[img2]aHR0cHM6Ly9zdW45LTQyLnVzZXJhcGkuY29tL2ltcGcvZjRWZXdwaENVY2tEX1NqNTdrRDBJX0llM1RIUmZqZnY3M3ctSkEvWnA3bFNhVk1QNXcuanBnP3NpemU9MTQyMHgyMDAwJnF1YWxpdHk9OTUmc2lnbj03NDk5ZmJjZWE4NWM1MTZjYzY0NDFkMDljYzM3ODcxNiZ0eXBlPWFsYnVt[/img2]

Неизвестный художник. Портрет Петра Алексеевича Оленина (1794-1868). Первая половина 1810-х. Бумага мелованная, акварель, гуашь. 5,6 х 5 см. Государственный исторический музей.

[img2]aHR0cHM6Ly9wcC51c2VyYXBpLmNvbS9jODU1MDIwL3Y4NTUwMjA2NDIvN2VjY2EvazBydnFzem9Nd00uanBn[/img2]

Андрей  Кириллович Лашин (1840- ? ). Портрет Петра Алексеевича Оленина. 1874. Торжокский музей Александра Сергеевича Пушкина.

Пушкин и П.А. Оленин

Тема «Пушкин в Тверском крае» давно привлекает внимание исследователей. Авторы многих работ последних лет, говоря о пребывании Пушкина в Торжке, непременно стали упоминать новое лицо - П.А. Оленина, с которым поэт будто бы там общался, более того, даже останавливался у него в доме.

С семьей А.Н. Оленина, отца Петра Алексеевича, Пушкин познакомился после окончания Лицея. В петербургском доме Олениных на Фонтанке и на даче в Приютине в то время собирались многие известные литераторы, художники, актеры, музыканты... Здесь Пушкин встречался с Гнедичем, Крыловым, Жуковским, познакомился с Ф.П. Толстым, М.П. Бестужевым-Рюминым и другими членами тайного общества декабристов.

По возвращении в Петербург из ссылки, в 1827 г., Пушкин возобновил свои связи с Олениными. Он часто наезжал в Приютино, увлекся младшей дочерью Алексея Николаевича - Анной, участвовал в дружеских пирушках в компании сына Олениных - Алексея. О связях, дружбе или хотя бы знакомстве со старшим сыном Олениных, Петром, в петербургский период жизни поэта нам почти ничего не известно. Мы знаем лишь, что 6 февраля 1833 г. и Пушкин, и Петр Оленин были на похоронах Н.И. Гнедича.

П.А. Оленин (1794-1868) родился в Петербурге и вскоре был записан в Семеновский полк. В марте 1812 г., когда лицеисты восторженно и с завистью провожали проходившую через Царское Село гвардию, семнадцатилетний прапорщик Петр Оленин и его старший брат Николай находились в рядах Семеновского полка. Детство Петра прошло в доме, где «предметы литературы и искусства занимали и оживляли разговор». Крылов и Гнедич, Капнист и Озеров, Батюшков и Марин - члены раннего кружка, собиравшегося в доме А.Н. Оленина. После Отечественной войны и заграничного похода дом Олениных посещали братья Бестужевы, Муравьевы, Муравьевы-Апостолы, С. Волконский и другие члены тайных обществ, в одно из которых входил и младший сын Олениных - Алексей.

После раскассирования Семеновского полка в 1820 г. Петр Оленин был переведен в лейб-гвардии егерский полк, а с 1824 г. он служил в Корпусе инженеров путей сообщения. Новая должность была связана с частыми разъездами по различным губерниям России. В 1830 г., с назначением Оленина командующим бригадой военно-рабочих батальона путей сообщения, служба привела его в Торжок.

В публикациях о пребывании Пушкина в Торжке все авторы обязательно отмечают, что Пушкин и П. Оленин встречались в этом городе, и указывают даже точный адрес: деревянный дом на Ямской (ныне - ул. Дзержинского). «Во время остановок в Торжке „Старый дом“ посещал А.С. Пушкин. Гостеприимные хозяева радушно встречали дорогого гостя, ставили самовар», - сообщает А. Суслов. «Останавливаясь в Торжке, поэт часто заходил в этот гостеприимный дом», - повторяет другой автор.

А. Пьянов и М. Ильин считают, что Пушкин не только забегал в гости к Оленину: «В этом доме, принадлежавшем П.А. Оленину, останавливался Пушкин, проезжая Торжок». Правда, в других изданиях один из авторов этих строк проявил некоторую осторожность в отношении проживания Пушкина у Оленина, но по-прежнему уверен, что П. Оленин жил в Торжке на Ямской: «Некогда этот одноэтажный деревянный особняк принадлежал родственникам <...> А.Н. Оленина. Сюда часто наезжал, а затем окончательно поселился его сын Петр Оленин, хороший знакомый Пушкина <...>

Конечно, бывая в Торжке, Пушкин не мог миновать этот дом. Он часто навещал своих друзей».

Весь объем сведений о встречах П. Оленина с Пушкиным в Торжке и о месте жительства Олениных не выходит за рамки вышеприведенных цитат. Никто из авторов не сообщает, когда конкретно и как часто встречались они в Торжке, через который Пушкину довелось проехать более двадцати раз. Умалчивается о том, когда Оленин стал хозяином дома на Ямской и кому он принадлежал раньше.

Л. Керцелли в книге «Тверской край в рисунках Пушкина» посвятила взаимоотношениям Пушкина и Олениных целую главу, но весь рассказ касается Петербурга. О встречах в Торжке снова мы не находим ничего конкретного, разве что появляются объяснения, как П. Оленин стал хозяином дома на Ямской. Отмечая, что Пушкин неоднократно проезжал через Торжок в 1829 г., автор далее пишет: «А в Торжке уже к этому времени собирался осесть сын Оленина - Петр Алексеевич, женившийся вскоре на дочери Новоторжского уездного предводителя дворянства С.Д. Львова - Марии Сергеевне... Татьяна Петровна Львова (жена С.Д. Львова, - Л.Т.) передала своей дочери Марии Сергеевне и зятю Петру Алексеевичу дом в Торжке на Ямской улице. После выхода в начале 1833 г. в отставку генерал-майор П.А. Оленин окончательно поселяется в нем вместе с семьей. И здесь, в этом доме, по стойко живущим преданиям и воспоминаниям потомков Олениных-Львовых, приятеля молодости своей не раз навещал, проезжая через Торжок, Пушкин».

Итак, один источник указан: предания и воспоминания потомков. К ним мы еще вернемся, а пока обратимся к источникам, которые до сих пор остались вне поля зрения исследователей. Это - письма Олениных, Сохранились письма А.Н. Оленина и его жены, Елизаветы Марковны, к Петру, также несколько писем Олениных к родственникам. Часть этих писем, которая впервые вводится в оборот в данной статье, позволяет многое уточнить и обосновать в теме «Пушкин и Оленины в Тверском крае». К сожалению, отсутствуют письма Петра к родителям, а они бы могли дать дополнительный материал о жизни семьи П.А. Оленина в Новоторжском уезде.

Письма А.Н. и Е.М. Олениных к сыну и его жене оказались в трех государственных хранилищах. Изучение содержания их в совокупности с другими материалами позволяет предположить, что до нас дошли все письма Олениных к сыну. Первое письмо в Торжок было написано в сентябре 1830 г., второе - в октябре. Из второго письма мы узнаем о предстоящей женитьбе Петра Алексеевича на Марии Сергеевне Львовой: «Милостивая государыня Марья Сергеевна. Не смею еще вас иначе называть, но горю нетерпением оставить все формы, которые только охлаждают родственные и дружеские связи <...> Не ложная дошла до нас молва о будущей моей новой дочери! Милой моей невестке! Мы уверены в будущем счастье доброго нашего сына Петра. Да благословит бог скорейшее совершение желаемого и нами союза, чтоб скорее мне видеть и обнять новое мое дитя, новую мою дочь!».

Утверждать, что П. Оленин собирался осесть в Торжке в 1829 г., нет оснований. Поздней осенью 1830 г. становится известно только о желании Петра Алексеевича жениться на М.С. Львовой, которая жила в Митине - усадьбе Львовых под Торжком. Именно к этому времени относится помолвка, о чем мы узнаем из письма Ф.П. Полторацкой (родственницы Олениных и Львовых) к Марье Сергеевне от 16 октября 1830 г.: «Поздравляю тебя, моя бесценная Маша, с переменой судьбы твоей! Наслышалась от брата Петра Мар<ковича> с самой выгодной стороны о редких качествах Петра Алексеевича, я восхищаюсь, мой ангел, что бог благословил тебя принадлежать столь достойному человеку <...> Поздравляю и тебя, моя дорогая Лиза, с помолвкой милой нашей Маши <...> Но когда будет свадьба?».

