[img2]aHR0cHM6Ly9zdW45LTgzLnVzZXJhcGkuY29tL3MvdjEvaWcyL2ljSVc3cGVRSHI1dW1yVUhPOE45UnUzb3ZLUEVjb2VTTW55NURJVjdfRlgtdHpyQUk3LUZuSGJReTMxYjB6TmN0TGRKUkdZeTlPYV9SWm51NUhEWUs5TkQuanBnP3F1YWxpdHk9OTUmYXM9MzJ4NDEsNDh4NjEsNzJ4OTIsMTA4eDEzOCwxNjB4MjA0LDI0MHgzMDYsMzYweDQ1OSw0ODB4NjEyLDU0MHg2ODgsNjQweDgxNiw3MjB4OTE4LDEwODB4MTM3NywxMjgweDE2MzIsMTM3NXgxNzUzJmZyb209YnUmdT1LbGJHTFpXQTdtd2lFZl90dkFEdURFVlNLaUhkbzZPdC1mM0hDMHIyZ2lvJmNzPTEzNzV4MA[/img2]

Неизвестный художник. Портрет Николая Ивановича Кривцова. 1810-е. Бумага, акварель. 23,6 x 18,5 см. Всероссийский музей А.С. Пушкина.

Валентин Пикуль

Этот неспокойный Кривцов

Историческая миниатюра

Помнится, еще в молодости мне встретился любопытный портрет благоприятного человека в очках, под изображением которого пудель тащил в зубах инвалидные костыли. Это был портрет Николая Ивановича Кривцова. Писать о нем легко, ибо его не забывали современники в своих мемуарах, но зато и трудно, ибо перед этим человеком невольно встаешь в тупик: где в нем хорошее, а где плохое? Одно беспокойство.

Впрочем, если читатели останутся недовольны моим рассказом, я отсылаю их к замечательной книге М. Гершензона «Декабрист Кривцов и его братья», но я поведу речь о человеке, далеком от движения декабристов. Я приобрел Гершензона еще в молодые годы, примерно в ту пору, когда меня удивил этот пудель, несущий в зубах костыли. На моем экземпляре титул украшен надписью: «Акиму Львовичу Волынскому дружески от автора».

Но это так - попутно. А с чего же начать?

Николай Кривцов, еще подпоручик, стал известен императору Александру I небывалым пристрастием к холоду. При морозе в 20 градусов он ходил налегке, зимою спал при открытых окнах, в его комнатах не было печек. Помимо этого, Кривцов обладал еще одной способностью - смело проникать в дома, где его не считали дорогим гостем. Так, однажды он - в мундире нараспашку - был замечен государем перед домом французского посла Коленкура, и царь, гулявший по набережной Невы, в удивлении навел на него лорнет. Полагая, что наказание за нарушение формы неизбежно, Кривцов явился в свой полк, доложив командиру, что государь лорнировал его слишком пристально, а за расстегнутый мундир командир посадил его на гауптвахту. Через день его вызвал цесаревич Константин, спрашивая - где он был вчера?

- В посольстве у герцога Коленкура.

- Молодец! Мой брат император указал похвалить тебя за то, что не шаромыжничаешь, а бываешь в хорошем обществе…

В битве при Бородине Кривцов был жестоко ранен в руку и при отступлении из Москвы оставлен в госпитале. Однажды проснувшись, он увидел себя лежащим среди французских офицеров, раненных, как и он, в Бородинском сражении. Маркиз Коленкур при посещении своих соотечественников заметил и Кривцова:

- О, как это кстати! - воскликнул бывший посол. - Уверен, что вас непременно пожелает видеть мой великий император.

- Вы, - отвечал Кривцов, - даже не спросили меня, желаю ли я видеть вашего императора…

Москва горела. Коленкур дал понять, что Кривцову лучше не возражать, иначе его потащат силой. В этом крылась некая подоплека. Наполеон, уже понимая, что войны с Россией ему не выиграть, желал начать переговоры о мире, а посему он искал средь русских посредника для связи с Александром. Но диалог поручика с императором развивался не в пользу Наполеона:

- Как не стыдно вам, русским, поджигать свой город!

- Мы, - отвечал Кривцов, - благоразумно жертвуем частью своего наследства ради сохранения всего целого.

- Целое и так могло быть спасено - миром!

- Но мы, русские, слишком гордые люди.

