© НИКИТА КИРСАНОВ (ИНФОРМАЦИОННЫЙ ПОРТАЛ «ДЕКАБРИСТЫ»)

User info

Welcome, Guest! Please login or register.



В.С. Колесникова. «Гонимые и неизгнанные».

Posts 31 to 40 of 43

31

Глава 5

Годы 40-е, деятельные

Подробности - в письмах

Для Павла Сергеевича Пушкина наиболее активными и деятельными были 40-е годы - века и его жизни. Они совпали с биологически самыми зрелыми и плодотворными годами, когда на какие-то короткие земные мгновения встречаются мудрость умелой зрелости и возможности энергической юности. Пришлись эти годы и на относительно благоприятный духовно-материальный период. Сбылись надежды и желания Павла Сергеевича: рядом, всего через несколько улиц, жила любимая, друг, духовная сестра. И прежнее казематское дружество окружало его - к этому времени окончательно сложилась их декабристская тобольская колония.

Кроме М.А. Фонвизина, С.Г. Краснокутского, в 1841 году в Тобольск перебрались Анненковы, в 1842-м П.И. Свистунов с женой, позднее А.П. Барятинский, С.М. Семенов, Ф.М. Башмаков. Недалеко от города жил М.М. Спиридов. В 1845 году, после смерти Н.М. Муравьева, в Тобольск переехали А.М. Муравьев с женой и детьми и Ф.Б. Вольф. До 1843 года в Тобольске жил В.И. Штейнгейль, затем был переведен в Тару, а с 1853 года снова обосновался в Тобольске.

Надо сказать, что декабристская артель, разбросанная в 30-х годах по Сибири на расстояния, недоступные общению, постепенно - через длительные "миграции" и бесконечные хлопоты близких - сбивалась к 40-м годам в "колонии".

Иркутская - одна из многочисленных - объединила живших в самом городе и ближних окрестностях Волконских, Юшневских, Трубецких, М.С. Лунина, братьев А.И. и П.И. Борисовых, Н.А. и М.А. Бестужевых, Н.М. и А.М. Муравьевых, Ф.Б. Вольфа, братьев А.В. и И.В. Поджио.

В начале 40-х годов к ялуторовским колонистам И.Д. Якушкину, М.И. Муравьеву-Апостолу, Н.В. Басаргину, А.В. Ентальцеву, В.К. Тизенгаузену присоединились Е.П. Оболенский и И.И. Пущин.

Менее многочисленные колонии расположились в Кургане, Красноярске. Немало одиноких поселенцев по разным причинам не смогли воссоединиться с товарищами. Крайняя бедность заставила, например, остаться в Петровском заводе И.И. Горбачевского.

Места проживания определились для всех. Но в таком мирном для других понятии "оседлая жизнь" был для декабристов неизбывный трагический смысл: жизнь на одном месте в неволе, в звании государственных преступников. Шли годы, выстраиваясь в колонны по десятилетиям, и не виделось конца мрачным этим редутам. А тем временем декабристские ряды заметно - с каждым годом редели. В письме Д.И. Завалишину от 24 апреля 1848 года И.И. Пущин писал с горечью: "Мы не на шутку заселяем сибирские кладбища".

В 20-х годах не стало Ф.П. Шаховского, А.И. Шахирева, Б.А. Бодиско. 30-е - унесли 15 товарищей; их поделили ненасытный Кавказ и необъятная Сибирь.

Траурный список 40-х годов открыли С.Г. Краснокутский и Н.А. Бестужев, И.Б. Аврамов, В.Н. Лихарев, Я.М. Андреевич, В.П. Ивашев. А всего в нем 29 декабристов. Осиротела декабристская семья М.С. Луниным и Н.М. Муравьевым, В.К. Кюхельбекером и А.П. Юшневским, А.И. Якубовичем и А.З. Муравьевым, И.В. Поджио и А.В. Ентальцевым...

Впереди был такой же многочисленный смертный "покос" - годы 50-е унесли ещё 23 декабриста. Среди них М.А. Фонвизин, братья А.И. и П.И. Борисовы, Н.А. Крюков, В.С. Норов, В.Л. Давыдов...

Каждый год уносил все новые жизни. Но самыми скорбными стали 1837-й и 1839 годы: погибли три воина, любившие Отечество больше жизни; три стражника, не дававшие погрузиться ему в сон; три поэта, воспевшие Отечество и будившие духовные силы его. Три Александра погибли в эти два года - Пушкин, Бестужев-Марлинский и Одоевский.

Безнадежность неволи остающихся (к 40-м уже не ждали монарших милостей) ещё больше сближала сибирских затворников. Достаточно познакомиться с их перепиской 40-50-х годов, чтобы понять, какой теплой заботливостью о здоровье и делах, детях, семьях, а потом и вдовах товарищей одаривали они друг друга, какими близкими и родными стали слова "наши", "наше", за которыми единый смысл - "наша декабристская семья". О том, как жила эта семья в годах 40-х, - письма П.С. Бобрищева-Пушкина. А несколько фрагментов из воспоминаний о нем современников и писем декабристов - скупой комментарий к его собственной жизни.

М.Д. Францева писала: "В Тобольске его не иначе звали, как другом человечества". Эта оценка - не преувеличение.

Трудами были заполнены дни его. И эти труды, и время, и занятия принадлежали не ему - людям. Павел Пушкин имел большую врачебную практику, занимался ремеслами. Более года (1842-1843) вынужден он был служить в Тобольской строительной комиссии. Вместе с М.А. Фонвизиным переводил труды швейцарского богослова Ж.Ф. Остервальда, главным образом его книгу "Размышления о Священном Писании" (Женева, 1723). Продолжал Павел Сергеевич писать басни и стихи. Много времени отдавал хлопотам по Малой декабристской артели - он был одним из казначеев, распределял и пересылал деньги нуждающимся товарищам во все концы Сибири.

Однако важнейшими из множества дел и занятий П.С. Бобрищева-Пушкина, видимо, были перевод "Мыслей" Б. Паскаля и врачебная практика. Письма и воспоминания декабристов и их друзей-сибиряков в дополнение к письмам самого Павла Сергеевича дают достаточно полное об этом представление, как и о жизни его в годах 40-х.

И.И. Пущину

7 мая 1840 года, Тобольск

Из письма Ивашева и Басаргина вижу, любезный друг Иван Иванович, что вы что-то расхворались не на шутку. Нам всем страх эта новость неприятна, тем более что Басаргин пишет, что у вас нет в Туринске ни одного медика, который хорошо знал бы свое дело. По всем признакам, которые Басаргин обозначил, мы с Барятинским обращались к здешнему отставному медику Дьякову, который и мне и многим кажется смыслящим хорошо свое дело.

Он полагает, что биение сердца у вас геморроидальное, он вам советует строгую диету - не только в количестве, но и в качестве.

(Павел Сергеевич перечисляет подробно все лечебные средства, процедуры и строго диетический режим и состав питания. - Авт.)

В.Л. Давыдову

10 мая 1840 года, Тобольск

Письмо ваше от 6 апреля, любезный Василий Львович, живо перенесло меня в Красноярск, где я прожил более 6 лет. Хотя я доволен, что меня перевели сюда, но с удовольствием воспоминаю и о Красноярске.

Что же вам сказать о себе? Я, слава Богу, здоров.

От Басаргина и от Пущина имеем свежие известия. Они все здоровы, кроме бедного Пущина, который сурьезно хворает, так что, по словам Басаргина, исчезла вся его обыкновенная веселость. Это страх нас всех огорчило - и помочь в Туринске некому. Я советовался здесь по описанию болезни с довольно искусным медиком и послал ему на прошедшей почте наставления и рецепты.

На нынешней почте я послал от Бриггена к Мозгалевскому в Минусу 200 р. денег. Уведомьте, пожалуйста, когда они получатся в Красноярске, ибо от них долго ждать ответа.

Прощайте, мой любезный и почтенный Василий Львович. Обнимаю вас от всего сердца и целую ручки у добрейшей Александры Ивановны. Васю, Сашу, Ваню и Леву (именно тогда, как великая баловница Александра Ивановна будет убаюкивать) прошу расцеловать.

Е.П. Оболенскому

9 августа 1840 года

Письмо твое, милый друг Евгений Петрович, я получил уже не в Красноярске, а в Тобольске, куда переселился 14 февраля вместе с братом. Эта милость была мне сделана по просьбе батюшки. Я год этого желал и ожидал, и вот Господь исполнил мое желание. Хотя я самого себя привез сюда, но все-таки я был доволен своим новым положением во многих отношениях.

Во-первых, потому, что соединился опять с людьми, которых люблю. Во-вторых, в Красноярске со всяким днем возвышалась такая дороговизна, что при моих способах надо было или голодовать, или отягощать добрых людей своею тягостию.

Ты пишешь, любезный друг, что тебе приятно воспоминать меня таким, каким ты меня знал. Что сказать тебе на это? Конечно, и теперь и всегда и я, и ты, и все мы в руках Божиих.

По твоим письмам, которые я читал у Пущина, вижу, любезный друг, что ты скучаешь и тяготишься своим положением, хотя в твоем письме ко мне этого ещё не было заметно. Мудреного тут ничего нет; иногда один порыв ветра столкнет с места самый покойный корабль, который мечтал быть уже в пристани, если Богу угодно, чтобы он носился. И чем восприимчивее его паруса для хорошего ветра, тем скорее увлекается и бурею. Но моряки говорят: кто не бывал на море во время бури, тот не моливался; а я скажу: кто не стаивал на краю погибели, тот ещё не знает о безусловной преданности Богу. А кто не принужден был решиться погибнуть по воле Божией, в том Бог ещё не царствует, ибо у него есть ещё собственная воля.

Первое я отчасти испытываю на самом себе, второе видел своими глазами и прославил силу Божию, которая в немощи совершается. Хотя я не в том нахожусь состоянии, чтобы видеть все ясно, однако не могу не видеть, любезный друг, что душа твоя соскочила с прежнего места.

И.И. Пущин - Е.П. Оболенскому

4 сентября 1840 года

Барятинский давно собирается к тебе писать. Положение его совершенно то же, что и прежде: безгласен, как буква "ъ". Финансовые его обстоятельства также не в блестящем виде. Живет вместе с Бобрищевым-Пушкиным, который хозяйничает за него и за себя: при малых своих способах он всегда умеет сводить концы с концами. Не всем нам дано это искусство, как я убеждаюсь из собственного своего опыта.

П.С. Бобрищев-Пушкин - И.П. Пущину

20 генваря 1841 года

Воображаю себе впечатление, которое сделало на вас в Ялуторовске известие о смерти Ивашева, любезный друг Иван Иванович. Вы как будто это почувствовали, когда собирались ехать до праздника, вы бы тогда за-стали еще. Вероятно, приближение дня кончины Камилы Петровны играло тут также немалую роль. Одним словом - бедные малютки, хотя у них и остались добрые тетки, но все это не отец и не мать. Насчет же их необходимо выбраться отсюда, мне кажется, Марья Петровна должна бы и со своей стороны просить прямо, кроме хлопот со стороны родственников.

Барятинский просил меня, чтобы я ему сказал, когда буду к вам писать. Но я теперь наскоро пишу у Михайлы Александровича, а квартира наша далеко. Совестно посылать, да и теперь он, верно, спит, потому что близко 6 часов.

Вы, может быть, удивитесь, что я сказал далеко наша квартира. Точно, далеко - за Абрамовым мостом. Нас купившая прежний дом вдова-протопопица выжила, как выживают в такие морозы одних тараканов, и мы вчера переехали на другую квартиру, в которой нет ни одной большой комнаты, но все клетки только довольно уютно расположенные.

Благодарю за Архипова, без вас, вероятно, он никогда бы не явился. Он теперь у нас, доволен, да и нам за один гривен не найти такого слуги, который может служить по привязанности, а не из одной корысти.

И.И. Пущину

14 февраля

Вот и опять надо оставить свою лень и написать к вам с добрым Дмитрием Ивановичем несколько строк, любезный друг Иван Иванович. Книги ваши я получил после письма ден через шесть. Теперь они уже у Петрашкевича, за исключением половины газет, которые читает Барятинский.

Паскаль у меня приходит к концу, т. е. в переписке, но ещё надо перевести две большие главы, как скоро кончу, перешлю к вам. Наталья Дмитриевна вам писала, должно прийти письмо через монахиню, которая поехала в Ирбит. Барятинский сам хотел к вам написать с Францевым - наше хозяйство в том же виде. Алексеем я покуда очень доволен. Главное, что все делает по доброму желанию и не бывает пьян.

В понедельник после масляницы нас перепугал пожар соседнего дома, так что мы было стали выбираться. Но его затушили, кончилось одним большим сараем с сеном и мукою, который, однако, успел сгореть. Главное, я боялся, чтобы этот случай не разохотил брата бродить по улицам, ибо и он был на пожаре. Однако, слава Богу, это не обратил в привычку - и он по-старому сидит дома, а я разношу пуки стихов в Симбирск и к прочим.

13 мая

Узнал, что Лунина увезли в Нерчинск, вероятно за его бравады в письмах. Каким-то образом тут потерпели ксендз и какие-то два учителя. Якубович просится на прииски.

26 мая

Мы получили ответ из Омска. Пишет Штубендорф, что действительно был запрос К., нет ли препятствия перевести (в письме стоит пробел, вероятно, потому, что Штубендорф позабыл фамилию Оболенского), в Туринск. Так как вас нельзя перевести в Туринск, следовательно, дело идет об Оболенском, потому что Михайло Александрович ни о ком другом их не спрашивал.

Скажите Анненкову, что деньги его будут непременно отправлены к нему завтра, я уже видел предписание к казначею, который их не задержит. Ноты ваши отданы по принадлежности. Только вы бедную Ольгу Ивановну ввели ими в страшное положение. Когда разрезали посылку и увидели ноты, то спросили у нее, давно ли она играет на фортепианах. Она так потерялась, что говорит: "Это не для меня, для моей дочери". - "А, так ваша дочка нынче играет на фортепианах?" Бедная старуха говорит, что она от стыда не помнит, как вышла из почтамта.

Такого рода вещи лучше было бы адресовать на имя поэта. Стихи с нотами гармонируют, а ноты с Аленой Ивановной в такой дисгармонии, что хоть кому покажется странным.

Вы напрасно на меня дуетесь и не хотите писать особых писем. Во-первых, я не сочиняю к вам писем, а говорю, как на ум взбредет. Не помню порядочно, что вас могло озадачить. Помню только, что я говорил вам что-то под влиянием мысли, при которой я представил себя на вашем месте с необходимостью писать во все стороны, а совсем не в том дело, чтобы переписка с вами меня тяготила. Если бы это было так, я бы сказал об этом попроще, а не окольными дорогами.

Слава Богу, что детям выходит позволение ехать. К какому-то сословию их припишут? Вероятно, по случаю этой просьбы собирают теперь сведения о всех детях государственных преступников. Хотят, конечно, ими распорядиться. Только бы не причислили к кантористам. Чего доброго?

Наталья Дмитриевна будет вам писать после, а теперь кланяется дружески, равно и Михайло Александрович, который сейчас отправился по духовной части хлопотать за какого-то мальчика о принятии в семинарию, а я у него пишу.

Е.П. Оболенскому

29 мая 1841 года

Спешу, любезный друг Евгений Петрович, уведомить тебя поскорее о том, что я недавно узнал касательно вашего соединения с Пущиным. С месяц тому назад или недели три был запрос к нашему генерал-губернатору, нет ли какого препятствия о переводе тебя в Туринск. Разумеется, князь отвечал, что нет, - следовательно, месяца через два или три мы можем с тобою увидеться. Когда меня переводили сюда, то спрашивали в конце ноября, а бумага обо мне пришла в Иркутск в конце генваря. Одним словом, кажется, ты можешь уже исподволь приготовляться к отъезду, а Пущин встретит тебя - я уже уведомил его. Ему эта новость будет приятна, но не столько, как если бы вас соединили под Иркутском: Восточная Сибирь ему больше нравится. Вот, любезный друг, после двух с половиною лет и мы с тобою хоть ненадолго, а увидимся.

Вероятно, тебя везде будут держать сколько возможно: около Иркутска, в Красноярске; да и к нам когда попадет эта птичка, то нескоро из рук наших вырвется.

К Александру Лукичу я давно не писал, обними его за меня, когда его увидишь. Мир раздирает его теперь на части. Но Господь с людьми своими и свое строит, и свое попускает часто, очень часто непостижимое для ума.

И.И. Пущину

3 июня

Спешу воспользоваться ещё этою почтою, любезный друг Иван Иванович, чтобы уведомить вас о том, что позволение детям получено из Омска третьего дня, но губернатор не спешит посылать его, ибо оно нисколько вперед не подвинет бедных малюток. Дело вот в чем. К. пишет Лад.: "Прошу В.П. объявить детям о позволении им выехать к родным, причислив их к податному состоянию. Но как вы, вероятно, затруднитесь отпустить их бабушке, о которой мне ничего не дано знать, то извещаю вас, что я вошел об этом в сношение с графом Бенкендорфом". Видите ли, что я прав. Я писал вам и советовал Марье Петровне самой о себе хлопотать. Дети безгласны, а ей следовало подать самой голос. Если она не написала еще, то нехудо ей обратиться как можно скорее с просьбою. К. может ускорить дело, а иначе оно может ещё протянуться месяца два-три.

Если до вас не дошли ещё слухи о прошениях, то скажу вам, что из нашей губернии 10 поляков совсем прощены. В Тобольске Шредуч, Ерновский и Звонковский. У вас никого. Петрашкевичу с компаниею позволено вступить по Сибири в службу. И многим русским чиновникам, которые были здесь не по политическим делам, позволено возвратиться. В том числе 80-летнему грузинскому священнику, который так слаб, что вряд ли доедет.

16 июня

Вы, я думаю, получили уже неделю тому назад официальное уведомление о детях (Ивашева. - Авт.), и Анненков о своем причислении к губернскому совету.

Петрашкевич определился в приказ, обрил уже усы и, кажется, будет получать 300 р. жалованья, покуда не более. Об Оболенском ещё ничего нет. Ожидаем другой месяц генерала Фалькенберга. Авось либо объяснит что-нибудь о Лунине, о котором мог узнать не только сам по себе, но и от Руперта, который недавно проехал из Москвы в Иркутск.

Мы опять на новой квартире - недалеко от Сыромятникова дома. Большой дом, 8 комнат, и совершенно на две половины живем: мы с Алексеем и Пугачевчихой, которая переменилась, Барятинский - с двумя стариками. Комнаты у нас славные, а цена та же - 200 р. в год, так что можно бы принять вас или Оболенского в случае проезда, если бы брат не стал досаждать "доставлением куда следует".

Барышни третьего дня уехали с Покровского и вам кланяются. Ершов написал им на дорогу стихи, которые перешлет вам Наталья Дмитриевна в свое время. А я теперь вожусь - разбираю дело Алексея Архипова. Мне хочется его освободить от осуждения совершенно беззаконного. К будущей почте приведу это в порядок и пришлю к вам на ревизию копию с прошения Смоленской уголовной палаты, которая действует вроде Шемякина суда, выписку из приводимых законов. Приведите просьбу в законный вид и дайте совет, кого просить - прямо ли Сенат, или графа Бенкендорфа, или министра юстиции.

Родные наши примолкли - и, кажется, никто ничего не смеет просить. Басаргина и деточек обнимите. Анненковым кланяюсь.

И.И. Пущину

14 июля

Скажу вам с этою почтою несколько слов, любезный друг Иван Иванович. Во-первых, теперь будет с кем и на словах посоветоваться о деле Архипова. Вчера прикатил к нам Степан Михайлович в советники губернского правления на место Серебрянникова. Если придет теперь ко мне, то заставлю его приписать к вам хотя две строки. Об Оболенском точно был запрос князю, а не об вас туда. Но почему медлится его перевод, непонятно. Столько же, как и причина, по которой он не получает ваших писем и на мои не отвечает.

П.Н. Свистунову

27 генваря 1842 года

Поздравляю вас от всего сердца, любезный Петр Николаевич, с началом новой для вас жизни и желаю искренно и от всей души, чтобы оно было началом счастья для вас на земле и посевом для жизни будущей.

В самый тот день, как, по последнему вашему извещению, должна была быть ваша свадьба, т. е. 25 числа, я принял в свое ведение нанятой вами дом. Скарлетовы 25-го отправились, а сего дня у меня уже пошла в доме работа. Плотники рубят, а печники уже месят глину.

Напишите заранее, когда вздумаете выехать, чтобы можно было протопить дом хорошенько, хотя я полагаю и всегда его протапливать понемногу, чтобы совсем не остыл.

Наши все здоровы. На свадьбу Анненковы не поехали к вам, потому что надобно решить в несколько минут или часов, а ему надо на это несколько дней. Время же было коротко. А сверх того, он возится со своим домом, бьется с работниками, которые ни шьют, ни порют.

М.А. Фонвизин - И.И. Пущину

Июль 1842 года

Несмотря на то что от министра вышло разрешение гимназии всякий год посылать в Казанский университет по 6 воспитанников: четырех для приуготовления к гражданской службе и двух для звания педагогов, но в нынешнем году гимназия, к стыду своему, посылает только двух, и то по настоянию Ершова, - а все от недостаточных математических знаний. Одного из посылаемых в нынешнем году Павел Сергеевич по моей просьбе приготовляет. Зовут его Лыткин - молодой человек, очень способный и прекрасно учившийся по всем предметам, кроме математики, и то по вине преподавателя. Павел Сергеевич хвалит его способности и в две недели надеется пройти с ним весь курс.

П.С. Пушкин - И.И. Пущину

23 июля

Воображаю вашу неожиданную радость, любезный друг Иван Иванович, после 16 лет увидеться с братом. Теперь надо так устраивать, чтобы он вас застал на обратном пути в Тобольске или, по крайней мере, в Ялуторовске, ибо слышно, что К. был запрос об этом последнем месте. Вы маху дали в ваших премудрых письмах с Евгением, просясь надвое, - разумеется, сделают меньшее, чтобы большее осталось на другой раз впереди.

Для икон напрасно вы ожидаете искусства. Кто, например, писал образы для Натальи Дмитриевны или моего Спасителя?

Второе поручение состоит в том, чтобы найти такого живописца, разумеется из хороших, который бы взялся за работу целого иконостаса для старухи Менделеевой, о которой вы, вероятно, слыхали. Ей хочется, чтобы живописец приехал сюда. Стеклянный завод её, где строится церковь, в 25 верстах от Тобольска. Если же такого охотника не найдется, то она согласна порядиться заочно по прилагаемому списку - доски будут доставлены. Опросите, любезный друг, кого следует и уведомьте меня, согласен ли кто будет взяться на том или другом условии и какую кто из них объявит цену за всю работу. Рисунки некоторых образов будут присланы отсюда. Наталья Дмитриевна теперь с ними возится.

Е.П. Оболенскому, И.И. Пущину

22 декабря

Любезные друзья Евгений и Иван Иванович!

Во-первых, от души поздравляю вас с великим праздником. Мы на этой неделе говели, т. е. Михайла Александрович, Наталья Дмитриевна. Никола сейчас отправился впятером с учениками к отцу на вакацию. Матвей Иванович, который дружески вас обнимает со всею любезною его душою, вероятно, пробудет ещё недели три.

Третьего дня получил я из дому письмо, в котором сестра моя пишет, друг Евгений, что она очень дружна с твоей сестрой Прончищевой. Для меня это приятная новость. Я не знал, что они не очень далеко живут от нас.

Ко мне вниз переходит Шенявский с товарищами. С Молодкиными не знаю что делать. Им, кажется, не будет пансиона. Надо их отправить в Россию. Не знаю, как это устроить, - у них ни шуб, ни денег, ни куска хлеба.

И.И. Пущину

27 сентября 1843 года

В хлопотах забыл было о кисточках - хорошо, что вы напомнили в последнем письме, любезный друг Иван Иванович. И немудрено, что я их до сей поры не купил, потому что я днем редко бываю в городе. Одна заря меня за валом встречает, другая провожает. Хорошо, хоть недаром трудимся - дело шло успешно и почти на полторы версты воздвигнут огромный вал. Скоро надеюсь все окончить. Тогда опять могу исполнять аккуратно ваши комиссии, а до тех пор не ручаюсь.

Когда работают от 40 до 100 поденщиков - ленивых, как бывает обыкновенно, надобно распорядиться, чтобы они не даром брали по 60 и по 40 рублей в день.

11 октября 1843 года

Вы спрашиваете, с чем поехал Штейнгейль: в денежном отношении он, кажется, не должен нуждаться. Он получал от откупа чуть ли не по 2 тысячи за свои там занятия. Да, кажется, и в Таре будет иметь подобное место. Тарский откуп под тем же управлением. Старик поехал довольно спокойно. Участие, которое все в нем приняли, ему было чрезвычайно приятно. Мы все получили от него по эпистолии. Перо его не притупилось. Кажется, и к вам теперь дошел его листок. Забываю послать вам для прочтения переведенную мною небольшую брошюрку.

П.Н. Свистунову

2 сентября 1844 года

По письму вашему, любезный Петр Николаевич, все было исполнено. Евгения Андреевна была принята, как у себя дома. Экипаж, стол - все было готово. Люди у вас все в порядке и дом также. Татьяны Александровны приказание передал няне - она по возможности исполнит его.

Вы, я думаю, уже видели из письма моего к Пущину о кончине Барятинского, который разнемогался во время вашего отъезда. 19-го числа он кончил жизнь. Признаюсь, я с радостью похоронил давнишнего своего приятеля, ибо верю, что это была самая благая минута для его приятия. Теперь скажу вам, что без вашего согласия - я от вашего лица положил в общий сбор на похороны его 30 р. - сумму, предназначенную на нынешний год ему в пособие, т. е. то, что вы дали бы ему без того за октябрь, ноябрь и декабрь.

Теперь надо будет общими силами устроить учиться бедного мальчика (внебрачного сына А.П. Барятинского. - Авт.), который покуда гостит у прокурора. Дай Бог ему здоровья - он во всем этом участвовал, как близкий родной и товарищ.

М.А. Фонвизин - брату И.А. Фонвизину

декабрь 1844 г.