А в Митине в это время готовились к устройству сразу двух свадеб, и обе они состоялись одновременно. Когда? Об этом мы узнаем из письма А.А. Оленина двоюродному брату П.Н. Безобразову от 5 января 1831 г.: «Завтра поспешаю в Митино и Торжок на свадьбу брата П.А., назначенную 9-го, а я прошу 11-го. Милая будет у нас невестка Марья Сергеевна. Другая сестра Ел<изавета> Сергеевна помолвлена за Дальгейма, брата Дьяковой, ул<анского> офицера. Он идет в поход. Тяжело бедной Татьяне Петровне со многими людьми вдруг расставаться».

В 1831-1832 гг. в Торжок было написано по одному письму: в январе 1831 г. и 8 июля 1832 г. Это можно объяснить отсутствием молодой четы в Торжке, так как 3 февраля 1831 г. она приехала в Петербург, о чем было объявлено в «Санктпетербургских ведомостях». По объявлениям этой газеты получается, что в Петербурге П. Оленин долго не задерживался: в течение года после приезда он побывал четыре раза в Москве, дважды в разных губерниях, в Нарве... Только 27 или 28 мая 1832 г. он выехал в Торжок, но 17 или 18 сентября снова возвратился в столицу.

После женитьбы и рождения первой дочери в феврале 1832 г. П. Оленин все чаще стал задумываться об отставке и поэтому не раз обращался к отцу за советом, который 8 июля 1832 г. писал сыну: «Итак еще раз извини, что не отвечал на твое <одно слово нрзб.> просьбу, на которую скажу коротко и ясно следующее: мы не требуем, чтобы ты оставался в службе, но желали бы только, чтобы ты достиг генеральского чина не из тщеславия, а из твоей собственной, по нашему мнению, пользы. Теперь по новому положению можно занимать с <три слова нрзб.> губернскую службу. Для чего тебе там не служить близ нашего имения...».

П. Оленин не внял советам отца и в январе 1833 г. вышел в отставку, но с мундиром и получением очередного чина - генерал-майора.

В Торжок Оленин возвращается только в июле 1833 г., может быть и чуть позже, судя по содержанию письма Алексея Николаевича сыну от 8 июля: «А мы остались в большом одиночестве. Варинька уехала. Ты с доброю своею Машею уехал. И Алексей и Александрина уехали».

С этого времени Петр Оленин живет в Тверском крае постоянно, временами выезжая ненадолго в Петербург, Москву.

Когда же могли встретиться Пушкин и П. Оленин в Торжке? Сопоставляя известные данные о проездах через Торжок Пушкина с данными, полученными в результате анализа писем А.Н. Оленина к сыну и невестке и объявлений в «Санктпетербургских ведомостях», можно утверждать, что Пушкин и П. Оленин находились в Новоторжском уезде одновременно пять раз: 19-20 июля 1933 г., когда Пушкин пробыл в Торжке два дня, в июле и октябре 1834 г. и дважды - в мае 1836 г., когда Пушкин в последний раз проезжал через столь милый его сердцу Торжок.

Был случай, когда Пушкин и Оленин могли встретиться на Московском тракте у Торжка: 13 мая 1831 г. Оленин отправился из Петербурга в Москву, а, по-видимому, 15 мая ему навстречу выехал из Москвы Пушкин с женой, совершавшей свое первое путешествие в столицу, и около Торжка могла произойти встреча. И еще один раз их коляски могли встретиться на старом Петербургско-Московском тракте: 17 сентября 1832 г. Пушкин выехал из Петербурга в Москву, а П. Оленин в этот день или на следующий прибыл в столицу из Торжка. Был, наконец, и такой случай: в 1833 г. Пушкин приехал в Петербург 20 ноября вслед за Олениным, приехавшим накануне.

Остается невыясненным: где все же жил П.А. Оленин с семьей? Действительно в доме на Ямской или в каком-то другом месте?

Все авторы, говорящие о встречах Пушкина с Олениным в Торжке, не колеблясь поселили его в доме на Ямской без доказательств и ссылок на источники. Один только А. Суслов при этом ссылается на воспоминания М.П. Гортынской. Возможно, что и Л. Керцелли имела в виду эти воспоминания, говоря о преданиях и воспоминаниях потомков.

Мария Петровна Гортынская (1883-1971) была правнучкой П.А. Оленина. Она жила в том самом доме на Ямской и застала в живых Марью Сергеевну, жену П.А. Оленина. Воспоминания она начала писать в 1960-х гг., но пушкинская тема ее тогда почему-то не волновала. В начале 1970-х гг. в этих воспоминаниях появились строки о пребывании Пушкина в гостях у Олениных в доме на Ямской.

Вот что пишет Мария Петровна о доме на Ямской и Пушкине: «Я родилась в доме бабушки, в Торжке <...> После смерти мужа бабушка раздала все свои имения детям <...> дом в Торжке - младшей дочери Тане, оставив за собой несколько комнат, где жила очень скромно на небольшую пенсию, получаемую после смерти Петра Алексеевича <...> "Старый дом" в Торжке на Ямской улице стоял на тракте Петербург-Москва, по нему проезжал Пушкин, останавливался у бабушки, и она поила его чаем из своего ампирного самовара необычной формы - в виде этрусской вазы с орлиной головой на кране».

С.С. Попова (урожденная Балавенская), тоже правнучка П.А. Оленина и троюродная сестра М.П. Гортынской, в 1971 г. на мой вопрос о хозяине дома и пребывании в доме Пушкина ответила: «У нас все считали, что дом принадлежал С.Д. Львову, и он подарил его дочери Татьяне. Мария Сергеевна поселилась в нем у сестры после смерти мужа в отведенных ей комнатах. Татьяна Сергеевна потом дом подарила своей племяннице Татьяне Петровне Балавенской, которую очень любила. О пребывании Пушкина в нашем доме никогда у нас не говорили. Если бы он бывал у нас, я бы знала».

Как видим, оба свидетельства потомков П. Оленина оспаривают друг друга, и ни одно из них не имеет документальных подтверждений.

Нам не удалось выяснить, кому принадлежал старый деревянный дом на Ямской в первой трети XIX столетия и позже: Львовым, Полторацким (жена С.Д. Львова - Татьяна Петровна - была из рода Полторацких) или Олениным? Действительно ли Мария Сергеевна поселилась в нем после смерти мужа или жила там и раньше, в 1830-е гг.? Из переписки Олениных конца прошлого века видно, что М.С. Оленина жила в Торжке и в Митине, но это было в конце века. Старожилы до сих пор называют дом на Ямской «домом Олениных и Балавенских», но нас интересует время, когда через Торжок проезжал Пушкин. Где тогда жили Оленины?

Попытаемся разобраться в этом вопросе.

После венчания Оленины пробыли в Торжке или под Торжком около месяца и в феврале 1831 г. уехали в Петербург, а в июне 1832 г. снова возвратились в Торжок. В письме, которое вскоре они получили, нам интересны следующие строки: «Прошу от меня кланяться всеусердно вашим батюшке и матушке в сем Митино». Интересна для нас и приписка Елизаветы Марковны: «Напиши мне, другиня милая Маша, можешь ли ты сделать мне одолженье сварить 2 пуда варенья, а сахар бы тебя попросила взять в Торжке».

Нам думается, что письмо было адресовано в Митино, а не в Торжок и Оленины тогда жили в этой усадьбе, расположенной на Тверце возле Торжка.

Усадьба принадлежала С.Д. Львову, отцу Марии Сергеевны и еще восьмерых детей. Она была построена в XVIII в. Часть строений была возведена по проектам замечательного архитектора Н.А. Львова, который был в родстве с хозяином Митина. Добротные усадебные постройки расположились на живописном берегу Тверцы в парке, который переходил в лесной массив. В усадьбе находилось два господских дома: старый, деревянный, и новый, из красного кирпича, не оштукатуренный. Кирпичный дом был построен, по всей вероятности, одновременно с другими постройками Н.А. Львова, т. е. в конце XVIII в.