- Я устал от фраз… уведите его обратно! - распорядился Наполеон, догадываясь, что этот человек для его секретной дипломатии никак не пригоден…

Вскоре он оставил Москву и оставил в Москве своих раненых, которые решили отстреливаться из окон от казаков. Было ясно, что казаки, обозленные выстрелами, сейчас перебьют всех. Кривцов накинул мундир и обратился к французам:

- Коллеги, а вам разве не кажется, что вы эту партию проиграли, и потому я объявляю всех вас своими военнопленными.

После чего вышел на улицу перед казаками, убеждая их не предаваться мести, что вызвало гнев казаков.

- А ты кто таков? - кричали они из седел.

- Я? Я… московский генерал-губернатор, - самозванно объявил Кривцов, но от кровопролития он французов избавил, за что Людовик XVIII наградил его позже орденом Почетного легиона.

Долечиваться Кривцова отвезли в Петербург, где Александр I подарил ему пять тысяч рублей. По этому поводу Гершензон верно заметил: «Это было первое из многочисленных денежных пособий, которые он сперва удачно получал, а после научился искусно выпрашивать». Выздоровев от раны, Кривцов нагнал армию уже в Европе, и после битвы при Бауцене честно заслужил чин штабс-капитана. Наконец, настал и великий день великой битвы под Кульмом.

- Ядро! - вдруг закричали солдаты…

В последнюю минуту сражения французы выпустили из пушки самое последнее ядро. Но именно это ядро (последнее!) оторвало Кривцову ногу выше колена. При операции, дабы избежать гангрены, хирурги так его искромсали, что обнажилась кость. Кривцов лежал подле знаменитого Mopo, которого навестил император, заметивший и Кривцова:

- Бедный! Опять не повезло тебе… Чего желал бы?

- Единой милости: быть погребенным в Париже.

- До Парижа еще далеко, но я тебя не оставлю…

Он увидел Париж, а Париж увидел Кривцова, который завел знакомство с Лагарпом, Талейраном, мадам де Сталь, Шатобрианом и прочими, о которых еще никто не сказал, что им ума не хватало. Близкий царю Лагарп отрекомендовал Кривцова как человека замечательного во всех отношениях, после чего Кривцов получил еще 5000 рублей, а заодно был произведен в капитаны. Намечался Венский конгресс, но какой же, спрашивается, это конгресс без Кривцова, и в салонах венской аристократии он прыгал на костылях от одной красавицы к другой гораздо резвее, нежели те, что оставались двуногими. Впрочем, навестив Лондон, Кривцов заказал там пробковые протезы, сделанные столь мастерски, что они выглядели естественно. Когда Александр I снова увидел Кривцова в Париже, легко и безмятежно вальсирующим, ему показалось, что это не Кривцов, а лишь двойник Кривцова.

- Верить ли глазам? - спросил он, лорнируя.

- Верьте, ваше величество, таких ног ни у кого нету, и один экземпляр я дарю инвалидному дому Парижа, как образец…

За границей он оставался еще два года, исколесив всю Европу, «всюду заводя знакомства с выдающимися людьми, слушая лекции, изучая устройство школ, судов, тюрем, богаделен и все занося в дневник с мыслями о России», - последнее очень важно, ибо Николай Иванович оставался большим патриотом. Путешествуя же, он клянчил деньги у матери, у царя и вообще у всех, кто встречался ему на пути, сохраняя при этом такой пренебрежительный вид, будто оказывает снисхождение своим заимодавцам.

В феврале 1817 года Кривцов вернулся на родину и, отставленный от военной службы, был сделан камергером, причисленным к министерству иностранных дел. Это был год, когда юный Пушкин выпорхнул из Лицея, и Кривцов, конечно, свысока приметил гения, сдружившись со всеми членами литературного «Арзамаса». Сам он стихов не писал, зато имел о стихах свое мнение. Вольтерьянец по убеждениям, он бравировал мыслями о республике, но при этом не забывал, что рог изобилия находится в царских палатах. Апломб его был таков, что придворные диву давались: какое нахальство! Кривцов мог, например, явиться во дворец незваный и просил доложить императрице о своем появлении, дабы иметь аудиенцию для разговора о будущем. Кривцову многое прощалось, ибо такой великолепной ноги, как у него, в России больше не было, а на будущее он не скрывал своих планов:

- Мне желательно заполучить пост посла в Америке…

Царь морщился, говоря, что для Кривцова достаточно, если он будет лишь состоять при посольстве в Лондоне. Посверкивая очками, поскрипывая протезом, Николай Иванович задумывался о выгодном браке, чтобы невеста была и знатна, и богата. Принятый в доме сенатора Вадковского, он приметил у него дочь Екатерину Федоровну, которая имела большую для него ценность - как внучка графа Чернышева (герб!) и как владелица большого приданого (деньги!).

