крымской войной и военными событиями, происходившими на Дальнем Востоке, безусловно, привлекали внимание декабристов, живших в Сибири. Так, С.П. Трубецкой в письме Г.С. Батенькову от 27 февраля 1855 г. отмечал: «Амур, Севастополь, Камчатка занимают умы всех сословий и равно желают, что[бы] все это было отстаяно и англичане отражены».

И.И. Пущин в письме Батенькову писал: «Камчатка порадовала, но это такая дробь, что почти незаметно проходят подвиги тамошней воительной силы. Более всего содействовали успеху ошибки врагов». Гавриил Степанович также не оставался в стороне от оценки событий. В одном из своих писем, датируемым ноябрем 1854 г., он писал: «Вот и наша Сибирь огласилась бранными громами. Недавно сделано было нападение на главный Камчатский порт и отражено успешно».

Относительно военных действий в Тихом океане С.П. Трубецкой писал летом 1855 г. Н.Д. Свербееву: «Мы здесь надеемся, что <…> пули и ядра англо-французов никому не сделали вреда, хотя по газетам должно ожидать, что встреча с ними была; но также ожидаем, что предводитель ваш умел взять такие меры, которые сберегли своих, сделали достаточный вред неприятелю и дали ему урок такой, что он будет его помнить».

Многие декабристы были очевидцами подготовки Н.Н. Муравьева к отражению неприятеля в Охотском море. Вот цитата из письма И.Д. Якушкина И.И. Пущину, датируемого январем 1855 г.: «Вам уже, вероятно, известно, что здесь все готовится к экспедиции по Амуру. Говорят, что Никол[ай] Никол[аевич] отправится из Иркутска в конце марта с тем, чтобы в начале мая быть в Никольском и заблаговременно приготовиться к отражению англо-французской эскадры, которая, как известно, готовится в нынешнем году для нападения на наши владения при Охотском море».

Действительно, русские соединения собирались отразить атаки неприятеля и ожидали их осенью 1855 г. Нападение английской эскадры на залив Де-Кастри произошло 3 октября, о чем упоминает И.П. Барсуков. Атака продолжалась до 17 октября и сопровождалась обстрелами порта, жилых домов и иных строений, однако была отражена русскими силами, в результате чего «после нескольких дней стоянки неприятельская эскадра снялась с якоря и ушла в море».

В это же самое время, в начале октября, Н.Н. Муравьев в сопровождении жены, штабных офицеров и чиновников, в числе которых был и М.С. Волконский, отправился с провизией из порта Николаевска до Аяна на зафрахтованном американском барке «Пальметто», не зная о нападении на Де-Кастри. В целом их плавание было удачным, однако несколько раз они чуть было не попали в руки врага. Например, при входе в Охотское море барк был встречен французским судном, которое несколько дней преследовало «Пальметто», но так и не решилось подступиться к нему. До Аяна Муравьев и сопровождавшие его лица все-таки смогли добраться благополучно.

Об этих двух эпизодах вспоминают как декабристы, так и другие очевидцы и современники событий. Иван Дмитриевич и Евгений Иванович Якушкины сообщают в письме Пущину от 15 ноября 1855 г. такую подробность:

«Сейчас был у нас Сергей Григорьевич и прочел нам письмо своего сына, который надеется в феврале приехать в Иркутск; он описывает плавание их в Охотском море в то самое время, как неприятельская эскадра находилась в заливе Де-Кастри». Об этом плавании также вспоминает в записках, посвященных М.С. Волконскому, военный фельдшер, участник амурских экспедиций Ю.Г. Григорьев:

«Праздник Божией Матери. Накануне этого Св[ятого] дня мы, выходцы с берегов реки Амура, под предводительством генерал-губернатора Восточной Сибири Николая Николаевича Муравьева, впоследствии графа Амурского, приплыли великорадостно в пасмурный порт Аян на американском парусном корабле «Пальметто» под флагом Америки. <…> Глубоко помню, как Ваше Сиятельство изволили передавать нам, пассажирам, без исключения, по-русски распоряжения капитана-американца в часы штормов и шквалов».

Вскоре после возвращения М.С. Волконского в Иркутск ему было дано новое, весьма серьезное поручение, о котором упоминается и в «Формулярном списке», и у Барсукова. В первом записано следующее: «Генерал-губернатором Восточной Сибири был командирован в Ургу с 12 января с секретным поручением по дипломатической части, а вместе с тем и для доставления к тамошним пограничным правителям листа Правительствующего Сената на имя Пекинского трибунала внешних сношений.

По возвращении из Урги тотчас же отправлен был председательствующим в Совете Главного управления Восточной Сибири в С.-Петербург для отдачи лично генерал-губернатору Восточной Сибири отчета в исполнении лежавшего на нем секретного поручения и для передачи всех собранных им в Урге сведений».

Причину срочной отправки Волконского в Ургу раскрывает И.П. Барсуков, который пишет, что до генерал-губернатора дошли слухи о том, что китайское правительство решило воспрепятствовать очередному сплаву по Амуру и даже с этой целью вызвало из южной Монголии войска. Муравьеву, готовившему новую экспедицию, нужно было точно знать, насколько справедливы эти слухи.

Следует отметить, что для поездки Волконского в Ургу нужна была весомая причина, которая бы позволила ему пересечь границу с Китаем. К слову, очень удачно подвернулся повод: в Иркутск прибыли бумаги из министерства иностранных дел для китайского Трибунала внешних сношений. С ними и с секретным поручением Михаил отправился в Цинскую империю.

