[img2]aHR0cHM6Ly9zdW45LTMzLnVzZXJhcGkuY29tL2M4NTA2MjQvdjg1MDYyNDcyMS8xODRiNmMvWGtvNF9qOEtwamcuanBn[/img2]
Дмитрий Григорьевич Левицкий. Портрет Агафоклеи Александровны Полторацкой. Конец XVIII в. (после 1781). Холст, масло. 64,5 х 51,0 см. Санкт-Петербургский государственный музей театрального и музыкального искусства.
Агафоклея Полторацкая. Царица Тверской губернии
У нее было редкой красоты лицо - тонкое, изящного овала, будто обработанное резцом скульптора, знавшего толк в своем деле. Среди тех, кого рисовал великий Д.Г. Левицкий, - а тут были дамы исключительно внешности незаурядной, - она оказалась едва ли не самой благодатной для художника моделью. Под соболиными бровями загадочные темные глаза, даже, кажется, чуть прикрытые, чтобы зритель в этом зеркале души не все рассмотрел, не обо всем смог догадаться…
Агафоклея Полторацкая! Доведись ей жить в Москве или Петербурге, о ней было бы известно куда больше. Но она родилась в тверской глуши, там же и умерла - это не могло не сыграть своей роли. Однако дореволюционные историки причисляли красавицу провинциалку к женщинам «удивительным, являвшимся исключением даже в то время сильных духом людей». Мудрено же заслужить такую репутацию, проведя отмеренный судьбою век вдали от большого общества, от людей, способных замечать и ценить необыкновенное и - что очень важно - оставить на сей счет свои впечатления потомкам.
…Красавице с портрета Левицкого было четырнадцать лет, когда, собственно, и началась ее биография. В один прекрасный день в комнату дочки небогатых тверских помещиков Шишковых заглянула ее нянька. «Поди, Феклуша, жених приехал», - сказала она, взяла из рук своей воспитанницы куклу, с которой та играла, поправила косу и легонько подтолкнула к двери.
Женихом оказался Марк Федорович Полторацкий, казацкого роду, сын соборного протоиерея города Сосницы Черниговской губернии. В юности по настоянию отца он поступил в Киевскую духовную академию и стал петь в академическом хоре. Вот здесь-то и застал Марка тот счастливый случай, влияние которого на свою судьбу испытали многие заметные фигуры XVIII столетия.
Путешествующий по Украине с императрицей Елизаветой ее тайный муж Алексей Разумовский посетил духовную академию во время занятий хора. Изумительной красоты баритон Марка Полторацкого поразил его. Юношу отправили в Петербург, где стали серьезно обучать певческому искусству. Он оказался первым из россиян певцом, посланным совершенствоваться в Италию.
По возвращении двадцатичетырехлетний Полторацкий выступил в составе итальянской оперной труппы в Санкт-Петербурге, что говорит о его мастерстве. А скоро началась преподавательская деятельность Марка в придворной певческой капелле, руководителем которой он в конце концов стал.
Успехи и добросовестность Полторацкого были поощрены императрицей Елизаветой, а затем и Екатериной. Он получил дворянское звание и чин статского советника. Для девицы Шишковой, у которой, кроме хорошенького личика, ничего особенно привлекательного для женихов не имелось, это была хорошая партия.
После свадьбы супруг Агафоклеи недолго задержался в Тверской губернии. Дела требовали его присутствия в Петербурге. Певческая капелла всегда считалась любимым детищем царствующих особ - нужно же было чем-то поразить заморских гостей, кроме «Невы державного теченья». Полторацкий по горло был занят работой: решал всякие дела, искал голосистую молодежь и одаренных сочинителей музыки. Приходилось много ездить. Пожалуй, он даже чувствовал некую вину перед молодой супругой, оставшейся в Тверской глуши.
А кстати, почему вообще так получилось? По каким причинам Агафоклея не воспользовалась возможностью жить в столице, ради которой многие и выходят замуж?
На этот вопрос нет не только ответа, но даже и намеков. Понятно, что Феклуша вышла замуж без любви, ее мнения никто не спрашивал. Но это мало что объясняет. Напротив, возможность изменить свою жизнь и стать столичной дамой может примирить с самым скверным выбором родителей. Марк Федорович, однако же, был личностью обаятельной. Одна из внучек Полторацкого так отзывалась о нем: «Очень красивый и добрый человек, прекрасное лицо которого теперь смотрит на меня с портрета, сделанного Боровиковским».