Проходит год, как Оленины возвратились в Торжок из Петербурга. В одном из писем - от 18 августа 1833 г. - мы находим интересные для нас сведения:

«Я не имею время что-либо сделать по твоей просьбе о плане дома, ибо как я, так и все наши художники в открытии Академии так заняты, что работают не покладываючи рук. Между тем, как мы к этому делу приступим, не худо бы, если б ты мне дал знать, любезный Петр, какой у вас есть камень для фундаментов, что у вас он стои́т в кубической сажени. Есть ли у вас кирпич, и если нет готового, то можно ли его приготовить к будущей весне частью для фундаментов и погребов (это необходимо нужно в деревянном доме) и для печей особенно.

Вот что я буду от тебя в ответ ожидать, а между тем, прощай».

Что это за дом, о котором идет речь в письме А.Н. Оленина? Ответ мы находим в письмах Елизаветы Марковны. «Очень я рада, мой друг Петр, что Сер<гей> Дми<триевич> тебе подарил дом», - пишет она 7 сентября 1833 г. 10 сентября Елизавета Марковна снова возвращается к разговору о подарке С.Д. Львова: «Очень бы мне хотелось, мой друг Петр, чтоб ты выбрал место нынешнею осенью и выкопал и сделал фундамент из дикого камню, оно бы было прочнее. Зимой ты мог бы дом перевезти и советую тебе зимой наделать гонту, которым покрыт у нас дом, в котором Алексей живет в Приютине. Это неоцененная крышка... Эта крышка выдерживает до 40 лет. Особливо, если ее выкрасить».

Итак, молодой чете С.Д. Львов подарил деревянный дом, который следует откуда-то и куда-то перевезти. Ничего не проясняют эти письма и в вопросе, где жили Оленины в 1833 г.

Письмо от 24 сентября 1833 г. дает ответы на эти вопросы. «Давно мы от вас, друг Петр и другиня Маша, писем не получали. Однако и о житье-бытье вашем верные вести получили с живою и милою грамотою нашею - с Алексеем и Александриною. Они нам объяснили, что в Борисцове плохо вам селиться: ни воды, ни видов там никаких нет. Между тем, батюшка, твой тесть, дал вам, говорят, хорошую землю на реке на хорошем месте, где можно прекрасную усадьбу устроить. Если это так, то мое благословение - Борисцово оставить и тут поселиться, приготовя <в> нынешнюю зиму камень и известку для фундамента и перенеся на новое основание подаренный вам дом. Таким образом ваше <одно слово нрзб.> устроится и скоро, и прочно, и приятно...».

Вот, оказывается, где жили Оленины после Митина: в Борисцове!

Это сельцо принадлежало Елизавете Марковне, а находилось оно вблизи Торжка. Потом, по завещанию, оно перейдет к Петру Алексеевичу со всеми угодьями - 1227 десятин земли и 238 десятин леса - и крепостными, которых значилось около 140 душ.

И в 1834 г. Оленины по-прежнему жили в Борисцове, что видно из письма от 23 июля 1834 г.

Новая усадьба, строительство которой затеял Петр Оленин на подаренных землях, раскинулась в трех километрах от погоста Прутня, где находилось родовое кладбище Львовых. Петр Алексеевич дал усадьбе имя своей жены, которую он называл Машук.

Оленины переехали в Машук только осенью 1835 г., о чем мы узнаем из письма А.Н. Оленина от 28 октября 1835 г.: «Затем, поздравляя тебя с новым твоим пепелищем и с оседлостью, желаю от души быть в состоянии у тебя в Машуке хлеба-соли откушать».

Дом, который Оленин перевез в Машук, как нам кажется, был из Митина. Это старый митинский дом, который стоял вблизи нового, кирпичного.

В этой усадьбе, которая обстраивалась еще не один год, и поселился Петр Алексеевич с женой и детьми. В Машуке гостил летом 1838 г. Алексей Николаевич с дочерью Анной.

Не исключено, что в зимние месяцы Оленины и жили в Торжке, но доказательств тому никаких нет. По письмам Олениных-родителей можно проследить три места, где жили Оленины в Торжке с 1831 г.: Митино, Борисцово и Машук.

В 1903 г. было опубликовано сообщение председателя Тверской ученой архивной комиссии И.А. Иванова «О пребывании А.С. Пушкина в Тверской губернии». Автор, выявляя знакомых поэта в Тверском крае, встречался и беседовал со многими современниками Пушкина, и в том числе с Марией Сергеевной, которой, по словам Иванова, тогда было 87 лет. Его интересовали только те знакомые Пушкина, с которыми он общался на Тверской земле. Вот что ответила М.С. Оленина: «Много раз встречалась с Пушкиным в Петербурге».

Таким образом, сведения, почерпнутые из писем Олениных и «Санктпетербургских ведомостей», а также слова М.С. Олениной, приведенные Ивановым в своем сообщении, взаимно подтверждают друг друга. Понятно теперь, почему в семье Олениных-Балавенских никогда не говорили о пребывании Пушкина в доме на Ямской, - он там просто никогда не был.

Воспоминания М.П. Гортынской, единственный источник, утверждающий, что в доме на Ямской часто гостил Пушкин, - источник ненадежный, и подходить к нему следует с большой осторожностью. Я был знаком с Марией Петровной, и лично мне она говорила, что не знает, бывал ли Пушкин у Олениных в Торжке или нет, а в воспоминаниях, которые стали основным источником авторов в их работах о Пушкине и Олениных в Тверском крае, мы читаем совсем иное и неожиданное: Пушкин «останавливался у бабушки, и она поила его чаем из своего ампирного самовара необычной формы...».

Л.В. Тимофеев

[img2]aHR0cHM6Ly9wcC51c2VyYXBpLmNvbS9jODU4NDI4L3Y4NTg0MjgzNTcvOTBhYS9YUkxkdy1kbG4xdy5qcGc[/img2]

Владимир Иванович Гау (1816-1896). Портрет Анны Алексеевны Олениной. 1839. Бристольский картон, акварель, белила. 24,4x20 см. Государственный музей А.С. Пушкина, Москва.

В.М. Файбисович

Анна Оленина

Годы в Аркадии

Auch ich war in Arcadien geboren.
I.F. Schiller. Resignation

(И я в Аркадии родился.
И.Ф. Шиллер. Отречение)

И я в Приютине бывал...
А.К. Мейендорф. А<нне> О<ленино>й

Анна Алексеевна Оленина родилась 11 августа 1808 года в семье сорокачетырехлетнего действительного статского советника, кавалера ордена св. Анны I класса и Командора ордена св. Иоанна Иерусалимского Алексея Николаевича Оленина и его сорокалетней супруги Елизаветы Марковны, рожденной Полторацкой. Вместе с родителями появления Анны Алексеевны на свет ожидали три ее брата - Николай, Петр, Алексей - и сестра Варвара.

К этому времени А.Н. Оленин был уже не только преуспевающим чиновником, но и весьма известным деятелем русского Просвещения, признанным главой влиятельного литературно-художественного кружка.

С первых дней жизни девочку окружали знаменитости.

В мемуарной и биографической литературе уже неоднократно отмечалась та выдающаяся роль, которую играл в культурной жизни северной столицы салон Олениных. Резюмируя свидетельства современников и отзывы биографов А.Н. Оленина, В.О. Ключевский писал в своем очерке «Алексей Николаевич Оленин» (1893): «Прекрасно образованный человек, страстный любитель искусств и литературы, талантливый рисовальщик, с тонким чувством изящного и огромной начитанностью, любитель отечественной старины и покровитель нарождающихся отечественных талантов, при обширных связях в высшем петербургском обществе, простой в обращении и гостеприимный хозяин-хлебосол, деливший свое время и силы между службой и дружбой - вот таким изображается Оленин в этих биографиях и мемуарах». «Дому Оленина служила украшением его супруга Елисавета Марковна, урожденная Полторацкая, - вспоминал С.С. Уваров. - Образец женских добродетелей, нежнейшая из матерей, примерная жена, одаренная умом ясным и кротким нравом, - она оживляла и одушевляла общество в своем доме».

Упомянув о недугах, которыми страдала Е.М. Оленина, Ф.Ф. Вигель свидетельствовал: «Часто, лежа на широком диване, окруженная посетителями, видимо мучась, умела она улыбаться гостям. Я находил, что тут и мужская твердость воли и ангельское терпение, которое дается одним только женщинам. Ей хотелось, чтобы все у нее были веселы и довольны, и желание беспрестанно выполнялось. Нигде нельзя было встретить столько свободы, удовольствия и пристойности вместе, ни в одном семействе - такого доброго согласия, такой взаимной нежности, ни в каких хозяевах - столь образованной приветливости. Всего примечательнее было искусное сочетание всех приятностей европейской жизни с простотой, с обычаями русской старины».