Посылаю бумаги отцу архимандриту Макарию в Болхов. Передай ему следующий отчет:

1) перевод содержаний глав и размышлений, порученный мне о. Макарием, почти кончен: посылаю переписанные приложения к 4-м книгам Моисеевым остальные не замедлю доставить. Сначала перевод был буквальный, но, по совету Павла Сергеевича и с ним вместе, мы, избегая монотонности, сократили, выкинув повторения одной и той же мысли в некоторых местах. При том некоторым кальвинистским воззрениям автора старались мы придать православную окраску - частию по собственному чувству и убеждению (например, там, где касалось святейшего таинства евхаристии), частию же и потому, что ныне православие так называемое est б l'ordre du jour (в порядке дня), и цензура не пропустит ничего такого, что бы отзывалось Западом, хотя бы оно было и в духе христианском.

2) П.С. (Пушкин. - Авт.) посылает о. Макарию приложения к Евангелию от св. Матфея. Его перевод ещё менее буквален, нежели мой, и, мне кажется, лучше подлинника. Он переводит теперь приложения к Евангелию от св. Иоанна. Так как в приложениях к Евангелиям Марка и Луки у Остервальда поставлены почти те же размышления, что и на Евангелии от св. Матфея, то П.С. испрашивает у о. Макария благословения написать самому, что ему Господь положит на сердце.

П.С. Пушкин - М.И. Муравьеву-Апостолу

16 генваря 1845 года

Обращаюсь к вам с маленькою докукою, любезный Матвей Иванович. Вот в чем дело. Вы, я думаю, слышали, что племянник Василия Карловича Тизенгаузена Отто Густавович Тизенгаузен по причине болезни, продолжавшейся более полугода, был отставлен в апреле 1844. После того здоровье его восстановилось, но комиссарскому начальству неловко уже было опять принять его на службу, представив болезнь его неизлечимою. Между тем он с тех пор без места и без жалованья.

В ноябре или октябре он подал просьбу к князю об определении его по гражданскому ведомству. Князь спрашивал комиссариатское начальство. Оно отозвалось с хорошей стороны. Вследствие этого управляющий губернией представил его в ревизоры поселения на место одного чиновника Лазаревского, просившего отставки. Но как по новому положению Лазаревского до 1 генваря не могли отставить, то дело и затянулось.

Между тем г. управляющий губ., по-видимому, расположился представить на это место другого, но по просьбе прокурора обещал, отъезжая теперь в Тюмень, при свидании с князем представить опять Тизенгаузена на то же место. Но как на это вынужденное обещание вполне нельзя положиться, то бедный молодой человек снова может остаться как рак на мели.

Поговорите Бибикову, не может ли он в этом деле помочь. Его два-три слова Владимирову дадут заметить, что Тизенгаузеном интересуются. А потом, если может, попросить и самого князя, объяснив, что человек лишился пропитания невольно по одной болезни. Это будет доброе дело. И об этом довольно. Теперь скажу вам, что все наши, слова Богу, здоровы. Один Свистунов хилеет - за него принялся Дьяков. Авось либо несколько его поправит с помощью Божию.

С Востока приехал Казадаев и привез вести - но давнишние, ибо он жил два месяца в Томске. Сказывает, что Митьков опять поправился. Видел Лунина, который по обыкновению весел, но он не совсем верит этому наружному изъявлению - приметно, говорит, что положение его тягостно. Однако прощайте, любезный друг Матвей Иванович, прошу поцеловать ручку у Марьи Константиновны. Поклонитесь всем нашим.

А.Л. Кучевскому

7 марта 1845 года

Давно, давно не писал к вам, мой любезный Александр Лукич. Хотелось что-нибудь послать, но собственные недостатки не допускали, и теперь бы не имел чем поделиться из иждиваемого мною, если бы сам небесный Распорядитель, которому принадлежит все и всё, не представил мне указания послать вам пятьдесят рублей ассигнациями. А потому и примите их не как от меня, но от Него, заботящегося о всех, а особенно о душах, через веру ему принадлежащих.

Давно ничего не знаю о вас, мой любезный, но уповаю, что Господь вас никогда не оставит и во всех состояниях сохранит залог жизни во всех, кому он дал.

Что же сказать вам о себе - право, ничего нет доброго, а греховного много, и даже тяжело греховного. Но и что же тут удивительного: земля всегда земля и прах всегда прах. Но Господь всегда и везде тот же, он так же свят, правосуден и милосерд. Милосердие ли его или правосудие прославится и в отношении моей грешной души. Я должен быть равно доволен. Говорю должен, потому что не чувствую ещё в себе этой бескорыстной готовности принимать одинаково волю Божию во всех её направлениях. Понимаю, что так надобно любить Господа, и между тем люблю только свое я - мерзкое и грешное.

Брат мой все в одном положении, но тих и спокоен, и за сие слава Богу. 75-летний старик мой батюшка ещё жив, а матушка ещё скончалась в 37-м году. Четыре брата продолжают служить. Один по болезни, похожей на болезнь здешнего брата Николая, года три живет в отставке дома, и единственная оставшаяся сестра девица успокаивает теперь отца старика.

Затем прощайте, мой возлюбленный Александр Лукич. Христос с вами. Остаюсь много любящий вас П. Пушкин.

О Беляевых, Крюкове Н. и Кирееве давно ничего не знаю. Оболенский живет тою же жизнью в Ялуторовске. Петр Николаевич Свистунов, который стал мне близок по вере, вам кланяется.

В.К. Кюхельбекеру

22 апреля 1845 года

(Приписка в письме П.Н. Свистунова к Кюхельбекеру)

Христос воскрес! Любезный друг Вильгельм Карлович, поздравляю с тем же приветствием Дросиду Ивановну и всех наших. Малюток ваших целую. Два листка ваши получил, но писать теперь нет время - вдруг случилась эта оказия - у казаков лошади готовы, и надо кончить. Обнимаю вас, мой милый друг. Христос с вами. Будьте здоровы и благополучны. Любящий и уважающий вас

П. Б.-Пушкин

20 июня

(Приписка в письме М.А. Фонвизина к Кюхельбекеру)

Не сетуйте на меня, любезный друг Вильгельм Карлович, что я так долго молчал. С самой Пасхи хворал. Около Николина дня было поправился, но по неосторожности простудился. Возвращение болезни в новом виде чуть-чуть не отправило меня на тот свет. Нервическая скрытная лихорадка совершенно было меня задавила. Теперь, слава Богу, брожу, пользуюсь воздухом, но все ещё прежнее здоровье не возвратилось - остатки спазматического кашля все ещё теснят ослабевшую грудь.

"Ижорского" вашего привезли в самое то время, как я был в самом плохом состоянии. Свистунов тоже лежал врастяжку от спинной боли, и мы вдвоем представляли настоящий лазарет, а Татьяна Александровна сестру милосердия. Вот почему мы не успели прочесть вашего "Ижорского", тем более что на третий же день представился случай отправить его к Ивану Ивановичу, к которому он был адресован.

Вы пришлете его нам после, а может быть, Бог даст, что и сами скоро к нам переселитесь. Болезнь моя причиною, что я до сей поры и не приготовился ещё исполнить ваше желание прислать вам нечто из моего маранья. Все наши теперь здоровы, Наталья Дмитриевна только иногда прихварывает. Дружески приветствую Дросиду Ивановну и малюток ваших целую. Обнимите за меня Басаргина и поклонитесь Александру Федоровичу. Дружески жму вам руку и обнимаю от всей души. Преданный вам П. Б.-Пушкин.

А.Л. Кучевскому

5 марта 1846 года

Давно ничего не знаю о вашем житье-бытье, любезный Александр Лукич. Давно и сам не писал к вам. Последнее письмо ваше, в ответ на мое, получил ещё в начале лета при выздоровлении от тяжкой болезни, которая едва не сделалась последнею. Что же сообщить вам о себе? С прибавлением лет чаще посещают и хворости. А о сокровенном человеке не знаю, что и сказать вам, не знаю, умер ли он и проходит сень смертную - ничего не ведаю. О Евгении сообщу вам, что он женился в Ялуторовске на простой девушке, и, как видно, не без указания Божия. Дай Бог счастия этой доброй душе. По его распоряжению посылаю вам 50 рублей, примите и от моей скудости лепту. Всего вы получите семьдесят пять рублей, необходимых на ваши крайние нужды.

Христос с вами, мой любезный во Христе отец и брат. Обнимаю вас от всей души, поручаю себя вашим молитвам и, поздравляя с приближающимся великим праздником, остаюсь многолюбящий и почитающий вас слуга П. Б. Пушкин.

32

[img2]aHR0cHM6Ly9wcC51c2VyYXBpLmNvbS9jODUzNjI4L3Y4NTM2Mjg4ODcvODc1MzMvOFRrOURYNjB2RmcuanBn[/img2]

Мария Сергеевна Бобрищева-Пушкина, сестра декабристов. С акварели Е.С. Озеровой. 1840-е. До 2017 г. в собрании Евгении Михайловны Величко.

33

Глазами души современников

Авторы этих воспоминаний - сибиряки. Они знали П.С. Пушкина с детства и были общими воспитанниками декабристов, много сделавших для их образования и духовного воспитания. Павла Сергеевича они, как и все дети, знавшие этого удивительного человека, любили более всех, потому что хорошо чувствовали добрую, чистую, детски доверчивую христианскую душу. Через всю жизнь пронесли они светлое и доброе о нем воспоминание, и уже в зрелые годы память сердца подсказала им идею написать - пусть короткие - мемуары. Они тем более дороги, что это одни из немногих воспоминаний о П.С. Бобрищеве-Пушкине.

М.С. Знаменский

Тобольск в 40-х годах

...Я остановился среди улицы, обратив свое внимание на странную массу, двигавшуюся ко мне: это был экипаж Павла Сергеевича Пушкина, товарища по ссылке ялуторовских моих друзей. Павел Сергеевич Пушкин был механик, столяр, шорник, портной, маляр, доктор и проч. и проч., и продукты всех этих его разнообразных талантов двигались теперь ко мне, стоящему среди улицы. Ближе всего ко мне находилась маленькая мухортая лошадка, прозванная Коньком-Горбунком. В прежнее время Горбунок этот возил воду, но нашел на него горький час - захворал. Неблагодарный водовоз решился продать общего поильца и честного своего кормильца татарам на съедение, но явился Павел Сергеевич, и превращение коня во вкусные пельмени отложилось на не-определенное время.

Пушкин купил больную лошадь вместе со сбруей. Первую вылечил, вторую починил; затем он принялся сооружать себе экипаж, задавшись при сооружении двумя задачами: доставить легкость Горбунку и удобство себе. Достиг ли он первого - не знаю, но что касается до удобства, то качка действительно была умилительная. Если бы Павел Сергеевич сколько-нибудь дорожил тобольским общественным мнением, то задался бы ещё третьей задачей: сделать экипаж свой менее эксцентричным. Но Пушкин об общественном провинциальном мнении не заботился и предоставил всякому сколько душе угодно острить над высокой качающейся машиной, влекомой маленькой лошадкой.

- Что, Миша, сражаться хочешь? - обратился он ко мне, кладя вожжи на колено, причем Горбунок мгновенно остановился и вопросительно смотрел на меня, словно желая повторить вопрос хозяина.

- Нет... Я не хочу... В нас вон гимназисты...

- Ну, тут и без тебя справятся, - добродушно улыбнулся он мне, садись-ка, ты ещё не катался на Горбунке.

Уцепившись за его большую руку, взмостился я на высокую тележку, и двинулись мы далее, умилительно покачиваясь.

- Ну что, мой оратор, как идет наука?

- Наука идет ничего...

- Ну а латынь?

Касательно латыни счел долгом позамяться и молчать...

В таком-то катехизически-вопросительном духе мы совершили свою поездку и прибыли к воротам нашего дома. Павел Сергеевич поцеловал меня и помог спуститься с своей колесницы.

- Ну что, принимаете крупинки? - обратился он к раскланивающейся в окно моей тетке.

- Да, кажется, меньше болят... Вчера уж выдернуть хотела.

- Погодите выдергивать... Я завтра заеду.

И Конек-Горбунок, плавно покачивая, повез далее массивную фигуру милейшего Павла Сергеевича...

"А интересно знать, чья взяла?" - думал я о битве и от битвы перехожу к экипажу Пушкина, мысленно следуя за ним, вхожу в маленькую комнатку Павла Сергеевича, в которой едва помещается кровать, комод, два стула и два стола, заваленные разными разностями: тут книги, клей, краски, стамески, пилки, игрушечный домик с садиком, изготовленный им Машурке, воспитаннице своих товарищей Фонвизиных...

*  *  *

- Вот наш Кит едет, - заметил Попов...

Передо мной красивый вид разбросанных домов, мостов и церквей нижней части города, перед домом - спуск в эту часть Тобольска, и оттуда показывается и растет по мере приближения, колоссальный гриб. Это не что иное, как Павел Сергеевич Пушкин, прозванный у Фонвизиных Китом, на высоте своей оригинальной колесницы, прикрывшийся по случаю жаркого полдня красным зонтом и таким образом уподобивший ансамбль своего движимого имущества гигантскому мухомору, подъезжающему к воротам фонвизинского дома.

У крыльца, без всякого намека со стороны хозяина, Горбунок остановился, дал время спуститься своему хозяину на землю, свернуть свой зонт и уложить в тележку. На все эти хозяйские манипуляции он смотрел без всякого нетерпения, повернув свою голову набок. Когда же увидел, что Павел Сергеевич двинулся на крыльцо, он счел себя вправе поворотить направо за оранжерею, где всегда находил приготовленное для него сено.

- Ну, здравствуй, Машурка. - И Пушкин принялся целовать выбежавшую встречать его Машурку.

- Здравствуйте, - и такое же целование с другими.

- А, Филипьевна, друг мой, приехала? - И маленькая женщина совсем скрылась в его колоссальных объятиях...

Покончив свои приветствия поцелуем с Наташенькой, Павел Сергеевич отправляется в кабинет хозяина...

- ...Ведь Свистунов болен... Я не спросила, как он себя сегодня чувствует? - Вопрос этот Наталья Дмитриевна как-то вяло адресует к Пушкину.

- Ему хуже, - отвечает коротко и мрачно Павел Сергеевич...

Нисколько не интересным показалось мне письмо, полученное во время обеда Пушкиным от председателя Вольдемарова, в котором гомеопатический пациент Вольдемаров интересовался знать у своего гомеопатического доктора Пушкина, не холера ли у него, или простое последствие употребленных им вчера грибов. Для большего уяснения этого вопроса Вольдемаров приложил рисунки, изображающие вещи, не принятые изображать.

Рисунками этими завладел Анненков и желал знать у хохочущей и отвернувшейся от рисунков к Татьяне Филипьевне Наташеньки, есть ли у почтенного Вольдемарова способность рисовать с натуры? Он же, Анненков, полагал, что при большой практике из Вольдемарова выйдет замечательный художник, хотя и специальный, процедил он и возвратил бережно листок Пушкину...

Обед кончился, и Пушкин, тотчас же собравшийся домой, ссылаясь на необходимость быть около больного Свистунова, дал и мне предлог проститься.

- Поедем вместе, Горбунок тебя довезет, - остановил меня Павел Сергеевич в передней и снова обратился к провожающей его Наталье Дмитриевне: - Я говорю, что он болен, серьезно болен; вам следует его навестить.

- Мне следует его навестить, - говорит Наталья Дмитриевна, отбивая такт своим словам серебряным лорнетом... - Это Господь его наказывает (удар лорнетки по ладони). Он в последнее время совсем Бога забыл. - Ударившаяся лорнетка раскрывается. - Я молилась, горячо молилась, чтобы Господь напомнил ему о себе. Моя молитва услышана.

- Так вы не навестите его, если он и умирать будет? - спрашивает грустно Пушкин взволнованным, дрожащим голосом.

- Теперь от этой болезни он умирать не будет... Я знаю...

*  *  *

У окна за своим письменным столом сидит она (Н.Д. Фонвизина) с пером в руках. Ее решительный профиль, напоминающий красивого мужчину, сегодня ещё более поражает отсутствием женственности. Наталья Дмитриевна положила перо и с выражением не то тоски, не то боли схватилась руками за голову, склонилась к столу и оперлась на него локтями. Лицо её уже не поражало мужественной решительностью - это было страдальческое лицо женщины.

Такое необычное её выражение встретилось с не менее необычным выражением суровости и взволнованности на благодушном лице Павла Сергеевича, поднявшегося снизу.

- Здравствуйте... Что?

- Что это вы делаете?

- Пишу письма.

- Не то, не то, - заговорил он, волнуясь. - Что вы вообще делаете? Что вы со Свистуновым делаете? Вы убили его...

Он остановился. Перед ним, словно статуя, поднятая пружиной, стояла бледная Наталья Дмитриевна с выражением испуга в широко открытых глазах.

- Он умер? - прошептала она бледными губами.

- Слава Богу, нет... Но ему хуже... доктора потеряли надежду.

- А, доктора! - вздохнула она, словно после обморока, и тихо опустилась на свой табурет. - Доктора... Маловер вы, маловер! Я знаю, что я делаю. Да, знаю. Вы думаете, мне это легко, но я делаю, делаю для спасения души его. Для вас страдание тела выше, больше значит, чем смерть его бессмертной души.

Павел Сергеевич вздыхал, на его глазах были слезы. Тяжело было его мягкой душе делать кому-либо укоры, тем более своему нежно любимому другу, но он превозмог себя, и между Пушкиным и Натальей Дмитриевной завязался спор: укоры в жестокости к ближнему встретились с укорами в губительной поблажке телу в ущерб душе.

Минут через пятнадцать ступеньки лестницы, ведущей из мезонина вниз, грустно скрипели под шагами грустного Пушкина, идущего в кабинет Михаила Александровича, с которым он, перебросившись несколькими фразами и отказавшись от чаю, простился и пошел к Горбунку, удивленному таким коротким визитом и недовольному, что его оторвали от такого душистого сена, которого он, однако, захватил изрядный клок...

...Калистов рылся в своем древлехранилище, со дна которого достал... тетрадь, взвеселившую меня с первой же страницы: вся она была зарисована... знакомыми лицами: ректор с тростью, инспектор с своим длинным носом... Архип Иванович в шапке с длинной кисточкой - все это было и очень похоже, и очень смешно.

- Неужели это ты рисовал?

- Я, а что?

- Да как славно!

- Ну, много ты смыслишь... Вот мне надо знать, как учатся рисовать...

- Ты дай мне тетрадь, я Пушкину покажу, он сам рисует и расскажет, как надо...

- Нет, не дам, смеяться будут надо мной.

- Пушкин-то будет смеяться? Он никогда ни над кем не смеется...

Я отправился домой, мечтая о том, как заявлюсь к Пушкину и как серьезно буду толковать с ним в интересах одного инкогнито, желающего посвятить себя артистическому поприщу...

В раннее утро вступил на подъезд свистуновского дома, в котором Павел Сергеевич Пушкин занимал маленькую комнатку. В передней я застал пушкинских посетителей: на полу, на окне и на рундуке сидели крестьяне и крестьянки. Это были пациенты Павла Сергеевича, имевшие большую веру в его маленькие медикаменты. Сидели они в ожидании своей очереди рассказать ему про свои лихие болести. Миновав этих страждущих, я вошел в кабинет врачующего и застал хозяина толкующим с пациенткой, обвязанной тряпками. Толковал он ей, как, в чем и когда она должна принимать предлагаемые ей миниатюрные крупинки. Больная женщина, казалось, застыла: полуоткрытый рот и несмигивающие глаза ясно говорили о том внимании, с которым она глотала каждое слово гомеопата.

Уселся я на кровать Пушкина, и в то время, как он толковал со своими пациентами, входящими к нему один после другого, я занялся рассматриванием окружающего. Много труда потребовалось бы от человека, пожелавшего привести эту комнату в порядок, классифицировать разнообразную её начинку: здесь палитра с засохшими красками изолировала сапог от коллекции пил, долот и стамесок, служивших вместо пресс-папье для большой книги строительных чертежей, покоящейся на старой жилетке. И таких вещественных пластов в этой гомеопатической комнатке было очень много, и все они не походили друг на друга.

- Ну что, мой оратор, у тебя что болит? - проводив последнего пациента и садясь около меня, обращается ко мне Пушкин с такою готовностью снабдить меня крупинками, что мне решительно сделалось совестно за свою натуру, не требующую никакого лечения. Я поспешил пробормотать, что я о другом.

У меня была заготовлена речь для изъяснения моего прихода, но она вся испарилась, так как составлена она была при желании говорить о предмете так, как говорят взрослые со взрослыми, при взгляде же на закурившего сигару Пушкина я почувствовал, что меня слушает менее взрослый, чем многие из моих сослуживцев по ораторскому искусству, и начал я, как умел, излагать о цели моего прихода.

- Ты бы мне его рисунки показал или ещё бы лучше сделал, если бы его самого привел ко мне.

- Я просил их у него... да он не дает, говорит, смеяться будете.

- Отчего же ты не объяснил ему, что это вовсе не худое дело и смеяться над этим нечего. Да как его фамилия?

Я взглянул в лицо Павла Сергеевича, и мысль сохранить инкогнито моего друга показалась мне немыслимою. Я сообщил, что зовут его Василием Калистовым.

- Это твой приятель-то, шалунишка-то! Ты просто возьми его и притащи ко мне, а рисунки-то возьми сегодня же и принеси к Фонвизиным, это и их немного развлечет. Мы там посмотрим, оригиналов ему выберем. Копировать надо с хороших оригиналов, вот и научится... Ну а у тебя, мой оратор, охоты к рисованию нет?

- Нет.

- К чему же у тебя особенная охота?

Я оглядывал весь его технический отдел в тщетной надежде почувствовать пристрастие к какому-нибудь инструменту.

- Не хочешь ли быть доктором? Тут кстати бы и латинский язык пригодился. - Он улыбнулся.

Я восстал против медицинской карьеры, сопряженной с латинским языком.

- Но ведь, однако, он у тебя ничего, как-нибудь идет, латинский-то язык?

- Как-то-нибудь он идет.

Звон в церквах к обедне положил конец нашей беседе, и мы дружески расстались...

В антрактах между лекциями я дозубривал какой-то урок, как ко мне подошел Калистов.

- Знаешь, что у меня Пушкин был?

- Да, он хотел заехать.

- Ну, я их считал какими-то особенными людьми. Он как все, или, впрочем, и тем он не похож на всех. Знаешь ли, я ведь с ним разговаривал.

- А с другими ты не разговариваешь?

- Ах ты, лукошко! Да пойми, я с ним говорил, как вот с тобой говорю.

- И лукошком его назвал?

- Ну. - Калистов встал и пошел на свое место, но с половины дороги воротился и снова сел на свою скамью. - Нет, вот в чем штукенция-то. Он велел мне завтра к нему зайти, хотел познакомить с живописцем Барашковым, у которого я буду учиться рисовать. Так пойдем вместе, одному как-то... с тобой лучше.

Я дал слово, и Калистов повеселел.

- А знаешь, когда Пушкин ушел, меня хозяйка два раза Василием Васильевичем назвала, а сегодня утром лепешку испекла, вот как.

Условившись о часе нашего визита к Пушкину, мы разошлись. На другой день в четвертом часу вечера я зашел к Калистову и застал его в глубоком размышлении над тремя манишками, лежавшими на столе.

- Послушай, - встретил он меня, - я не заметил, какие они манишки носят?

Я понимал, кто они, и отвечал, что они манишек совсем не носят.

- Это хорошо, да как же без манишки?..

Надев с круглыми воротничками манишку и припомадив непокорные свои космы, Калистов был готов.

Едва успевая, следовал я за Калистовым по разным переулкам и закоулкам города, но лишь только вступили на Архангельскую улицу и на углу показался дом Свистунова, как я, не умеривший шага, быстро очутился впереди своего друга, который при виде большого дома спасовал и объявил, чтобы я шел один, а он завернет к Пушкину завтра.

- Да ведь он сегодня просил тебя, там теперь, вероятно, и Барашков.

Мои убеждения подействовали, и мы двинулись вперед, хотя не с прежней стремительностью храбрых воинов, идущих на штурм неприятельского батальона, а на манер двух очень солидных господ, делающих моцион после солидного обеда. Из окон свистуновского дома несутся звуки рояля и скрипки. Калистов объявляет мне решительно, что завтрашний день более удобен для визита, так как Павлу Сергеевичу теперь решительно некогда.

- Сам ты слышишь, там музыка играет, а тут мы вдруг мешать ему придем.

- Играют не у него - у Свистунова. Он ведь сам велел, Барашков ждет.

Я снова осыпал его аргументами. Они ли подействовали на Калистова, или на него нашла вдруг отчаянная храбрость и решимость покончить все одним разом: дескать, двух смертей не будет, одной не миновать, только он порывисто ринулся на крыльцо и стал ломиться в запертую дверь. Убедив его оставить бесполезную трату сил и ознакомив с употреблением звонка, я дернул за ручку колокольчика.

Лишь только человек Свистунова снял крючок и приотворил дверь, как был озадачен порывистым прыжком краснощекого, курчавого и могучего малого, бросившегося на него с единственной целью схватить и потрясти его руку с тою энергиею, с какою пожимают её у давно не виденного друга. Успокоив выпучившего на нас глаза лакея сообщением, что мы, собственно, к Павлу Сергеевичу, я направил шаги Калистова в гомеопатическую комнату Пушкина.

Здесь Калистов с неостывшей энергией одной рукой вытирал со лба пот, а другой потрясал руки хозяину, артисту Барашкову и трущемуся около малолетнему отпрыску барашковского рода. Добродушная приветливость и ласковое обращение хозяина скоро привели Калистова в нормальное состояние его духа, и он принялся всматриваться во все и во всех, очевидно, с целью изобразить все это впоследствии на бумаге.

- Вот, - обратился Павел Сергеевич к Калистову, - Иов Ионыч Барашков, наш почтенный живописец. Он согласен вас учить, мы уже с ним об этом переговорили. Вы выберите свободных три дня в неделю и ходите к нему.

Калистов начал что-то бормотать, но Павел Сергеевич взял его за руку, пожав её, и тем положил конец его несвязным благодарностям.