Суть этого поручения раскрывает Барсуков:

«Н.Н. Муравьев тут же сам ему продиктовал особую инструкцию. <…> «Не должны скрывать, что состоите при мне лично, были со мной на Амуре и отправлены из Иркутска прямо в Ургу. <…> Амбаню-Бэйсе передайте от меня дружественный поклон. <…>

Рассказывайте о наших дружественных отношениях на Амуре. <…> При вопросе - но лишь при вопросе - о войсках скажите, что я собираю в разных местах Восточной Сибири огромные силы, ибо ожидаю, что неприятели будут увеличивать свои средства. Что же касается Китая, то, кроме дружеского расположения нашего правительства к китайскому, я лично дружески расположен ко всему их государству. <…>

Намекните, что главнокомандующий готов и помогать Китаю против кого угодно - англичан или французов, лишь бы китайское правительство попросило о том наше правительство. Старайтесь почерпнуть сколько можно сведений об их мнении и понятиях о нынешней войне, о нас и наших неприятелях и внушать недоверие к англичанам. <…> Главное же, выясните, <…> справедливы ли приносимые к нам из Китая вести, точно ли правительство намерено воспрепятствовать нашему сплаву и действительно ли заготовляются им для сего военные силы».

В Урге М.С. Волконского практически сразу же препроводили к местным правителям - амбаням. Им были вручены подарки, а также документы для отправки в Пекин - листы из министерства иностранных дел, бумаги от генерал-губернатора и два пакета на имя архимандрита Палладия (Кафарова), тогдашнего главы Русской духовной миссии в Китае.

Правители долго беседовали с Волконским, особенно интересовались событиями Крымской войны, однако по основным вопросам ответов Михаилу не дали. Но ему все же удалось добыть сведения от местных купцов, буддийского духовенства и других людей, которые сообщили послу, что «препятствовать сплаву войск по Амуру для войны с англичанами и французами китайцы не намерены. <…> Что никаких военных приготовлений в Монголии не делается».

С этой информацией Волконский сразу же направился в Петербург к Муравьеву. Эта поездка была одной из самых ответственных в сибирской карьере Михаила. Возможно, за нее или в целом за отличную службу он в 1856 г. в возрасте 24 лет «по ходатайству генерал-губернатора Восточной Сибири и по удостоению Сибирского комитета всемилостивейше пожалован за отлично-усердную его службу кавалером ордена Св. Владимира 4-й ст.»

В 1856 г. М.С. Волконский перешел на службу в Канцелярию Кавказского и Сибирского комитетов чиновником особых поручений VII класса. На этой должности он также занимался пограничными и иными государственными вопросами. В дальнейшем его карьера шла вверх, о чем уже было сказано выше. Но думается, что фундаментом для такого будущего явилась служба Михаила в Главном управлении Восточной Сибири, его участие в важных внешнеполитических  делах  и  исполнение  дипломатических  миссий.  Это стало важным этапом в жизни государственного деятеля М.С. Волконского.

[img2]aHR0cHM6Ly9wcC51c2VyYXBpLmNvbS9jODU4MDM2L3Y4NTgwMzY0MTkvMjQzNi92cUR1ZlJtakY2US5qcGc[/img2]

Портрет князя Михаила Сергеевича Волконского. Фотография 1870-х.

Письма М.С. Волконского

Письма переведены научными сотрудниками Иркутского музея декабристов Л.Г. Потаповой и О.А. Акулич.

Все листы писем имеют в правом верхнем углу плохо читаемое тиснение, увенчанное короной. Вероятнее всего, это оттиск личной печати С.Н. Раевской, о чём мы узнаём из содержания одного из писем. Раевская была фрейлиной императрицы Александры Фёдоровны и могла иметь подобную печать.

1

12 июня [1852 г.], Ундинский караул1

Моя обожаемая мама, вот уже три дня я здесь, в этой деревне, я не поехал с Генералом, потому что мало лошадей рядом с Карой2. Он дал мне выбор: жить ли по дороге на Завод или на самом Заводе3. Не имея большого желания жить в этом вертепе горных, я остановился здесь и жду сегодня Кукеля4 и Поплавского5, с которыми я продолжу путешествие. Если они не приедут к вечеру, я сделаю еще одну остановку, так как у меня нечего есть, объехал всю деревню, в которой, впрочем, ничего и не было, и, как цыган, собираюсь перекочевать на новые пажити.

Я здесь расстался с Генералом больше чем на одну неделю; я остался с Сизовым6 и Никешей7, которые меня очень забавляют, один - своими стихами, другой - своими наивностями. Я очень доволен обоими. Сизов - настоящий подчиненный, слова: изволите приказать, угодно было повелеть, повинуюсь слепо вашей воле и проч[ие] не сходят с его толстых губ.

Я вскоре еду, я не скучаю, имея занятие и весьма забавную семейку за перегородкой. 29-го мы надеемся быть в Дарасуне8, где я буду рад вас увидеть в добром здравии!

Я начал писать очень длинное письмо моей тете9, где я описываю мое теперешнее положение. Я вас предупреждаю, что там не много преувеличения, я не знаю, смогу ли я его закончить, так как час, назначенный на почту, уже прошел и она появится с минуты на минуту. Это чтобы сообщить вам новости обо мне, я отправляю вам это резюме и прошу прощения за каракули.

Не дождусь ответа, новостей от вас, моя добрая, милая мама!

До свиданья, я продолжаю писать письмо моей тете.