Анна Оленина росла в тесном и жизнерадостном кругу своеобразно одаренных друзей и сподвижников отца, в теплой атмосфере гостеприимного и открытого дома. По меткому наблюдению Ф.Ф. Вигеля, «гувернантки и наставники, французы, англичанки и дальние родственницы, проживающие барышни, несколько подчиненных, обратившихся в домочадцев, наполняли дом сей, как Ноев ковчег, составляли в нем разнородное, не менее того весьма согласное общество и давали ему вид трогательной патриархальности».

Первые годы своей жизни Анна Алексеевна прожила на набережной Фонтанки; возможно, точнее было бы сказать не лет, а зим - ибо с младенчества едва ли не половину года Анна Алексеевна проводила в пригородном имении Олениных Приютино, в 17 верстах от центра столицы. «В известном многим Приютино жизнь текла тихая, мирная, аккуратная, простая деревенская, - свидетельствовала ее старшая сестра Варвара Алексеевна, - и казалось, по образу жизни, верст за 500 от Петербурга». В воспоминаниях Анны Олениной, ее брата Петра и сестры Варвары, написанных ими на склоне лет, Приютино приобретает черты утраченной Аркадии - страны идиллического счастья.

Но как скорбное напоминание о бренности бытия («Et in Arcadia ego» - «И я был в Аркадии...») среди деревьев приютинского парка до наших дней возвышается полуразрушенный кенотаф, воздвигнутый Алексеем Николаевичем и Елизаветой Марковной в 1813 г. в память об их первенце Николае. Несохранившаяся надпись на нем гласила:

Здесь некогда наш сын дуб юный возращал:
Он жил, и дерево взрастало.
В полях Бородина он за Отчизну пал,
И дерево увяло!
Но не увянет здесь дней наших до конца
Куст повилики сей, на камень насажденный;
И с каждою весной взойдет он, орошенный
Слезами матери и грустного отца.

Однако гибель сына не ожесточила Олениных. Их дом оставался миром гармонии и добра. Из этого мира доносится до нас голосок маленькой девочки - Анны Олениной, читающей своему батюшке стихотворение, приуроченное ко дню его рождения, быть может, к пятидесятилетнему юбилею (21 ноября 1814):

Ах, папенька, - одна ли я,
Как вас приветствуют родные и друзья
Как и всегда и рады так нелестно, -
Одна ли буду я молчать?
Нет, нет, и мне уже известно,
Что детям чувств не следует скрывать,
А у меня от них все сердце так и бьется...
Чтоб к вам заговорить вот так оно и рвется...
Но слов я, папенька, не знаю, где сыскать -
И! полно! что в словах, - ведь я не сочиняю -
Люблю вас папенька! Вот что я только знаю
И что хочу сказать!

Анна Алексеевна с детства была участницей и тех традиционных «праздненств», которые устраивались в Приютине ко дню рождения (2 мая) и именинам (5 сентября) Елизаветы Марковны. Так в воскресенье, 5 сентября 1815 г. семилетняя Анна Оленина под именем девицы Догадкиной дебютировала в комедии «Стихотворец в хлопотах», поставленной «на новом приютинском театре» по пьесе «г-на Приютина» (Н.И. Гнедича). Наряду с автором в этом спектакле участвовали «г-н Лентягинов» - И.А. Крылов, «г-н Долгоносов» - Алексей Оленин-младший, «девица Ленивина» - Варвара Оленина и другие. Программа постановки обещала, что «за оною последует Дивертиссемент, в котором будут по Русски плясать г-жи Ленивина и Догадкина».

Вскоре оленинский круг заметно расширился: 17 апреля 1817 г. А.Н. Оленин был назначен президентом Академии художеств. Совмещение Алексеем Николаевичем этой должности с должностью директора Императорской Публичной библиотеки сделало его одной из центральных фигур в литературно-художественной жизни столицы, и все пути отечественной культуры если не вели в его дом, то, по крайней мере, пролегали через него. В гостиной Олениных неизбежно должен был появиться и Пушкин.

«Девице Догадкиной» было, вероятно, немногим более девяти, когда их дом впервые посетил «юноша Пушкин», как назвал его в одном из своих писем Алексей Николаевич: через десять лет Анна Алексеевна запишет в своем журнале, что «знала его еще ребенком». С 1813 г. Оленины жили в собственном доме на Фонтанке, 97, и первые встречи поэта с будущей вдохновительницей знаменитого цикла его любовной лирики состоялись именно здесь; но они не запомнились ни ей, ни ему. Нет, этим стенам Пушкин был обязан «чудным мгновением» другой встречи -- встречи с Анной Керн, двоюродной сестрой Анны Олениной.

Впрочем, встрече с Пушкиным не придала в то время значения и А.П. Керн: «На одном из вечеров у Олениных я встретила Пушкина и не заметила его: мое внимание было поглощено шарадами, которые тогда разыгрывались и в которых участвовали Крылов, Плещеев и другие. Не помню, за какой-то фант Крылова заставили прочитать одну из его басен. Он сел на стул посередине залы; мы все столпились вокруг него, и я никогда не забуду, как он был хорош, читая своего Осла! <...> В чаду такого очарования мудрено было видеть кого бы то ни было, кроме виновника поэтического наслаждения, и вот почему я не заметила Пушкина». Но в эту пору в доме Олениных и сам Пушкин не раз становился «виновником поэтического наслаждения».

Так, он выступил в качестве актера домашнего театра, исполнив роль мичмана Альнаскарова в комедии Н.И. Хмельницкого «Воздушные замки»; его партнерами в этой постановке были знаменитый комик И.И. Сосницкий и великая трагическая актриса Е.С. Семенова, избравшие для себя роли, противоположные их обычному амплуа. 2 мая 1819 г., участвуя в шараде, задуманной И.А. Крыловым на слово «Баллада» (Бал-Лада), Пушкин сочинил вместе с Жуковским стихотворение «Что ты, девица, грустна», посвященное Елизавете Марковне Олениной.

К ее следующему дню рождения в Приютине была приурочена постановка «Le Roman d'une heure ou La folle gageure (безумное пари)», но Пушкин в ней, очевидно, не участвовал: в эти дни решалась его судьба. Еще в середине апреля 1820 г. над молодым поэтом собралась гроза, и по Петербургу распространился слух, что Пушкина ссылают. Среди благожелателей, заступавшихся за поэта перед Александром I, был и А.Н. Оленин. 6 мая Пушкин надолго покинул столицу, отправляясь на службу в Кишинев к генералу Инзову.. Но Алексей Николаевич не забыл о Пушкине и во время его южной ссылки: летом 1820 г. он исполнил рисунок для фронтисписа к поэме «Руслан и Людмила», изданной в Петербурге Н.И. Гнедичем.

А в октябре этого же года разразилась громкая «семеновская история», вслед за которой один из старейших полков русской гвардии был раскассирован, а часть его офицеров переведена в армейские полки на юге России. Эти драматические события задели за живое и Олениных: Петр Оленин числился в Семеновском полку, и офицеры-семеновцы были завсегдатаями оленинского дома.

Капитан Л.-гв. Семеновского полка Сергей Муравьев-Апостол, солировавший в хоре, петом в Приютине в честь именин Елизаветы Марковны год назад, 5 сентября 1819 г., был переведен тогда в армию, в Полтавский пехотных полк, и отправился на юг вслед за Пушкиным; семеновцы кн. И.Д. Щербатов, певший в том же хоре, и Д.П. Ермолаев, за месяц до возмущения проживший в Приютине целую неделю, оказались позднее в крепости... Штабс-капитан Петр Оленин избежал наказания: он служил адъютантом у гр. Коновницына и не был в казармах во время бунта; однако и его перевели тем же чином в Л.-гв. Егерский полк.

Осенью 1822 г. скончалась известная своим богатством и крутым нравом бабка Анны Алексеевны по материнской линии, Агафоклея Александровна Полторацкая, оставившая внучке внушительную сумму; в этом же году в семью Олениных вошел их родственник, Григорий Никанорович Оленин, к которому Анна Алексеевна искренне привязалась: он был помолвлен с ее старшей сестрой Варварой, обвенчавшейся с ним 3 февраля 1823 г., в день своего рождения. Дом на Фонтанке, 97 отошел в приданое Варваре Алексеевне.