- Великое это дело, - обратился к новопосвященному артисту Иов Ионыч с поучением. - Да, это великое дело. Вот, даст Господь, будет потом изображать лики Божии, угодников Его. Главное - чистота тут душевная нужна, ну и старание, а паче всего - молитва. - Голос Барашкова делался с каждым словом таинственнее, и Калистов, заподозрив, что этот подбор хороших слов не что иное, как приступ к сообщению первого урока, навострил уши.

Павел Сергеевич отвлек глаза и внимание Калистова от наставника-артиста, предложив нам на рассмотрение французскую иллюстрацию и обратив его внимание на похождение Гриптогама как произведение, подходящее к жанру калистовского таланта.

- Так в какие дни вы свободны? - спросил Павел Сергеевич. Калистов свободен после обеда в четверг, субботу и во все праздники. Так и порешили, что в эти дни Калистов будет посещать мастерскую Барашкова.

В передней раздался звонок. Фонвизину заинтересовало, кто это мог бы навестить их, так как тобольский бомонд в последнее время прекратил с ними, как с зачумленными, всякие сношения. Сойдя вниз, она нашла в гостиной Татьяну Филипьевну, Михаила Александровича и Петра Николаевича Свистунова...

- Вчера, - сообщает Наталья Дмитриевна, - заявлялся ко мне полицмейстер с сочиненными князем правилами.

- На цензуру он их к вам привозил, что ли? - шутит Свистунов.

- Нет. Хотел их читать мне.

- И что же?

- Я думаю, что князь для того эти правила и выдумал, чтобы при чтении их полицмейстер бранил нас в глаза. Я, разумеется, не допустила его читать, именно потому, что жажду какого-нибудь ответа из Петербурга. В этих правилах он называет нас женами государственных преступников, тогда как недавно, по предписанию из Петербурга, с нас взяли подписку, чтобы мы не смели так называться.

- Что это, чин, что ли, какой? - мрачно спрашивает нахохлившаяся Татьяна Филипьевна.

- Какой чин?

- Да вот, что вам преступниками-то запретили называться. Чин, что ли, это - государственный преступник?

Михаил Александрович хотел объяснить ей причину этого запрещения, но вошел Пушкин со мной, и калистовская тетрадь дала другое течение беседе. Рисунки Калистова всех заинтересовали, и все решили, что у мальчика талант.

- Будущий и недюжинный портретист, - говорит Михаил Александрович.

- А по-моему, - говорит Свистунов, - это будущий русский Гранвиль. Посмотрите, в каждом его наброске чуется сатирическая жилка, без смеха невозможно смотреть.

- Вот я нынче, - замечает Фонвизин, - из обер-прокурорского отчета узнал, что в петербургской семинарии устроены классы рисования. Завтра же пойду к архиерею и буду хлопотать, нельзя ли его туда на казенный счет отправить. Это я надеюсь устроить.

Так как Фонвизины собирались за город, то я, взяв от Натальи Дмитриевны оригиналы для рисования, а у Михаила Александровича хорошей бумаги и карандашей, простился, и Пушкин, по моему указанию, довез меня до калистовской квартиры.

- Ну, теперь я знаю, - говорит он, помогая мне спуститься с его колесницы, - где твой шалунишка живет. На днях сам к нему заверну.

Воспоминания М.Д. Францевой

(фрагменты)

С Свистуновыми жил один из товарищей, декабрист Павел Сергеевич Бобрищев-Пушкин, у него был брат Николай Сергеевич, умственно расстроенный, с которым сначала они жили вместе, но раздражительность последнего, наконец, дошла до такой степени, что не было никакой возможности с ним жить, иногда случалось, что он в припадке бешенства, несмотря на всю любовь свою к брату, при малейшем его противоречии бросался на него и замахивался тем, что попадалось ему под руку; однажды он пришел в такое раздражение, что бросился на брата, изломал об него чубук от трубки, которую курил в то время.

Свистунов, будучи дружен с П. Сер., предложил ему комнату у себя в доме. Николай же Сергеевич остался в отдельной квартире. Личность Павла Сергеевича Бобрищева-Пушкина была замечательна по его глубоко религиозному чувству; он в полном смысле был христианин и словом и делом; вся жизнь его была одним выражением любви к ближнему и посвящена была на служение страждущему человечеству. Он был не женат, светских удовольствий удалялся, избегал новых, не подходящих к его душевному настроению людей, хотя и не чуждался никого.

Он, как человек хорошо воспитанный, старался сохранить приличия общественной жизни; но никогда им рабски не покорялся, казался даже в некоторых случаях оригиналом, одевался несколько своеобразно. Будучи слабого здоровья, очень боялся холода, почему и сочинял себе иногда особенные костюмы; но, несмотря на его уклонения от светских обычаев, его все любили, как богатые, так и бедные, высокопоставленные и низко стоящие люди.

Родители его были почтенные и очень благочестивые помещики Тульской губернии, особенно отец его был необычайно стойкого и благородного характера, глубоко верующий и строгих правил человек, всеми уважаемый, имея много детей, воспитывал их в благочестии; двое из его сыновей, Николай и Павел Сергеевичи, вступив в тайное общество, разделили общую участь своих товарищей в Сибири.

Заключение в каземате, как рассказывал нам сам П. Серг., имело превосходное влияние на развитие его духовной стороны. Он только там вполне постиг всю пустоту суетной мирской жизни и не только не роптал на перемену своей судьбы, но радовался, что через страдание теперешнего заточения Господь открыл ему познание другой, лучшей жизни. Внутреннее перерождение оставило навсегда глубокий след в его душе. Находясь в каземате, он радовался и воспевал хвалу Господу за Его святое к нему милосердие.

Посвятив свою жизнь на служение ближнему, он старался во многом изменить свои привычки, любил читать Св. Писание, которое знал не хуже настоящего богослова, вел жизнь почти аскетическую, вырабатывая в себе высокие качества смирения и незлобия, ко всем был одинаково благорасположен и снисходителен к недостаткам других. В Тобольске он занимался ещё изучением гомеопатии и так много помогал своим безвозмездным лечением, что к нему постоянно стекался народ, особенно бедный. П. Сер. так, наконец, прославился своим гомеопатическим лечением, что должен был завести лошадь с экипажем, чтоб успевать посещать своих пациентов.

Лошадь у него была маленькая, которую мы прозвали "Конек-Горбунок", летний экипаж вроде тюльбери, на четырех колесах, а зимний - одиночные сани. В них укладывались гомеопатические лечебники, аптечка, выписанная из Москвы, запасная одежда на случай внезапной перемены погоды, зимой лишняя шуба, а летом теплая на вате суконная шинель, которая никогда не покидала своего хозяина в его экскурсиях (тобольский климат был очень изменчив, случалось, в один и тот же день то холод, то сильная жара); когда было все уложено, то выходил и садился в экипаж сам Пав. Сергеевич, плотно укутанный не только зимой, но даже и летом, брал вожжи в руки и отправлялся на помощь больным.

Всюду, куда он только ни приезжал, везде его встречали с радостью, всем и каждому подавал он утешение добрым словом, сердечным участием, хорошим советом. Он был очень развитого ума, начал свое образование в Москве в дворянском пансионе, закончил же его в известном заведении Николая Николаевича Муравьева, где готовились в офицеры Генерального штаба. П.С. был при случае и архитектором, и столяром, и закройщиком.

Нужно ли кому план составить обращаются к П.С.; дом ли построить или сделать смету - он своею математическою головою разочтет все верно до последней копейки. Он был в особенности дружен с Фонвизиными, Свистуновыми и с нашим семейством. Мы, бывши ещё детьми, так любили его, что, когда выросли, смотрели на него как на самого близкого родного. Бывало, захворает ли кто из нас, сейчас шлем за П.С., и он тотчас же катит на своем Коньке-Горбунке.

Отец мой очень любил и уважал П.С. и удивлялся его постоянному самоотречению. Он отлично знал всю службу церковную, часто в церквах читал за всенощной шестопсалмие, читал всегда отчетливо, с большим выражением и чувством, так что каждое слово невольно запечатлевалось в слушателях.

Когда в Тобольске, в 1848 году, была холера, то П.С., забывая себя, помогал своею гомеопатией всем и каждому. Только, бывало, и видишь, как в продолжение дня разъезжал Конек-Горбунок с одного конца города на другой со своим неутомимым седоком. Потребность в помощи была так велика, что даже Фонвизины и Свистуновы, по наставлению П.С., лечили в отсутствие его приходящих к нему больных в эту тяжелую годину. Холера в Тобольске была очень сильна, и смертность страшная; постоянное зрелище встречающихся похорон и стоящих по нескольку за раз гробов в церквах наводило на всех ужас и уныние. Так как смерть поражала людей внезапно, то нельзя было без страха отлучиться из дома.

Несмотря на то что больным, начиная с господ, все подавали помощь, М.А. и П.С. сами растирали окоченевшие и почерневшие их члены, сами сажали в ванну, и никто из них не заразился. Вообще, они оказали много деятельной помощи во время этой ужасной болезни, записывали всех приходящих к ним больных и потом подводили итоги, по которым оказалось около 700 человек, получивших излечение от них гомеопатией...

Молодые годы моей жизни, проведенные в Сибири, останутся навсегда неизгладимыми в моей памяти; они полны воспоминаниями самыми светлыми от сближения с детства моего с людьми не только даровитыми и развитыми умственно, но и глубоко понимающими высокую цель жизни человека на земле...

Не могу пройти молчанием ещё одной из ряда выходящей личности, нашей общей любимицы, так называемой Татьяны Филипповны. Она была простая крестьянка, в молодости сбившаяся было с истинного пути, но, познакомившись с одним молодым чиновником-землемером, привязалась к нему страстно и вышла потом за него замуж и изменила совершенно свою прежнюю жизнь. Муж её оказался очень дурным человеком, вечно пьяный, буйный, или, как называют подобных людей, "озорник".

Сначала он был с ней хорош, а потом стал дерзко обращаться, бил и мучил её ужасно. Она увидела в этом карающую руку Божию за её прежнюю дурную жизнь, смирилась, покаялась и так прилепилась любовью к Господу, что с великой радостью стала переносить разные истязания от мужа, которого не переставала любить, молиться за него и прощать все наносимые ей обиды.

Господь, видя смиренную покорность её сердца, вскоре освободил её от него, и она, оставшись бездетною вдовой, посвятила себя окончательно на служение Богу, удалилась в свою родную деревню Подрезово, верстах в 25 от Тобольска, выстроила у своего брата на конце огорода маленькую избушку в 3 аршина длины и ширины (сама собственными руками рубила и возила лес), украсила её иконами и разными святыми изображениями, приобрела себе Евангелие и Псалтырь, вместо постели имела деревянную скамью с войлоком, начала подвизаться и иногда проводила целые ночи в молитве; но в ней не было ни малейшего ханжества, напротив, она всегда оставалась веселой и довольной и никогда не унывающей.

Живя совершенно одиноко, далеко от людей, она ничего не боялась, хотя в Сибири и небезопасно от беглых, но она даже на ночь никогда не запирала дверь. Имея простую, детскую веру в Господа, она находила, что Он сумеет её охранить от всех встречающихся бед. Случайно познакомившись с Фонвизиными и со всеми нами, она очень скоро внушила к себе любовь и стала часто из деревни приходить в город и всегда останавливалась и гостила по нескольку недель у кого-нибудь из нас.

В деревне, где она жила, не было храма, что её очень огорчало, и вот она задумала с Божьей помощью и добрых людей по-строить храм, много молилась об этом и, наконец, решилась. "Как же ты будешь строить его, не имея ни копейки денег?" - говорили ей все её знакомые. "А у Господа разве мало их, захочет, так и даст! расположит сердца, и явятся жертвователи!" - отвечала она с горячей верой.

Архиерей, узнав, что у неё нет запасного капитала для построения церкви, не давал на то разрешения, но М.А. Фонвизин сообщил преосвященному о её глубокой вере и выпросил у него разрешение. И точно, её вера вскоре оправдалась: по её живому настоянию все приняли большое участие в этой постройке... Кто чем мог, тем и помогал: Павел Сергеевич Бобрищев-Пушкин сделал смету, составил план, сам следил за работами и был настоящим архитектором; Н.Д. Фонвизина написала сама иконы масляными красками для иконостаса, многие же другие жертвовали разными необходимыми вещами для церкви.

Отец мой взял на себя самую трудную обязанность сбора денег, и Господь, видимо, помогал ему, жертва росла не по дням, а по часам; собрано было в короткое время тысяч пять ассигнациями (тогда ещё в Сибири считали на ассигнации), так что через год церковь была окончена. Татьяна Филипповна радовалась и прославляла Бога. Наконец, желанный час для неё настал, назначили день освящения церкви.

Фонвизины, Свистуновы, Бобрищев-Пушкин, наше семейство - все мы накануне освящения храма отправились водою по Иртышу в большой нанятой лодке за 25 верст в деревню Подрезово. Завидев издали блестевший на солнце крест над вновь воздвигнутой общими трудами церковью в далеком захолустье, невольно у всех радостно забилось сердце. Вся деревня вышла нам навстречу и восторженно нас приветствовала.

Мы разместились на ночлег в избах братьев Татьяны Филипповны. Наконец, была отслужена всенощная с певчими, а на другой день состоялось и самое освящение; торжество было очень трогательное, народу собралось со всех окружных деревень множество; все со слезами на глазах благодарили жертвователей и соорудителей храма в столь отдаленной местности. (В Сибири, по огромному её пространству, большой недостаток в церквах; приход тянется иногда на протяжении 200 верст, так что часто дети умирали некрещеными и умерших погребали без отпевания, и только когда приезжал священник в деревню, то отпевал всех похороненных над могилами общим отпеванием.)

34

Попытка - как пытка

Нечасто на протяжении 30-летия сибирского своего изгнания обращались декабристы к царю или в его III отделение с просьбами. Обычно делали это их близкие и родственники. Монарх внимательнейшим образом знакомился с прошениями, но независимо от характера ответа никогда не мог отказать себе в деле излюбленном - пытке надеждой. От чего зависело, что пытка эта была большей или меньшей длительности, никто не мог бы сказать с уверенностью: положения ли в свете, заслуг родственников или от внезапного каприза, какого-то воспоминания. Не было тут закономерности, как не было её и при определении вины и сроков наказания его "друзей по 14 декабря"...

Первое прошение Сергея Павловича Бобрищева-Пушкина - отца декабристов - на имя А.Х. Бенкендорфа датировано 31 декабря 1838 года. Минуло ровно 13 лет со дня ареста его сыновей. В каждой строчке прошения - не утихнувшее с годами отцовское горе. Бедам, которые одна за другой опускаются на плечи старого человека, помимо скорбной судьбы старших детей, кажется, нет конца. Но и мужество его безмерно - оно прочитывается в безыскусной его просьбе:

"Неоднократные примеры беспристрастного внимания Вашего сиятельства к участи злосчастных подали мне смелость обратиться с сею просьбою, может быть, последнею в моей жизни, ибо я на краю уже оной. Уделите единую минуту милостивого Вашего внимания к усильной просьбе престарелого и дряхлого отца семейства, убитого горькою участью двух старших сыновей моих Николая и Павла Бобрищевых-Пушкиных, учинившихся жертвою неосновательной молодости в 1825 году.

Вот уже двенадцать лет страдаю потерею их, и, несмотря на уверенность мою в их полном раскаянии, я не осмеливался и не осмеливаюсь пасть к стопам всемилостивейшего нашего монарха; но по долгу чувств отца нахожу себя в крайней необходимости, по причине совершенного лишения ума старшего из сих сыновей моих Николая, умолять Ваше сиятельство исходатайствовать перемещение сего сына моего Николая для лечения.

Он был всемилостивейше соединен в городе Красноярске с меньшим братом Павлом, но по усилившейся болезни правительство нашло нужным отделить его опять от брата в помещение, где средства к облегчению его болезни и состояния по отдаленности края слишком ограничены: а к сему же и по расстройству домашних обстоятельств моих при малом состоянии лишен возможности посылать сим сыновьям моим достаточно денежного пособия.

Пятеро сыновей моих на службе его императорского величества, из коих один майором в инженерах путей сообщения, а четверо в артиллерии, я же одинок без подпоры с двумя дочерьми, лишился не вдавне друга жены, а пред сим и старшей дочери, жертвы горести; с такими потерями старость моя злополучна, томительна! Облегчите, Ваше сиятельство, предпоследние дни её Вашим предстательством, доверша оное тем, чтобы по крайности до Тобольска проводил бы несчастного сына моего Николая злосчастный же сын мой Павел, которому позволить милостиво и остаться в Тобольске и тем сблизить хотя несколько со мною для письменного моего с ним сношения, единственной отрады в столь скорбной разлуке".

Эта попытка облегчить участь сыновей стоила Сергею Павловичу многомесячной пытки: надежды и отчаяния, веры и разочарований. Видимо не дождавшись ответа от Бенкендорфа, решается отставной полковник на новую просьбу: в сентябре 1839 года.

К главе III отделения обращается сын его - майор Сергей Сергеевич Бобрищев-Пушкин с просьбой перевести его братьев в Тобольск.

Просьба сына менее радикальна, нежели отцовская, и граф Бенкендорф приводит в действие послушную ему машину. 10 октября 1839 года он запрашивает губернатора Западной Сибири князя П.Д. Горчакова: "Находите ли вы оную (просьбу) уважительною и не представляется ли с Вашей стороны каких-либо местных препятствий к удовлетворению сей просьбы".

После ответа князя П.Д. Горчакова - "Я не нахожу с своей стороны никаких препятствий на перемещение в город Тобольск находящихся ныне в Красноярске государственных преступников Николая и Павла Бобрищевых-Пушкиных" - следует приказ от 11 декабря 1839 года о переводе братьев в Тобольск. 20 февраля 1840 года генерал-губернатор Восточной Сибири В.Я. Руперт доносит Бенкендорфу, что братья Бобрищевы-Пушкины отправлены в Тобольск.

Пройдет ещё шесть лет, и почти за два года до кончины, в ноябре 1845 года, 75-летний Сергей Павлович сделает последнюю попытку увидеть сыновей своих и обратится в III отделение, к новому - с 1844 года - главе его, шефу жандармов графу А.Ф. Орлову.

"Умоляю, - пишет С.П. Бобрищев-Пушкин, - о помиловании несчастных сыновей моих: Николая как больного и умалишенного, для общего семейного попечения, в родительском доме, ему уже и срок 20-летней ссылки истекает, но для старости и дряхлости моей и час дорог. Второго же, Павла, по общему с ним чувству, я ревностно желал бы, чтобы он посвятил всю жизнь свою на службу его императорского величества"...

Думается, через надежную оказию сумел Павел Сергеевич дать отцу совет, как написать прошение, - за долгие годы декабристы усвоили невеселую науку: чтобы получить малое, проси большее. Надеясь облегчить участь хотя бы одного Николая, напоминал старик отец об окончании срока ссылки сына и законном праве вернуться домой. Эта просьба казалась менее значительной на фоне несбыточной - о прощении Павла. Но монарх и III отделение наглухо "забыли" об истекающем 20-летии изгнания государственных преступников 8-го разряда. Их к 1845 году оставалось в живых лишь четверо из 15: А.В. Веденяпин, В.М. Голицын, М.А. Назимов и Н.С. Бобрищев-Пушкин. Надежды не оправдались для обоих сыновей Сергея Павловича.

Архив III отделения сохранил черновик ответа С.П. Бобрищеву-Пушкину. Интересен он тем, что содержит два текста. В одном - истинная причина отказа. Добросовестный чиновник-канцелярист отвечал со слов Орлова, всего год наследующего "хозяйство" А.Х. Бенкендорфа: "Граф Орлов изволит отозваться, что считает невозможным входить о сем с докладом, потому что подобных монарших милостей не было даровано никому из состоящих в Сибири по одному с сыновьями вашими делу". Текст этот зачеркнут и написан тот ответ, что получил Сергей Павлович за подписью Л.В. Дубельта: "Генерал-лейтенант граф Орлов не изволил признать возможным входить со всеподданейшим докладом означенной вашей просьбы".

Не озарились радостью встречи со старшими сыновьями последние дни Сергея Павловича Бобрищева-Пушкина. Но светлое имя его, беспорочная служба Отечеству и всеобщее к нему уважение - человеку, отцу семейства, воину, гражданину - через 10 лет все же помогли сыновьям вырваться из Сибири, пусть и не намного раньше товарищей.

Участие своих сыновей "в деле 14 декабря" Сергей Павлович - бесконечно далекий от политической жизни - воспринял как огромное несчастье. Скорее всего, он не одобрял их поступков, но, видимо, уважал образ мыслей. Всего в двух из обнаруженных писем говорит о нем сын Павел, но как весомы скупые эти строчки: "Жизнь отцов наших есть след корабля, который готов уже скрыться... Я давно приучил себя к этой мысли, и всякое письмо, которое получаю от отца месяца через три, принимаю как подарок: жизни и человека, которого не только люблю, но и уважаю".

К сожалению, не удалось разыскать ни одного письма Павла Сергеевича к отцу и Сергея Павловича к сыновьям. В Тульском государственном областном архиве сохранились только расписки отставного полковника о получении из Сибири писем 1830-1832 годов от "г-жи Нарышкиной" или "госпожи Розен" тогда Павел Сергеевич ещё был на каторге, лишен права переписки, и за него писали "ангелы-жены" товарищей. Раз, иногда два в месяц аккуратно подшивались они в папку секретной канцелярии Тульского военного губернатора...

Бегут по дешевой голубой бумаге торопливые неровные строчки. Дрожит рука 70-летнего полковника. Не от старости дрожит, а от волнения, от нетерпения скорее прочитать письмо сына. А сделать это можно, только написав эту, буквой чиновничьего закона установленную расписку, да ещё угостив исправника или присланного им человека и любезно поговорив с ним о том, что вовсе неинтересно...

"Расписка.

1831 года сентября 9 дня доставленное мне от г-на Алексинского исправника Протопопова присланное к нему при предписании господина Тульского военного губернатора, полученное им из III-го Отделения Собственной Его императорского Величества канцелярии на мое имя письмо г-жи Нарышкиной от 13 июня сего года я получил, в чем и даю сию расписку.

Полковник Сергей Павлов сын Бобрищев-Пушкин".

Уже по возвращении на родину Павел Сергеевич, высоко ценя нравственное наследство, оставленное отцом ему, братьям и сестре, напишет: "Печать, которою связал нас всех наш добрый отец, служит для нас всех неизгладимым залогом верной дружбы. Все мы так глубоко его любили и уважали, что, и не зная друг друга в подробности, были соединены, а сестра наша добрая между нами как старческий его посох, которым он подпирался в свое восьмидесятилетие".

После кончины Сергея Павловича - в 1849 году - за хлопоты о братьях принялась сестра - Мария Сергеевна. Она родилась в 1806 году. Когда в 1815 году они уехали в Москву учиться, ей было всего 9 лет. Как часты и длительны были их наезды домой до 1822 года, судить трудно. А начиная с 1822 года благодаря сохранившимся формулярным офицерским спискам известно, что ежегодный приезд братьев в отпуск длился 2-3 месяца - к положенным 28 дням они добавляли месяц-другой "по болезни". Известно, что последняя встреча Марьи Сергеевны - тогда почти 19-летней - состоялась с братьями в январе-марте 1825 года. В "Семейной хронике" М.А. Крамер читаем:

"Марья Сергеевна замужем не была. Всю жизнь отдала она братьям. В семье была образцом самоотвержения и любви. Брала на воспитание деревенскую девочку, потом выдала её замуж".

Хлопоты о братьях Марья Сергеевна предпринимала в конце 40-х - начале 50-х годов, но планомерно, не отступая, начала "осаду" монарха и графа Орлова с конца 1853 года. Подвигнуло её на это возвращение - по высочайшей воле - из Сибири М.А. Фонвизина, с которым она вскоре познакомилась, и поддержка Натальи Дмитриевны Фонвизиной. Любовь и сострадание к братьям обречет и её на многолетнюю пытку надеждой - будут прошения и многократные поездки в Петербург, хождения по присутствиям III отделения, долгие ожидания ответов и снова прошения, снова неизбывная надежда.

В письме в Тобольск Н.Д. Фонвизина уведомляет: "Мы с Марьею Сергеевной придумали, чтобы прошение к царю передать через наследника, и сочинили общими силами два письма - к тому и другому: оба дельные и написаны с чувством. В октябре или в начале ноября Михаилу Сергеевичу надо будет ехать в Петербург - и Марья Сергеевна с ним отправится". Видимо, позже было решено подать прошение на высочайшее имя и в III отделении графу Орлову (тексты их очень схожи).

"Августейший монарх, Всемилостивейший государь!

Повергаясь к священным стопам Вашего императорского величества, умоляю о милости двум родным братьям моим Николаю и Павлу Бобрищевым-Пушкиным; оба они в 1826 году заслужили справедливый гнев Вашего императорского величества и кару законов за свое заблуждение и находятся теперь в г. Тобольске на поселении.

Старший, осужденный на 20 лет на поселение, лишившись ума при самом начале своего изгнания, влачит горькую жизнь свою помощию и попечением младшего брата, который также от горя и труда потерял здоровье, сверх того, почти лишился зрения, требует теперь сам поддержки и попечения, но по отдалению и малому моему состоянию подавать им помощь отсюда не могу.

Только такое безотрадное, сокрушенное положение их, без всяких средств к жизни, и полное убеждение в глубоком, постоянном раскаянии, подтверждаемом безукоризненным поведением в продолжение всего время изгнания, осмелили меня молить слезно Вас, Всемилостивейший государь, о великодушном дозволении возвратиться им на родину ко мне. Не отриньте сердечной моей просьбы, государь, доставьте нам отраду в болезненной старости поддержать друг друга и делить последний кусок хлеба, благословляя и моля Господа за августейшего благотворителя и весь царствующий дом.

С чувством глубочайшего благоговения осмеливаюсь именоваться

Вашего императорского величества

Верноподданнейшая дочь полковника девица Марья Сергеевна Бобрищева-Пушкина".

"22 февраля 1854 г." - написано в верхнем правом углу 1-го листа прошения, видимо рукой чиновника, принимавшего его.

"Господь милостив, я крепко надеюсь на успех", - как заклинание несколько раз повторяет в своем письме Н.Д. Фонвизина. На успех уповала вся декабристская семья. "Дай Бог успеха", - говорит и Павел Сергеевич в одном из писем И.И. Пущину, но, пожалуй, единственный провидит неудачу.