И вот за этим милейшим красавцем супруга в столицу не поехала. Похоже, Агафоклея вполне довольствовалась тем, что теперь она замужняя дама, родители ей не указ и появилась возможность делать все, что душе угодно.
Выбор был небольшой. У Агафоклеи, собственно, только и имелось что небольшое имение Грузины, получившее название от иконы Грузинской Божьей матери, хранившейся в здешней церкви.
Даже на самый непритязательный взгляд Грузины не представляли собой ничего замечательного. Мост из прыгающих под колесами экипажей бревен, девять крестьянских изб по правую сторону от дороги, и дом слева, который лишь с большой натяжкой можно было назвать барским. Где-то вдалеке сараи с провалившимися соломенными крышами и надсадно мычащими тощими коровами.
…Когда Полторацкий, соскучившись по своей Феклуше, прикатил в Грузины, то немало удивился за короткий срок происшедшим изменениям. Немногочисленная челядь, вся как один, кроме старых и малых, занята на работах: кто чистил заросшие пруды, кто латал сараи, а кто-то вывозил скопившийся за годы мусор. От дел отставлен был только староста, собственноручно битый молодой барыней за воровство, «нерадение к службе» и с тоскою ожидавший решения своей дальнейшей участи.
Муж думал, что женина горячка вот-вот пройдет, но в очередную побывку в Грузинах узнал: Агафоклея заняла у соседей крупную сумму денег, а стало быть, все только начинается.
И вот тогда Полторацкий принял мудрое решение: не касаться хозяйственных дел, все передоверить супруге, и никогда не изменял ему. По выражению их с Агафоклеей Александровной внучки, «энергичная личность бабушки стушевала его личность». Хозяйке Грузин не было и тридцати, когда имение совершенно преобразилось. В центре усадьбы вырос трехэтажный огромный дом с великолепной отделкой. Его вполне можно было назвать дворцом. Есть предположения, правда, документально не доказанные, что он был построен Растрелли.
Здание состояло из ста двадцати комнат, интерьер которых мог поспорить с убранством апартаментов столичной знати. Спальня хозяйки была декорирована розовым мрамором. По оценке специалистов, занимавшихся историей русских усадеб, «постройка столь крупного каменного сооружения в усадьбе, сравнительно далеко расположенной от обеих столиц, была весьма редким для того времени явлением».
Перед господским домом располагались роскошные цветники, а за ними парк с прудом, островами, мостиками, беседками, статуями и другими, как сообщалось, «бесчисленными затеями».
Внимательный глаз уловил бы некую особенность в планировке усадьбы. Она заключалась в том, что хозяйственные постройки, которым в русских имениях всегда отводилось место где-нибудь в отдалении, дабы не портить «приятности вида», в Грузинах располагались рядом с главным домом. Для Агафоклеи Александровны главным занятием и постоянной заботой оставалось хозяйство. Организованное ею с исключительным размахом и эффективностью, оно приносило огромные барыши.
Все хозяйственные постройки поражали своими масштабами и основательностью. Конный двор вмещал до 250 лошадей. Поголовье рогатого скота числом до 600 штук размещалось в помещениях из жженного кирпича под черепичной крышей. Такой же вид имели обширные риги, оранжереи, теплицы, мастерские…
Хозяйство действительно преогромное. Вероятно, в России того времени едва ли возможно было сыскать женщину, которая, подобно Полторацкой, единолично, никому ничего не передоверяя, справлялась с делом, хватившим бы на несколько мужчин. На берегах Невы сверстницы Агафоклеи Александровны танцевали менуэты, щебетали по-французски. Нежные личики, не знавшие ни ветра, ни дождя, ни солнечных лучей, и затейливые наряды делали их похожими на «сахарных куколок», созданных для одного лишь «пантомима любви».