С осени 1819 г. Оленины жили в казенной квартире на Мойке в доме А.И. Северина у Красного моста (ныне наб. р. Мойки, № 67) - этот дом арендовала Государственная канцелярия, правителем которой был А.Н. Оленин. Здесь 7 ноября 1824 г. Анну Алексеевну застало знаменитое наводнение. О ее безопасности позаботился Г.Н. Оленин; он писал матери 14 ноября 1824 г., повествуя о потопе в своем доме на Фонтанке, 97: «...Бедные мои лошади сначала плавали по двору, потом мы их втащили в комнаты внизу, где им было воды повыше колена. -

У нас, слава Богу, все благополучно окончилось - страху не было нисколько, напротив того, Анеточка, которую я к себе перевез заблаговременно из папинькиного дома, много смеялась с Варинькой. - В этот день папинька и маминька были в Приютине и ничего не видели - Алексей и Петр в Москве, и так Анеточка одна оставалась дома с M-lle David и барышнями - Я расчел при начале наводнения, что ей гораздо лучше быть с нами в такое нещастие, за продолжение которого нельзя было отвечать. - Я перевез ее по воде в актерской карете, которую поймал на улице». Кто знает, не послужил ли впоследствии рассказ Анны Алексеевны о наводнении одним из источников «Медного всадника»?

В 1825 году Анне Олениной исполнилось семнадцать. Она была миниатюрна, очаровательна и жизнерадостна; кроме неизбежного французского она знала английский и итальянский языки, хорошо и охотно пела, играла на фортепьяно и превосходно владела искусством верховой езды. Все эти достоинства и совершенства (в сочетании с заслугами отца) были увенчаны фрейлинским шифром, который получила Анна Алексеевна этим летом.

Раздавайтесь шум и клики,
Будет пир у нас великий,
Грянемте ура! (bis!)

К нам Приютина царевна
Едет Анна Алексевна,
Фрейлина двора! (bis!)

- так встретили в Приютине новоиспеченную фрейлину: живость характера, обаяние молодости и красоты сделали Анну Алексеевну душою приютинского общества.

Как всегда много гостей съехалось в этом году на именины Елизаветы Марковны; судить об этом можно по исполненной на другой день (в воскресенье, 6 сентября) акварели И.А. Иванова (1779-1848), сотрудника Оленина по его художественной деятельности. На переднем плане - Алексей Николаевич и Елизавета Марковна, предшествуемые важно выступающим павлином (перо его, найденное при земляных работах, хранится в приютинском музее) и сопровождаемые большим псом (вероятно, небезызвестным Медором). С ними беседует барышня, на руке которой угнездился большой попугай.

По дорожкам в упоении носится чей-то мальчик. На террасу вышли две дамы; у ног их расположился в весьма непринужденной позе какой-то тучный господин. На заднем плане - группа всадников; за работой Ивана Иванова, изобразившего на своей акварели и самого себя, наблюдают два охотника. Все дышит миром и благоденствием... Акварель Иванова была послана Алексею Оленину-младшему, уехавшему весною в отпуск на год для лечения за границей; он получил ее в Лондоне 26 октября 1825 г. - за полтора месяца до восстания на Сенатской площади.

Оленин был членом Союза благоденствия, и пребывание за границей послужило ему надежным алиби. Тем не менее, и Алексей Алексеевич, и вся семья Олениных долгое время жили под дамокловым мечом. Во уважение к заслугам отца причастность Оленина-младшего к тайному обществу высочайше повелено было оставить без внимания, хотя Оленин-старший и сам вызвал неудовольствие государя, уклонившись от участия в следствии над декабристами: он мотивировал свою просьбу тем, что в числе государственных преступников оказались его родные и близкие.

4 мая 1826 г. срок отпуска Алексея Оленина-младшего истекал. Он выехал из Парижа в Россию вместе со своим новым знакомым Д.Н. Свербеевым. «Не доезжая до Праги, - вспоминает его спутник, - в богемском городе Пильзене Оленин нашел давно ожидаемое им письмо из Петербурга от своих родителей и, развернув его, преобразился от восхищения: ему прислали продолжение отпуска.

В порыве восторга он проговорился мне, что ожидал над собой следствия и суда, но тотчас же очнулся и убедительно просил более об этом его не расспрашивать. Дальше ему ехать со мной было незачем». Алексей Оленин продолжил свои заграничные странствия; Д.Н. Свербеев отправился в Петербург один. В середине июня (не позднее 20-го) 1826 г. он посетил А.Н. Оленина. «Ему я доставил, - пишет Д.Н. Свербеев в своих записках, - тяжеловесное письмо от сына вместе с часами к сестре его, очень красивой и весьма кокетливой Анне Алексеевне <...>.

Редко случалось мне встретить такой радушный, такой ласковый и утонченно-вежливый прием, какой сделал мне Оленин. Он, как я его о том ни просил, не распечатал при мне сыновнего письма и в то же время упрашивал меня подольше с ним побеседовать и взял с меня слово приехать к ним обедать, когда воротятся жена и дочь его с дачи. В тот же день вечером получил я от него чрезвычайно любезную записку, в которой он писал, что, узнав из письма сына о взятых им у меня тысяче рублях, он с признательностью привезет их мне сам в назначенное мною время и выпишет жену из деревни для скорейшего свидания со мною, чтобы доставить и ей удовольствие поблагодарить меня за их сына. <...> Супруга его нарочно для свидания со мной ускорила приездом в город из их «Приютина» и, как нежная мать, обо всем расспрашивала и благодарила за сына.

У них обедал я и провел целый день с двумя постоянными их посетителями, знаменитостями того времени: переводчиком Илиады, красивым и осанистым, с античною важностью, Гнедичем и добродушным дедушкой Крыловым, для которого было за столом и его любимое блюдо - поросенок под хреном. Умный разговор хозяев с этими двумя гостями слушал я с большим удовольствием, отдавая справедливость Оленину в том, что он в беседе своей нисколько не походил ни на знатного вельможу, ни на государственного сановника; мила и любезна была дочь Оленина, преживая и прехорошенькая блондинка, а матушка ее старалась допытать у меня, в каких отношениях был я с ее сыном, знал я или нет что-нибудь о дружеских связях его с некоторыми декабристами и о том, что он подозреваем был в соучастии с ними.

Касаясь слегка этого жгучего вопроса, чета Олениных, а еще более дочка, заметно были в неловком положении: им, находившимся в кружке правительственном и придворном, с одной стороны, следовало с ожесточением нападать на декабристов, тогда как, с другой стороны, давняя дружба всего их семейства с главными из мятежников и их семействами, да и всем известное либеральное направление их двух сыновей мешали им высказать свое мнение, а тем самым стесняли и простое дружелюбное отношение со мной».

Казнь С.И. Муравьева-Апостола и М.П. Бестужева-Рюмина, гибель И.И. Муравьева-Апостола, каторга кн. С.Г. Волконского, Н.М. и А.М. Муравьевых, З.Г. Чернышева, кн. С.П. Трубецкого, кн. Е.П. Оболенского, H.A. и А.А. Бестужевых, ссылка А.Н. Муравьева и др. переживалась Олениными как семейная драма. У А.Н. Оленина было достаточно оснований для скорбных намеков в письме к Н.И. Гнедичу от 29 июля 1827 г.: «непостоянство судеб человеческих рассеяло приютинское общество по лицу земли: многие лежат уже в могиле, многие влачат тягостную жизнь в дальних пределах света, а многие ближние рассеялись по разным странам, как то: Петр, Алексей и Варвара!.. И вы скоро нас оставите, любезный Николай Иванович! Из сего следует, что наше теперешнее общество очень жидко стало».

Впрочем, и это лето было ознаменовано для Олениных несколькими примечательными вехами. 26 августа исполнилось 15 лет со дня Бородинского сражения и гибели в нем Николая Оленина; можно думать, что состоявшаяся в этот день закладка новых Нарвских триумфальных ворот, в разработке проекта которых Алексей Николаевич принял деятельнейшее участие, стала для Олениных семейным событием. Через несколько дней, 1 сентября, открылась выставка в Академии художеств; украшением ее стал знаменитый портрет А.С. Пушкина работы О.А. Кипренского, словно предварявший новое появление поэта в оленинской гостиной...