Генерал чувствует себя превосходно, он очень весел и всем доволен. Скажите ее превосходительству Катерине Николаевне10, в случае, если она не получает писем от Генерала, в чем я не сомневаюсь, так как он находится сейчас со стороны Кары, там, куда почта не доходит.

Я целую тысячу и тысячу раз, берегите себя, ради Бога, в Дарасуне, должно быть, сыро по вечерам, берегите себя для вашего сына, который есть вся любовь, все уважение для своей обожаемой маменьки.

Привет и тысячу дружеских пожеланий моей кузине11. Письмо, которое я ей пишу, в другом жанре, но очень уважительное. Пусть моя тетя не сердится на меня заранее. В случае, если почта придет, я отправлю только это письмо.

ИРЛИ. Ф. 57. Оп. 1. № 181. Л. 44-45 об.

Примечания

1 Ундинский караул (Ундинская слобода), ныне с. Унда, расположенное на одноимённой реке, основано в конце ХVII - начале ХVIII в. крестьянами, сосланными в Забайкалье, которые позже были приписаны к Нерчинскому сереброплавильному заводу. С 1851 г. - Ундинская станица 2-й пешей бригады Забайкальского казачьего войска, в ней располагался штаб батальона.

2 Кара, река Нерчинско-Заводского округа Забайкальской области, левый приток р. Шилки.

3 Большой Нерчинский завод.

4 Кукель Болеслав Казимирович (1829-1869), по окончании Главного инженерного училища (1850) служил в Восточной Сибири: с 1851 г. - по особым поручениям при ген.-губернаторе, с 1856 г. - управляющий казачьим отделением, член Совета Главного управления.

5 Лицо неустановленное.

6 Сизов Михаил Дмитриевич, коллежский секретарь, который вёл журналы канцелярии 1-го отделения ГУВС и потому назывался журналистом.

7 Лицо неустановленное.

8 Дарасун, поселение в Забайкальском крае, известное как курорт.

9 Раевская Софья Николаевна (1806-1881).

10 Муравьёва Екатерина Николаевна (1815-1897), супруга ген.-губернатора Восточной Сибири Н.Н. Муравьёва.

11 Имеется в виду кузина по линии Раевских: у Е.Н. Орловой (урожд. Раевской) была дочь Анна (Нинет), в замужестве Яшвиль (1826-1887). У А.Н. Раевского - дочь Александра (Сашок), в замужестве Ностиц (1839-1863). О ком конкретно идёт речь, не установлено.

2

24 июня [1852 г. Нерчинский Большой завод]

№ 11*

Полторанов1 уезжает через несколько часов в Иркутск, и я, пользуясь оказией, хочу вам сообщить новости обо мне, моя обожаемая маменька. Вчера я написал вам через Корсакова2, завтра напишу через почту. Генерал уехал, я не смогу вам описать, как мне печально с ним расставаться, мне едва хватало сил сдерживаться и ничего не показать. Зачем ему показывать мою слабость!

1* Здесь и далее письма пронумерованы автором.

Курьер прибыл назавтра после его отъезда, но ваших писем не было, и это меня опечалило, что я тут же сделал, чтобы их иметь. У меня было разрешение Генерала вскрывать пакеты, где могли быть мои письма, не было ни одного из Читы для Генерала, но несколько для Павла Ивановича3, и я чувствовал, что одно содержит несколько писем. Конечно же, я не осмелился его вскрыть, но как же бранил про себя это толстое животное Г. 4, у которого не хватило ума предположить, что Павла Ивановича не будет с Николаем Николаевичем.

Чем больше его жена кокетничает, тем глупее он становится, интересно, чем все закончится. Таким образом, ваши письма совершали оборот вокруг Нерчинска5, курьер догонит Генерала на границе и вернется в Дарасун вместе с Генералом 29-го числа этого месяца. Если эта пробка сделает то же самое с письмами, которые я вам написал и они тоже придут в то же самое время, как те, что получил, я его поздравляю. Я предполагаю, что у него Бог знает что в голове вместо мозгов: голова поменялась содержанием кой с чем другим, ну да пусть едят его мухи - поговорим о другом.

Я получил очень длинное письмо на трех листах от папы, за что я ему очень признателен, особенно за труд написать отчетливо и за истинное удовольствие, которое он мне доставил. Я пишу ему при всяком случае, вот и теперь я это тоже сделаю.

Вот я в новой своей квартире, мне здесь очень нравится, все чисто и обставлено со вкусом. Моя медвежья шкура составляет второе украшение, туалет моей тети Екатерины6, грациозно расположившийся на маленьком столике, - третье, и другие небрежно разбросанные предметы, и дополняет все это красивая картина, вы, наверное, спросите меня: «Где самый замечательный предмет, который должен потрясать и восхищать прохожих и визитеров?» Нет, не спрашивайте меня, я уже столько раз называл его имя. Нет, я не скажу вам его, потому что не хочу называть себя.

У меня стол амфитриона7. Это правда, что я не обедал, потому что не нашел ни мяса, ни молочного во всем Заводе, но сегодня я наелся за вчерашний день и на три дня вперед, если так случится, что я ничего не найду для еды.

Среди пакетов, адресованных Генералу, один от Дмитрия8, я очень хотел бы знать его содержание. Сейчас они должны быть в Москве. Я написал им обоим, адресовав письмо в Петербург9.

Если вы считаете, что мои письма теряются, я начну их нумеровать и начну с этого, и вас попрошу делать то же самое с вашими.

Я вас целую, до завтра, моя милая, обожаемая мама! Доброй ночи, моя тетя!