…Конечно, и среди представительниц света, казалось бы, при их богатстве не нуждавшихся в приращении своего загородного хозяйства, иногда встречались женщины, прекрасно справлявшиеся с ролью помещицы. Они имели интерес к жизни «на земле», до мелочей «входили во все подробности сельского домоводства и экономии, знали счет денежке…»
«За гуся по 13 алтын, за утку 6 алтын, за индейку 10 алтын… и те деньги, конечно, выслать все сполна», - такое распоряжение дает управителю царевна Прасковья Ивановна, присовокупляя недовольно: «А быки и бараны от тебя высланы худые».
Рьяно занималась устройством своего загородного хозяйства и «чернобровая жена» Петра, императрица Екатерина I. Ею собственноручно велась подробнейшая ведомость «денежных получек и издержек от хозяйственных занятий». Прочие бездельницы могли бы взять пример со своей царицы: то она посещает огород, то принимает от садовников цветы, огурцы и фрукты, то заходит на конюшню «смотреть экипажи и лошадей…»
Барыни XVIII века, судя по их портретам, сплошь представлялись существами далекими от прозы жизни. Между тем, например, графиня Е.М. Румянцева учредила шерстяно-шелковую ткацкую фабрику для выработки чулок и ковров, занималась разведением лошадей, приторговывала, когда выпадал удобный случай, недвижимостью.
На зависть соседям Полторацкая расширяла свои владения, скупала земли не только в Тверской губернии, но и в весьма отдаленном Оренбургском крае.
От услуг управляющих она решительно отказалась. И правильно сделала. Нередко именно им беспечные дворяне, не имевшие охоты заниматься «прозой жизни», были обязаны своим разорением. Передав добро в чужие руки, они в конце концов оказывались в долгах. Так получилось, например, у Пушкиных: их управляющий открыл свой магазин на Невском, а им самим приходилось экономить на свечках.
Полторацкая не давала себя обманывать. Она придумала способ, при котором крупное воровство можно было легко обнаружить. В каждой принадлежавшей ей деревне, как это было принято, она назначала старосту, но долго он на одном месте не засиживался: хозяйка переводила его в другое имение. Его же избу занимал староста из соседнего села. Таким образом, по количеству перевозимых сундуков и мешков из амбаров достаточно точно можно было определить степень его честности.
Конечно, все требовало неусыпного хозяйского глаза, сметки, да и просто чисто физической выносливости. За день надо было побывать в самых разных местах, и далеко не всегда выручал экипаж. Иной раз Агафоклея Александровна, предпочитавшая обо всяком деле судить самолично, возвращалась в свой дом едва ли не замертво.
Нянька парила ей ноги, мазала медом и обвертывала сначала лопухом, а потом холстиной. «Лежи, красотуля, - говорила она хозяйке. - До завтрева все отойдет - хошь опять бежи».
Часто наезжавший в Грузины супруг Полторацкой ничем особенным не запомнился. В воспоминаниях о здешней жизни он почти не фигурирует. Видимо, особого веса в семье «полковник воспевательной музыки» не имел.
Конечно, женщины, подобные Полторацкой, были редки. И не случайно она, незнатная, жившая в захолустье, далекая от той «большой истории», которая вершится в столицах, стала одной из героинь фундаментального труда великого князя Николая Михайловича Романова «Знаменитые россияне».
В этой книге тверская помещица соседствует с фельдмаршалами, выдающимися государственными деятелями, царями, царицами и их сподвижниками.
«Умная и даровитая, - писал великий князь об Агафоклее Александровне, - она обладала железным характером и необычайной деловитостью, так что, начав с небольшого хозяйства, сумела составить значительное состояние - в 4000 душ, имела много винокуренных и других заводов и держала на откупе почти всю Тверскую губернию».
Конечно, путь к процветанию оказался небыстрым и тяжелым. Порой даже опасным.
С оборотистой предпринимательницей однажды случилась неприятная история. Она составила на себя подложное завещание от имени своего дальнего родственника. Открылось дело. Наказание за такие дела по законам Российской империи полагалось суровое. Ей грозила каторга.
Можно только гадать, какими силами и средствами красавице удалось вывернуться из железной хватки правосудия. Но потрясение оказалось чрезвычайно сильным и подвигло Агафоклею на неожиданный шаг: она дала зарок никогда больше не брать в руки пера и не нарушала его всю жизнь. В конце концов Полторацкая разучилась писать и читать. Все домашние, родные и знакомые думали, что она неграмотна.