Однако девица оставалась холодна как лед, а Кривцов при всем желании не мог изобразить пламя. Его ухаживания были назойливы, а равнодушие девицы бросалось в глаза. Но зато как же он был доволен, когда однажды, прогуливаясь с ним в саду дачи Строгановых, Катя Вадковская перешла все границы приличия, позволив Кривцову - стыдно сказать! - нести свою шляпу. Такое ошеломляющее доверие было тогда равносильно самому жгучему поцелую…

Да, читатель! Кривцов так много сделал, чтобы осчастливить себя браком с Катей Вадковской, что теперь мы будем уверены в том, что он сделает еще больше для того, чтобы она стала несчастной…

Наконец, было принято решение, оскорбительное для Кривцова: состоять при посольстве в Лондоне, но… сверх штата, а жалованье угрожало ему всего лишь в 2000 рублей. Не стерпев такого унижения, Кривцов заявил, что весь в долгах, почему он не может покинуть столицу, и царь, снисходя к его слабости, расплатился с долгами Кривцова (заодно уж он выпросил для себя и все годовое жалованье вперед).

К этому времени Кривцов был с Пушкиным уже на «ты», и, провожая его в Лондон, поэт подарил Кривцову исполненный соблазнов «Пукель» Вольтера, приложив к нему свои напутствия:

Прости, эпикуриец мой!
Останься ввек, каков ты ныне…

Кривцов остался самим собой, и, униженный сверхштатным положением, он, кажется, был уверен, что сумеет в Лондоне свергнуть официального посла - князя Ливена. Конечно, это ему все-таки не удалось, но скандалов в русском посольстве он устроил достаточно… Пребывание в Англии стало для Кривцова решающим: здесь ему полюбилось все без исключения, и он, как большинство русских бар того времени, сделался отъявленным англоманом. Яков Иванович Сабуров, хорошо знавший Кривцова, писал, что ему в Англии все нравилось, особенно аристократия, до того, что он в кругу нашем слыл англоманом, отчего и сам не отпирался. Выше Англии он ничего не знал и признавался охотно в этом своем пристрастии.

- Все, что мы можем придумать лучшего, - говорил Кривцов, - так это лишь перенять все то, что сделано в Англии…

Обремененный солидным багажом английских привычек и вкусов, Кривцов покинул Англию, жаждая перенести на святую Русь английский пейзаж, английские нравы (заодно с пудингами и кровавыми ростбифами), чтобы впредь жить непременно в замке, который он выстроит на родимых черноземах. По дороге домой он задержался в Варшаве, где тогда пребывал Александр I, и предъявил его величеству солидный счет к оплате своих талантов. Это ему удалось, как не удавалось еще никому, Кривцову дали все, что он просил, вплоть до 100 000 рублей ссуды. Но, кроме денег, Николай Иванович выпросил у царя чин статского советника и дом в Царском Селе. Увидев, как он беззастенчиво залезает в царскую шкатулку, историк Карамзин тогда же ядовито заметил в кругу друзей:

- Вот вам и либерал с замашками русского вольтерьянства! Кажется, наш Кривцов из полка республиканцев уже выбыл…

Он вышел из дипломатии, прося о переводе по министерству внутренних дел, чтобы получить место губернатора. Тогдашний министр Кочубей соглашался сделать его лишь вице-губернатором то ли в Крыму, то ли в Петрозаводске, и царь соглашался с мнением своего министра:

- Для губернатора в центральных губерниях России вы, согласитесь, еще слишком неопытны и… молоды.

- Вот именно! - задиристо отвечал Кривцов. - Пока я еще молод, я способен принести пользу государству, а что толку с меня старого, когда я начну посыпать песком ваши парковые дорожки…

Вскоре он повел к венцу Катю Вадковскую, очень выгодную для него, ибо земли Вадковских в Орловской губернии примыкали к наследственным землям дворян Кривцовых, обретенным ими еще при царе Горохе. В августе 1821 года жена одарила его дочерью Софьей (которая стала позже женою Помпея Батюшкова, племянника известного поэта), но с получением губернии князь Кочубей явно тянул. Выручили Кривцова его светские и литературные связи, и тот же историк Карамзин сказал императору:

- Он ведь, пока ему рогов не обломают, все равно не успокоится… Дайте ему губернию, а мы поглядим, как он там - на радость мужикам! - пудинги с изюмом выпекать станет.