ИРЛИ. Ф. 57. Оп. 1. № 181. Л. 46-47 об.

Примечания

1 Возможно, Полторанов Владимир Васильевич, советник Нерчинского горного правления с 1850 по 1865 г., в 1850 г. - титулярный советник, в 1862 г. - коллежский асессор.

2 Корсаков Михаил Семёнович (1826-1871), выпускник школы армейских подпрапорщиков и кавалерийских юнкеров, в 1848 г. назначен для особых поручений к ген.-губернатору Восточной Сибири, майор, в 1852 г. - подполковник, начальник казачьего отделения и член Совета ГУВСа, с 1861 г. - ген.-губернатор Восточной Сибири.

3 Запольский Павел Иванович (1797-1860), с 1849 г. - ген.-майор, бригадный командир Иркутского и Енисейского казачьих полков, в 1851-1855 гг. - наказной атаман Забайкальского казачьего войска, забайкальский военный губернатор.

4 Возможно, речь идёт об Александре Ивановиче Габриеле (1806-?), подполковнике, помощнике горного начальника Нерчинских заводов. В 1824 г. окончил Горный институт в Петербурге. Служил на Алтае. В 1848 г. переведён на Нерчинские заводы, с 1850 г. - управляющий Шилкинским заводом (1850), с 1865 г. - горный ревизор Семипалатинской области, с 1868 г. снова на алтайских заводах.

5 Нерчинск расположен на левом берегу р. Нерчи, в 7 км от места ее впадения в р. Шилку, в 305 км к востоку от Читы. Ныне город, административный центр Нерчинского района.

6  Скорее всего, речь идёт о подарке от Е.Н. Орловой, переданном М.С. Волконскому С.Н. Раевской.

7 Из древнегреческой мифологии, нарицательное имя радушных и гостеприимных хозяев.

8 Молчанов Дмитрий Васильевич (ок. 1812-1857), муж сестры М.С. Волконского Елены.

9 Молчановы в Петербурге пытались уладить наследственные дела.

3

30 июля [1852 г. Нерчинский Большой] завод

№ 8

Я вынужден отложить свое возвращение до 20 августа и буду в Иркутске к 27-му, так как я должен остаться на некоторое время у Павла Ивановича, чтобы поговорить с ним о делах; теперь объясняю вам, моя обожаемая мамочка, как обстоит дело.

Для опросного листа, что у меня на руках, я должен опросить огромное количество ссыльнокаторжных, расселенных по всем заводам и на золотых приисках Кары и Шахтамы1. Я приказал, чтобы мне доставили сюда тех, кто не умеет читать, на что мне ответили - до 15-го, но я рассчитываю освободиться раньше, так как это будут последние опросы.

Таким образом, я не увижу мою тетю в Сибири и должен буду надеяться увидеть ее в других местах.

Но я не хочу ни на что рассчитывать, пустить дела на самотек, поскольку мне достаточно иметь надежду или какую-нибудь идею, которая касается только меня, чтобы они не осложнялись ничем. Так, начиная с моей несостоявшейся военной службы, равно как и моей поездки в Россию и других моих разочарований, я становлюсь понемногу философом. Ни в чем, что касается лично меня, я больше не зарекаюсь, боясь скоро утратить иллюзии, я не строю замков на песке, чтобы не испытывать досаду, вновь оказавшись в Нерчинском заводе.

Итак, только желания, которые я мог бы исполнить для себя, и я уверен, что они воплотятся.

Я отправляю тете малую печать2 и прошу меня простить за эту шутку, единственная цель которой - не оставить у нее грустных воспоминаний обо мне, а последний мой шаг напомнит ей обо всех сказанных мною глупостях и розыгрышах, творимых мною в ее присутствии.

Я чувствую себя очень хорошо, если не считать моего обычного насморка, который мучит меня каждое лето. В этот раз он не очень сильный, у меня не болят ни голова, ни глаза от него; я даже почти не чихаю. Охота мне не доставляет никаких неприятностей, впрочем, я охотился всего один раз. Охота без Сбогара3 теряет для меня привлекательность.

Завтра я еду с полковником Соллогубом к нему поохотиться. Мне очень нравится его общество, этот человек такой благородный, такой настоящий и такой деликатный, что не может не нравиться. Павел Иванович и Генерал не любят его из-за слабости характера, что частично является правдой, но они его знают не очень хорошо, и я первый, кто об этом сожалеет.

Енгалычев4 в Каре. Вы знаете, какое ему дали поручение? Убедиться, сможет ли человек съесть 5 фунтов хлеба в день и не повредит ли ему это. Чтобы достигнуть сей цели, он должен посмотреть, как едят ссыльные, а затем сделать другую вещь, что должно не очень понравиться его княжескому носу, впрочем, он может извлечь из этого какой-то опыт, из всего, что он видит, и это что-то… После своего возвращения он будет иметь полное право сказать, что на этот раз поручение у него было секретного свойства, потому что не говорят в салоне об этой особенности человеческой природы.

Казакевич5 в Шилке6; он умирает от скуки, говорят, что побелел за два месяца, которые он там провел; что это: действие климата или платонической любви; я думаю, что последнее, так как я не нахожу у себя седых волос, а живем мы под одним градусом широты и долготы; а жаль, так как седая голова старика подошла бы к моему рангу, моему знанию и моей мудрости. Ковригин7 очень плох, у него водянка груди, Бопре8 еще в то же время надеется. Враги Генерала не преминут его обвинить в сей болезни, не принимая во внимание, что отец Ковригина умер от водянки груди.