Оленины не изменили и своей старой традиции: несмотря на сетования А.Н. Оленина на «жидкость» приютинского общества, 5 сентября состоялось традиционное празднество, посвященное именинам Елизаветы Марковны. В этот раз была поставлена «Пословица в лицах: по-русски и по-французски - «Чем богаты, тем и рады». В ней участвовали Слепцов, Краевский, кн. Волконский, Гампельн, Буйницкий, Оленин, А.А. Оленина, Е.Е. Василевская, М.Ф. Коханеева. Во фрагменте озеровского «Эдипа в Афинах» Анна Алексеевна выступила в роли Антигоны, Краевский играл Эдипа.

По возвращении в Петербург Оленины сменили адрес: осенью 1827 г. они переехали на Дворцовую набережную, в дом П.Г. Гагарина (современный адрес - Дворцовая набережная, д. 10).

Зима 1827-1828 гг. была для Анны Олениной «бурной» - девятнадцатилетняя Анна Алексеевна впервые испытала глубокое сердечное чувство... Оно было внушено ей кн. Алексеем Яковлевичем Лобановым-Ростовским, блестящим флигель-адъютантом, полковником Л.-гв. Гусарского полка. Юным кавалерийским поручиком он участвовал в кампании 1814 года; этой зимой ему исполнилось тридцать два.

Судя по портрету работы Ф. Крюгера, Алексей Яковлевич был очень хорош: его черты отмечены мужеством и благородством, достоинством и умом. Кн. Лобанов-Ростовский был вдов: он воспитывал трех сыновей восьми, пяти и трех лет. По-видимому, князь был искренне расположен к Анне Алексеевне, но любовь ее была безответной. Она осознала это, очевидно, после решительной для нее встречи с князем Алексеем 29 марта 1828 г. «Пылкие страсти и веселые надежды», которые питала Анна Алексеевна зимой, растаяли вместе со снегом.

Весною на ее горизонте появился Александр Пушкин.

[img2]aHR0cHM6Ly9zdW45LTc2LnVzZXJhcGkuY29tL2ltcGcvcXJUWEgzc3BmRVVnYnN1MnMyQjBJbjNHR2RPS0dwVVFhUUw2c1EvX3RrSXc5OVhoOVUuanBnP3NpemU9MTM3N3gxODAwJnF1YWxpdHk9OTUmc2lnbj05NjdiZTM1Y2QzZTdhMmFlNmQ1ZGYwMTE2N2FlYTY3NyZ0eXBlPWFsYnVt[/img2]

Иван Владимирович Шевцов. Портрет Анны Алексеевны Андро де Ланжерон. 1835. Дерево, масло. 16 х 12,3. Государственный Русский музей.

Л.Г. Агамалян

Альбом Анны Алексеевны Олениной

Альбомы Олениных всегда интересны. Эта фамилия многое говорит историкам русской культуры. Алексей Николаевич Оленин (1763-1843) - видный деятель Александровской и Николаевской эпох, оставивший значительный след в истории русского просвещения, директор Императорской Публичной  библиотеки, президент Императорской Академии художеств, государственный секретарь, член Государственного совета, действительный тайный советник, кавалер многих российских орденов, член множества сообществ и центр собственного, «оленинского» кружка. Его дом в Петербурге и усадьба с красноречивым названием Приютино были притягательны для самых разных людей и запечатлены в стихах, мемуарах, дневниках, упоминаются в письмах замечательных людей эпохи и т.д.

Следы этих разнообразных связей можно отыскать и на страницах домашних альбомов Олениных. Упоминания об альбомах Анны Алексеевны Олениной (в замужестве Андро, 1808-1888) встречаются во множестве публикаций. Однако столь же часто они сопровождаются определениями «несохранившийся», «утраченный» и т. п. Из воспоминаний Ольги Николаевны Оом (1868-1938), внучки Анны Алексеевны, опубликованных в предисловии к парижскому изданию ее «Дневника», известно об альбомах с рисунками и стихами, относившихся к молодости ее бабушки.

«Из нашей памяти никогда не изгладится та умилительная картина, - вспоминала Ольга Николаевна, - которая предстала перед нашими глазами, когда мы застали Анну Алексеевну, нашу милую 77-летнюю бабушку, точно помолодевшею при воспоминании о прошлом, разбирающую пожелтевшие листки писем <…>.

Особенно нас тогда интересовали альбомы с рисунками, относившиеся к молодости бабушки. С той живостью и ясностью ума, которые она сохранила до конца своей жизни, она нам объясняла, при каких обстоятельствах были написаны в ее альбомы разные автографы поэтов. Мы жадно вслушивались в ее живые рассказы, для нас - уже осколки истории. <…> ’’Вот, смотрите, дети, это рисунок Кипренского’’, - поясняла нам бабушка, взяв в руки большого формата альбом. <…>

В этом же альбоме находились редкие рисунки Брюллова <…>. ’’А вот рисунок, сделанный для меня отцом’’». Здесь же Ольга Николаевна сообщала, что бабушка оставила ей альбом, «в котором среди других автографов Пушкин в 1829 г. вписал стихи ’’Я вас любил…’’».

В конце XIX в. архив Анны Алексеевны, в том числе один из альбомов, был предоставлен в распоряжение П.М. Устимовича ее дочерью Антониной Федоровной Уваровой и частично опубликован им в журнале «Русская старина» (1890. Т. 67. Кн. 8) в очерке «Анна Алексеевна Андро». Архив, к сожалению, впоследствии был распылен, альбом утрачен.

Альбом А.А. Олениной из собрания Литературного музея Пушкинского Дома никогда не экспонировался. Причина, по всей вероятности, - неопределенность его принадлежности. Поступил альбом из Рукописного отдела Пушкинского Дома, куда был передан в 1924 г. Михаилом Павловичем Алексеевым, будущим академиком. К сожалению, никакой легенды альбом не имеет.

В инвентарной книге Рукописного отдела он значился как альбом Анны Алексеевны Олениной: по-видимому, эта атрибуция исходила от самого М.П. Алексеева. Однако в Литературном музее его принадлежность была подвергнута сомнению, и он был зарегистрирован как «альбом Олениных», что, как нам думается, связано с отсутствием владельческой надписи и, напротив, присутствием автографов и имен других членов семьи Олениных.

Как нам представляется, нам удалось подтвердить принадлежность альбома Аннет Олениной - адресату лирики Пушкина, предмету его сильного увлечения 1828 г. Этот роман нашел отражение на страницах ее знаменитого дневника - замечательного свидетельства отношений поэта и семьи Олениных, сохранившего на своих страницах картины жизни «простого русского семейства», которое принадлежало к высшим кругам александровской и николаевской России.

Альбом неплохо сохранился. По своему формату и декору обложки он представляет собой типичный альбом 1830-х гг. В нем 50 листов, 57 рисунков карандашом, акварелью, тушью, сепией, одна фотография с гравюры. Несколько акварелей, изображающих букеты и соцветия (л. 15, 16, 19), позволяют предположить, что альбом дамский. На л. 20 наклеен акварельный портрет девушки в розовой вуали поверх высокой прически, с цветком гортензии в волосах. В инвентарной книге он определен как «портрет Олениной-Андро», правда, запись сопровождается вопросительным знаком. Однако известные портреты Анны Алексеевны, исполненные О. Кипренским (1828), В. Гау (1839), П. Соколовым (ок. 1825), не позволяют согласиться с предложенной атрибуцией.

Крайние даты заполнения определяются концом 1820-х - 1840-ми гг.

Уже на третьем листе появляется дата 1838 г.: к его обороту приклеен листок со следами засушенного цветка и надписью: «pense de Rojestveno. Offerte par la princesse N. G. le 16 dеcembre 1838» («анютины глазки из Рожествено. Подарено княгиней Н. Г. 16 декабря 1838 г.»). Это одна из шести дат, проставленных под рисунками: 1838 (л. 3), 1835 (л. 8), 1826 (л. 12), 1839  (л. 24), 1829 (л. 24), 1821 (л. 40). Датировать остальные изображения возможно, лишь расшифровав сюжет и опираясь на литературный контекст.

На первой странице Анна Алексеевна записала стихотворение на английском языке, по всей видимости собственного сочинения. Это единственный в альбоме литературный автограф: альбом заполнен рисунками. В доме Олениных бывали многие известные художники того времени: О.А. Кипренский, К.П. и А.П. Брюлловы, Г.Г. Гагарин, К.К. Гампельн, Ф.Г. Солнцев и др.