Канцелярские недра архива III отделения позволяют проследить путь и судьбу прошения М.С. Пушкиной.

Сверху на нем карандашом написано: "Высочайше повелено сделать справки и доложить".

Справки были составлены - отдельно на каждого из братьев. Их сопровождала "Записка" на высочайшее имя:

"О государственных преступниках Николае и Павле Бобрищевых-Пушкиных. Ваше императорское величество изволили передать мне всеподданнейшее прошение проживающей в Тульской губернии дочери полковника девицы Бобрищевой-Пушкиной, которая, представляя горестное положение сосланных в 1826 году в Сибирь двух родных братьев её Николая и Павла Бобрищевых-Пушкиных, из коих старший вскоре после ссылки его лишился рассудка, а второй, находясь в работах, потерял здоровье и зрение, просит всемилостивейшего Вашего императорского величества дозволения возвратиться к ней на родину, во внимание к настоящему положению её братьев, требующему особенного попечения.

Представляя Вашему императорскому величеству справки о сих преступниках, обязываюсь всеподданнейше доложить, что из лиц, осужденных по делу 14 декабря 1825 года Верховным уголовным судом, удостоились всемилостивейшего дозволения возвратиться из Сибири на родину Фонвизин и Александр Муравьев, осужденные в каторжную работу на 12 лет, и Тизенгаузен, приговоренный к работе на 2 года.

Подписал: генерал-адъютант граф Орлов.

Скрепил: генерал-лейтенант Дубельт.

24 февраля 1854 года".

На полях этой "Записки" состоялась любопытная "карандашная беседа".

Монарх Николай I начертал карандашом:

"Полагаешь ли возможным согласиться?"

Генерал-адъютант А.Ф. Орлов - карандашом же - отвечал:

"Не угодно ли будет дозволить до некоторого времени отложить?"

"Переговорим", - соглашался царь.

Л.В. Дубельт, тоже карандашом, резюмировал: "Оставить впредь до приказания. 1 марта 1854 года".

Так и не суждено было братьям Бобрищевым-Пушкиным отправиться на родину в том 1854 году.

Просил за братьев, указывая на бедственное их положение, и князь Андрей Михайлович Голицын. На его прошении сверху карандашом написано: "Еще рано". А официальный ответ Дубельта от 10 апреля князю А.М. Голицыну был таким: "Я докладывал г. генерал-адъютанту графу Орлову, но его сиятельство изволил отозваться, что признает неудобным в настоящее время утруждать государя императора докладом по означенному предмету".

А в начале осени этого года с прошением к Л.В. Дубельту обращался Я.Д. Казимирский:

"Милостивый государь Леонтий Васильевич!

Приемлю честь почтеннейше представить благоусмотрению Вашего превосходительства в подлиннике полученное мною письмо от находящегося в Тобольске государственного преступника Павла Бобрищева-Пушкина.

При сем обязанностию считаю доложить Вашему превосходительству, в бытность мою недавно в Тобольске, я лично удостоверился, что старший брат Бобрищева-Пушкина действительно находится в помешательстве ума и, находясь на попечении своего брата, тоже часто подвергающегося болезненным припадкам при преклонных летах его, ещё более усиливает тягость его положения, как получаемое ими от казны содержание, выдаваемое всегда по истечении года, не только не покрывает самых необходимых нужд их, но весьма часто доводит до нищеты; а потому, принимая в уважение отличительно-кроткую жизнь Бобрищевых-Пушкиных, засвидетельствованную мне местным начальством и самыми жителями города, осмеливаюсь всепокорнейше просить милостивого ходатайства Вашего превосходительства о облегчении участи их дозволением остаток жизни докончить под призрением родной сестры их...

8 сентября 1854 года".

Я.Д. Казимирский подключился к хлопотам о братьях Бобрищевых-Пушкиных, безусловно, по просьбе всей декабристской колонии. И Тобольск он навестил явно для того, чтобы согласовать действия и продумать, какой текст напишет на его имя П.С. Пушкин и каким будет его прошение к Дубельту. Убеждает в этом, помимо дружеских чувств Казимирского к декабристам, логическая и временная согласованность обоих посланий. Текст прошения П.С. Пушкина таков:

"Ваше превосходительство, милостивый государь Яков Дмитриевич!

Благосклонное внимание Ваше, с которым Вы лично изволили вникнуть в мое положение, дает мне повод вверить его и на письме ходатайству Вашему.

Вам небезызвестно, что больной брат мой в 1846 году, когда миновал двадцатилетний срок, ему назначенный, быть в Сибири на поселении, не воспользовался никаким изменением в своей участи. Я не смел и не должен был утруждать об этом начальство, потому что был ещё в силах на себе выносить всю тяготу его плачевной болезни. Но теперь собственная моя хворость, со всяким годом умножающаяся, вынуждает меня выставить положение наше перед Вами, как перед местным представителем заботливой попечительности Его сиятельства графа Александра Федоровича, о всех вверенных его исключительному покровительству.

И я на это решаюсь в смелой уверенности, что доброта сердца его сиятельства, вследствие Вашего ходатайства, может низвести на нас и с высоты престола милосердного монарха высочайшую милость в дозволении окончить нам остальные дни нашей старости под попечением единственной родной сестры нашей, которая в Тульской губернии имеет небольшое поместье и готова разделить с нами последний кусок хлеба.

С глубоким почтением и совершенною преданностью честь имею быть

Вашего превосходительства нижайший слуга

Павел Бобрищев-Пушкин.

27 августа 1854 года, г. Тобольск".

Марья Сергеевна тоже не успокаивалась. Потерпев неудачу в марте, она снова приезжает в Петербург в июне 1854 года и подает прошение на имя генерал-лейтенанта Л.В. Дубельта.

На полях этого прошения начертано карандашом: "Оставить. Надобно повременить не менее года".

Марья Сергеевна "временит" только пять месяцев. В конце года она снова в Петербурге и 7 декабря подает два новых прошения - снова на высочайшее имя и на имя графа Орлова, напоминая, что ответом на её августовское прошение было предложение "немного обождать". На докладной по поводу этого нового прошения карандашом написано: "Не время", а в ответе Марье Сергеевне от 3 января 1855 года - короткая отповедь: "Просьба не может быть исполнена".

Видимо, даже у неутомимой Марьи Сергеевны на какое-то время опустились руки: хлопоты она возобновляет только к концу 1855 года. В России наступило новое царствование. На престол вступил Александр II - сын почившего в бозе в феврале 1855 года Николая I. Теперь надежды М.С. Пушкиной ожили, и она решает действовать через тульского уездного предводителя дворянства А.Н. Арсеньева, человека либерально настроенного, который не только с пониманием и сочувствием отнесся к положению семьи Бобрищевых-Пушкиных, но и лично обратился с прошением к главе III отделения графу А.Ф. Орлову:

"28 декабря 1855 года, Тула

Милостивый государь Алексей Федорович!

Помещица Тульской губернии Марья Сергеевна Бобрищева-Пушкина имела счастие подать лично покойному императору всеподданнейшее прошение о возвращении к ней двух её братьев, находящихся на поселении в Тобольске, старший из них Николай уже более 28 лет лишен ума, второй, Павел, изнемогает под бременем болезни и почти лишился зрения. По приказанию покойного государя прошение её было передано дежурному флигель-адъютанту Воейкову в г. Гатчин, прошение это осталось без последствий.

Разделяя с нею надежду на милосердие и великодушие ныне царствующего императора и всегдашнюю готовность Вашего сиятельства оказать облегчение страждущему, я почел себя обязанным довести о сем до сведения Вашего сиятельства, испрашивая Вашего высокого покровительства семейству Бобрищевых-Пушкиных, тем более что покойный отец Марьи Сергеевны пользовался общим уважением дворянства Тульской губернии, был в достопамятном 1812-м году начальником Тульского ополчения и всегда ревностно служил государю и Отечеству.

Возвращение же на родину детей его Николая и Павла, понесших справедливое тридцатилетнее наказание, не только что не будет вредно обществу, но, напротив, ещё более воспламенит в нас чувство благодарности и благоговения к великодушию и милосердию монарха нашего, которые он так щедро на нас изливает.

В надежде, что Ваше сиятельство не откажете в нашем ходатайстве по этому делу, имею честь быть Вашего сиятельства покорным слугою

А. Арсеньев".

В ответ на прошение А.Н. Арсеньева последовало новое движение бумаг в канцелярии III отделения. Снова были составлены справки об участии братьев Бобрищевых-Пушкиных в деле 14 декабря 1825 года, как близнецы похожие на справки 1854 года. Но на этот раз их препровождала "благоприятная записка" графа Орлова:

"В 1854 году почивший в бозе государь император изволил получить всеподданнейшее прошение помещицы Тульской губернии, дочери полковника Бобрищева-Пушкина, которая, представляя горестное положение сосланных в 1826 году в Сибирь двух родных братьев её, Николая и Павла Бобрищевых-Пушкиных, из коих один уже давно лишился рассудка, а последний, находясь в каторжной работе, потерял здоровье и зрение, просит о всемилостивейшем дозволении им вернуться к ней на родину.

По сей просьбе я входил тогда с всеподданнейшим докладом, и блаженныя памяти государь император, снисходя к положению братьев просительницы, соизволил сделать мне вопрос: "Как я полагаю?", и согласно моему мнению высочайше повелено было повременить исполнением этой просьбы.

Ныне Тульский губернский предводитель дворянства возобновляет ходатайство о них, представляя, что отец их, быв в 1812 году начальником Тульского ополчения, пользовался общим уважением тамошнего дворянства и что возвращение на родину детей его не только не будет вредно обществу, но, напротив, ещё более воспламенит в нем чувство благодарности и благоговения к великодушию и милосердию Вашего императорского величества.

Имея в виду, что государственные преступники Фонвизин и Муравьев, более виновные по делу 14 декабря 1825 года, нежели Бобрищевы-Пушкины, удостоились всемилостивейшего разрешения возвратиться на родину, я обязываюсь доложить Вашему императорскому величеству о выше сказанном ходатайстве, всеподданнейше представляя, что я полагал бы ныне возможным удовлетворить оное, с тем, однако, чтобы Бобрищевы-Пушкины оставались под строгим надзором местного начальства.

Подписал: генерал-адъютант граф Орлов.

Скрепил: генерал-лейтенант Дубельт.

11 января 1856 года".

На подлинном (докладе) рукою генерал-адъютанта графа Орлова написано карандашом: "Высочайше соизволил. 11 января 1856 года".

На этом можно было бы и закончить историю почти 20-летней пытки надеждой, ожиданием, верой в справедливость и милосердие, если бы Марью Сергеевну и вернувшихся, наконец, в марте 1856 года её братьев не ждало ещё одно испытание - этакий "довесок" почти в год к минувшим испытаниям. Помилованные братья Пушкины были ещё в дороге из Сибири на родину, а генерал-губернатор Западной Сибири Гасфорт шлет министру внутренних дел запрос, следует ли взыскать прогонные из Тобольска в Тульскую губернию деньги в сумме 546 рублей 92 3/4 копейки серебром с государственных преступников Бобрищевых-Пушкиных или "принять помянутый расход на счет казны".

И зашуршали опять бумаги в канцеляриях III отделения, министерства внутренних дел, военного губернатора Тульской губернии, генерал-губернаторской канцелярии в Тобольске. И опять запестрели в этих бумагах имена Бобрищевых-Пушкиных - братьев Николая и Павла, сестры их Марьи Сергеевны, которая без устали объясняет, что состояние её малое, недостаточное, что неурожаи последних лет почти разорили её, что ей не под силу уплатить требуемую сумму, что братья её в сибирском их заточении именно по недостаточности состояния получали пособие от казны.

Препирательствам её с чиновниками, кажется, нет конца. Наконец, по истечении восьми месяцев бесплодных её попыток добиться принятия прогонных на счет казны, она пишет скорее гневное, чем умоляющее письмо министру внутренних дел Ланскому, в котором заявляет, что если бы "возвращение братьев предоставлено было попечению её самой", то она "ограничилась бы сколь возможно умеренными на то расходами и не издержала бы прогонов на две тройки, как это сделано было по случаю отправления братьев с казаками, а только на одну пару лошадей и не утруждала бы начальство о сопровождении их казаками, а следовательно, не было бы надобности в отпуске кормовых денег для казаков и в прогонах на обратный переезд сих последних".

Трудно сказать, какой из аргументов Марьи Сергеевны оказался решающим, но министр Ланской хлопотал за нее, и 30 ноября 1856 года, наконец, последовало благосклонное резюме III отделения, которое "полагало бы возможным исходатайствовать Высочайшее повеление о сложении с Бобрищевой-Пушкиной помянутого взыскания" и повлекло за собой это милостивое высочайшее повеление.

Никогда более не делали попыток просить о чем бы то ни было власти предержащие декабристы Николай и Павел Бобрищевы-Пушкины и добрая сестра их Марья Сергеевна.

35

[img2]aHR0cHM6Ly9wcC51c2VyYXBpLmNvbS9jODUzNjI4L3Y4NTM2Mjg4ODcvODc1M2QvOVlWVDFCU0k4SUUuanBn[/img2]

Михаил Сергеевич Бобрищев-Пушкин, брат декабристов. С фотографии 1860-х. ОПИ ГИМ.

36

Любимый Паскаль

"Человек бесконечно превосходит человека".

"Величие человека составляет мысль".

Даже если бы только эти суждения оставил будущему великий Блез Паскаль, они не дали бы уснуть разуму землян. Он же в наследство людям оставил много больше истин о них самих, их назвали "Мысли".

Один из современных западных исследователей творчества Паскаля заметил: "На свете великое множество тех, кто любит Паскаля". Добавим: "и любил". В России XIX века, вероятно, не было ни одного выдающегося человека, кого Паскаль оставил бы равнодушным и кто не выразил бы своего восхищения, любви и признательности гениальному французу.

В начале прошлого века историк западной литературы Н. Стороженко объяснил эту непреходящую любовь к Паскалю:

"Мысли" Паскаля заключают в себе массу глубочайших наблюдений над жизнью и людьми, и притом выраженных таким слогом, что легко удерживаются в памяти. Стараясь определить сущность человеческой природы, Паскаль должен был невольно сделаться моралистом, и высказанные им мысли о человеке составляют едва ли не половину всех его "Pensеes".

Подобно тому как в древней трагедии один говорит за весь хор, выражая общие всем хоревтам чувства, так и в истории изредка появляются люди, носящие на себе бремя общей скорби и в силу этого получающие право говорить за все человечество. К числу таких избранников нужно отнести и Паскаля. Его "Мысли" будут бессмертны, пока загадка человеческого существования не будет разрешена, пока каждый из нас не перестанет видеть в его словах более сильное выражение того, что смутно бродит в нашей собственной душе".

К XIX веку "Мысли" на русский язык переведены не были. Судьбе было угодно, чтобы этим переводом первым занялся в далекой Сибири Павел Сергеевич Бобрищев-Пушкин. И не будь монаршего запрета на публикацию литературных и научных трудов декабристов, этот перевод появился бы в России ещё в начале 30-х годов. К великой печали русской культуры, это далеко не единственное, что отнял у неё русский царь Николай I.

Более всего в "Мыслях" Паскаля занимали Павла Сергеевича размышления великого философа о несовершенстве человеческой природы, нищете и греховности человека. Отголоски этих размышлений - в письмах 30-х годов.

25 марта 1835 года - Фонвизиным (имея в виду самого себя, как объект изучения): "поистине есть вместилище всех Богу мерзких страстей и всякой скверны". Н.Д. Фонвизиной, 29 ноября 1838 года: "в мире... все обман и наружность"; 29 октября 1838 года: "Взгляд на самого себя так бывает тяжек, что бегаешь туда и сюда, чтобы заглушить вид своего внутреннего опустошения".

И в то же время он всецело разделял систему мыслей Паскаля о величии человека: человек - самый слабый в природе тростник, "но этот тростник мыслит"; человек - не просто мысль, он - волящая мысль. Именно она приводит человека к истинной вере, дающей вдохновение свыше, без которого невозможно пробуждение глубинных основ внутреннего мира человека - воли и сердца. А только в чистом сердце, утверждал Паскаль, пробуждается совершенная и истинная любовь. Она абсолютное основание нашего бытия, и именно она выводит человека к новой преображенной реальности.

Близки П.С. Пушкину и размышления Б. Паскаля об общечеловеческих категориях и понятиях (добро и зло, справедливость, сила, самолюбие, гордыня, истина, благо, счастье, мораль и т. д.), сущностных аспектах бытия. И доiроги. Не только схожестью, но и подтверждением правильности пути и той формы жизни, которую в условиях несвободы избрал он, ссыльный декабрист, - пути духовности и служения страждущим, бедным, нуждающимся в помощи словом и делом. Пути, которым более двух столетий назад прошел его духовный брат и руководитель, "великий Блез".

Гений Паскаля, видимо, не мог помешать П.С. Пушкину заметить не только поразительное сходство мыслей, но и похожесть их человеческих судеб: у обоих рано обнаружились математические способности, короткий период их светской жизни заканчивается обстоятельствами такого свойства, которые приводят их к добровольному монашеству, сознательному отказу от семьи, оба посвящают себя служению людям, Богу, в мировидении обоих теология окрашена в отчетливо мистический цвет.

Главное же - земной их путь был путем к Богу, истине, труднейшим духовным путем...

Когда Павел Сергеевич начал перевод, доподлинно неизвестно, но скорее всего - ещё в остроге, закончил же, видимо, в Красноярске. Известно лишь из письма И.И. Пущина к Е.А. Энгельгардту (апрель 1845 года), что в 1840 году у П.С. Пушкина уже были готовые "черновые тетради" переведенного текста.

И скорее всего, Павла Сергеевича посетила та же мысль, что и Л.Н. Толстого, - в тысячах душ могут отозваться Паскалевы "Мысли", а для этого нужно их воспроизведение на русском языке. И видимо, не в Чите и Петровском, а уже на поселении пришла идея осуществить этот перевод для печати. Останавливало одно: публикация. Напечататься можно только под псевдонимом, а для этого необходим издатель, который бы пошел на риск.

Размышления об этом предмете обрели реальность неожиданно: в 1840 году И.И. Пущин получил разрешение приехать в Тобольск из Туринска, где отбывал ссылку, на лечение. В эти "лечебные" месяцы, видимо, и родилась мысль, закончив перевод и переписав набело, отправить в Петербург к лицейскому директору и другу Пущина Е.А. Энгельгардту, чтобы тот попытался опубликовать "Мысли".

Далеко не сразу, видимо, включился в "переводное дело" Пущин. Скорее всего, он был знаком с "Мыслями". Однако к рассуждениям французского философа о религии атеистически настроенный Пущин в лучшем случае был индифферентен. В одном из писем Павел Сергеевич упоминает, что они с Пущиным совершают длительные прогулки по Тобольску, много говорят - о разном. Вероятно, постепенно беседы о "Мыслях" становятся Ивану Ивановичу все более интересными...

- Я давеча перечитал рассуждения Паскаля о внутреннем мире человека, говорил Павел Пушкин. Они шли вдоль стены Софийского собора, которая хотя и была много ниже, но так напоминала стену Московского Кремля. - Как глубока мысль великого Блеза, что внутренний мир человека вмещает два "я": Паскаль называет их центростремительное и центробежное. Не в терминах суть. "Я" первое - любит себя в бытии, это самолюбивое "я".

И это "я" - только часть, поверхность психики; самолюбие направлено на видимость: "я" - король, "я" писатель, "я" - ученый и т. д. и гордость титулами, наградами, талантами... "Я" второе - вмещает всю глубину души, в ней следы общечеловеческой судьбы, но людей-то друг с другом роднит именно эта судьба, корни бытия. Прискорбно, что в поступках людей преобладает именно "я" первое внешность, видимость, самость. А как трудно увидеть просто человека в короле и "в султане, окруженном в своем серале сорока тысячами янычар", нелегко разглядеть под элегантным нарядом потрепанное тело, а под блестящим корсетом разговора - пустые мысли и дряблую душу.

- Или вовсе её отсутствие, как у нашего Никса, - подтвердил Пущин.

- Афористичный Паскаль под сим рассуждением такую черту подводит: "Наш разум вечно бывает обманут непостоянством внешних признаков". Да, только сердце прозорливо.

- Ой ли, Павел Сергеевич, - засмеялся Пущин. - А как же случается любить нам вздорных, пустых, жестокосердных, но красивых женщин? - Он явно поддразнивал П. Пушкина.

- Помилуйте, Иван Иванович, мы же сейчас не о том толкуем!

- Не о том, но и о том тоже. Можно ли отделить философию от жизни, то бишь природу от философии?

- Вы в иную плоскость поставили прежние рассуждения. И теперь вы толкуете уже о категории счастья у Паскаля. И тут все верно. Он пишет, что все люди, без исключения, ищут счастья; какие бы различные способы они ни употребляли, все стремятся к этой цели. Воля человека никогда не делает ни малейшего шага иначе, как по направлению к этому предмету. Любопытно, как Паскаль отвечает на вопрос, что есть счастье. Счастье - это привязанность к части, доставляющей наибольшее удовольствие и заполняющей все способности человека, это стремление к покою в обладании определенной частью.

- Да, это весьма любопытно. Но, признаться, внимание мое после наших прежних разговоров обратилось к противоречиям в рассуждениях Паскаля.

- В чем же?

- Вот, например, христианин Паскаль противоречит Писанию. - Пущин уже не поддразнивал Павла Сергеевича. - Он говорит: "Нет ничего невыносимее для человека, как быть в полном покое, без страсти, без дела, без развлечения, без употребления своих сил. Он чувствует тогда свое ничтожество, свою беспомощность, свою зависимость, бессилие, пустоту. И тотчас же он извлечет из глубины своей души скуку, мрачность, печаль, грусть, досаду, отчаяние..." или еще: "Я могу хорошо представить себе человека без рук, ног, головы, но я не могу представить человека без мысли: это был бы камень или животное".

А Писание отстаивает противоположное: "Блаженны нищие духом"!

- Помилуйте, любезный Иван Иванович. Где ж тут противуречие? Хорошо ли поняли вы слова Священного Писания? "Блаженны нищие духом" - это те, кто отказался в сознании или духе своем от стяжательства, собственности, от любви к вещам преходящим, а также те, кто исторг из себя самодовольство и самомнение, кто смирен в самоотвержении своем, потому что любовь его выше всякой мишуры мирской.

- Вот как вы повернули!

- А это и не моя только мысль. У Паскаля же оно и есть: "Полное величие человека заключается в том, что он знает о своей нищете. Дерево не сознает себя ничтожным. Сознавать себя ничтожным значит быть ничтожным; но, с другой стороны, сознавать, что я ничтожен, значит быть великим. Сознание этого самого ничтожества и доказывает величие"!

- Признаться, Павел Сергеевич, увлекаете вы меня своим Паскалем. Я глубоко так не вникал в него.

- А вы вникните. Поразительные истины откроются...

В какую-то из этих прогулок и родилась мысль издать перевод. Думается, идеей этой скорее загорелся Пущин. Видимо, он же и предложил П.С. Пушкину свою помощь в переписке и редактуре уже переведенного текста. Уезжая из Тобольска в Туринск, он взял часть перевода. Павлу Сергеевичу, помимо переписки, оставалось ещё перевести несколько глав. Почти в каждом письме к Пущину - а это не менее чем в десяти из обнаруженных писем - с декабря 1840-го по апрель 1841 года - П. Пушкин рассказывает о ходе работы над переводом "Мыслей". Работа эта идет не гладко и не быстро: ведь помимо переводческого труда на П.С. Пушкине заботы о брате, ежедневно ждут его и пациенты.

Вот несколько фрагментов из большой переписки о переводе Паскаля, не удавшегося в итоге предприятия.

П.С. Пушкин - И.И. Пущину

24 февраля 1841 года

Сегодня отыскал двух товарищей, которые взялись переписывать, но вряд ли они больше двух листов каждый напишет в день. Следовательно, ден десять пропишут. Да мне остается две большие главы, которые также надо будет переписать. Дай Бог, чтобы в две недели все сделать. Что же делать? Бедный Паскаль ожидал этого знаменитого перевода с 1665 года, можно ему подождать ещё две-три недели.

22 апреля 1841 года

Скажу вам, любезный друг Иван Иванович, что наконец вы скоро получите Паскаля. Хотел было отправить его с нынешнею почтою, но ещё нашлись поправки: лист-другой надо переменить. Вы сами виноваты - сбили меня с толку, присоветовали отдать переписывать. Нагородили вранья, и некоторые части так неразборчиво и пестро переписали, что я решился употребить в дело наш собственный экземпляр, который был бы лучше, если бы я не надеялся на переписку другими, писал его хотя медленнее, а потщательнее.

Перечтите все, особенно мною написанное, и поправьте ошибки правописания и знаков препинания, которые, вероятно, есть, и если что найдете в слоге. После скобления надо только и потереть бумагу белым воском или распущенным квасцом. Распоряжайтесь отправлением. Можете написать, к кому пошлете, чтобы, если будет нужно, адресовались к Андрею Муравьеву от моего имени, что я прошу его по старой приязни похлопотать о издании в пользу, доверяя ему делать и поправки, как мастеру в своем деле. Продавать книгопродавцу мне бы не хотелось, лучше бы напечатать по подписке, а если бы и продавать, то на одно издание, а не навсегда.

Вы хотите, чтобы я определил цену - как же я могу? Если бы 2 тысячи выручить, конечно, хорошо бы. Это могут вернее определить там. Перевод не изящный, но довольно отчетливый.

И.И. Пущину

29 апреля 1841 года

Вот вам, наконец, и Паскаль, читайте и расправляйтесь с ним как хотите, любезный друг Иван Иванович. Перечищайте слог, только не истребляйте мыслей подлинника...

И.И. Пущин - Е.П. Оболенскому

16 мая 1841 года

Мы кончили Паскаля - теперь он уже в переплете. Я кой-где подскабливаю рукопись и недели через две отправлю в Петербург. Вероятно, она вознаградит труды доброго нашего Павла Сергеевича. Между тем без хвастовства должен сказать, что без меня вряд ли когда-нибудь это дело кончилось. Немного ленив наш добрый оригинал.