Я только что отделался от Пузино9, который провел у меня три дня; это умный малый, начитанный, но немножко фанфарон.

Я не пишу папе, так как не хочу ему повторять то, что пишу вам. Я его крепко обнимаю и благодарю за письма. Я ничего не понимаю в его рассуждениях о моих лошадях, я не хочу ни уменьшать, ни увеличивать их число, во всяком случае, если я решусь покупать других лошадей, то они будут выбраны только из его знаменитого урикского табуна - я даю ему слово.

У меня нет вестей от вас из Читы.

Ангел мой, мама, до свиданья, приблизительно до  27-го. Я целую вас миллиард раз.

ИРЛИ. Ф. 57. Оп. 1. № 181. Л. 4851

Примечания

1 Шахтама - река в Забайкалье, приток р. Унды. В 1848 г. в руслах Кары и Шахтамы обнаружены богатые месторождения золота.

2 Речь о личной печати С.Н. Раевской, которую Михаил одолжил у неё и на письмах матери из Нерчинского завода ставил её оттиск.

3 Собака М.С. Волконского.

4 Енгалычев Александр Елпидифорович (1825-1905), князь, чиновник по особым поручениям при Н.Н. Муравьеве.

5 Казакевич Пётр Васильевич (1803-1883), в 1848-1850 гг. - участник экспедиции Г.И. Невельского, в 1851-1855 гг. - офицер для особых поручений при Н.Н. Муравьёве, в 1856-1865 гг. - военный губернатор Приморской области Восточной Сибири, контр-адмирал.

6 Казачье поселение в долине р. Шилки, в 210 км от Читы.

7 Ковригин Иван Никифорович (1800-?), горный начальник Нерчинских заводов. Начал службу маркшейдерским учеником в Нерчинских заводах, учился, осваивал дело и со временем стал управляющим Кутомарским и Екатерининским заводами в Нерчинском округе.

8 Бопре Юзеф Антони (1800-1872), польский политический ссыльный, в февр. 1839 г. приговорён к смертной казни, после церемонии «гражданской смерти» наказание заменено на 20 лет каторги. Отбывал наказание в Большом Нерчинском заводе. Практикующий врач.

9 Пузино Помпей Поликарпович (?-1889), выпускник Павловского пехотного училища, в 1855 г. - есаул Забайкальского казачьего войска, в 1858 г. - войсковой старшина, командир 6-го батальона. Участник второго амурского сплава и обороны Де-Кастри.

4

3 августа [1852 г. Нерчинский Большой завод]

Моя милая, обожаемая мама!

Я фаталист, вы это знаете, и в этот раз мой фатум меня преследует: Карпинский1 не приехал, и я не могу уехать раньше его приезда по причинам, которые я указал в прошлый раз. Я решил его ждать, его или Титова2, до 15-го числа, но 15-го я обещаю вам поехать, будь что будет, и я буду 25-го в ваших объятьях, несмотря на всевозможные фатумы.

Вот уже три недели от вас нет новостей, мне нужен весь мой разум, мое хладнокровие, чтобы не впасть в уныние. К отъезду Полторанова и Карпинского я отношу ту неприятность, что за две последние почты не получил ни одного письма.

Я чувствую себя хорошо, я хожу на охоту с нашим славным полковником3 и с поляками, я занимаюсь минералогией, я играю в шахматы, я, наконец, делаю все возможное, чтобы укротить мое нетерпение, но я это делаю с трудом. Мой экипаж всегда готов, находится в укрытии перед моим домом и все время мешает мне проходить, но я всегда посылаю ему дружескую улыбку; он никогда не отвечает, и у него грустный вид, бедный мальчик, понимает, что я его не готовлю к поездке к вам.

В любом случае я не поеду раньше 15-го, так как я должен дождаться срочного пакета из Кары, с которым должны прийти достоверные известия о состоянии дел, которые я повезу Генералу. Я попросил Альбиноса4 отправить мне письма, оставленные ему Полторановым, но задержать их отправку до моего приезда. Я хочу сыграть шутку с Заборинским5, скажу ему, что оставил его экипаж в Посольске, так как мой был в Лиственничном6. Я не слишком обиделся бы, если бы он мне оплатил по крайней мере половину от 25 руб. сер[ебром], которые я заплачу за перевозку на пароходе, ведь я научен, и если бы вода текла в Каре, как текли в это время мои деньги, у нас бы уже давно натекло на 100 тысяч.

Я посылаю вам просьбу одного поляка, Тарчевского7: будьте добры передать ее Шелашникову8 и попросить от вашего имени уладить дело, что очень легко.

Я прекратил писать Молчанову, не зная, куда адресовать ему письма; я отправил ему четыре в Красноярск.

В последний раз пишу вам, моя нежная, моя добрая мама, и до свиданья 25-го, да пребудет с вами милость Господня.

Ваш Миша.

Я обнимаю папа со всею возможной нежностью.

ИРЛИ. Ф. 57. Оп. 1. № 181. Л. 52-53 об.

Примечания

1 Карпинский Александр Прокопьевич, титулярный советник, в 1852 г. - начальник 1-го отделения Губернского совета.

2 Титов Лаврентий Фёдорович, надворный советник, в 1852 г. - начальник 3-го отделения Губернского совета.

3 Соллогуб Проспер Антонович, полковник, командир 1-й пешей бригады Забайкальского казачьего войска.

4 Возможно, П.В. Казакевич.