Однако единоличное управление весьма разномастным, раскиданным на большие расстояния хозяйством ни на день не прекращалось. Полторацкая завела секретаря, принимала его подробнейшие отчеты и «со слуха» давала распоряжения. Обмануть ее было трудно: имея большой практический опыт и блестящую память, она держала в голове десятки цифр, множество мельчайших сведений о состоянии дел, придумывала и воплощала в жизнь все новые и новые экономические проекты, каким-то удивительным образом находя для их исполнения дельных, инициативных людей.
Несомненно, Полторацкая обладала умом, намного превосходящим то поле деятельности, которое ей было предоставлено обстоятельствами.
Агафоклея Александровна боготворила Екатерину II. При всей несоизмеримости их положений «царица тверского края» чувствовала душевное родство с той, что восседала на троне Российской империи.
У Полторацкой в ее спальне, отделанной с невиданной в этих краях роскошью, висело два изображения: Спасителя и Екатерины II.
О Спасителе она говорила: «Это мой друг и винокур». Ну «друг» - понятно, а «винокур»?.. Видимо, эта причудница считала, будто ее весьма прибыльное и уж никак не похожее на чудо занятие винокурением некоторым образом напоминало известный по Библии факт превращения Иисусом Христом воды в вино.
Что же касается императрицы, то Полторацкая спала и видела лично с нею познакомиться. Она настаивала, чтобы муж, всякий раз рассказывавший ей о счастье лицезреть Екатерину в Петербурге, каким-нибудь образом помог осуществиться этой мечте. И действительно, Марк Федорович в 1785 году заручился согласием ее величества посетить Грузины на пути из Вышнего Волочка в Москву.
И вот произошел один из тех редких случаев, когда фортуна повернулась к «царице тверской губернии» спиной.
Императрицу уверили, что дорога в Грузины коротка и приятна, но первые же ухабы, привычные для местных жителей, заставили императорскую карету двинуться дальним путем. Одно к одному: кто-то из обиженных Полторацкой подал на нее челобитную. Настроение у Екатерины падало, и в довершение всего по приезде в Грузины ей забыли вынести, как это полагалось, свежее молоко, которым она утоляла жажду.
Разгневанная императрица даже «не вошла в дом» и укатила восвояси.
…Весть о смерти Екатерины в 1796 году потрясла Полторацкую. Она тут же отправила в Петербург свое доверенное лицо с приказанием, не считаясь ни с какими затратами, приобрести хоть что-нибудь из гардероба императрицы. И действительно, Агафоклея Александровна стала обладательницей екатерининских сорочек, кофт, белья, чулок, которые теперь носила.
«Вполне подчинив себе мужа и детей… Полторацкая являлась единственною властительницею и решительницею судеб своего многочисленного потомства; все члены ее семьи трепетали перед нею; ее строгости, властолюбию, а подчас и жестокости не было границ».
Малейшее отступление от воли хозяйки каралось немедленно и беспощадно. Это испытали на себе родня и домочадцы и куда как хорошо прочувствовали на своих спинах крепостные. Недобрая молва о притеснениях, творимых ею, выбралась за пределы Тверской губернии. Н.М. Романов об этом сообщает так:
«Рассказывали, что при воцарении Александра I в столице пронесся слух, что государь, прослышав про тиранство "Полторачихи", приказал публично наказать ее на лобном месте и что сама она, находясь в то время в Петербурге, сидела раз у открытого окна и, видя толпы бегущего народа, спросила: "Куда, православные, бежите?" Ей отвечали: "На площадь, смотреть, как Полторачиху будут сечь", а она со смехом кричала им вслед: "Бегите, бегите скорей!"»
Так или иначе, но Полторацкая была наказана, и наказана жестоко.
В одной из многочисленных поездок по России Агафоклею Александровну настигла беда, довольно нередкая при езде на лошадях да по плохим дорогам. Иногда путешествующие в каретах, кибитках, колясках платили жизнью за недостаточную опытность возницы. Не вернуться из поездки имелось немало причин, о чем в «Дорожных жалобах» писал Пушкин, опасаясь погибнуть:
На каменьях под копытом,
На горе под колесом,
Иль во рву, водой размытом,
Под разобранным мостом.