Царь рассмеялся и выразил согласие:

- Это верно, Николай Михайлыч! До чего же неспокойный этот Кривцов… как раз вакантно место губернатора в Туле.

Это назначение состоялось в апреле 1823 года. Известие о том, что едет губернатор с ногою, сделанной из легчайшей пробки, не оставило туляков равнодушными скотами, и они дружно высыпали на улицы, встречая губернаторский «поезд» карет и подвод, на которые вкатывалась добротная английская мебель, никак не похожая на отечественные табуретки и лавки.

Далее началась комедия с трагедийным колоритом. Либерал на словах, Николай Иванович на деле являлся сатрапом, прибывшим в Тулу со своими идеями, - и попробуйте не уместиться в жесткие шаблоны его воззрений, он вам покажет кузькину мать во всей ее первозданной красоте! Гершензон прав, говоря, что «в натуре Кривцова было что-то нестерпимо-обидное для людей». Считая, что только ему открыта истина, он не желал знать, что люди могут судить совсем иначе, нежели он, и силою втискивал их в условные рамки своих умозаключений, добытых не из опыта путаной русской жизни, а скорее высосанных из пальца.

Говорили, что Кривцов преследует взятки, - не спорю, он сам не брал и другим брать не давал. Но, простите, что делать человеку, который не в силах добиться правды до тех пор, пока не сунет в лапу чиновнику? Оставим его оскорбительный тон в разговорах с людьми, ниже стоящими, - на минутку присядем за губернаторский стол, за которым Кривцов иногда собирал тульских дворян и чиновников с их женами.

Конечно, не все они прониклись духом Бенжамена Констана, не все дамы уповали на интимные откровения Жанлис, - так что Кривцову приходилось не беседовать с гостями, а лишь возвещать им нечто, хотя помещиков волновали совсем иные проблемы. Странно было тулякам, что губернатор зовет их к обеду в шесть часов вечера, когда принято ужинать. Разве не противно дворянам глазеть на пустой стол, украшенный блюдцами с изюмом и орехами, когда перед гостями ставились тоненькие рюмочки с портвейном, и следовало растягивать эту рюмочку до наступления ночи. Нет, читатель, туляки в англоманы не годились и уходили, рассуждая:

- Глаза бы мои не видели! По-моему, Карп Харитоныч, лучше уж сразу налить доверху пенную чашу, хватил ее до дна - и спать. А то грызи тут орешки, словно белка, соси изюминки…

- Нет, - рассуждали дворяне, - долго он не удержится…

Не удержалась при нем и жена, которую после рождения дочери Кривцов отстранил от себя, заведя пассию Елизавету Горсткину, которую и таскал за собой повсюду. Екатерина Федоровна, чтобы вернуть прежнее расположение мужа, пыталась вызвать в нем спасительную в таких случаях ревность, «однако же, - писал современник, - Кривцов никогда не ревновал, что приводило его жену в отчаяние…»

Освоившись на новом месте своего «княжения», Кривцов начал драться. Во время объезда губернии побил палками станционных смотрителей, которые по Табели о рангах приравнивались к XIV классу, и потому они, как дворяне, стали писать жалобы. Сенат сделал Кривцову выговор, а потом и строжайший выговор. Кривцов отвечал сенаторам, что он «прощает» всех, кого излупил палками, после чего князь Кочубей соизволил заметить:

- Это уже верх неприличия. До чего же неспокойный этот Кривцов! Нет ли для него иной вакансии?

Тула не стала удерживать Кривцова в своих пылких объятиях, провожая «поезд» губернатора насмешками и презрением. Теперь Кривцов ехал губернатором в Воронеж, в указе же было сказано, что он переводится «для поправления губернии», из чего можно сделать вывод, что Тульскую губернию он уже «поправил». Теперь дело за Воронежем, который ждет не дождется нового владыку. «Сделай милость - усмирись!» - заклинал его письменно князь Петр Вяземский, поэт и приятель Пушкина…

Невольно вспоминаются строки Дениса Давыдова:

А глядишь - наш Мирабо
Старого Гаврило
За измятое жабо
Хлещет в ус и в рыло.