Е.А. Энгельгардту

6 июня 1841 года

Постарайтесь напечатать этот перевод товарища моего изгнания, Павла Сергеевича Бобрищева-Пушкина. Он давно трудился над этим переводом, и общими силами кончили его в бытность мою в последний раз в Тобольске. Вам представляется право распорядиться, как признаете лучшим: может быть, эту рукопись купит книгопродавец; может быть, захотите открыть подписку и сами будете печатать? Главная цель - выручить денег, потому что Бобрищев-Пушкин с братом больным не из числа богатых земли. Чем больше им придется получить, тем лучше.

Мы не знаем положительно, являлся ли Паскаль на нашем языке. Справлялись со всеми возможными каталогами, и нигде его нет. Значит, что если и был когда-нибудь этот перевод в печати, то очень давно и, вероятно, исчез. Может быть, и трудность этой работы останавливала охотников приняться за старика (как говаривал наш профессор Галич). Нетерпеливо жду вашего мнения и о переводе, и о надежде к изданию...

И.Д. Якушкину

17 ноября 1841 года

Энгельгардт возится с нашим Паскалем и никак не может вывести его в люди. Я советую Бобрищеву-Пушкину обратиться к прусскому королю - авось он, для чести русской словесности, напечатает эту рукопись.

Эпилог этой истории - в двух фрагментах из писем П.С. Бобрищева-Пушкина к И.И. Пущину.

10 мая 1843 года

Не читали ли вы, между прочим, кажется, в 42-м но-мере "Московских газет" об издании Паскаля, но только не нашего перевода - Ивана Бутовского (переводчика "Крестовых походов" Мишо)? Я сначала полагал, не хитрость ли это, но тут переведены все мнения Паскаля и об других предметах, о геометрии и даже жизнь Паскаля. Что делать, что наш перевод опоздал?1 Все-таки я рад, что будет издана эта книга, которую я люблю...

1 ноября 1843 года

Если я не говорил вам своего мнения о переводе Бутовского, то, конечно, не по скромности, а так - не пришлось. Перевод очень плох и хуже нашего. Жизнеописание недурно, и потому, может быть, что Бутовский занялся им сам. А перевод решительно принадлежал какому-нибудь школьнику, переводившему с печатного листа.

Через 13 лет после смерти П.С. Пушкина, в 1878 году, ещё раз вспомнилась история его перевода "Мыслей" Б. Паскаля - в переписке его друга декабриста П.Н. Свистунова и Л.Н. Толстого.

Как известно, Лев Николаевич задумал написать роман о декабристах.

Видимо, Лев Николаевич в этой связи заинтересовался и личностью П.С. Бобрищева-Пушкина, его религиозным мировоззрением и подвижнической жизнью, его литературным творчеством, и в частности переводом "Мыслей" Паскаля, а также трактатом о происхождении человеческого слова. Свидетельство тому переписка Л.Н. Толстого с П.Н. Свистуновым. Известно, что Толстой отказался от мысли напечатать перевод П.С. Пушкина, так как в свет уже вышли "Мысли" под редакцией П. Фожера, затем Ш. Луандра, позднее П. Перова, через четыре года - С. Долгова (1892).

История перевода П.С. Пушкиным Паскалевых "Мыслей" интересна не только как значимая страница его жизни и творчества, но и как важный этап его духовного становления. Он будто соприкоснулся с родной душой, близким ему духовным миром и обрел единомышленника, друга, опору.

"Вот Паскаль умер двести лет тому, а я живу с ним одной думой, - что может быть таинственнее этого? Вот эта мысль (которая была переведена из Паскаля. - Авт.), которая меня переворачивает сегодня, мне так близка, точно моя!.. Я чувствую, как я в ней сливаюсь душой с Паскалем. Чувствую, что Паскаль жив, не умер, вот он!.. И так через эту мысль он соединяется не только со мной, но с тысячами людей, которые её прочтут".

Это слова не П.С. Пушкина, а Л.Н. Толстого. Их записал секретарь В. Булгаков в 1910-м - последнем году жизни писателя.

Какая это была мысль? Может быть, такая: "Все тела, небесная твердь, звезды, земля и её царства не стоят самого ничтожного из умов, ибо он знает все это и самого себя, а тела не знают ничего.

Но все тела, вместе взятые, и все умы, вместе взятые, и все, что они сотворили, не стоят единого порыва милосердия - это явление несравненно более высокого порядка".

Думается, Павел Сергеевич Бобрищев-Пушкин безоговорочно подписался бы под словами Л.Н. Толстого, так как всякая из Паскалевых мыслей передавала суть его философских, религиозных, этических устремлений, а в целом "Мысли" отражали духовное его кредо. Павлу Сергеевичу не суждено было прочитать "Идиота" Ф.М. Достоевского (роман вышел через три года после его смерти - в 1868 году), не дано было узнать, что князь Мышкин выскажет его заветную мысль: "Сострадание есть главнейший и, может быть, единственный закон бытия всего человечества". Но если бы и прочитал, то понял, что это отголосок мысли Б. Паскаля. А мы, в своем XXI веке, вопрошаем: явился бы герой Достоевского именно таким, не будь встречи на каторге Федора Михайловича с декабристами и их женами?..

37

Гомеопат

Иван Иванович Пущин, в котором до конца дней не старел озорной лицеист Jeannot (Жанно-Иванушка), даже по лицейским меркам был большим мастером придумывать прозвища. Они прочно "прирастали" к человеку, потому что в них уживались веселое добродушие и меткость. Некоторых товарищей по изгнанию он также "одарил" прозвищами: П.Н. Свистунов - Лебедь, А.И. Якубович - Бабака, Е.П. Оболенский - Рюрик и т. д.

П.С. Пушкин оказался "богаче" всех: Иван Иванович дал ему целых три прозвища. Они соотнеслись с разными периодами жизни Павла Сергеевича. В казематские, а затем первые поселенческие годы, когда, погруженный в религию, он соблюдал все церковные установления, и особенно посты, усугублявшие природную худобу, Пущин нарек его Астральным духом. В письмах Пущина того времени то и дело мелькает это прозвище.

"Конечно, мне и Евгению (Е.П. Оболенскому) хотелось бы быть с Фонвизиными и Астральным духом, но не в губернском городе", - писал И.И. Пущин И.Д. Якушкину 21 августа 1842 года, когда хлопотал о переводе из Туринска в другой город на поселение.

В конце красноярской ссылки Павел Сергеевич стал полнеть. Он считал, что это "от тоски", как писал Н.Д. Фонвизиной уже в 50-х годах. В письме к В.Л. Давыдову в Красноярск 10 мая 1840 года П.С. Пушкин так передает впечатление от нового своего облика по приезде в Тобольск: "Все здешние нашли, что вы меня, как быка, в Красноярске откормили. Наталья Дмитриевна, увидев меня, просто расхохоталась, что я заплыл жиром. Здешние хлеба тоже идут мне впрок, сохрани только Бог от такого брюха, как у Артамона Захаровича..."

Стремительная полнота П.С. Пушкина стала предметом удивления и шуток декабристов: "П.С. здоров и все продолжает тучнеть..."

"П.С. вам кланяется - он здоров и ещё потолстел" (М.А. Фонвизин - И.И. Пущину, март - апрель 1841 года).

"Наш добрый оригинал неимоверно потолстел. Странно видеть ту же фигуру в виде Артамона" (И.И. Пущин - Е.П. Оболенскому, 16 мая 1841 года).

Но думается, не тоска и не пища были тому причиной: вступила в силу "ее величество" наследственность. Примерно в это же время стал полнеть и Николай Сергеевич. М.А. Крамер в "Семейной хронике", перечисляя родовые признаки мужчин Бобрищевых-Пушкиных, отмечает и полноту, даже тучность в зрелые годы, приходящую на смену худобе юных лет.

И.И. Пущин не преминул придумать другу новое прозвище - Кит: "...Заветное дело сердечное недоступно для других. Это как будто какой-то тайник отрадный, боящийся чужого дыхания. До сих пор он только Киту доступен" (Фонвизиной, 22-29 октября 1856 года). "Наш Кит" - даже друзья-сибиряки величали его так - ласково и одновременно почтительно.

События конца 40-х годов утвердили третье и окончательное прозвище Павла Сергеевича - Гомеопат.

В 1848 году в Тобольске вспыхнула эпидемия холеры. "Павел Сергеевич, забывая себя, помогал своею гомеопатией всем и каждому", - писала М.Д. Францева. Ей вторил и И.И. Пущин: "В Тобольске наши помогали больше патентованных медиков, к которым неохотно идут вообще. Особенно Пушкин многих очень спас. Спасибо, что пригодились в это трудное время".

Так узнаем, что многочисленные таланты П.С. Пушкина в середине 30-х начале 40-х годов пополняются ещё и лекарскими его способностями. М.Д. Францева отмечает, что гомеопатией он стал заниматься именно в Тобольске. Думается, однако, что началось изучение медицины, и более всего гомеопатии, много раньше. А.П. Беляев упоминает, что уже в Верхоленске - месте первого поселения П.С. Пушкина, а это 1833 год, он успешно врачевал местных жителей. Но тогда врачевал от случая к случаю. Видимо, всерьез занялся изучением медицины в Красноярске. Причем теоретические курсы он постигал по медицинским пособиям, книгам, лечебникам.

Скорее всего, и способом приготовления гомеопатических лекарств овладел с помощью книг. При этом не случаен выбор Павлом Сергеевичем гомеопатии. Ведь на лечение патентованными средствами ни у Павла Сергеевича, ни у его - в большинстве бедных пациентов средств не было. Гомеопатический же способ лечения - хотя была сложной для Павла Сергеевича технология приготовления лекарств - не требовал больших материальных затрат, богатейшая флора Сибири - настоящая фитолаборатория. Скорее всего, какие-то местные жители, может быть дети, заготавливали для П.С. Пушкина лекарственные травы.

И все же, как ни талантлив был Павел Сергеевич, думается, без помощи опытного и хорошего врача-наставника он вряд ли отважился бы на постоянное практическое врачевание.

Надо сказать, что некоторые декабристы ещё в казематах Читы и Петровского завода навыками врачевания овладевали с помощью единственного профессионального медика среди декабристов Ф.Б. Вольфа. Он в "каторжной академии" читал курс лекций по медицине. Его прилежными учениками в практической медицине были А.Ф. Фролов, А.З. Муравьев. Практическим - самым необходимым - навыкам обучал Фердинанд Богданович и других: все понимали, что на поселении им придется - в большей или меньшей степени - заниматься врачеванием, и видели в этом не только необходимость, но и гражданский долг. "В Сибири, - писал декабрист А.Е. Розен, - мало докторов, по одному на округ в 40 тысяч жителей, на пространстве 500 верст".

В книге "Декабристы-туляки" (Тула, 1977) высказывается достаточно определенная мысль, что Павел Сергеевич учился врачебному делу именно у декабриста Ф.Б. Вольфа, талантливого врача, услугами которого пользовались не только товарищи, но и комендант острога С.Р. Лепарский, и местное население, и все, кому нужна была его помощь (в 1836 году по выходе из острога ему даже было разрешено ввиду недостатка в крае медиков заниматься врачебной практикой).

Декабристы пользовались богатой библиотекой Вольфа, состоящей из книг по медицине, биологии, фармакологии, химии. Регулярно ему доставляли периодические русские и зарубежные журналы. В том, что такая библиотека появилась, "повинны" прежде всего "ангелы-жены" - М.Н. Волконская и А.Г. Муравьева (позднее, уже в годы поселенские, библиотеку эту пополнял Никита Михайлович Муравьев, с которым Ф.Б. Вольф жил вместе в Урике, - у самого Фердинанда Богдановича средств на книги не было).

Однако все говорит за то, что прослушанным общим курсом Вольфа медицинские познания Павла Сергеевича в казематский период и ограничились. Учителем его в гомеопатии был не Вольф. И вот почему. В те пять лет, что Вольф и Пушкин были одновременно в каземате (то есть с 1827-го по 1832 год), Павел Сергеевич был занят, как мы знаем, преподаванием математики, литературным творчеством, рукодельным мастерством, хозяйством декабристской артели.

Когда же П.С. Пушкин уезжал на поселение в 1832 году, Фердинанд Богданович, осужденный по 2-му разряду, как один из руководителей Южного общества, оставался в каземате Петровского завода до 1835 года, а затем вместе с братьями Никитой и Александром Муравьевыми поселился в с. Урик Иркутской губернии и жил там до 1845 года. То есть П.С. Пушкин и Ф.Б. Вольф не видятся более 10 лет, и нет никаких доводов в пользу того, что они в эти годы переписывались. Только после смерти Н.М. Муравьева Ф.Б. Вольф в феврале 1845 года переезжает в Тобольск.

А к этому времени Павел Сергеевич уже не только освоил гомеопатию, но и прославился успешным врачеванием. Кроме того, нет свидетельств, что Ф.Б. Вольф кого-либо пользовал гомеопатическими средствами. Нет, не Вольф был лекарским учителем П.С. Бобрищева-Пушкина. Тогда кто же? В Верхоленске такого врача быть не могло, видимо, способ лечения (когда обстоятельства и глушь заставили Павла Сергеевича исцелять больных) определился сам. Он сам не верил в химические препараты и не пользовался ими (об этом есть несколько упоминаний в его письмах).

Скорее всего, планомерное изучение медицины пришлось на времена красноярского поселения. Сама же врачебная практика сначала вряд ли носила регулярный характер, хотя от помощи ближним, особенно неимущим, он никогда не отказывался.

Следовательно, ещё до переезда в Тобольск Павел Сергеевич приобрел теоретические знания и практические навыки. В Тобольске он очень подружился с доктором Гаврилой Марковичем Дьяковым. И думается, именно у Дьякова учился. Талантливый врач, прекрасный диагност и целитель, Гаврила Маркович привлекал П.С. Пушкина ещё и необыкновенной добротой, глубиной и разносторонностью познаний, даже милой чудаковатостью.

Позднее, в 1841 году, Павел Сергеевич вместе с Фонвизиными помогал доктору устроиться городским лекарем в Омске - в силу каких-то интриг Дьякову было отказано в этом месте.

С именем Г.М. Дьякова связана любопытная история врачевания И.И. Пущина, освобожденного с каторги в 1839 году. Его отправили на поселение в Туринск. Город этот решительно не понравился Ивану Ивановичу, да и первый год, как у всех декабристов, вышедших на поселение, был нелегким - он отчаянно хандрил и хворал. Павел Сергеевич, узнав о нездоровье Пущина, велел подробно описать симптомы болезни, убеждая, что в Тобольске есть врач, который непременно ему поможет.

И действительно, заочно Дьяков поставил точный диагноз, прописал и даже составил сам ему лекарства, но главное - велел соблюдать жесточайшую диету. С ребяческим упрямством не желал Пущин следовать этим предписаниям, не веря ни в искусного лекаря, ни в его снадобья. "Думаю подождать с порошками, присланными Павлом Сергеевичем, я не большой охотник до заочного лечения", - писал он М.А. Фонвизину 14 июня 1840 года.

Павел Сергеевич же с настойчивостью взрослого, который решил переупрямить непокорного ребенка, в каждом письме спрашивал, начал ли Пущин лечение. Эти препирательства длятся несколько месяцев: Пущин даже жалуется друзьям на настойчивость Павла Пушкина и все пытается "отвертеться" от жестокой для него, любителя хорошего стола, диеты: "Он уверен, что я вполне чувствую и ценю его дружеское участие, не будет на меня сердиться, что я по вторичному его настоянию не начинаю ещё предлагаемого курса лечения", пишет он в том же письме. Но в конце июня болезнь заставляет его сдаться на милость Павла Сергеевича и Дьякова.

"Для излечения прошусь на время в Тобольск. Там, по словам Бобрищева-Пушкина, есть опытный хороший доктор, который, может быть, найдет возможность помочь мне чем-нибудь", - сообщает он в письме Е.П. Оболенскому 27 июня 1840 года. Г.М. Дьяков не только "помог чем-нибудь" - он вылечил И.И. Пущина. Не однажды врачевал Гаврила Маркович и самого Павла Сергеевича, для которого процесс лечения был не только избавлением от недугов, но и наглядной медицинской практикой.

И хотя они жили в одном городе чуть более полутора лет (Дьяков уехал в Омск в начале ноября 1841 года), П.С. Пушкин, видимо, пользовался всякой возможностью поучиться у Гаврилы Марковича, консультировался по различным медицинским вопросам, так как именно в это время гомеопатическая практика самого Павла Сергеевича становится уже регулярной.

Упоминания о врачебной деятельности П.С. Пушкина в мемуарах самих декабристов нет. Это прежде всего потому, что в их среде врачевание не было делом исключительным: местных жителей лечили почти все декаб-ристы и их жены: А.Е. Розен и его жена Анна Васильевна, А.В. Ентальцев, А.З. Муравьев, И.Ф. Фохт, П.А. Муханов, А.И. Вегелин, М.И. Муравьев-Апостол, Ф.П. Шаховской, А.Ф. Фролов, братья Н.А., А.А. и М.А. Бестужевы и др.

А.Е. Розен писал: "Моя домашняя аптечка всегда имела запас ромашки, бузины, камфоры, уксусу, горчицы и часто доставляла пользу. Жена моя лечила весьма удачно: её лекарство, предписания пищи и питья излечивали горячки и труднейшие болезни". Ему вторит И.И. Пущин: "Масса принимает за лекарей всех нас и скорее к нам прибегает, чем к штатному доктору, который всегда или большею частью пьян и даром не хочет пошевелиться".

Самоотвержение врачей во времена лихолетья всегда было нравственным уроком для сограждан и почти всегда влекло за собой "подобрение" общества.

Опыт же врачевания и жизни декабристов в Сибири был каждодневным таким уроком. Они не ходили и не входили в народ. Они жили среди народа "благородного, нежного воспитания люди" не гнушались прийти в дом к беднейшему из жителей, помочь, лечить, не думая об опасности для себя, спасти от притеснений местных властей, избавить от незаслуженного наказания и незаконных поборов и т. д.

Однако не только сотни спасенных стали итогом той тобольской эпидемии. Павел Сергеевич обобщил свои наблюдения, систематизировал симптомы и проявления болезни и написал пособие для медиков, которое озаглавил: "Краткое изложение гомеопатического способа лечения, испытанного во время холеры в г. Тобольске".

Ценна эта методическая разработка Павла Сергеевича не только тем, что описывает способы врачевания, дающие безусловный лечебный эффект, но и тем, что обнаруживает глубокое понимание природы человеческого организма.

Фрагмент из "Изложения", который мы приводим, следует за очень обстоятельным и строго систематизированным анализом наиболее типичных проявлений и течения болезни:

"...Лечение по правилам гомеопатии слишком разнообразно, чтобы его здесь описывать. Ибо припадок полной холеры обыкновенно превращается после реакции в доброкачественную или злокачественную нервную горячку, которая уже не имеет того быстрого хода и требует помощи опытного врача. Впрочем, надобно заметить, что в злокачественной тифозной горячке мало есть надежды на выздоровление, особенно если показались уже пятна, а в доброкачественной, без руководства опытного медика, лучше иногда предоставить окончательное излечение благодетельной природе, чем многосоставному действию наугад употребляемых аллопатических приемов, которых по большей части не может вынести потрясенный до основания организм.

Гомеопатические лекарства должно сохранять в таком месте, где бы ничего не находилось пахучего, т. е. духов, табаку и прочего; также и при употреблении их надобно непременно избегать этого; в противном случае они не будут иметь силы для действия..."

Сам же себя Павел Сергеевич, как писал в одном из писем И.И. Пущину, уже в 50-х годах, по скромности природной почитал лишь "обыкновенным практикантом". Суровая самооценка не мешала ему успешно врачевать и по возвращении на родину - родных, знакомых, крестьян.

Размышляя над успехами гомеопатического лечения Павла Сергеевича, приходишь к мысли, что коренятся они не только в медицинских его познаниях, умелом приготовлении и использовании лекарственных средств. Был во врачевании его тот главный элемент, без которого ни гомеопатический и никакой другой способ не может излечить недуг. Он постиг духовную, нравственную науку исцеления. А она построена на законе любящего понимания.

Главное воздействие не в словах, но в качестве и напряженности внутреннего огня целителя, врачевателя. Если слова врачующего не гробовой гвоздь, а луч света, если лекарь внушает и вызывает в человеке благие мысли, его лучшую сущность или удерживает его от порока, если самим им движет любовь к человеку, его врачевание не может не быть благотворным. Бескорыстное служение и сердечная преданность Павла Сергеевича людям были главными его лечебными средствами, гомеопатические же препараты - помощниками.

38

Вирш Бобрищева-Пушкина

В рамки хронологии первых лет сибирского изгнания Николая Сергеевича Пушкина плохо вписывается такая информация из книги "Декабристы-туляки":

"Город" Среднеколымск состоял из нескольких юрт, церкви, дома исправника и казармы инвалидной команды. Попав в эту заполярную глухомань, Николай Бобрищев-Пушкин старался не падать духом и даже прислал брату бодрое письмо со стихами:

Вы не печальтесь обо мне,
Друзья мне сердцем и душою,
Я незнаком ещё с тоскою,
Живя изгнанником в стране..."

Дата письма и стихов не указывалась, первоисточник тоже. Однако, зная несколько бесспорных фактов, можно попытаться эту дату определить. Известно, что о болезни Николая Сергеевича читинские узники узнают в 1828 году - то есть спустя почти год после её начала, а донесение генерал-губернатора Лавинского о сумасшествии Бобрищева-Пушкина датировано 20 мая 1827 года. Известно также, что Павел Сергеевич, которого из Петропавловской крепости отправляют 27 января, в Читинский острог прибывает 17 марта 1827 года.

Таким образом, было менее двух месяцев, когда Николай мог бы написать брату. Но Павел, как известно, права переписки был лишен, да Николай и не знал, где находится брат, точно так же, как не знали этого родители. А они первую весточку из Читинского острога ("от госпожи Нарышкиной") получили, видимо, не ранее апреля - мая 1827 года. Николай же, который только от родителей мог узнать место пребывания Павла, к тому времени уже был болен.

Не исключено, что в какие-то периоды просветления, как тогда, когда он писал Ф.П. Шаховскому или родителям, он мог бы написать и брату, но стихи исключались.

Авторы сборника ссылались на книгу известного декабристоведа В.Г. Базанова "Очерки декабристской литературы" (М.; Л., 1961). Но там был почти дословно тот же текст, что в книге "Декабристы-туляки", и ссылки на первоисточник также нет.

Это могло означать: факт давным-давно известен или, что нередко в издательской спешке, источник забыли указать.

И здесь, что также факт не исключительный, дорога поиска увела в сторону: вместо разысканий уже опубликованного, начались разыскания архивные. Прежде всего писем. Письма в архивах Москвы, Петербурга удалось найти в основном Павла Сергеевича, но ни в одном из них нет и намека на письмо Николая или его стихи. Поиск ничего не дал. Да и не мог дать, потому что не фрагмент, а полное стихотворение, без названия, начинавшееся словами "Друзья! есть наше счастье...", спокойно дожидалось своего времени в антологии "Поэзия декабристов", изданной к 125-летию восстания декабристов (Л., 1950).

Друзья! есть наше счастье
Не в здешнем мире в телесах,
А в страждущих живет душах.
Пройдет мгновенное ненастье,
Чтоб нам явить светлее день,
Когда дойдет до жданной меты,
Как редкая в картинах тень
Бросает живость на предметы
И краски выдает ясней.
Итак, друзья мои любезны,
Оставим ропот бесполезный,
У дародателя людей
Попросим к подвигам терпенья,
Надеждой души оживим,
Доколе в вечные селенья
Душой свободной не взлетим.

Блажен, кто в сей земле страстей
На нивах сердца сеял слезы,
Тому ни бури, ни морозы
В день жатвы той не повредят,
Но к новой жизни возродят
В скорбях посеянные слезы.

Вы не печальтесь обо мне,
Друзья мне сердцем и душою,
Я незнаком ещё с тоскою,
Живя изгнанником в стране.

Благодарю судьбу стократно,
Не жажду в мире ничего
И предаюся безвозвратно
Я в милосердие её.

И лишь о вас души тревога,
Лишь одного прошу, немного
Чтобы спокойны были вы.
А я из дальней сей страны
Исполняся святой отваги,
Одушевлю сей лист бумаги,
Сыновьим чувством напою,
На милу родину пошлю.

Там, усладив разлуку нашу,
И в вашу горестную чашу
Хоть каплю радости волью.

Однако ни письма, ни ссылки на него в антологии не было. Под стихотворением стояли загадочные обозначения времени и места написания: "Чита, 1827 г., Высокое" - и вызывали новые вопросы.

Как известно, Николай был осужден по 8-му разряду. В 1827 году он был на поселении сначала в Среднеколымске, затем в Туруханске. В Чите же он не только в 1827-м, но вообще никогда не был. По 4-му разряду осужден был Павел, и это он находился в Читинском остроге в этом году. Может быть, Туруханск ошибочно назван Читой? Но Высокое? Какая связь между Читой, отстоящей от неё на тысячи километров Тулой и 1827 годом? Ведь Высокое это село в Тульской губернии, где находилось имение М.М. и Е.П. Нарышкиных.

До ареста Нарышкины и Бобрищевы-Пушкины не только дружны, но и знакомы вряд ли были. И значит, братья Пушкины могли быть там только по возвращении из Сибири на родину. В 1856 году! Объяснения загадки не было. Однако комментарий к стихотворению называл, наконец, первоисточник: сборник "Рух декабристiв на Украiнi" (Харьков, 1926). На странице 116, предваряя только что приведенный текст стихотворения, короткая заметка - "Вирш декабриста Н.С. Бобрищева-Пушкина". Подписана она так: "Передал А.А. Рябинин-Скляревский".

Так как у "передавшего" оказалась "легкая рука" и его информация 20-х годов повторилась в трех изданиях 50-70-х годов, нужно, видимо, познакомить с фрагментами заметки и читателя.

"Николай Сергеевич Бобрищев-Пушкин был членом тайного Южного общества. После восстания декабристов его осудили по 4 разряду государственных преступников на 10 лет каторги, а потом на поселение... Стихотворение "К друзьям..." он написал в Чите, на каторге, в 1827 году... Вернувшись из Сибири после 30 лет изгнания, он написал это стихотворение в альбом Веры Николаевны Артемьевой (сестра Веры Николаевны - Любовь Николаевна - была замужем за братом декабриста Петром) в 1856 году в селе Высоком, в доме декабриста Нарышкина..."