Прекрасно рисовал и сам А.Н. Оленин, с 1817 г. занявший пост президента Академии художеств. Он часто составлял «программы» для художников, иллюстрировавших издания близких к нему литераторов. Любителям поэзии хорошо  известна  монограмма «AO», украшающая титульные листы сочинений К.Н. Батюшкова и  И.А. Крылова, рисунки к «Басням и сказкам И.И. Хемницера», стихотворениям Г.Р.  Державина, трагедиям В.А. Озерова, и, конечно, виньетка к первому отдельному изданию поэмы Пушкина «Руслан и Людмила» (1820). Хорошо рисовали и братья Петр и Алексей Оленины. Петр в 1827 г. был «принят в  почетные  вольные общники» Академии художеств. Имена Александра Брюллова, Федора Солнцева, Карла Гампельна можно видеть под рисунками в альбоме.

Все изображения наклеены на альбомные листы и даже на внутреннюю сторону задней крышки, подписи частично утрачены. Несколько рисунков вырезаны по контуру. Время создания рисунков и время их помещения в альбом часто не совпадают. Они были исполнены в разное время, хранились отдельно, возможно, были вынуты из других альбомов: на это предположение наводит многослойность некоторых листов. Многие подписи, называющие автора, сделаны рукою Алексея Алексеевича Оленина. Когда это было сделано, неясно: повторяем, что история бытования альбома остается неизвестной.

Непоследовательность датированных рисунков позволяет предположить особую логику заполнения альбома: это «памятная книжка», в которую владелица вклеивала рисунки, руководствуясь сиюминутным желанием, не думая о хронологии, стремясь сохранить память о близких сердцу людях. В альбом вклеены портрет матери Анны Алексеевны, Елизаветы Марковны, исполненный И.А. Крыловым (л. 14), рисунки братьев - Алексея и Петра  Олениных,  карандашный  набросок  Григория Никаноровича Оленина «Amusemens de Rome in hiver» («Римские развлечения зимой») - память о европейском путешествии сестры Варвары с мужем в 1827-1828 гг.

Несколько автографов и рисунков Алексея Николаевича Оленина, интересных для нас сами по себе, должны были напоминать о важных эпизодах жизни Анны Алексеевны. Так, на восьмом листе изображена в профиль женская фигура в рост, в платье с высоким стоячим воротником. Подпись рукою Алексея Николаевича Оленина: «Premiйre reception de Lady / Durham on 1835 15 November / A. O.» («Первый прием леди Дарем 15 ноября 1835 г. А.О.»). Изображение шаржированное. По-видимому, это память о присутствии на приеме у английского посла лорда Дарема, служившего в России в 1835-1837 гг. Изображенная - скорее всего, жена посла леди Луиза Элизабет Дарем, урожд. графиня Грей, дочь 26-го премьер-министра Великобритании (1830-1834).

Еще один автограф А.Н. Оленина помещен на 12-м листе альбома. На рисунке пером изображен молодой офицер в генеральском мундире со шпагой и шляпой с длинным плюмажем. Подпись гласит: «Анне Алексеевне О. в память Девонширского бала 10 сентября 1826, в Москве». Об этом событии хочется сказать несколько подробнее.

Прежде всего - это воспоминание о присутствии Олениных на коронационных торжествах в Москве. Коронация Николая I состоялась 22 августа 1826 г. И Алексей Николаевич Оленин как статс-секретарь, и Анна Алексеевна как фрейлина императриц на торжествах присутствовали. В день коронации Оленин был назначен государственным секретарем. Торжества продолжались целый месяц. Рисунок А.Н. Оленина напоминает дочери об одном из самых пышных балов церемонии - коронационном проекте герцога Девонширского. Князь  Н.С. Голицын отмечал, что бал у герцога Девонширского «особенно отличался богатством во всем».

«Одним из кульминационных моментов праздника была демонстрация только что исполненного Джорджем Доу коронационного портрета Николая I. Поместив этот огромный, яркий, декоративный портрет так, чтобы его было видно издали, герцог достиг сильного театрального эффекта. <…> Поскольку герцогу удалось сохранить заказ в тайне, огромное изображение только что коронованного монарха оказалось для всех сюрпризом, что, конечно, усилило его воздействие на зрителей <…>».

Однако, скорее всего, появление на страницах альбома этого рисунка вызвано более поздними событиями и очень личными переживаниями. В конце февраля - начале марта 1831 г. в Петербурге гостил граф Альфред де Дама, брат батальонного командира Николая и Петра Олениных в войне 1812 г., барона Максима Ивановича Дамаса. Давний знакомый Олениных стал предметом нового сердечного увлечения Анны Алексеевны, нашедшего отражение на страницах ее дневника. Дневниковая запись датируется 28 февраля 1831 г.

«С Альфредом, графом де Дама, братом барона, мы познакомились в 25 году перед коронацией. Он был очень мил, и мы его часто видели в Петер[бурге] и особенно в Москве на коронации. Он посещал нас почти каждый день и очень меня развлекал. <…> Мы расстались, и в памяти моей Альфред сохранился лишь благодаря тому приятному впечатлению, которое произвел на меня его нрав - открытый и веселый. <…> Вдруг в этом году, в феврале месяце, в мою комнату входит маменька и сообщает мне, что приехал наш давний знакомый, а ныне бедный эмигрант Альфред. <…>

Натуру Альфреда можно выразить одним-единственным словом, но это слово скажет о нем - о человеке, о характере - все, и это слово - благородство. Альфред благороден в своих чувствах, в своих поступках, в своем облике. <…> Встретив его вновь, я сказала своему сердцу: «Вооружись мужеством! Альфред опасен для тебя». <…> Уезжая, Альфред сделал мне два подарка на память. Один из них никогда меня не покидает, это кольцо, изготовленное в Венеции. <…> Странно, но на коронации при его отъезде я ему подарила серебряное черненое кольцо, привезенное с Кавказа. Это странное обстоятельство побудило меня говорить иногда, что я обручена».

Как нам представляется, рисунок «в память Девонширского бала» мог быть вклеен в альбом в 1830-х гг., а запись в дневнике Аннет Олениной - тот контекст, который раскрывает значение для нее этого сувенира.

Особенный интерес представляет наклеенный на 41-й лист альбома выполненный сепией вид города Иркутска. Вверху справа карандашом: «Городъ Иркуцкъ», внизу слева чернилами: «Видъ Иркуцка», справа: «Васильевъ». Подписи чернилами сделаны А.А. Олениным.

Автор рисунка - Тимофей Алексеевич Васильев (1783-1838), русский живописец, пейзажист. Первоначальное образование приобрел в Воспитательном училище при Императорской Академии художеств, с 1788 по 1803 г. обучался в Академии. В 1804 г. юный выпускник вместе с академиком Андреем Ефимовичем Мартыновым и другим выпускником академии Иваном Петровичем Александровым6 был отправлен в качестве рисовальщика с экспедицией графа Ю.А. Головкина в Китай. Главным художником был назначен академик Мартынов.

Посольство было отправлено под предлогом поздравления императора Цзяцина с восшествием на престол и извещения о воцарении Александра I. Фактической же целью было установление прочных торговых сношений между Россией и Китаем и уступка России Амура.

Миссия Головкина не увенчалась успехом. Экспедиция добралась только до Урги, где Головкину были предъявлены такие требования относительно церемониала его приема (ритуал земного поклона), что он счел их неприемлемыми и возвратился в Иркутск. Неудача вызвала неудовольствие императора Александра I, и Головкину долго пришлось прожить в Иркутске, пока ему не было разрешено явиться в Петербург, куда он возвратился лишь в декабре 1806 г.

Т.А. Васильев, как и другие художники, провел два года в Сибири и сделал там многочисленные зарисовки для создания впоследствии видов этого края. За написанное в 1807 г. полотно «Вид города Селенгинска» Васильев был удостоен звания академика. В 1815 г. он получил звание советника Академии художеств по пейзажной живописи за картину «Вид на Байкальское озеро».

С 1816 г. Васильев служил при Воспитательном училище Академии художеств, а с 1818 по 1824 г. занимал должность инспектора Академии.  В 1824 г. он написал «Вид Никольской пристани при впадении реки Ангары в Байкальское озеро» (Государственный Русский музей), показанный на академической выставке того же года. В 1837 г. Академия художеств купила у него «Вид Красноярска».

Зарисовки, сделанные в долгом путешествии, легли также в основу серии акварелей «Виды России и Монголии» А.Е. Мартынова (1806-1810).

Каким образом ранний рисунок Васильева попал в домашний альбом Анны Олениной? Можно предположить, что А.Н. Оленин, будучи президентом Академии художеств, мог когда-то получить его в подарок от автора. Однако почему Анна Алексеевна почти четверть века спустя вклеивает его в свой альбом? Ответ, как нам кажется, находим в ее дневнике.