5 Заборинский Ахиллес Иванович (1820-1895), офицер Генерального штаба, в 1848-1856 гг. служил в Восточной Сибири, полковник.

6 Посольск - селение на юго-восточном берегу Байкала. Лиственничное - селение на берегу Байкала, у истока Ангары. В XIX в. дорога из Забайкалья в Иркутск шла через переправу Посольск - Лиственничное.

7 Тарчевский Шимон (1810-?), поляк, в 1847 г. послан в Сибирский корпус. Службу проходил сначала в Забайкальском гарнизонном батальоне, потом в 14-м и 15-м Сибирских линейных батальонах. Был участником Амурских сплавов.

8 Шелашников Константин Николаевич (1820-1888), с 1851 г. - подполковник, дежурный штаб-офицер войск Восточной Сибири, в 1856-1863 гг. - командир бригады Иркутского и Енисейского конных казачьих полков, с 1859 г. - ген.-майор, в 1864-1880 гг. - военный губернатор Иркутска и иркутский гражданский губернатор, с 1865 г. - ген.-лейтенант.

5

19 августа [1852 г. Нерчинский Большой] завод

№ 11

Моя милая, моя добрая мама.

Я получил приказ возвращаться, а Комиссия - уволить меня, если во мне нет необходимости. К сожалению, я не могу уехать по причинам, которые вам сейчас объясню, и прошу вас не напоминать мне до тех пор, пока мои дела мне не позволят сказать вам, что все это делается для блага вашего сына. У меня есть причины, которые меня вынуждают остаться.

1. Мое расследование еще не закончено, и я не хочу его отдавать в таком виде, в каком оно есть.

2. Титов, который сюда приехал на два или три дня, уезжает завтра и вернется не раньше чем между 15 и 20 сентября. Он взял с меня слово, что я останусь здесь до его приезда, чтобы не оставлять Комиссию без единого члена, иначе она не сможет существовать.

3. Я предпринял одно дело, которое я должен довести до конца, так как знаю, что Генерал будет мною доволен и это доставит ему удовольствие.

Я вам не говорил об этом в свое время, вначале я немного разочаровался в успехе, но теперь дело продвигается. Меня здесь называют Талейраном1. Дело в том, что я хотел бы иметь его качества, но сохранить свои недостатки, так как я их предпочитаю.

Не спрашивайте меня, когда точно буду с вами, я не смогу вам ответить, так как это от меня не зависит. Мысль о том, что вы совсем одна, не дает мне ни минуты покоя; но будет ли вам это очень приятно, если о вашем сыне будут говорить: «Какой он чиновник, он маменькин сынок». Но поверьте, что не слухи побуждают меня действовать, но чистейшая необходимость и обязанности по отношению к Комиссии и ее шефу.

Полторанов еще не вернулся, равно как не вернулся и чиновник провиантский, о котором вы мне сообщали. Это какое-то недопонимание с вашей стороны; это не может быть чиновник, потому что в Провиантской комиссии нет ни одного чиновника, которого могут послать сюда, но я предполагаю, что, возможно, писарь Терский2, который ждал нас и был младший офицер.

Я очень доволен письмами Дмитрия и Нелли, а также тем, что они познакомились с Василием Репниным3. Я не высказываю мою признательность Дмитрию прежде всего потому, что я не умею выразить свои чувства. И еще потому, что не пришло время, Дмитрий находится в дороге. Но эта благодарность не только за его поездку в Россию, за которую я ему обязан, но отныне это мой долг, и я уверен, что он в этом не сомневается, и это чувство у меня останется на всю жизнь.

Я был весьма удивлен на этих днях тем, что один знакомый казак принес мне в гостинец совсем свежие орехи. Они растут во множестве на территории Китая, но не такие вкусные и мельче, чем в России. Что удивительно, что нет кустов на этой стороне Аргуни, тогда как они растут в изобилии на другой стороне реки4.

Я веду войну насмерть в шахматы с Рапцевичем5. Это стало для меня большим испытанием, тем более что Рапцевич любит поговорить о делах, что я, со своей стороны, ненавижу, потому что это его абсолютно не касается, и как только он собирается открыть рот с этой целью, я ему сразу сую под нос шахматную доску, и поехала п… (пошла писать).

До свиданья, мой ангел-хранитель, моя ласковая, моя обожаемая мамочка, будьте счастливы, в добром здравии и веселы, как я этого желаю и прошу у Господа! Я целую вас, люблю и прошу рассчитывать на меня и быть уверенным в своем сыне.

ИРЛИ. Ф. 57. Оп. 1. № 181. Л. 54-57

Примечания

1 Талейран в данном случае используется как имя нарицательное - высший пилотаж дипломатии. Шарль Морис де Талейран-Перигор (1754-1838), французский политик и дипломат, занимавший пост министра иностранных дел при трёх режимах, известный мастер политической интриги.

2 Лицо неустановленное.

3 Репнин-Волконский Василий Николаевич (1806-1880), племянник С.Г. Волконского.

4 Речь идёт о разновидности лесного ореха - лещины разнолистной (Corylus heterophylla), исчезающего вида в Забайкалье. Знаменитый исследователь флоры Сибири Н.С. Турчанинов в XIX в. ничего не знал про забайкальскую лещину и указывал лишь, что она растёт по правому берегу Аргуни, то есть в Китае - с таким ареалом распространения она и вошла в Красную книгу.

5 Правильно: Рабцевич Владислав (1813 - ок. 1880), польский политический ссыльный, в 1839 г. осужден на пять лет каторги, наказание отбывал в Нерчинских заводах, а затем проживал там же вместе с семьёй до амнистии 1856 г.