Когда Полторацкую вытащили из-под обломков опрокинувшегося экипажа, она была изувечена так, что «все кости ее были поломаны на куски и болтались, как орехи в мешке».
Агафоклея Александровна выжила, но отныне, в совсем еще нестарых годах, оказалась прикованной к постели: ни руки, ни ноги ее не слушались. Можно себе представить трагедию человека, лишь недавно изумлявшего своей энергией всю округу, а теперь оказавшегося в положении младенца, которого кормят с ложки. Только невероятная жажда жизни, интерес к ней и воля, какой даже среди мужчин отмечены единицы, позволили Полторацкой выиграть этот поединок с судьбой.
Она продолжала управлять и домом, и огромным хозяйством, лежа в постели, к которой, словно к центру ее Тверской империи, приходили люди, чтобы получить оценку хозяйки и распоряжения на дальнейшее.
Кровать Полторацкой, если в том была надобность, выносилась туда, где шли работы, убирался урожай, шло строительство, и хозяйка таким образом была в курсе всего, что творилось вокруг.
Сила ее воздействия на людей оставалась прежней, никто не смел ослушаться, ни взрослые сыновья, ни дочери-невесты.
У Полторацких было 22 человека детей. Видимо, у Агафоклеи Александровны не только характер был железным, но и здоровье. Ее детство прошло без учителей и гувернеров. Эти упущения она в отношении собственного потомства решила исправить. По свидетельствам современников, молодые Полторацкие получили прекрасное воспитание, были людьми вполне светскими, владели европейскими языками, знали литературу, музицировали. О многом говорит их круг общения. Это Г.Р. Державин, Н.А. Львов, Н.М. Карамзин, В.П. Стасов. Большая дружба связывала Полторацких и с А.С. Пушкиным.
Дети Агафоклеи Александровны могли бы стать очень богатыми людьми. Вероятно, их мать понимала, насколько этого мало для жизненного успеха, и, не жалея денег, отправляла сыновей учиться за границу. Дмитрий Полторацкий, например, блестяще окончил Штутгартский университет, служил при русском посольстве в Лондоне, а потом, имея, видимо, материнские склонности, завел «образцовое хозяйство», которое славилось и за пределами Тверской губернии.
Петр Полторацкий служил при русском посольстве в Швеции. Один его брат возглавлял Монетный двор в Петербурге, другой - оружейный завод в Петрозаводске. Среди сыновей Агафоклеи Александровны был и предводитель тверского дворянства - на эту должность избирались люди только с безупречной репутацией.
Примечательно, что при деспотических замашках матушки все барышни Полторацкие вышли замуж по любви. Например, одна из дочерей Агафоклеи Александровны Елизавета пять лет дожидалась разрешения матери жениха на брак: будущая невестка казалась ей - и справедливо! - не слишком родовитой.
Зная, что мать любит настоять на своем, и желая обезопасить себя от возможных осложнений в выборе жениха, девицы Полторацкие иной раз пускались на хитрость. Присмотрев себе суженого, заводили с матерью разговор, отзываясь о нем с насмешкой и пренебрежением:
- Ох уж, этот N., маменька - сущий медведь. И зачем только вы его к нам пригласили? Ни обращения не знает, ни танцев, молчит себе, будто воды в рот набрал.
- А вам вертопрахов подавай, чтобы ваше приданое за картами тут же и растрясли, - отзывалась из шелковых подушек дальновидная мать. - Мне так, напротив, N. по душе. Умен, не болтун, нрава спокойного - чего еще надо-то? Третьего дня из Твери родня наша дальняя приезжала, так говорила, что он у нас из-за тебя только и бывает.
- Очень нужно…
- Вот и нужно! В девках хочешь остаться? У нас в округе-то женихов негусто. Столичного же к себе не пущу - обдерет как липку, да и был таков. Ты слышишь ли, что мать говорит?
- Лучше в девках остаться.
- Ах, дура! Ну, смотри же у меня, коли N. не будет тобою привечен: взглядом ли, разговором… Понятно тебе?
Для полноты картины всхлипнув, влюбленная дочка с покорностью отвечала:
- Воля ваша, маменька. Разве я вас ослушаться осмелюсь? Как скажете, так и будет.