Осенью 1828 г. Анна пережила довольно сильное романтическое увлечение гостившим в Приютино диким «козаком» Алексеем Петровичем Чечуриным. Биография А.П. Чечурина реконструируется только по дневнику Олениной, где ему посвящен ряд записей под общим названием «Роман моего сочинения». Свои чувства Анна Алексеевна описывает так: «Я не любовь к нему имела, но то неизъяснимое чувство, которое имеешь ко всему прелестному и достойному. Он был мой идеал в существе. <…> Благородность души, правилы непорочные, ненависть к разврату и притеснению, чистая вера, пылкость чувств и любовь, которую только узнал при своем отъезде, - вот что привязало меня к нему».

А.П. Чечурин родился в 1809 г. в Иркутской губернии, вступил в Сибирское линейное казачье войско и в 1823 г. был произведен в хорунжие (младшее офицерское звание в казачьих войсках); в 1826 г. был вызван в Иркутск. В 1827 г. он получил назначение в пограничные крепости для борьбы с контрабандой; в следующем году сопровождал в инспекторской поездке гражданского губернатора Иркутска И.Б. Цейдлера. Узнав о начале войны с Турцией, выехал в Петербург, надеясь определиться в действующую армию. Познакомившись 30 июля 1828 г. у А.М. Сухаревой с Олениными, провел некоторое время в Приютине. В конце сентября отбыл к театру военных действий. Дальнейшая судьба Чечурина неизвестна.

13 августа 1828 г. Оленина записывает в дневнике: «В субботу были мои рожденья. Мне минуло 21 год! <…> У нас было много гостей, мы играли в барры, разбегались и после много пели. Пушкин, или Red Rover, как я прозвала его, был, по обыкновению, у нас. Он влюблен в Закревскую и все об ней толкует, чтоб заставить меня ревновать. <…> Но Любезной Герой сего дня был милой Алексей Петрович Чечурин, или прелестной [Roland] Graeme, как прозвала я его: он из Сибири, с границ Китая, был в Чите, видел всех, имел ко мне большую доверенность и очень интересен».

Несомненно, речь здесь идет о ссыльных декабристах, со многими из которых Олениных связывали родственные и дружеские отношения, многолетнее знакомство. Первым среди них следует назвать кн. С.Г.  Волконского. «Батюшка, который, будучи двоюродный брат к[ня]зю Сергею Григ[орьевичу] Волхонс[кому], просил, чтоб его по закону отсторонить от этого суда <…>, - вспоминала В.А. Оленина об отказе отца от участия в суде над декабристами. - Но г[осуда]рь ему этого не простил никогда».

Тесные, почти родственные отношения связывали Олениных с братьями С.И. и М.И. Муравьевыми-Апостолами, Н.М. и А.М. Муравьевыми. «Наши родители были самые задушевные друзья, - писала, вспоминая о двух последних, Варвара Оленина. - Я с ними взросла. Как себя помню, так и их». Близкими друзьями дома Олениных были З.Г. Чернышев и кн. С.П. Трубецкой, однополчанин Николая и Петра Олениных. По словам В.А. Олениной, он был в их доме «comme l’enfant de la maison» (как член семьи).

В доме Олениных бывали также братья Александр и Николай Бестужевы, о чем вспоминает Ф.П. Толстой: «У Оленина я познакомился и очень хорошо сошелся с <…> отличавшимся тогда своими повестями Александром Бестужевым, умным молодым офицером, и с братом его, Николаем Бестужевым, тоже очень умным и образованным морским лейтенантом балтийского флота».

Е.П. Оболенский, близкий друг Григория Никаноровича Оленина, мужа Варвары Алексеевны, был шафером на их свадьбе. Перечень можно продолжить. Членом Союза благоденствия, по показаниям Н.М. Муравьева, С.П. Трубецкого, И.Г. Бурцова, был Алексей Алексеевич Оленин, едва избежавший следствия и суда.

Мы не знаем, довелось ли встретиться А.П. Чечурину с А.Н. Муравьевым, одним из самых близких друзей семьи Олениных, сосланным в Сибирь без лишения чинов и дворянства, но такая встреча могла состояться в Иркутске. 30 сентября 1828 г. Анна Алексеевна записывает:

«Боже мой, какая радость! Вчера приехали папинька и брат, и вот их хорошие и худые новости:

1. что с них сняли цепи, и потому, приехавши в город, я исполнила желание сердца моего и иду служить неведомо никому благодарную молебень.

2-е. что Муравьев, Александр Николаевич,  сделан  начальником  в Иркутске.

Все чувства радости проснулись в душе моей! Они свободны хоть телом, думала я, и эта мысль услаждала горе знать их далеко и в заточении. Но, увы, жалея об них, горюя об ужасной участи, не могу не признаться, что рука Всевышнего карает их за многие дурные намерения. Освободить родину прекрасно, но проливать реками родную кровь есть  первейшее  из  преступлений.

Быть честным человеком, служить бескорыстно, облегчать несчастия, пожертвовать всем для пользы общей, соделать счастливыми тех, кто под властью твоей, и понемногу приучать народ необразованный и пылкий к мысли свободы, но свободы благоразумной, а не безграничной - вот истинный гражданин, вот сын отечества, достойный носить имя славное, имя Русского.

Но тот, кто, увлекаясь пылкостью воображения, желает дать свободу людям, не понимающим силы слова сего, а воображающим, что она состоит в неограниченном удовлетворении страстей и корыстолюбия; тот, наконец, который для собственного величия и, ослепляя себя мнимым желанием добра, решается предать родину междоусобиям, грабежу, неистовству и всем ужасам бунта и под именем блага будущих поколений хочет возвыситься на развалинах собственного края, тот не должен носить священного имени, и одно только сострадание к его заблуждениям - вот все, что может он желать и получить от общества граждан».

Далее следует пространное рассуждение о декабристах, в котором, конечно, отразились взгляды Алексея Николаевича Оленина, не без основания полагавшего, что «революции не на розовой воде делаются». В то же время эта запись в дневнике Анны Алексеевны свидетельствует о том, что и спустя два с половиной года Олениными обсуждались события 14 декабря, едва не обернувшиеся семейной трагедией.

Наконец, следует упомянуть еще одно сохранившееся на страницах альбома свидетельство неослабевающего интереса Анны Алексеевны к событиям 14 декабря и судьбе декабристов. На 46-й лист альбома наклеена фотография с гравюры «Rйvolte militaire a l'avйnement de l'empereur Nicolas» (Военное  восстание  при  императоре  Николае).  Ксилография,  исполненная Шарлем Мишелем Жоффруа (1819-1882), была опубликована в изданной в 1845 г. в Париже книге Фредерика Лакруа «Les mystиres de la Russie: Tableau politique et morale de l'empire Russe» (Тайны России. Картины политики и морали Российской империи). С этим изданием Анна Алексеевна ознакомилась уже в Польше.

24 октября 1839 г. Оленина была помолвлена, а 16 марта 1840 г. вышла замуж за полковника л.-гв. Гусарского полка Федора Александровича Андро; в конце 1844 г. вместе с мужем и маленькими дочерьми она покинула Петербург и переехала в Варшаву, где ее муж получил место при кн. И.Ф. Паскевиче, наместнике Царства Польского. В 1847 г. Ф.А. Андро стал президентом Варшавы и оставался на этом посту до февраля 1862 г.

Скорее всего, вклеенная фотография - это одно из последних обращений к альбому. На вклеенном в него 43-м листе находится рисунок пером, изображающий почти скрытый пышными кронами деревьев дом с высокой черепичной кровлей. Он сопровождается подписью А. Н. Оленина: «Chateau de plaisance de madame d’Andrault / vu du pres» (Замок удовольствий мадам Андро, вид с близкого расстояния). Однако даже с близкого расстояния «замок» почти не виден, что позволяет предположить фантастический характер рисунка: Алексей Николаевич лишь воображает его. Появление имени «madame d’Andrault» указывает на время создания рисунка: не ранее 1840 г.

Итак, первоначальная атрибуция альбома как принадлежавшего Анне Алексеевне Олениной при внимательном его прочтении представляется несомненной. Нами дан здесь лишь краткий его обзор. Непритязательный, сугубо семейный альбом Аннет Олениной, не претендуя стать собранием уникальных автографов, хранит на своих страницах лишь память о самых близких людях и пережитых чувствах.