6

27 августа [1852 г. Нерчинский Большой завод]

Моя обожаемая мама!

Ни почта, ни Полторанов не принесли мне писем, а последний поступил еще глупее, чем раньше. Он узнал в Чите, что я получил приказ оставить Завод, и ему пришло в голову оставить все, что вы послали, из боязни разминуться со мной, а нужно вам сказать, что существует только одна- единственная дорога, чтобы приехать сюда из Читы. Уважаемый человек не может мне передать никаких подробностей ни о вас, ни о папа, ни о ком. Все, что он говорит, что все здоровы - кланяются, и еще: я получил от какой[-то] тетки с французской фамилией наследство в 300 тыс. руб. серебром!

Это дает мне возможность предположить, что у вас положительные новости от Дмитрия, и я тем более сожалею, что эти письма остались в Чите. Отсутствие новостей от вас в течение двух недель повергло меня в грусть. Если и было что-то, что меня утешило, заставило сердце биться сильнее, - это мой будущий отъезд в Иркутск. Я узнал, что к нам прибывает новый сотрудник и я могу покинуть Комиссию.

Мое теперешнее присутствие здесь было необходимо все это время. У нас было два недоразумения и две неприятности с Разгильдеевым1, который в итоге оказался виноватым. Казарин2 и Фельдман3 употребили в своем письме неприемлемый тон, почти грубый, и самолюбие Разгильдеева пострадало. Он бесился, как тигр, выкрикивал оскорбления, прикидывался храбрецом, изображая роль Фердинанда (Коварство и любовь). Соллогуб из его бригады был готов подписать все, что ему представят, что было полностью законно, но неверно истолковано.

Титов, который очень деликатен, может показаться, что он полугорный, отсутствовал, и я остался один среди них всех; я не осмелился не подписать то, что подписали мои ветераны, так как Генерал сказал мне: что другие подпишут, то и вы подписывайте, они опытнее вас в деле. Но я видел, что смертельная война разгорится между Комиссией и Разгильдеевым вследствие сарказма со стороны первой и незаконных действий второго.

Кроме того, он грубо оскорбил в одном из своих документов Казарина, который со своей стороны не оставил без внимания нарушения начальства, выявил их. Я предвидел ужасные последствия, неприятности для нас со стороны Генерала и еще более наказание, которое отзовется эхом. Я видел только один выход из этой затруднительной ситуации - это примирить Разгильдеева с Комиссией; будучи в хороших с ним отношениях, я это предпринял и добился своей цели после довольно долгих усилий.

Мне удалось сгладить враждебность всех членов [Комиссии], Соллогуба и еще гордыню и чрезмерное самолюбие Разгильдеева. Наши показали добросердечность, а он продемонстрировал всю свою хитрость и весь свой ум, гибкость которого вы знаете, чтобы как можно больше защитить свою гордыню. Я говорил им от имени Генерала и убеждал их всех, и только после усилий миротворца он согласился сделать первые шаги к миру, я вижу, что он это сделал только для своего собственного блага, так как видел, что зашел уже слишком далеко.

Во всяком случае, он провел еще час в беседе о делах с нашим полковником4 и ушел, чтобы нанести ему визит завтра. Но мне этого недостаточно, и я убедил его написать письмо в Комиссию, что он и сделал накануне своего отъезда в Кару. Сейчас Комиссия не может сомневаться (в результате письма) ни в его хорошем отношении к ней, ни в его добросовестности в общем деле. Я рассказал вам это все в надежде, что вы расскажете только папа по секрету, чтобы не скомпрометировать своего сына-чиновника.

Титов был очень доволен тем, что я уладил дело, и умолял меня остаться еще до его приезда, боясь, что неприятности еще не уладятся; но я признаюсь вам, что это мне не по силам и больше я не выдержу, я следую одной латинской крылатой фразе: «я сделал все что мог, кто может, пусть сделает лучше», и я еду к вам. Тем более что времени между моим отъездом и возвращением Титова пройдет не так много. Тем не менее я не могу уехать сразу, я подожду Карпинского, и я завершу расследование, так что я сяду в экипаж 10 или 12 сентября, но не забывайте, что я буду 12 дней в пути, итак почти до 22-го!..

Я еще не сказал вам о моем новом увлечении, зародившемся во мне, - это любовь, сумасшедшая страсть к минералогии. Я запасся книгами, я их изучаю; я покупаю все, что мне приносят в качестве камней, я предупреждаю вас, что продемонстрирую архиепископу5 многочисленные безделушки и что он станет завидовать, сморкаясь три раза в секунду; но это произойдет только на расстоянии не менее одной английской мили, потому как принята максима о том, что собственность – это воровство6, когда касается камней, тех, что хранят у себя, а не бросают в голову других, понятно.

Воронцов7 провел три дня в караульном помещении по приказу Соллогуба за то, что тот побил одного солдата. Это было правильно засадить его туда, потому что он перенял привычку от своего дорогого командира батальона Ритхера8 бить всех, кто попадает им под руку. Не так нужно приучать к дисциплине здешних казаков, они слишком долго были несчастными, находясь под гнетом горных, чтобы страдать еще и сейчас. Нужно, напротив, дать им понять, что для их блага стране дали новую организацию, и поступать так, чтобы народ не мог сказать известную пословицу: из огня да в полымя, так часто повторяемую нашими крестьянами.