Так вот почему под одним и тем же, далеким "сибирским" годом стоят Чита и тульское имение Высокое.

Однако появились новые сомнения и вопросы: "Почему ни слова не говорится о болезни Николая Сергеевича? Может быть, прежние предположения неверны? Николай Пушкин вполне мог написанное 30 лет назад, тогда ещё здоровым, воспроизвести в альбоме в период болезненного, но спокойного своего состояния?" (И потому казались извинительными погрешности в русском языке в начале стихотворения.)

Автор заметки точно датирует запись в альбоме: 1856 год. И снова несовпадения. В 1856 году Николай Сергеевич в имении Нарышкиных Высоком был всего один раз - в день приезда на родину из Сибири по дороге в имение сестры Коростино, 30-31 марта. Однако кажется абсолютно нереальным, чтобы именно в этот день он мог что бы то ни было записать. Его больной рассудок был занят трудным вопросом: "Как по дороге в Красноярск "случились Нарышкины" и что это за станция, на которой они встретились?"

Позднее, обосновавшись в Коростине у сестры, много раз в течение 1856 года в Высоком бывал Павел Сергеевич, но никогда не брал с собой брата приступы непредсказуемого буйства представляли опасность для окружающих. А кроме того, в письмах 1856-1857 годов П.С. Пушкин постоянно упоминает, что Николай не оставил своей "дикой идеи" вернуться в Красноярск. Возвращение на родину, как на то надеялся Павел Сергеевич, не сделало добрых перемен в его болезненном состоянии, и бредовые идеи уживались с реальностями, которые были как бы отражениями бреда. Мир иллюзорный накладывался на реальный так, как диктовала это болезнь. И в этом случае говорить о возможности для Николая Сергеевича полноценной творческой работы (или даже воспроизведения когда-то ему известного) неправомерно.

Был и ещё один вопрос, на который можно ответить, лишь сопоставляя поэтические творения Н.С. Пушкина, написанные до ареста, со стихотворением "Друзья!..". Бросалось в глаза, что последнее написано в несвойственной ему поэтической манере, иной весь поэтический строй, образная система, вся архитектоника стиха, который к тому же ниже его возможностей стихотворца.

Николай Сергеевич начал печататься рано: в 1817 году в "Вестнике Европы" было опубликовано первое его стихотворение. Оно называлось "Бессмертие". А ещё раньше, в 1816 году, стихотворные переводы Николая Пушкина печатались в литературном сборнике университетского пансиона "Каллиопа". Это была кантата Ж.-Ж. Руссо "Цирцея" и перевод из Флориана "Счастие уединенной жизни", а также оригинальные стихотворения Николая Пушкина: "Довольство и спокойствие", "Утро в деревне".

Профессор С.А. Венгеров так писал о литературном дебюте Николая Сергеевича: "Николай Бобрищев-Пушкин выгодно выделяется среди своих товарищей - сотрудников "Каллиопы". Между именами тридцати с лишком юных прозаиков и поэтов, принимавших участие в этом сборнике, не найдется ни одного, сколько-нибудь серьезно себя заявившего в дальнейшей литературной деятельности. Да никто из этих литературных дебютантов и не подавал надежду. Исключением явился только Николай Бобрищев-Пушкин. Он, во всяком случае, обладал известной фактурой. Вот, например, начало перевода из Горация:

Царей Этрурии потомок, Меценат,
И светлое вино, и чаши круговые,
С венками роз, и мастей аромат,
Тебе на кудри золотые
И все, все ждет тебя. Спеши, спеши скорей!
Всегда ли Тибура рассматривать равнины,
Далекий склон Эзулии полей
И Тускуланские вершины?..

Для сравнения вспомним и фрагмент оригинального стихотворения Николая Пушкина "Бессмертие", поражающего неюношеской мудростью и глубиной анализа тех жизненных путей, что 17-летний автор видит перед собой, а также категорическим утверждением своего кредо - быть честным, а значит нравственным гражданином Отечества.

Куда стремитесь вы в несчастном заблужденьи,
Ума и чувствий в упоеньи,
Враги своей великия судьбы?
Один, презрев грозу пучины разъяренной,
Плывет через моря за золотым песком;
Другой, в шуму торжеств, богатством ослепленный,
Забыл и божество в тщеславии своем;
Иной искать честей летит на бой кровавый,
А тот колеблет трон и рушит мир граждан!..
Безумцы гордые! что громы вашей славы?
Без добродетели никто не оправдан!..

Величье, нищета, гремящее названье,
Бессилие и власть, невежество и знанье
За гробовой доской один конец найдут.

И вечный судия, таинственный свидетель
Всех помыслов людей, не зрит на блеск пустой:
И в храм бессмертия под кров приемлет свой
Тебя единую, святая добродетель!

Разность образного, речевого, стилистического и ритмического рисунка этого стихотворения и "Друзья! есть наше счастье..." налицо, но это не вариации одного и того же поэтического голоса. Это голоса двух, хотя и очень близких по мировосприятию поэтов. Еще больше убеждает в этом лирическое стихотворение Николая Пушкина "Утро в деревне". Вот фрагмент из него:

В блистательной красе прозрачная река,
Медлительно течет, чуть плещет в берега;
Сверкает из-за гор, - и, новыми красами
Гордясь, любуется окрестными лугами.
Дрожащие лучи бесчисленных огней,
Как злато, движутся по зеркалу зыбей.
Великолепная, приближась полосою,
Катится - и легла серебряной дугою
До мест, где близний бор, удвоившись в струях,
Нахмуренным челом склонился на водах...

Нет, не Николай Бобрищев-Пушкин автор стихотворения "Друзья!.."

Совпадения времени написания и времени занесения стихотворения в альбом, указание разряда осуждения, география убеждают: А.А. Рябинин-Скляревский перепутал имена братьев Бобрищевых-Пушкиных.

Это Павел Сергеевич бодрился, свыкаясь с казематской жизнью в первый год заточения, и написал это стихотворение - притом адресовал его не только и не столько друзьям, сколько родителям и братьям. Думается, что тогда он так и не смог переслать свои вирши в Тулу. Ведь до выхода из каземата на поселение он, как и все осужденные на каторгу, не имел права переписки. Известно, что за узников писали "ангелы-жены" товарищей. Все одиннадцать женщин, последовавших в изгнание за мужьями, разделили между собой труд писать родным и близким узников, их имена служили адресатами и стояли лишь в начале письма и в подписи, содержание же переписывалось с черновиков писем декабристов или писалось под диктовку.

За Павла Сергеевича Пушкина попеременно писали Е.П. Нарышкина и А.В. Розен. Об этом свидетельствуют расписки о получении писем Сергея Павловича Бобрищева-Пушкина в 1829-1832 годах, хранящиеся в архиве Тульской области. Не исключено, что в одном из несохранившихся писем в 1826 году стихотворение "Друзья!.." и воспроизводилось. А может быть, не послал его домой Павел Сергеевич ни в этом году, ни выйдя на поселение - могла помешать скромность, а может, считал он это поэтическое послание юношеским порывом. В Вы-соком же, при встрече с родственницами брата Петра, зашел, видимо, какой-то разговор, впрямую касающийся до его стихотворства. Тогда и записал он в их альбом свое 30-летней давности сочинение, со всегдашней обстоятельностью обозначив время, место написания и воспроизведения - "Чита 1827 год, Высокое".

Повторение же ошибки А.А. Рябинина-Скляревского в позднейших изданиях не только извинительно, но и оправдано: ни творчеством, ни биографиями Бобрищевых-Пушкиных никто из декабристоведов специально не занимался. Потому вполне закономерно, что сведения о рядовых декабристах, какими были братья Бобрищевы-Пушкины, черпались поначалу из "Записок", "Воспоминаний" декабристов. А в них (особенно у А.Е. Розена, А.П. Беляева) не однажды упоминается, что в Чите и Петровском заводе Павел Сергеевич писал басни, а также что в этом жанре он писал ещё в университетском пансионе.

С именем же Николая Бобрищева-Пушкина связывалась юношеская лирическая и гражданственная поэзия. Видимо, в силу этого - все, кроме басен, принадлежит перу Николая Сергеевича - и стихотворение "Друзья!.." было принято на веру как его вирши. Этот принцип определил и характер публикации в антологии "Поэзия декабристов", о которой мы упоминали: за биографической справкой о Павле Сергеевиче Пушкине следуют басни: "Лисица-секретарь", "Волк и две лисицы", "Брага", "Дитя и пятнышко". А биографический очерк Николая Сергеевича предшествует стихам: "Утро в деревне", "К Меценату" (перевод из Горация) и "Друзья! есть наше счастье..."

Но даже если бы авторство Павла Сергеевича стихотворения "Друзья!.." не было так очевидно, есть ещё один аргумент в его пользу. А.Е. Розен, может быть, слегка преувеличивая, как, впрочем, и все товарищи, литературный дар Павла Сергеевича, называл его "вдохновенным поэтом", который "сочинял замысловатые басни, звучными стихами передал псалмы и чудное послание апостола Павла о любви". Фрагмент из этого послания важен для сравнения со стихотворением "Друзья!.."

Мне песнь не даст той жизни вечной,
Которую любовь дает.
Как звук кимвала скоротечный,
Так песнь раздастся и умрет.
Что пользы в разуме высоком?
Что мне в познании небес?
К чему мне зреть премудрым оком
Всю связь бесчисленных чудес?
Что без любви все созерцанья?
К чему мне знать судеб закон?
Без ней высокие познанья
Суть только призрак, прах и сон!..

Думается, сходство поэтической манеры, рифма, ритмика, образная структура обоих произведений несомненны.

Итак, истина восстановлена. Однако поставить на этом точку не удалось - такая, видно, судьба у этого стихотворения и такой путь исследования. Когда архивные поиски успеха не принесли, начались разыскания в периодических журналах 60-80-х годов XIX века. И тогда...

В журнале "Русская старина" (№ 7 за 1873 год) было обнаружено стихотворение "Изгнанник к своим родителям" и примечание: "Стихотворение это принадлежит декабристу Бобрищеву-Пушкину 2-му (скончался 13 февраля 1865 г. в Москве) и весьма обязательно сообщено товарищем его несчастия, бароном А.Е. Розеном. Другое стихотворение, того же автора, было напечатано в "Русской старине" изд. 1871 года т. III" ("Подражание XIII главе 1-го послания коринфянам")".

Мало того, оба эти стихотворные произведения и басни П.С. Бобрищева-Пушкина вошли в двухтомное "Собрание стихотворений декабристов", изданное И.И. Фоминым в 1906-1907 годах.

Когда в декабристоведческой литературе образовалась эта "развилка" первоисточников - публикация в "Русской старине" и сообщение А.А. Рябинина-Скляревского - сказать трудно, да и вряд ли это нуждается в уточнении.

Но наши заблуждения в процессе исследования были не бесплодны: помимо безоговорочного установления авторства Павла Сергеевича Бобрищева-Пушкина, стихо-творение - по отношению к упоминавшимся публикациям 50-70-х годов обрело первоначальное свое название: "Изгнанник к своим родителям".

Сверка же текстов в обоих первоисточниках обнаружила разночтения - в первых трех строчках стихотворения.

Текст из альбома, как мы помним, начинается так:

Друзья! есть наше счастье
Не в здешнем мире в телесах,
А в страждущих живет душах.

А вот начало стихотворения, сообщенного А.Е. Розеном и опубликованного в "Русской старине":

Друзья! есть Бог, есть наше счастье
Не в здешнем мире - в небесах,
Бог в страждущих живет душах.

Смысл, что очевидно, искажен корявой передачей мысли в "альбомном варианте". Как возникло это разночтение?

Безусловно, оригинальный вариант - тот, что опубликован в "Русской старине". В этом убеждает прежде всего соответствие настроения стиха внутреннему состоянию Павла Сергеевича в годы каторги - состоянию углубленного богоискательства, и именно оно продиктовало и прямолинейную назидательность, и дважды повторенное, как в молитве, слово "Бог".

Кроме того, Павел Пушкин, тонко чувствовавший слово, даже если предположить, что спустя 30 лет, делая запись в альбоме, запамятовал начало стихотворения, мгновенно уловил бы стилистическую несообразность мысли. Ему были органически несвойственны корявость или небрежность поэтической речи.

Значит, остается предположить, что А.А. Рябинин-Скляревский, видимо, по памяти, а не с текста в альбоме воспроизводил стихотворение. Это тем более убедительно, что он допустил уже упоминавшиеся значимые ошибки: перепутал имена братьев, срок и место каторги.

Итак, стихотворение Павла Сергеевича Бобрищева-Пушкина "Изгнанник к своим родителям" начинается так:

Друзья! есть Бог, есть наше счастье,
Не в здешнем мире - в небесах,
Бог в страждущих живет душах.

39

Две тысячи верст - с зашторенными окнами

Высочайшее повеление о возвращении на родину государственных преступников Павла и Николая Бобрищевых-Пушкиных последовало 11 января 1856 года. Долгожданная эта весть быстро облетела все декабристские колонии, будто сибирские расстояния сократились в тысячи раз: её передавали устно, с оказией, уведомляли письмами. Все радовались за Павла Сергеевича, зная, как нечеловечески устал он за два с половиной десятилетия от "ноши" - безумия брата.

И.И. Пущин писал 13 февраля 1856 года Н.Д. Фонвизиной:

"Письмо из Тобольска. Вскрываю и бросаюсь на шею Казимирскому. Он просто чуть не упал. "Что такое?" - "Бобрищев-Пушкин освобожден!!! Понимаешь ли ты, как я обниму нашего Гомеопата в доме Бронникова?.."

Однако к радости примешивалось и негодование. В.И. Штейнгейль писал О.В. Андронниковой 2 февраля 1856 года: "Вообразите, что и о Павле Серге-евиче, об этом святом человеке, уважаемом целым городом, сказано: "отправить в Тульскую губернию "под строжайший надзор"!"

И вся постаревшая и поредевшая декабристская семья дружно молилась, чтобы благополучно совершилось непростое путешествие в тысячи верст с больным, у которого тихие, умиротворенные периоды без всякой видимой причины сменялись как ураган налетающими приступами буйства. Очевидцы утверждали, что в такие минуты Николай Сергеевич не однажды ломал чубук трубки о голову или спину младшего брата, которого любил бесконечно, нежно и слушался, как никого. Но была ещё одна причина, отчего прорвалось однажды у Павла Сергеевича в письме к Н.Д. Фонвизиной опасение: "По воображению я не могу себе представить, как я совершу путешествие с моим здоровьем и с обузою, на мне лежащею. Но если Бог устроить позволит, то устроит и исполнение. Я и останавливаюсь на этой мысли".

Это было в 1854 году, в период неустанных хлопот сестры Марьи Сергеевны. Ситуация не изменилась и в 1856 году.

Дело в том, что много лет больным Николаем Сергеевичем владела idee fixe - вернуться в Красноярск. Ни одно из обнаруженных писем Павла Сергеевича не объясняет, отчего родилась эта "дикая", как он писал, идея. Наиболее вероятной кажется такая версия. Увозимый из Красноярского дома умалишенных Павлом Сергеевичем, Николай мог посчитать, что брат сделал это незаконно, втайне от властей, и потому постоянно твердил "о доставлении куда следует".

Но могла это быть и простая привязанность к городу, где впервые - после среднеколымского и туруханского безлюдья, монастырского заточения и одиночества - свободно в тихие свои периоды он ходил по улицам, знал каких-то людей и вступал с ними в разговоры. И рядом любимый брат. Кроме того, в Красноярске он был почти на два десятилетия моложе, болезнь настолько же менее длительной, и впечатления тех лет оставили глубокий и добрый след. Но какой бы ни была исходная точка идеи, Павел Сергеевич ясно понимал невозможность сказать брату правду: больной мозг Николая не воспринял бы, не понял этой правды.

Любовь и сострадание подсказали Павлу Сергеевичу выход: убедить, что они возвращаются в Красноярск.

Так и видишь - катит по длинным заснеженным сибирским трактам вместительная повозка с зашторенными плотно оконцами. На очередной станции из неё поспешно, насколько позволяет высокий рост и полнота, выпрыгивает пожилой человек в длинной шубе и направляется к стоящим на крыльце станционному смотрителю и жандарму:

- Господа, я везу душевно больного брата. Вот наша подорожная. Прошу вас, господа, говорить, что станция эта называется Канск, а не Казань и что мы на пути в Красноярск.

Подходят сопровождающие братьев казаки и просят о том же. И так на каждой станции - до подмосковных Бронниц, Марьина - имения Фонвизиных, затем тульского - Высокого - имения Нарышкиных и даже Коростина - имения сестрицы их Марьи Сергеевны, где отныне они будут жить.

Подробности этого "путешествия наоборот" сохранились в письмах Павла Сергеевича к П.Н. Свистунову и к И.И. Пущину. Надо заметить, что за все время пребывания в Сибири город Ялуторовск был первым, где Павел Сергеевич оказался не поселенцем, а как бы свободным путешественником. И впервые за десятилетия сибирского изгнания принимала его у себя дружная ялуторовская декабристская колония, дорогие сердцу его Е.П. Оболенский, И.И. Пущин, И.Д. Якушкин, М.И. Муравьев-Апостол, которые ждали братьев с нетерпением и тревогой.

И.И. Пущин писал Н.Д. Фонвизиной 2 марта 1856 года: "Все ждали нашего Кита, но его до сих пор нет. Подождем, все преодолевается терпением. Это добродетель русских..."

И эта добродетель вознаградила их долгожданной встречей.

Приведем здесь ещё несколько писем П.С. Пушкина и И.И. Пущина с описанием этого путешествия.

П.С. Пушкин - П.Н. Свистунову

Добрые друзья мои Петр Николаевич и Татьяна Александровна. Среди шума всех собирающихся на чай наших ялуторовских друзей беру перо, чтобы сказать вам несколько слов.

Дороги ужасные, бураны занесли все - ехали и пятеркой и шестеркой и наконец доехали в 2 часа ночи до Бронникова дома. Еще на дороге смутили подозрения, что доставят не туда, куда следует. Но теперь это волнение успокоилось уверением, что буран занес все другие дороги и Ялуторовск случился на пути к Красноярску - он очень доволен встречею со всеми и требует обозначения, что доставят куда следует.

Немного с дороги мы оба устали и, приехавши в два часа, разбудили Пущина, с час болтали с братом, наконец еле уложили. А мы, не ложась, болтали, пока рассвело и ставни раскрыли. Тут опять напились чаю и понемногу начали приходить все наши. Потом обед - и после обеда соснули только часа полтора, и теперь опять шутки и разговоры.

Повозка у нас прекрасная, препокойная, иначе мы в буран пропали. Одно теперь заботит - несколько станций, и опять станет ориентироваться при первом названии города и пойдут нарастать рацейки. Я было пробовал говорить о родных - ничего не свернет его. Но Господь, устроивший наше возвращение, устроит и остальное - будем продвигаться с помощию Божьею вперед. Думаю выехать в понедельник после обеда и на Тюмень, чтобы держаться предполагаемого тракта.

5 марта 1856 года

Завтра утром, друзья мои добрые Петр Николаевич и Татьяна Александровна, думаю выехать, простившись на зауральскую разлуку с нашими ялуторовскими однокашниками. И радостно и грустно. Впереди улыбается свидание с родными и заветными друзьями, а позади остается неопределенная разлука с другими друзьями, с которыми делил радости и печали за одною кашею тридцать лет. В этом числе стоите и вы не на последнем плане, мои девятилетние кормильцы.

Крепко, крепко вас обнимаю ещё раз по сию сторону Урала с надеждою обнять вас, может быть, и в этом ещё году и по ту его сторону. Передайте такой же дружеский привет Ивану Александровичу и Прасковье Егоровне, Владимиру Ивановичу и Флегонту Мироновичу и молодежи. Об домашних моих гомеопатических детках и говорить нечего - целую их в глазки и в щечки, Вавку моего милого притом благословляю.

Всем домашним мой дружеский поклон, а когда увидите и некоторых друзей, скажите им, что я, уезжая с Урала, приязнь их долговременную увожу с собою и прошу их также когда-нибудь написать ко мне писульку о себе. Тобольское радушное ко мне расположение многих будет всегда мне памятно.

Без даты (предположительно 4 марта,

Ялуторовск)

В брате все здешние нашли большую перемену - он всякой день с утра до ночи в здешней шумной семейной компании и, кроме вырывающихся по временам речитативов, совершенно со всеми гармонирует. Здоровье его, слава Богу, поддерживается. Только сегодня, вероятно, оттого, что много ходит и немного больше пил вина, маленькая раночка немножко раскрылась без боли. Надеюсь, что в дороге при лежачем положении это не будет иметь последствий. Но заботы убаюкивать его, его мысли, что едем в Красноярск, когда будем проезжать Шадринск, Екатеринбург и другие города, которые от него не укроют, лежат на плечах.

Недоумение, как это уладится, волнует, а надежда, что Бог все это устроит, как и не думаешь, не оставляет. Однако прощайте на этот раз, друзья мои сердечные. Христос с вами.

И.И. Пущин - П.Н. Свистунову

12 марта 1856 года

Поезд двинулся от меня 6 марта. При выезде была маленькая тревога, но дело обошлось мирно. К счастью, тут случился Тизенгаузен - и его сопровождение на две станции убедило нас, что везут на восток, а не на запад. А то уже было заявление ко мне, как хозяину дома и члену верховной думы Тайного республиканского общества, что справится с двумя казаками. Я, разумеется, поднял голос и объявил, что вместо двух явится сотня татар, следовательно, бой не равен! Это несколько тоже подействовало.

Прочие дни он был и мил и любезен с нашими дамами на обедах и вечерах. Разумеется, принимал их за девиц и не допускал, что Ольга Ивановна - жена Басаргина, а просто актриса Медведева. Просто смех и горе, но душа болит за нашего друга Павла. С ним я просиживал ночи, на прощание наговорились. Брат проводил ночи во флигеле, иначе не было бы возможности молвить слово.

Вот вам листок, полученный мною сейчас из Екатеринбурга. Едут хорошо; дай только Бог, чтобы было спокойно и благополучно.

П.С. Пушкин - И.И. Пущину

16 марта, Нижний

С братом и смех и горе. Не доезжая Шадринска, было разволновался, и теперь сам спорит со всеми, что не так на таблицах написано и на столбах, что Канск называют Казанью и прочее. Не скажу, друг, чтобы путешествие было для меня приятным препровождением времени. Проехал почти 2000 верст и ровно ничего не видал. Он сажает меня непременно прежде, боясь, чтобы как-нибудь одному не остаться. На станциях и везде верчусь как на иголках. Затруднительное положение, но слава Господу и за то, что дело как-нибудь уладится.

П.С. Пушкин - П.Н. Свистунову

1856 год, 31 марта, с. Коростино

Добрые друзья мои Петр Николаевич и Татьяна Александровна. Наконец, по милости Божией, сегодня в четыре часа пополудни мы добрались до места. Путешествие было не очень легкое и для меня приятное. Я должен был сидеть в своем возке, как в кибитке, чтобы обращением своего внимания на разные города не возбудить внимание брата, и на каждой станции предупреждать всех станционных смотрителей и ямщиков, чтобы говорили о Красноярске. Таким образом, Казань пошла за Канск, Нижний - за Колывань, Муром - за Томск.

Наконец, мы встретились нечаянно с Францевыми в гостинице. Наталью Дмитриевну мы не за-стали. Она поехала в Костромскую деревню и на дороге в маленьком городке Судиславле сильно занемогла лихорадкою. Пролежала на этой станции с неделю и даже приобщалась - это известие сразило меня при въезде в Марьино 23 числа, а 25 утром успокоило нас её письмо от 12-го к Марье Дмитриевне, но от 15 к Петровне уже из Давыдова, что она поправилась несколько и прибыла в свою деревню с намерением скорее распорядиться делами и возвратиться домой.

Этим путем 25 вечером, повидавшись с Евгением Якушкиным, который приезжал ко мне в Марьино, отправился я далее и 27 приехал в Высокое к Нарышкиным, где добрая сестра наша нас ожидала. Нечего говорить о свидании. Эта добрая сестра просто без памяти от радости. Брата встреча эта немного озадачила. Он по Нарышкину только уверился, что это именно Маша. Но сначала ему показалось, что это какая-то самозванка выдает себя за сестру - в окрестностях Красноярска. Но потом полюбил её, расспрашивал о всех соседях и домашних людях, и говорит: точно, это Маша, потому что никто другой не может знать эти обстоятельства.

От Нарышкиных, которые вам очень кланяются, он ехал вместе с сестрою, а я в дормезе.

Братья встретили нас на дороге: сперва один, потом другой, и он им, видимо, обрадовался. Теперь хотя толкует о доставлении куда следует, но, по крайней мере, без раздражения и с согласием отдохнуть на этой станции, которую не хочет признать за Коростино.

Вот вам, друзья мои, несколько слов на первый раз. Все спят, а я хочу воспользоваться отсылкою в Тулу нарочного.

Затем обнимаю вас, любезные друзья, крепко, крепко и горячо. Помню вашу драгоценную для меня дружбу. Машурку, Вавку и Катю целую. Всем домашним вашим - свой усердный поклон.

И.И. Пущин - П.С. Бобрищеву-Пушкину

1856 год

2 апреля

Пора отыскивать тебя, добрый друг Павел Сергеевич, в Алексине, пора приветствовать тебя на родине. Спасибо за частые весточки с дороги - я своевременно получал их, и они передавались из рук в руки, даже посылал Петру Николаевичу. 29 марта пришло твое письмо из Нижнего. Душевно рады, что Марья Александровна и Аннушка полюбились тебе - они просто с восхищением говорят о встрече с тобой и с братом. Все слава Богу!

Я сегодня пишу к тебе именно потому, что воображаю тебя на месте, отдыхающего от трудов и волнений дорожных, среди добрых родных. Пожалуйста, заочно познакомь меня с ними. Недавно получил от Константина Ивановича письмо из Кронштадта. Он говорит, что часто там видается с твоим братом, который очень тебя напоминает. Они близко друг от друга живут.