Ума не приложу, о чем вам еще написать, и тем не менее я хочу продолжить мое письмо по двум причинам: первое – я хочу продлить удовольствие, которое я испытываю, и второе - не хочу, чтобы вы говорили обо мне: «Миша такой же ленивый, как Нелли, посылает мне такие же короткие письма с широкими полями», именно то, что вы говорили после поездки сестры в Россию. Надеюсь, что в этот раз она более точна.

Ну хорошо, не имея более интересного сюжета, я расскажу об одном из ваших старых друзей, по меньшей мере он так себя называет, это Кандинский Николай Хрисанфович, второй (по старшинству) из семьи9. Я часто вижу его в Комиссии, и каждый раз он мне говорит: «Ваша маменька удостаивали нас честью своего знакомства-с и в Заводе у нас стояли-с», и я делаю вид, что я не слышу, иными словами: «чтобы и вам то же делать, сойтись с нами, жить у меня, брать подарочки-с да и выручать, как жутко придется!»

Я никогда не видел такого забавного лица, как у него. Нос делит его лицо на две части, которые как будто принадлежат двум разным людям - настолько они не похожи одна на другую; правая часть живая, левая часть вообще неподвижна. Правая бровь стоит углом и бросает тень на серый круглый глаз, всегда открытый, как у кошки, тогда как левая бровь прямая, прикрывает удлиненный глаз, едва открытый, буквально чтобы показать, что он имеется без века.

Как только обладатель всех этих прелестей бывает вынужден отвечать на вопросы, которые ему задают, его бровь углом начинает прыгать над его глазом так быстро, что последний начинает удлиняться, тогда как левая сторона остается неподвижной. У него только одна ноздря, которая приходит в движение, но работает за десять и может служить за перпетуум-мобиле, который нужно поискать; мне кажется, что он сморкается ею одною.

Что касается рта, это самое замечательное в его внешности, представьте, что он открывается, когда он улыбается только одним уголком, в то время как другой, левый, не меняет положения и хранит невозмутимость. Таким образом, зубы мудрости и другие дальние зубы должны ему заменить передние зубы, их невозможно увидеть, потому что рот закрывается только с одной стороны.

Как только правая сторона начинает двигаться, когда все приходит в движение с одной стороны носа и остается неподвижным с другой, это становится таким забавным, что невозможно оставаться серьезным. Я представил, как это все работало, когда он оказался перед Генералом; к несчастью, эта семья ему показалась как банда злых гениев ночью и при свете дня, так что едва можно различить их черты.

Не посылайте за мной тарантас на Байкал, я буду переправляться с Заборинским; я также не советую встречать меня, прежде всего потому, что в сентябре уже очень холодно, и потом, я не могу уточнить день моего приезда, тем более что пароход совершает свои рейсы не постоянно. На будущей неделе вы получите от меня еще одно письмо, может, в нем будет указан точный день моего отъезда.

До свиданья, пусть хранит вас Господь, моя обожаемая маменька, и одарит вас счастьем, радостью и здоровьем на счастье и радость обожающего вас сына.

ИРЛИ. Ф. 57. Оп. 1. № 181. Л. 58-63 об.

Примечания

1 Разгильдеев Иван Евграфович (1811 - после 1862), горный инженер. В Нерчинском горном округе занимался геологоразведкой, открыл Алтанганское золотороссыпное месторождение в Цаган-Олуйской долине. Управляющий Карийскими золотыми промыслами (1850-1852), начальник Нерчинских заводов (1852-1856). Путём введения круглосуточной работы на рудниках и применения изобретённой им промывальной машины добился ежегодной добычи золота около 100 пудов. Из-за ужесточённого режима и некоторых своеволий время его руководства заводами названо «разгильдеевщиной». После расследования привлечён к суду (1855), по поручительству Н.Н. Муравьёва-Амурского освобождён от ответственности.

2 Казарин - производитель дел при Комиссии.

3 Лицо неустановленное.

4 П.А. Соллогуб.

5  Нил (Николай Фёдорович Исакович, 1799 (1796?) - 1874), архиепископ Иркутский в 1838-1853 гг., православный писатель и миссионер, учёный. Общался с семьями С.Г. Волконского и С.П. Трубецкого. Увлекался минералогией.

6 «Собственность есть кража» - фраза Пьера Жозефа Прудона (1809-1865), французского социалиста-анархиста, появилась в книге «Что такое собственность? Или расследование принципа права и власти» в 1840 г.

7 Лицо неустановленное.

8 Лицо неустановленное.

9 Кандинские, забайкальские купцы. В семье Хрисанфа Петровича среди шестерых сыновей было два Николая: старший (1798-?) и младший (1810-1863). Речь идет о младшем Николае Хрисанфовиче.

[img2]aHR0cHM6Ly9zdW45LTYudXNlcmFwaS5jb20vaW1wZy9Fa1hWbm1WX01GQlYxUloxd0tOaVFLMlVjb0hYZDhVQU9EcV8xQS9FRmRZQ2loRlhkUS5qcGc/c2l6ZT0xMDAxeDEzODImcXVhbGl0eT05NSZzaWduPTE3NTVmYjFiMTZkNzEyZmE1ZDBjNDUyMTg5NmZkZmE0JnR5cGU9YWxidW0[/img2]

Неизвестный фотограф. Репродукция с графического портрета Елизаветы Григорьевны Волконской художника Каневани (?). Российская империя. 1860-е. Картон, альбуминовый отпечаток. 8,4 х 5,9 см; 33,6 х 22,7 см. Государственный исторический музей.