Свербеев говорит, что ты здоров и весел. Он у нас погостил 12 часов. Наталья Григорьевна... благодарит, что я тебя с нею познакомил. Первый посетитель после тебя был Брокман, - он отправился к Екатеринбург торговать или не знаю что делать. Сообщил нам известие о свадьбе Жозефины Адамовны с Мейеровым, которая должна была совершиться в первое воскресенье великого поста. Я тогда послал от Терпугова просьбу из Консистории, адресовал её Петру Николаевичу...

Писал и к Барсукову о Козлове - ниоткуда ничего не знаю. От друга (Н.Д. Фонвизиной. - Авт.) было письмо, начатое в Костроме, конченное в Судиславле. Она захворала и говорила, что не может сама дописать. Это письмо я пометил 19 марта - ты можешь понять, что оно сильно меня перевернуло, хотя сказано, чтоб не тревожиться, что там какое-то повреждение, но не опасное. Между тем призывала священника и приобщалась. До сих пор не имею письма после этого.

Как-то неловко, надеюсь на Бога, вооружаюсь терпением - на беду, теперь почты опаздывают. Ее письмо, о котором я говорю, начато 26 февраля, а дописано 4 марта. При этом я был уверен, что никак все наши сообщения и маршруты не уладят твоей встречи с нею. Видимо, что и сестра твоя не успела написать в Нижний, а ей адресы я послал 13 февраля. Но не в том дело. Лишь бы ты добрался благополучно, а потом добрался до Марьина. Если туда заехал и не застал её дома, то ещё удобнее было действовать насчет избавления от плена домашнего. Все это ты мне расскажешь - я не умею сказать, как доволен, что ты в 100 верстах от Марьина. Это всегда можно перелететь.

У нас спрашивали: где находится семейство и из кого состоит. Отобрали и с нас... показания - и тотчас отправили. Увидим, что будет. Мне сдается, что, наконец, отпустят. Где-нибудь, Бог даст, встретимся. Обнимаю тебя крепко, обними и брата за меня... Сегодня послал барону не 20, а 10-ть целковых...

Прощай покамест. Много писали - писали из Марьина, писал Юшневский, от (нрзб.) было горькое письмо из Киева. Отрадно, что она додумалась до ответа. Обними соседей, когда будешь у них. Все у нас здоровы, только я с надутыми губами... - навязался флюс. Все наши тебя дружески обнимают.

Твой Иван Пущин.

13 апреля

Не думал к тебе писать сегодня, любезный друг Павел Сергеевич, но получил из Тобольска прилагаемый пакет знакомого почерка - и спешу его переслать по принадлежности. Я его имею от Лебедя, который получил от Николая, а Николаю пришло с почтой после твоего отъезда. Петр Николаевич говорил мне, что не знаю, что делать с письмом... распечатать не смеет (тут несколько фраз насчет твоей таинственности) и потому передает это мне.

Признаюсь, я порывался распечатать, но почел все-таки лучше не трогать, хотя, может быть, тут и есть что-нибудь мне. Что же делать - непреодолимое уважение к запечатанному. Если бы ты дал мне на это право при прощании, я бы вскрыл. Особенно потому хотелось вскрыть, что одного из писем из Москвы не получил. Может быть, оно и тут. Вдобавок после чужой приписки в её листках из Судиславля я ни строчки не имею. Заботливо и тоскливо. Чтобы она не написала несколько слов по своей болезни, не верится. Но довольно.

Об тебе знаю от Фотографа, что ты в Марьино приехал 23 марта. Вопрос в том, застал ли ты там хозяйку. Знаю, что ты расцеловался с Марьей Дмитриевной - Фотограф 24-го сам собирался в Марьино. Скоро что-нибудь скажет...

Прощай покамест. Обнимаю тебя и брата и всех твоих, с которыми ты меня, верно, познакомишь. Христос воскрес! Все у нас здоровы. Ваня тебя целует.

Твой Иван Пущин.

30 апреля

В субботу, т. е. 28 апреля, только что мы все собрались обедать, вбегает Ваня и кричит...

Это была радость общая. Отданы письма и громогласно читаются. Хвала Богу, что наконец ты, добрый друг Павел Сергеевич, достиг пристани. Надеюсь, что ваше существование, сложное в отношении к Николаю, уладится.

Ты знаешь искренность желаний моих для тебя и не потребуешь ненужных объяснений. От души благодарю тебя за твою беседу со мной. Только ты одного мне не сказал: чем кончилось твое посольство в Марьино насчет домашнего плена? Эта статья, вероятно, не будет включена в мирный трактат, который мы ждали в газетах. Потому прошу тебя молвить об этом словечко.

Я спрашивал Перво (нрзб.), он говорит, что ничего не знает, только слышал от няни, что гости сильно утомили хозяйку. Я посылаю успокоительные таблетки... Чуть ли не направит своих странствий в Сибирь. Я не прочь от этого свидания за Уралом, хотя боюсь, что такая тревога утомит нашего друга неуловимого. Сегодня к ней пишу. От Евгения-фотографа знал прежде твоего письма, что ты в Марьине. Знал про твою работу сердечную, но думал: может быть, это отсутствие облегчит твои дипломатические сношения. Все до сих пор необыкновенно как-то совершается. Увидим, чем кончится...

Я уже писал тебе, друг, два раза, на имя Марьи Сергеевны, 2 и 13 апреля. Упоминаю об этом для порядка, пока наши сношения ещё не установились. Они бедные (сопровождающие П.С. Пушкина казаки. - Авт.) за распутицей очень давно ждали. Сегодня я проводил их в Тобольск. Отужинали, отдохнули у меня, просили меня написать тебе усердные поклоны и велели сказать, что ни нагрудника, ни сигарочницы не нашли. Я думаю, ты об этом и не хлопочешь. Не то мы теряли в жизни!

Я писал к Лебедю и послал письмо предводителя вашего с отзывом Орлова. Спасибо предводителю - он добрый человек, и я ему постоянно благодарен, что он тебя возвратил на родину.

Аннушка и Марья Александровна писали мне и присылали твое письмо к ним. Я рад был все это прочесть. Одним словом, все слава Богу! У нас нет ничего нового. Все здоровы, все тебя обнимают - крепко, очень крепко. Скажи хозяевам Высокого мою признательность за письмо. Я отвечу скоро, между тем написал Лебедю, чтобы он 50 целковых отдал Башмакову.

Барон покамест неплохо живет, хотя вместо 20-ти получает только 10-ть. Не знаю, кто-то сказал Корзинкину, что он получает казенное пособие, и Корзинкин на этом основании сбавил половину. Но и за это спасибо ему!

Нетерпеливо жду от тебя весточки. Хочется знать, как идет у вас новая жизнь. Почты опаздывают, но скоро все должно прийти в порядок. Ты мне не говоришь, послал ли Ребцову мое письмо финансовое. Теперь уже надобно бы тебе получить мои деньги. Я ещё не имею никакого известия об этом.

Приближаются майские мои дни: будем нашею артелью праздновать 58-летие и именины - кажется, мой и Евгеньев сразу... Обнимаю тебя, добрый друг. Передай мой незнакомый привет всем твоим добрым родным. Пусть они не считают меня чужим. Весь дом Бронникова шлет тебе поклоны усердные. А.И. Давыдова просит меня звать в Каменку тебя.

Твой Иван Пущин.

40

Глава 6

Родины нещедрое солнце

Верные дружеству

[img2]aHR0cHM6Ly9wcC51c2VyYXBpLmNvbS9jODUzNjI4L3Y4NTM2Mjg4ODcvODc1MTUvdm5iVmVjMEFpa3MuanBn[/img2]

Дом в Коростино, где жили вернувшиеся из Сибири братья Бобрищевы-Пушкины. С фотографии начала XX в. Алексинский художественно-краеведческий музей.

31 марта 1856 года, "в четыре часа пополудни" прибыли братья Бобрищевы-Пушкины в село Коростино, на родную тульскую землю. Началась заключительная часть жизни Павла Сергеевича. Жизненные же координаты Николая Сергеевича оставались прежними: меридиан - Красноярский, временной пояс - декабрь 1825 года - зима 1827 года.

Не было щедрым - ярким и теплым - солнце родины после 30-летнего их отсутствия. Затмевали его грозные реляции, исходящие из единого самодержавного источника:

"Министерство внутренних дел.

Департамент полиции.

Отделение II, стол 2-й

16 января 1856 г.

№ 7

Господину начальнику Тульской губернии

По всеподданнейшему докладу г. генерал-адъютанта графа Орлова о находящихся в Тобольске государственных преступниках Николае и Павле Бобрищевых-Пушкиных, из коих первый страдает расстройством рассудка, а последний при болезненном положении, лишен почти зрения, Государь император изволил всемилостивейше разрешить им возвратиться, согласно просьбе сестры их, помещицы Тульской губернии Марьи Бобрищевой-Пушкиной, к ней на родину, с тем, однако, чтобы они в Тульской губернии подвергнуты были строгому надзору местного начальства (выделено мною. - Авт.).

О таковой высочайшей воле я имею честь уведомить ваше превосходительство, для зависящего от вас распоряжения, к учреждению за братьями Бобрищевыми-Пушкиными по прибытии их в Тульскую губернию строгого надзора.

Министр внутренних дел С. Ланской".

Эта реляция, будто через систему искусно поставленных зеркал, отразилась в предписаниях: III отделения - тульскому городничему и исправнику; Тобольского губерн-ского управления - начальнику Тульской губернии; министерства внутренних дел - алексинскому исправнику; алексинского исправника - тульскому губернатору; тобольского губернатора тульскому губернатору.

И под неумолчный бумажный этот шелест начал обживание родины не старый ещё - только 54 близилось, - но очень нездоровый Павел Сергеевич. Как шло оно, это обживание - жизнь, рассказывают его письма друзьям.

П.С. Пушкин - П.Н. Свистунову

12 июля 1856 года

Не успел до сей поры отвечать вам, любезные друзья мои Петр Николаевич и Татьяна Александровна. Главная причина, что я не имею ещё особой комнаты, где бы я мог запереться от брата и с спокойным духом приняться за перо. Потом все это время был в разъездах или у нас были родные, гости. Во второй половине апреля проезжал Розен с семьею на житье в Харьковскую губернию вместе с семьею Вальховских и гостил у Нарышкиных. Надобно было с ними повидаться, и я прожил у них почти неделю. С удовольствием встретил это гернгуто - православное семейство - все они преславные и предобрые люди, старое и молодое поколение.

Розены вам обоим дружески кланяются. Сыновья его все уже офицерами один уже и женат, - с сыновьями я познакомился только по портретам молодцы и, по словам Анны Васильевны, все добрые христиане, а её слова в этом случае не пустой звук, потому что она понимает христианство в полном значении.

Только что воротился в первых числах мая оттуда, как приехала молодая замужняя наша племянница - дочь брата Сергея, с мужем, и прогостила у нас три дня. Николай Сергеевич очень был рад их увидеть. Она премилая, и так умно останавливала его в его рацейках, что он на неё не сердился. Муж её тоже очень хорошо чувствующий, молодой, недавно поступивший на службу студент барон Дальгейм, страстный охотник до рисованья.

С ним приятель его, некто имеющий степень художника, которому так понравилась физиогномия Ник. Сергеев., что он тут же схватил карандаш и нарисовал его играющего в шахматы, и чрезвычайно удачно. Только что они отправились в Орловскую губернию, как метеор, явилась порадовать нас наш добрый друг Наталья Дмитриевна. Пять дней, с нею проведенных, так показались коротки, что не успел, кажется, и начать разговора, хотя все говорили. В числе этих пяти дней была и поездка опять к Нарышкиным с нею и обратно до станции по Московскому шоссе.

Только что воротился, дали знать, что невестка беременная с четырьмя детками, жена меньшого Михайлы, приехала вместе с Оленькой в Егнышевку (это деревня, где мы росли). Вот мы с сестрой тайком опять от брата туда и отправились. Тут прошла целая неделя до 10 июня. Это невестка, как родная сестра, привилась к нашему семейству, и мы с ней встретились, как давнишние друзья. Ребятишки её преславные, к группе которых принадлежит теперь и Неля Ольги Ивановны. Дитя прехорошенькое, пребеленькая и меня по сибирскому инстинкту скоро полюбила.

Ольге Ивановне здесь очень хорошо. Место самое здоровое - доказательство, что во все года эпидемий в Егнышевке и не бывало. Дети целый день на воздухе, который, несмотря что нынешнее лето необыкновенно здесь поздно и холодно, но представляет большую разницу с сибирским летом. И между тем беспрестанные хлопоты по постройке дома. Крестьяне все заняты в поле, а между тем мастеровым нужно подвозить всякие материалы. Хлопочем, чтобы к зиме было немного попросторнее.

Передайте мой дружеский привет всем, кто меня помнит. Мне не удается ни к кому писать именно потому, что не имею ещё угла свободного от брата, а оглядываясь, не пришел ли он, не умею писать. Он все в одном настроении все стремится в Красноярск, - только не с такою энергиею этого требует теперь, как сначала. Я выезжаю из дома всегда под предлогом справиться, нет ли на станции письма от Сливковича, к которому я будто адресовался уже не один раз об отыскании казаков, и чтобы их немедленно выслали для сопровождения.

Козлову поклонитесь от меня и скажите, что письмо его получил и мох дубовый ему вышлю.

Для вас я просил Наталью Дмитриевну выслать из Москвы четыре скляночки гомеопатических лекарств холерных, как вы писали, что ваши медики о ней пророчествовали. Типун им на язык. Этим пророкам я не очень верю.

Затем прощайте, мои добрые друзья. Христос с вами. Обнимаю вас крепко и крепко. Будьте здоровы и благополучны. Что-то скажет август месяц, т. е. коронация? Порадует ли и вас Бог чем-нибудь? Ожидания и здесь не погасают.

19 августа 1856 года

Обстановка наша все ещё не пришла в порядок. Строение за рабочим временем не так идет успешно, как бы желалось. В деревне полевые работы всех поглощают. И плотники, и каменщики, и все другие мастеровые превращаются в земледельцев, и все такого рода дела останавливаются. А между тем хотелось бы иметь свою комнату, в которой бы иногда заложил дверь на крючок и чем-нибудь занялся. Вот почему и писем не удается иногда написать.

Брат все продолжает волноваться, хотя с меньшею раздражительностию. А я все уезжаю под предлогом отправления писем к Сливковичу и к другим лицам об отыскании скрывшихся казаков. Хватился он и своих бумаг, которые остались у Софьи в Ларчине, и ужасную пыль поднял, что все труды его многолетние не при нем - остается в надежде, что и это все будет отыскано.

Еще нашел какие-то бумаги, которые мы с вами должны были отдать кому-то. Этой неисполнительности он отчасти приписывает, что нас не довезли до Красноярска. Одним словом, сумбуром своим продолжает нас мучить. Слава Богу, хотя понемногу втравливается в чтение. У нас есть близкой сосед, у которого большая библиотека, и он дает ему книги, несмотря на то что они возвращаются к нему несколько запачканными.

Наконец, мы свиделись и с братом Михайлой, который вырвался из Петербурга к родинам жены. К четверым прежним деткам недавно присоединилась ещё дочь - теперешняя моя крестница.

В Москву едут со всех сторон - и там такая дороговизна, что отражается и на окрестные губернии. Слава Богу, что хоть озимые хлеба хороши, но зато у многих выбило градом. У брата Александра и его и крестьянскую рожь так выбило, что остался один подножный корм. У сестры тоже довольно повредило. А между тем с неё взыскивают теперь прогоны за наш проезд. Она подала просьбы к начальнику губернии и губернскому предводителю.

Но вряд ли сложат, разве попадет под манифест, которого многие дожидаются. Сестра и братья вам кланяются и благодарят за память. Владимиру Ивановичу, Флегонту Мироновичу и Анненковым со всею их молодежью мой дружеский поклон. Скажите сим последним, что Ольга Ивановна 13 августа с Нелей выехали из Егнышевки благополучны и здоровы. Сестра Маша проводила их до Серпухова.

Е.П. Нарышкиной

30 августа 1856 года

Целую мильон раз ваши ручки, добрейший друг Елисавета Петровна, за ваше поспешное уведомление об общей для всех друзей наших милости.

Главное, что всем, кто желает, открыт теперь путь возвращения и с правами, без которых трудно обойтись в обыкновенном быту. Мы с Петром одни дома и решили показать ваше письмо брату Николаю. Милость напомнила ему о всем, что протекло в 30 лет, и расшевелило несколько раздраженное его самолюбие, но когда переждет, то все-таки будет доволен. Слово "возвращение" ему и потому не нравится, что оно будто удаляет его от Красноярска.

Наиболее же я рад за наших друзей, особенно за тех, которые имеют детей и родных, к которым имеют возможность возвратиться. В назначенное время постараемся, если будем живы и здоровы, побывать у вас и лично разделить общую радость.

Затем Христос с вами. Целую ещё раз ваши ручки и остаюсь душою и сердцем преданный вам

П. Пушкин".

Вслед за радостным сообщением об амнистии всем товарищам-декабристам Павел Сергеевич получил от алексинского исправника официальное уведомление, основанием которого стал такой документ:

"Министерство внутренних дел

2 сентября 1856 года

Москва

Господину начальнику Тульской губернии

Государь император в день священного коронования Его императорского величества всемилостивейше повелеть соизволил: осужденным по прикосновенности к преступным замыслам, открытым в декабре 1825 года, и ныне проживающим в Тульской губернии политическим преступникам Павлу Бобрищеву-Пушкину и Николаю Бобрищеву-Пушкину и законным их детям, рожденным после произнесения приговора над отцами их, даровать все права потомственного дворянства, только без прав на прежние имущества, освободив их вместе с тем от всех ограничений, т. е. дозволить жить, где пожелают, в пределах империи, не исключая столиц, и освободить их от надзора.

Таковую монаршую милость предлагаю Вашему превосходительству немедленно объявить Бобрищевым-Пушкиным и, сделав все распоряжения к приведению оной в исполнение, о последующем мне донести.

К сему нужным считаю присовокупить, что о даровании помянутым лицам потомственного дворянства последовал уже высочайший указ Правительствующему Сенату.

Министр внутренних дел С. Ланской".

События последних лет жизни П.С. Пушкина - в его письмах И.И. Пущину, П.Н. Свистунову, Н.Д. Фонвизиной, Нарышкиным - Елизавете Петровне и Михаилу Михайловичу, а также в письмах друг к другу декабристов Е.П. Оболенского, И.И. Горбачевского, А.Е. Розена, И.И. Пущина.

П.С. Пушкин - И.И. Пущину

9 января 1857 года, Марьино

Сегодня прочел твое письмо от 5 генваря. Очень рад, что тебя все - и родные и знакомые - встретили с свежим чувством. Покуда из сибирских однокашников я один ещё в Марьине. Матвей в Москве, но сюда ещё не приезжал, хотя поджидаем его всякий день. Михайла с Елисаветой Петровной застряли тоже в Москве и теперь в горе - пришлось хоронить доброго старика брата, который 7 генваря скончался. Петр Николаевич остался в Нижнем ждать брата и сестру и в Калуге, где я думал его увидеть, не будет. Якушкин все ещё долечивает своего Вячеслава на месте. Я думал наверное встретить здесь моих тобольских добрых хозяев, но, видно, не придется долго встретиться с ними. Обстановка моя насилу дозволила мне и сюда вырваться не на долгое время.

Брат бедный продолжает быть такою тяжелою ношею, что трудно и выразить. Но что же делать? Слава Богу за все. Сбросить эту ношу самопроизвольно было бы тяжело для совести, следовательно, она с другой бы только стороны тоже давила.

П.Н. Свистунову

16 января 1857 года

Пишу вам хоть немного от Натальи Дмитриевны, из Марьина, куда приехал в генваре, в надежде встретить и вас. Но вышло иначе, вы, кажется, остаетесь на не-определенное время в Нижнем. А потому, когда Бог приведет увидеться, неизвестно. В Калуге, разумеется, я бы скорее вас отыскал. От Натальи Дмитриевны я уже собирался в Москву с сестрою, но приезд Матвея Ивановича продолжит несколькими днями наше пребывание у нашего доброго друга. Нарышкины тоже в Москве и обещались на днях приехать. Они были там остановлены сперва болезнию, а потом и смертию своего брата Кирилла Михайловича. Обещались быть и Бибиковы, и Лорер, и Евгений Иванович с ними.

Мы давно собирались с сестрою к Наталье Дмитриевне, но необыкновенная зима три раза нас останавливала, потому что Ока три раза у нас проходила, как проходит весной со всем разливом. В начале нового года только установилась дорога, и, к счастию нашему, поспел братнин в целую десть конверт с его посланием к тобольскому начальству о доставлении куда следует. Для доставления-то этого пакета мы теперь и странствуем. Несколько отдыхаем от докучной его сказки, которая со всеми известными его рацейками продолжается.

Как-то вы, милые мои друзья, устроились теперь на новом месте? Много вам забот и хлопот с вашею милою мелюзгою. Целую их в лобик и глазки мильон раз. Говорят, что и Катя стала преразговорчивая и преразвязная девочка. К концу генваря думаю быть уже дома и буду ждать от вас весточки. Иван Иванович теперь на даче у брата Николая, пробыв в городе без всякого препятствия более трех недель. Все старые знакомые его встретили со всею теплою дружбою, так что он на время забыл о своей ноге, но теперь принялся её долечивать. Матвей Иванович и его семейство вам дружески кланяются, равно и сестра моя.

И.И. Пущину

28 марта 1857 года, Коростино

Мы с сестрой наконец 10 марта возвратились в свой уединенный уголок после двухмесячного отсутствия. Жалею очень, что мне не удалось побольше погостить у вас. Слава Богу, что встревожившая меня депеша была ложною тревогою. Но нельзя было знать. Болезнь её точно была серьезная и опасная, но скоро захватили - и я уже нашел её хотя и в постели, но уже вне всякой опасности. Брата мы нашли довольно спокойным - он, спасибо, всему верит, верит, что мы все это время хлопотали о сдаче его важных бумаг. Но его, как видно, тревожило, не задержали ли меня где-нибудь.

Мы, наконец, окончили вчера и свою постройку, и я перешел в свою новую комнату, где по временам могу и запереться, и успокоиться духом.

В Москве, кроме наших сибирских друзей, виделся со многими старыми товарищами и сослуживцами. Все радушно встречались. Особенно Иван Алексеевич Пушкин, товарищ по корпусу и Тульчину, принимал меня как родного и перетащил к себе. Оно было и кстати, потому что квартира невестки довольно тесна, а он, по счастию, нанимает на одном дворе. Жаль, что не удалось мне дождаться Свистуновых. Они, вероятно, приехали дни через два после моего отъезда, а ждать не было возможности - и так насилу перебрались через реку. Пришлось бы весновать, а это и накладно, да и брат о нас уже начинал беспокоиться. Расстояния огромные - а хочется со всеми повидаться, так что из дому одна заря выгонит, а другую зорю дома и не увидал.

Видимо, через полмесяца Павел Сергеевич снова покинул Коростино и 20 апреля участвовал в большом сборе декабристов. Впервые после возвращения из Сибири встретились в Москве 14 декабристов: Г.С. Батеньков, С.П. Трубецкой, В.М. Голицын, А.А. Быстрицкий, Н.И. Лорер, А.Н. Сутгоф, В.Н. Соловьев, Н.А. Загорецкий и др.

Об этом радостном в декабристской семье событии рассказал в письме к И.И. Пущину участник встречи М.И. Муравьев-Апостол, с гордостью подчеркнув: "Наше кровное родство не пустое слово..."

И.И. Пущину

7 мая 1857 года

Я с приезда все сижу дома. У нас в захолустье недавно только открылась возможность ездить, но я нигде не был, даже и у Нарышкиных, да и как-то все нездоровится. Еще в Москве сделался кашель, который и до сей поры совсем не проходит.

От Татьяны Александровны и Евгения получил письма из Калуги. Они пишут, что Петр Николаевич 23 апреля выезжает. Ты его, вероятно, уже видел. Если он в Петербурге еще, обними его за меня. Иванову и Штейнгейлю поклонись. Брата Мишу обними покрепче.

А с 20-х чисел мая Павел Сергеевич снова в подмосковном имении Н.Д. Фонвизиной Марьине - состоялась её свадьба с И.И. Пущиным, и он, ближайший друг обоих, не мог не присутствовать на непышных их торжествах.

Н.Д. и И.И. Пущиным

22 июня 1857 года

Уже давно ждала нас начатая без нас работа около церкви. Две с лишком недели моего отсутствия многое там затруднили, но по приезде кой-как опять пошло как должно - и мастеровые обобрали меня как липку. Только и делал, что вытаскивал рубли за рублями.

Мне теперь трудно куда-нибудь отлучиться, потому не видался и с Нарышкиными. Сестра, ездивши за покупками в Тулу, на денек и к ним завернула.

Лизавета Петровна по получении твоего уведомления долго не могла примириться с мыслию, что ты опять замужем, и наконец решилась, не вытаскивая тебя из образного кивота, посадить туда и Ивана. А Михайла Михайлович сбирался к вам побывать.

И.И. Пущину

24 июня 1857 года

Слава Господу, что твое выздоровление подвигается. Желаю, чтобы ты наконец сказал мне, что совсем выздоровел. Сестра то же велит передать тебе, приветствуя и тебя и Наталью Дмитриевну. Умно ты вздумал отложить поездку в Киев. Конечно, есть разница в климате, но не так резко, как думают. Ведь я живал и там, тамошняя зима, по мне, хуже ещё нашей, т. е. сырее. А только лето лучше, и то не всегда. До отъезда из Москвы я все-таки бы желал, чтобы ты познакомился с гомеопатом Штрубом. Это устроится через Константина Оболенского.

В хронических случаях я решительно допускаю одну гомеопатию или ничего, а в острых припадках, положим и происходящих от хронических причин, пусть помогают и аллопаты. Только долговременными микстурами, пилюлями и порошками не хотел бы, чтоб кормили не только моих милых друзей, но и врагов, хотя, благодарение Богу, я их не имею.

И.И. Пущину

25 июля 1857 года

Собралась к моему рожденью, т. е. к 15 июля, вся наша семья.

Очень рад, что Марьино тебе полюбилось. Надеюсь, что и деревенский воздух тебе будет на пользу. Жаль только, что до сих пор стоит сибирское, или, лучше сказать, тобольское лето. Дождь дождем так и погоняет. Авось другая половина будет лучше. Я думаю, что тебе приятно и отдохнуть от беспрестанных разнородных посещений, которые не давали собраться и самому с собою и побеседовать на досуге с заветным другом. До сих пор хоть и в гостеприимном доме, но вы все-таки жили как на станции. Теперь, по крайней мере, в своем гнезде. И если кто и заглянет к вам в Марьино, то это люди более или менее близкие. Праздношататели не поедут же за 50 верст с ежедневными посещениями.

Нарышкины к вам собираются в конце августа, когда будут на пути за границу. Приехал бы и я в это время, да нельзя надолго оставлять Николая, а 20-го сентября надо непременно быть в Рязани на межевании.

Брат Николай ужасно встревожился у Нарышкиных, когда как-то сказали, что ты нездоров. Допрашивал чем и написал к тебе целое послание с советами, которое оставил у Нарышкиных для пересылки к тебе. Редко при ком так выражается: я, говорит, этого человека люблю и уважаю и верю, как самому себе. Твое слово о доставлении куда следует из Ялуторовска его более всего уверило. При встрече надобно будет сказать.

Со времени нашего отъезда вся география пошла вверх дном. И города и селения переставляются - является призрак городов, где их совсем не было. Так он говорит теперь о Туле, которая при возвращении нашем от Нарышкиных теперь была в виду как на ладони.

Брака вашего он уже, конечно, не допустит, потому что Михайла Александрович полагается в живых. А хорошо бы, если бы вы, друзья мои сердечные, к нам явились, вдвойне бы это порадовало. Кроме свидания, это было бы ручательством, что ты, наконец, опять можешь двигаться свободно.

У Нарышкиных случайно встретились мы с Бриггеном, который из Тулы приезжал к нему часа на три, оставив дочь в Туле. Он около 16 проезжал Москву и не знал, что Якушкин там, иначе бы с ним увиделся. Он едет в Глухов к дочери - доволен своим положением.

От Свистунова и Оболенского давно не имею ни строчки. Хотелось бы к ним съездить. Да трудно это уладить. Оставлять брата все ещё неразрешимая задача, и, наконец, строение церкви, не двигающейся при моих отлучках, все это вместе держит, как на привязи, а хотелось бы обнять и этих добрых друзей.

И.И. Пущину

7 сентября 1857 года

20-го числа получаю коротенькую записочку от Нарышкина. Он пишет, что у него гостят Свистунов и Евгений и 22 будут ко мне и он с ними. Посещение своим чередом, а обнять ранее двумя днями добрых друзей не мешало. Я сел в свою таратайку вроде тобольской и отправился к Нарышкину. Застал одного Свистунова, потому что Евгений должен был съездить верст за 70 в деревню сестры своей. Полтора сутки провели, разумеется, приятно, и 22 отправились все в Тулу, где должны были съехаться в "Царском селе" (гостиница) с Евгением.

Нас провожала и добрая Елисавета Петровна. Тут вместе пообедали и выпили бутылку шипучего. К концу обеда явился и Евгений, который раскупорил ещё другую бутылку. Часа в четыре после обеда, мы четверо, и с нами Улинька, поехали к нам, а Елисавета Петровна домой. У нас добрые друзья пропировали два дня и две ночи. Потому что 24 Свистунов и Евгений в три часа ночи отправились в Калугу, поспешая к именинам сестры Евгения, а Нарышкин с Улинькой на другой день к себе.

Мы с братом Александром думаем выехать не позже 12 числа прямо на Рязань. Нарышкины собирались быть у вас около 25 сентября, уезжая за границу. Они просили и меня постараться, чтобы быть у вас в то же время. Может быть, и Свистунов с Евгением тогда же явятся. Так, по крайней мере, предполагалось. Надо только, чтобы ты, друг любезный, встретил нас молодцом. Вот тебе наши планы, если Господь благословит и сохранит нас здоровыми. С грустью прочел твои строки о кончине Ивана Дмитриевича. Желал бы знать подробности этого великого для его личности перехода. Был ли тут его добрый сын и невестка?

П.Н. Свистунову

2 ноября 1857 года

В начале сентября мы с братом отправились в Рязань для межевания и по пути заехали к моему старому сослуживцу и однофамильцу Ивану Алексеевичу Пушкину. Он, разумеется, встретил нас с таким же радушием, с каким принял меня зимою в Москве. Пробыв у него двое суток, мы отправились прямо в Рязань, где по необходимости должны были пробыть в разных хлопотах более месяца.

Два раза жили в плохой избе у нашего крестьянина в 12 верстах от Рязани за Окою, в деревне, которую братья мне отдали, разумеется, вместе с Николаем. Тут пришлось мне вспомнить старину и самому походить с астролябием, чтобы привести в ясность нашу луговую по берегу Оки дачу. Оказалось, что мы рисковали потерять из 80 до 45 десятин заливного луга. Теперь это дело хотя ещё не совсем, но приуготовительными мерами направилось в нашу пользу.

В Рязани я познакомился с губернским предводителем, который женат на родной сестре жены Михайлы Ивановича Пущина. Это зарайский помещик Селиванов. Я любовался этим добросовестным, дельным и умным человеком.

И вообще мне показалось, в Рязани все служебные лица лучше, нежели в других местах. Где ни случилось толкнуться в судебные места, все довольно скоро и непритязательно было исполнено. Сама местность рязанская мне понравилась. Город весь разбросан на гористой местности, и между домами везде рисуется зелень от деревьев.

Н.Д. и И.И. Пущиным

31 декабря 1857 года, Коростино

Вот оканчивается 57 год и наступает 58, друзья мои сердечные Наталья Дмитриевна и Иван Иванович. Чем же начну мои строки, как не сердечным всецелым желанием обоим вам всякого блага, здоровья, мира и тишины, счастья друг в друге. Одним словом, всего, что у Отца Небесного есть в запасе для Его детей, испытавших много горького.

О себе скажу вам, что я с какою-то грустию (не скажу безутешною, ибо во всем покоряюсь воле Божьей) встречаю новый и провожаю старый год. Ничто не улыбается, ни спереди, ни сзади.

Взятие между прочим под свое управление крепостных людей как какая ноша тяготит меня, а во всю эту суету втягивает меня братнино безысходное положение. Другие члены семейства хотя и несут тяготу его, но все-таки они как на пристяжке, а мне приходится быть каким-то опекуном его, скованным и по рукам, и по ногам, и по сердцу. Всякая отлучка моя есть как бы жертва, которую для меня приносят, а мне бы не хотелось никого обременять тем, что я должен нести, а с другой стороны, хоть бы другим от моего присутствия было легче, а то все маялись вдруг без всякой от того пользы. Разве одна польза, что всякая земная маета полезнее для души, нежели земная радость.

Однако полно наводить на вас грусть моим мрачным расположением, которое не всегда же так бывает.

Вот тебе сведения, друг любезный Иван Иванович, о дочери Рылеевой. Ты мог бы это узнать и прежде, если б ты письмо сестры прислал в Москву, а не в Алексин.

Она, т. е. Настасья Кондратьевна с мужем своим Иваном Александровичем Пущиным живет теперь зимою в Туле на Мильонной улице. Дома не знаю, но почтальоны, верно, знают. У них 9 человек детей, состояние прекрасное, незаложенное имение. У ней, говорят, есть капитал собственный в 20 тысяч рублей серебром, а он получил хорошее наследство от тетки. Про него говорят, что он флегма и скуп, а она, говорят, очень похожа лицом на отца. Когда буду в Туле, то постараюсь побывать у них и тогда скажу, что узнаю, более. По крайней мере, ты теперь знаешь, где она, и можешь к ним направить кого-нибудь из товарищей, которые лично знали отца её, как, например, Розена, когда он будет возвращаться.

И.И. Пущину

27 января 1858 года

17-го числа проезжая через Алексин, получил ваши, друзья мои сердечные Иван Иванович и Наталья Дмитриевна, послания от 12 генваря. Вы писали их, когда мы с сестрою пировали на именинах у Татьяны Александровны в Калуге. Мы попали туда 11 утром, когда Петра Николаевича ещё не было. К вечеру и он явился с Оболенским. Очень понятно, что мне отрадно было встретиться с этими добрыми людьми, моими кормильцами и поселенцами тобольскими. Дети мне очень обрадовались, Вавка, вероятно, узнал, потому что вспомнил и прежнее название, как звал меня - Павел Пасергеевич. А Катинька инстинктивно меня вспомнила, не отходила и все целовала.

Они хорошо и благополучно поживают. Дом у них довольно просторный и теплый. Заботит только Петра Николаевича устройство его имения, которое хотя не заложенное, но довольно плохое, особенно одна деревня - почти безземельная, что при нынешних обстоятельствах есть не последняя статья.

С Натальей Петровной я познакомился. Она чрезвычайно добрый человек, и с ней легко, потому что в ней нет вычуров. У них пировали 13-го числа. Вар-вара Самсоновна, как должно, привилась к их семье. Мальчуганы Евгения выправляются. Меньшой живее кажется и способнее. Девочка препухленькая и миленькая. Наталья Петровна, как видно, всех их чрезвычайно любит. Я рад за доброго Евгения - он в этом отношении совершенно доволен и счастлив.

У Батенькова тоже один раз вечеровали. Я его в этот раз более узнал. Прежде видел только на несколько минут в присутствии Кечера, за криком которого никого не узнаешь. Он не без плода просидел 20 лет в уединении - в сердце у него таится глубокое религиозное чувство, но воображение, несмотря на лета, все-таки в нем преобладает более других способностей.

Один вечер провели также у прокурора Оболенского, пользуясь протекцией которого в день отъезда своевременно мы получили почтовых лошадей. Он правовед и принадлежит к новой порядочного рода женерации. Его круг в том же роде: несколько человек служащих, учившихся в высших заведениях.

Калуга довольно хороший город, улицы шире тульских, и, кажется, жизнь дешевле.

Под влиянием нездоровья послания вас обоих, особенно у Натальи Дмитриевны, отзываются меланхолией. Храни вас Бог. Все хорошо и прекрасно, что было, есть и будет с каждым из нас. Господь располагает каждым шагом нашим, как ни горьки были иные минуты в жизни. Но если бы нужно было опять пере-живать былое, я не согласился бы вычеркнуть ни одну горькую черту от воли Божьей - прошедшую, равно и в будущем, хотя, заглядывая вперед, и посердишься.

Мир вам Божий, друзья мои сердечные. Тащите парную колесницу свою в духе полной доверенности друг к другу, о любви уж я и не говорю, хотя с одной стороны подчас и возникают сомнения, зато другая сторона и этим не тяготится.

Поправляйтесь только в здоровье. Можно же, наконец, в Москве уделить минуту, чтобы посоветоваться со Штрубом, когда есть вера в гомеопатию. Нырышкины, говорят, воротились, надобно у них побывать. У нас все обстоит благополучно.

Н.Д. и И.И. Пущиным

25 февраля 1858 года

У нас гостила Улинька Давыдова. Приезжала к нам отдохнуть от своих домашних тревог. Устала возиться со своею мелкотою при её тощих средствах. Я её люблю, она очень неглупа и душа прямая и верующая. Только нрав для неё самой несчастный. Вечно в волнении и раздражении, а высказаться не с кем.

У Нарышкиных я был на один день с сестрою. На обратном пути виделся в Туле с твоим братом Михайлой. На первой неделе и мне с сестрою и братом Николаем удалось поговеть. Церковь у нас теперь теплая, слава Богу.

Нарышкин на 2-й неделе собирался побывать у нас, но, ездивши в Тулу, простудился, и обычный его кашель усилился, и он не решился ехать за 40 верст. К тому же у нас более недели такие метели, что свету Божия не видать было.

Недавно получил от Александра Беляева письмо. Он говорит, что и к вам писал. Весною отправляет свою жену за границу полечиться от женских недугов и, когда будет провожать, обещает заехать и в наши края. Много ему будет хлопот, когда придется переводить огромное имение Нарышкиных и Дасаковых на новое положение.

П.Н. Свистунову

13 марта 1858 года

Расставшись с вами, добрые друзья Петр Николаевич и Татьяна Александровна, мне не удалось ещё до сей поры написать вам и поблагодарить за ваше сердечное гостеприимство. 5 дней, проведенные у вас, мне живо напомнили вашу долговременную ко мне, грешному, дружбу. Это напомнило мне и простодушную нашу Сибирь, которую я всегда с удовольствием вспоминаю.

С тех пор я был только на короткое время в Туле и у Нарышкиных - и вот весь пост сижу дома.

Метели у нас были ужасные. Вы в городе о них и понятия не имеете. Так что совестно иногда и посылать на почту. От этого отчасти и редко пишу.

Анненковы наши были проездом в Москве, а потом и в Петербурге у Оленьки. Может быть, и теперь ещё там. Давно от брата Михайлы не имел писем. В Петербурге в это время должен был быть и наш Фролов - хотел везти своего и Фаленбергова сына в корпус. Посмотревши на здешнюю дороговизну, вероятно, они и вся их минусинская колония предпочтет не двигаться с места.

И.И. Пущину

28 марта 1858 года

Если есть время, перепиши помельчей свой статистический отчет об Марьине и пришли. Вероятно, и нам будут запросы в том же роде, чтобы заранее можно было приготовить ответы пообстоятельнее.

Ты советуешь читать современные журналы, но у нас здесь такая глушь, что, кроме "Московских ведомостей" и "Сына Отечества" и то неаккуратно, мы нынешний год ничего не читали. Нарышкин многие журналы получает, но ведь это для нас за тысячу верст, кого пошлешь, когда и на почту в Алексин не всегда удается.

П.Н. Свистунову

4 октября 1858 года

Письмо ваше, любезные друзья Петр Николаевич и Татьяна Александровна, было получено мною 5 сентября. Не удалось отвечать, потому что со всяким днем поджидал Пущиных и думал, что или вы с Оболенским в наши края явитесь, или мне удастся с Нарышкиными к вам побывать. Но поездка Нарышкина не уладилась.

Насчет крестьянского дела и я читаю все, что попадается в журналах. Но сделать из всего этого отчетливый вывод до сей поры невозможно. Как-то сладят с этим вопросом наши губернские комитеты! Помоги им Бог основать главную канву. Подробное развитие, по-моему, зависит от времени и от опытного применения общих правил к каждому имению. Я уже свои ответы в Рязань отправил. Там, кроме сведений, требовалось мнение, почти точь-в-точь по вопросам, предложенным в первой книжке Благоустройства.

В последующих книжках есть и ответы - но все они ходят около предмета, а не разрешают самого дела. Да и трудно это сделать a priori. Желательно, чтобы для переходного состояния количество надела и соразмерность с ним повинностей, да и самое устройство общества как можно менее разнились от того, к чему и крестьяне и помещики привыкли, - и переходное состояние служило в собственном смысле нечувствительным переходом к новому порядку. Одною ступенькой нельзя заменить сотню, когда они необходимы.

Вот, кажется, главная ошибка всех господ прожектеров, которые, минуя средние инстанции, хотят перешагнуть одним шагом то, что годами может совершиться. Вероятно, и в этом важном деле, кроме говорящих и пишущих, есть и молящиеся, чтобы Господь сам помог в нашем отечестве совершиться богоугодному этому великому делу. Следовательно, надо надеяться, что с помощью Божьей все мало-помалу и обдумается и устроится.

И.И. Пущину

25 октября 1858 года

В Москве, вероятно, ты столкнулся опять с Нарышкиными. Листок твой от 5 октября я получил 11, но не успел отвечать, потому что проездил в Егнышевку целую неделю и там было много дела с подеревной продажей леса брата Михайлы. Об письме к Николаю не ломай голову, лучше ничего не писать. Он остался доволен и твоим посещением, и твоим выслушиванием его стихо-творений и патетической прозы, и пряниками, которые я отдал ему от твоего имени.

Точно странная судьба нашего доброго Евгения Калужского - что он ни сделает, все невпопад. Хорошо, что застал вас, по крайней мере, в Калуге и удовлетворил желанию своему вас обнять хотя на короткое время. Жду от тебя подробного отчета о впечатлениях и путешествиях.

Сам же ничего не могу тебе сказать нового или сколько-нибудь отменившегося от нашего обыкновенного быта, который ты видел. Естамп и картину Иванова мне не удалось видеть. Фотография очень плоха, и потому судить трудно об ефекте самой картины, которую, вероятно, ты увидишь. Одна ошибка автора, которую я заметил, это то, что лица на самом последнем плане сделаны слишком отчетливо, так что все отдельные части лица выражены. Это отдельные миниатюры, а не перспектива натуры. Но передние фигуры должны быть очень хороши.

П.Н. Свистунову

4 января 1859 года

Здоровье его (Пущина) в эти три дня несколько лучше против того, как вы его оставили. Спал все три ночи хорошо и кашлял менее. Но все ещё слабость заметна по утрам, а к вечеру делается пободрее. Скажите Оболенскому, что на три его письма Иван Иванович не отвечал, потому что Канцев не советует делать усилий. И к своим только по две строчки прибавляет к письмам Нат. Дмит. Она, слава Богу, здорова. Извините, что не распространяюсь - уже два часа, надо посылать на почту. Простите, любезный друг, на этот раз. Обнимаю вас крепко.

Павел Б.-Пушкин.

Друг Оболенский, крепко обнимаю и поздравляю с новым годом, равно и Гаврилу Степановича. Сейчас сошла сверху Нат. Дм. и вместе с Иван. Ив. посылают вам самый дружеский привет.

Н.Д. Фонвизина - Нарышкиным

11 января 1859 года

Добрый друг наш Пав. Серг. приехал к нам до праздника и до сих пор гостит у нас - не знаем, как благодарить его за этот знак дружбы его к нам. Он и сам как-то развинтился. Погода сверхнеблагоприятная, может, и простудился. Пав. Сергеев. вас усердно приветствует.

П.С. Пушкин - М.М. Нарышкину

25 февраля 1859 года

Больному нашему не хуже, как был при тебе с Сутгофом. Думаю даже, что немного лучше, если не в приращении силы, то, по крайней мере, менее кашля, менее опухоли в ногах.

Я, слава Богу, здравствую, но застрял здесь, а друга в его неудовлетворительном положении оставить не хочется.

Христос с вами. Поручая себя и всех нас высшим молитвам, остаюсь душою преданный вам

Павел Б.-Пушкин.

(Фонвизина - М.М. Нарышкину в этот же день: "Друг наш Павел Серг. неотлучно при нем".)

Н.Д. Фонвизиной

20 марта 1859 года, вечером, Марьино

Мы поджидали тебя завтра, сердечный друг Наталья Дмитриевна, но, видно, завтра ещё не будешь. Авось в воскресенье или в понедельник, Бог даст, обнимем тебя. Здоровье Ивана в эти дни так же порядочно идет, как и предыдущие.

Н.Д. Фонвизина - Нарышкиным

29 марта 1859 года

У нас сестра Лиза, которая как сестра милосердия неутомимо действует около больного, предупреждая все его требования.

И добрым гением витает около нас Пав. Серг., ей усердно помогает.

3 апреля 1859 года И.И. Пущина не стало. Павел Сергеевич Пушкин, неотлучно находясь при больном друге много ночей и дней, принял и его последний вздох. Больше месяца оставался он в Марьине, чтобы поддержать и утешить Н.Д. Фонвизину, помочь в необходимом.

Сведений о пяти последних годах жизни Павла Сергеевича (1860-1865), равно и его писем, удалось отыскать очень немного. В них по-прежнему совсем мало о себе, все больше о друзьях, о декабристском их семействе. А старые декабристы всерьез обеспокоены здоровьем П.С. Пушкина. Видно, в эти годы не однажды навещали его П.Н. Свистунов и Е.П. Оболенский, Е.И. Якушкин и Н.Д. Фонвизина, рекомендовали докторов, помогали материально. Он же, когда мог, навещал Н.Д. Фонвизину, "калужских жителей" - Оболенского, Свистунова.

Н.Д. Фонвизина - Нарышкиным

27 сентября 1859 года: "Пав. Серг. недели три жил у меня".

24 июня 1863 года: "Пав. Серг. вчера приехал ко мне".

17 сентября 1863 года: "У меня гостил Павел Сергеевич - он теперь порядочно себя чувствует. Лечился у гомеопата Адринского".

П.С. Пушкин - П.Н. Свистунову

2 июня 1860 года, Коростино

Давно не беседовал с вами, добрейшие друзья Петр Николаевич и Татьяна Александровна. Что сказать вам о себе? Здоровье мое в настоящее время, благодарение Богу, изрядно, а зимой и весной нередко прихварывалось. Наконец, дождались и летнего тепла, так что пишу теперь с открытым окошком. Недавно ездил с сестрою повидаться с Нарышкиными, которые с 3 мая в Высоком. В Париже они видели ваших родных и оставили их здоровыми.

Вообще не нахвалятся заграничною жизнию, более парижскою, потому что в других местах, кроме Седена, только на короткое время были. Часто бывали в нашей посольской церкви, настоятель её отец Василий - очень умный и образованный человек, участвует в издании французского религиозного журнала, имеющего целью соединение христиан той и другой церкви в духе любви. С этой точки зрения пишут и некоторые католические прелаты. Климат на обоих путешественников благоприятно подействовал. Лизавета Петровна и до сей поры чувствует его влияние, гораздо менее одышка и более подвижности.

Михайло Михайлович тоже лучше, но с возвращением в наш суровый климат опять начал по утрам покашливать, но, благодарение Богу, бодр и подвижен. От Натальи Дмитриевны я получил вчера письмо от 24 мая из Марьина. Она числа 22 приехала туда опять на время, чтобы забрать некоторые бумаги и опять, приехавши в Москву, имеет намерение, если Бог устроит, побывать в ваших и наших краях. Она опять в горе - потеряла добрую сестру Ивана Ивановича Елизавету, которая с нею более других сдружилась. Действительно была славный и религиозный человек, умела любить с самоотвержением, а сама для себя была на последнем плане.

Накануне кончины, приобщившись святых тайн, заснула и, проснувшись, подзывает сестру и говорит ей: "Варя, сейчас видела Ивана. Такой веселый и хорошенький. Приходил звать меня: "Пойдем со мною, Лиза, мне там так хорошо, как здесь и понять не можете". Этот сон и за него, и даже и вообще для всех верующих утешителен, а особенно для Натальи Дмитриевны, для которой они оба были так близки.

Переехали ли вы, наконец, на новую квартиру? Обнимаю вас.

Е.П. Оболенский - Н.С. Кашкину

23 июля 1860 года

Новое у нас следующее: вчера приехали к нам Нарышкины, Пушкин и вслед за ними Наталья Дмитриевна Пущина. Нарышкин живет у нас, Пущина и Пушкин у Петра Николаевича.

Е.П. Оболенский - М.М. Нарышкину

16 мая 1861 года

Я написал Павлу Сергеевичу и просил его помощи - для размежевания в нашем имении, - я бы помог ему в этом деле в Коростине, а он бы сделал то же в нашем имении. Но не знаю, дозволит ли ему здоровье исполнить эту просьбу - мне кажется, что труд ему не по силам, если он не поправил своего здоровья в течение зимы.

П.С. Пушкин - Н.Д. Фонвизиной

9 июня 1862 года, Коростино

Спасибо тебе за письмецо твое от 19 мая, мой сердечный друг Наталья Дмитриевна, и за исполнение моей просьбы, отдачу процентных денег брату Михайле. Этим ты избавила меня от хлопот получать их в Алексине, что без сестры, которая была в отлучке, было бы затруднительно для меня.

Недоволен я только тем, что ты не хвалишься, друг мой, своим здоровьем, или, лучше сказать, жалуешься на свои глаза. Да подаст тебе милосердный Господь со всеми другими милостями и в этом надежную помощь Сам или через благословение естественных, созданных им на пользу человека средств. Советую делать побольше движения на вольном воздухе и проч.

От Беляева Александра не так давно получил письмо. Он почти совсем устроил все по новому положению, которое и владельцу доставляет почти тот же доход, и крестьяне устроились выгодным для них образом. Доверитель его Нарышкин так был им доволен, видно, за его долговременное управление, что подарил ему 30 тысяч серебром, т. е. обеспечил будущность его семейства. Видимо, ему благословление Божие за его постоянную восторженную благодарность к Богу за все.

П.С. Пушкин - М.М. Нарышкину

12 июня 1862 года

Спасибо тебе за твою грамотку, любезный друг мой Михайла Михайлович. Очень бы хотелось и мне с вами повидаться, - но не знаю, как здоровье дозволит. Ушиб мой долго не давал мне даже ложиться без болезни на том и другом боку.

Прочее же здоровье, хотя против прежнего и поправилось, но все ещё не совсем. Ездить в экипаже ещё никуда не пробовал.

Не виделись ли вы с Евгением? Он, кажется, в начале июня собирался в сестрину деревню, и я все поджидал его. Видно, проехал прямо, не завернув в Тулу. Вероятно, вас не объедет.

Затем прости на этот раз, любезный друг. До желанного свидания. Христос с тобою. Обнимаю тебя крепко и у добрейшей Елизаветы Петровны целую ручку и остаюсь любящий тебя старый друг

Павел Б.-Пушкин.

И.И. Горбачевский - Д.И. Завалишину

Июнь 1862 года

Бобрищев-Пушкин наш меряет землю для крестьян и помещиков, сам своими руками сделал себе планшет, деревенский кузнец сделал ему алидад с двумя отверстиями и волоском, совершенно верный и пригодный для межевания; помещики и крестьяне ему платят за десятину 15 коп. серебром и дали ему отмерить более 15 тысяч десятин. Оболенский все это сам видел, как он и пишет ко мне.

Анна Васильевна Розен - Елизавете Петровне Нарышкиной

22 марта 1865 года

Как невыразимо горестно было получить весть о кончине лучших христианских друзей наших, не в силах передать мое слабое перо.

С получением почты так тяжело и грустно - нет писем от лучших друзей. С Евгением Петровичем мы были в постоянной переписке. Павел Сергеевич по болезни редко стал писать. Сестра Марья Сергеевна мне писала от него последнее письмо к нам 1 августа.

Конечно, это себялюбие оплакивать такие христианские души. Они после страданий и борений земных наслаждаются высшим блаженством у престола Вышняго, и своими молитвами не забывают и нас, оставшихся в юдоли плача.