Настал 1825 год, слишком памятный для Кривцова.

Его родной брат Сергей - декабрист и сослан в Сибирь, брат жены Федор Вадковский - тоже декабрист и тоже был сослан, наконец, его фаворитка Лиза Горсткина, родственница декабриста Горсткина, тоже сосланного. Но сам Николай Иванович был весьма далек от событий в Петербурге, делая карьеру в Воронеже, и никак не думал, что год восстания декабристов в столице станет для него годом «революции» воронежских чиновников…

Приехал он в Воронеж, имея самые благие намерения, занял губернаторский дом, который и обставил с комфортом. Он был в расцвете сил, высокий и представительный: имел большой лоб, коротко стриг волосы, носил очки в золотой оправе, отличался красноречием и обладал ловкостью в движениях так, что немногие знали о его протезе. Спору нет, Кривцов был намного умнее и образованнее своих чиновников, явно презирая их, а они, в свою очередь, не выносили его барского тона, глумились над его бескорыстием, исподтишка гадили ему, сочиняя доносы…

Между тем жители Воронежа благословляли губернатора: воронежский старожил Дмитрий Рябинин в 1874 году вспоминал: «Кривцов, не беспокоя их лишними налогами, вымостил улицы и разбил бульвары, выкопал колодцы, чтобы жители не таскали воду из реки ведрами, обставил город добротными зданиями». «Дело», погубившее его, возникло из пустяка. Тяжба некоего Захарова много лет тянулась в Сенате, наконец решилась в пользу истца, и Николай Иванович, довольный таким исходом дела, подписал бумагу в пользу Захарова. Но чиновники, оказывается, изменили в бумаге текст, написав противоположное, а Кривцов подмахнул бумагу, даже не вникнув в нее. Когда же подлог обнаружился, он в гневе вскочил в канцелярию губернаторского правления - с угрозами:

- Все у меня в Сибирь по этапу потащитесь… Воры! Кто подложил мне решение Сената не в пользу Захарова? Ты?

Перед ним стоял заслуженный советник Кандауров.

- Мошенник! - и отвесил ему звучную оплеуху.

Вы думаете - Кандауров обиделся или заплакал? Ничуть не бывало! Опытная канцелярская крыса знала, что надо делать в таких случаях. Кандауров обернулся к секретарю правления:

- Будьте свидетелем! И занесите в журнал, что наш губернатор, пребывая в состоянии умоисступления, оскорбил меня рукотворным действием… Поставьте дату и время.

Теперь поехало в Сенат дело о «помешательстве» губернатора. Александр I уже отошел в мир иной, залпы пушек на Сенатской площади возвестили новое время царствования, а Николай I оставался для Кривцова загадкой. Он срочно списался с Карамзиным, спрашивая его совета - как быть? Историк отвечал, что сейчас - после восстания - императору не до Кривцова, и советовал впредь быть в общении с людьми хладнокровнее…

Кривцов печалился не перед женой, а изливал свои обиды на пышной груди Горсткиной, которая не покидала его:

- До чего же завистливы и злы эти мелкие людишки, приспособленные едино лишь каверзничать тем, кто благороднее их всех…

Николаю I и впрямь было тогда не до Кривцова, а потому дело о нем он решил осенью 1826 года.

- Не будь я царем, я бы тоже дрался! Но Кривцов превысил все нормы приличия. Уберите его из Воронежа…

Кривцова перевели в Нижний Новгород, где он никого не успел образумить, ничего не построил, зато именно здесь, на берегах матушки-Волги, завершилась его карьера. По делам жениного имения отъехал в тамбовские края, и, как пишет Гершензон, «проезд его туда и назад оказался для попутных станций настоящим погромом». На всем пути, меняя лошадей усталых на свежих, он безжалостно избивал и калечил палками ямщиков, станционных смотрителей, деревенских старост, и, наконец, нещадно избил арзамасского исправника. Столичные сенаторы еще не разобрались с воронежским делом, как им подсунули новое – нижегородское. Комитет Министров вынес решение, что Кривцова «по обнаруженному им строптивому и запальчивому характеру… неприлично и вредно для пользы службы оставлять в звании начальника губернии». Об этом было доложено императору Николаю I:

- Я не понимаю, - сказал он, - отчего так долго возятся с этим неспокойным Кривцовым… Лучше всего его убрать из губерний совсем и причислить к департаменту Герольдии. Наконец, - досказал царь, - мне совсем непонятна та щедрость, с какой мой покойный брат одаривал Кривцова деньгами. Пора без проволочки взыскать с него те самые сто тысяч рублей, что он получил и не думает возвращать…

Узнав об этом, Кривцов кинулся в Петербург, но в столице никто не желал с ним разговаривать: новые времена - новые люди, никакое красноречие не помогло. Тогда он напялил придворный мундир, прицепил сзади золотой ключ камергера и подъехал к Зимнему дворцу, где должен быть бал и «выход» императорской четы. Но обер-камергер, заметив Кривцова, тактично не дозволил ему присутствовать на вечернем балу.

- Но я же камергер двора его величества.

- Это я знаю. Но ваше имя из списка придворных чинов кем-то вычеркнуто, и я подозреваю самое худшее…

14 июня 1827 года Кривцов навестил Карамзина, где повидал и Пушкина; Кривцов сказал поэту, что теперь к его званиям надо прибавлять слово «экс» - экс-баловень судьбы, экс-губернатор и экс-богач, который не знает, у кого занять денег.

- Только не у меня, дружище! - отвечал Пушкин…

Итак, все кончено, и предстояло еще где-то занимать сто тысяч рублей, чтобы вернуть их в оскудевший «рог изобилия», столь щедрый совсем недавно. Потрясенный крахом судьбы, Николай Иванович с семьей, домочадцами и, конечно же, с Лизаветой Горсткиной отъехал в село Любичи Кирсановского уезда Тамбовской губернии. Отсюда, кстати, было недалече и до пушкинского имения Болдино Лукьяновского уезда… Жена спросила:

- Друг мой, что ты здесь собираешься делать?

Любичи принадлежали не ему, а его жене, но он решил, что остаток жизни проведет именно здесь - в глуши… Кривцов удалился в подвал усадьбы и просил не мешать ему. Весь день он пилил и строгал, сколотив для своих похорон отличный и крепкий гроб. Когда же поздно вечером, закончив работу, он вышел к семье, его не узнали…

Делая себе гроб, он разом поседел.

Началась новая жизнь Кривцова – и в ней, в этой иной жизни, мое мнение об этом неспокойном человеке резко меняется…

Кривцовское имение было продано в счет уплаты казенного долга, о котором Николай I не забывал. Любичи же, в которых он поселился, было имением жены, примыкающим к рубежам Саратовской губернии; имение было сильно запущенным, почти голое, иссушенное зноем место с неплодородными почвами, любические крестьяне перебивались из кулька в рогожку.

Через несколько лет Любичи было не узнать. Посреди выженных солнцем пустошей вырос зеленый душистый оазис, в котором сказочно белел стройный замок (мечта англомана все-таки исполнилась). Кривцов закупил в Европе сельскую технику, отстроил мужикам хорошие дома, но и себя не забывал. Любичи стали парком, сады и огороды крестьян поражали, плодоносили на славу, а в оранжереях Кривцова вызревали даже русские ананасы (забытые на Руси после смерти Екатерины Великой).

Все сделал он сам, планируя земли, как отличный геодезист, давая дельные советы, как опытный агроном, а постройки он возводил по собственным планам, как талантливый архитектор. Мало того, Кривцов завел в Любичах школу для детей крестьян, а молодью парни у него тоже не сидели по вечерам на завалинках: Кривцов готовил из них животноводов и мелиораторов, в Любичах появились свои садовники, кузнецы и даже сапожники…

Вставая с первыми петухами, Николай Иванович крутился до позднего вечера, поражая всех выносливостью и жестоким педантизмом, обо всем помня, ничего не забывая.

Молва о чудесах кривцовского хозяйствования переплеснула края Тамбовщины, не только местные губернаторы и агрономы, но даже из соседних губерний ехали в Любичи помещики и управляющие имениями, чтобы (как говорится в наше время) «перенять передовой опыт коллективного хозяйствования». Ничего не утаивая от гостей, все им показывая, вплоть до гроба, который он себе приготовил, Кривцов почему-то оставался страшен для большинства гостей, и даже губернаторы садились при нем на краешек стула, становясь косноязычными попугаями: «Точно так-с… совершенно справедливо указываете… возражать не осмелюсь!».

Конечно, Кривцов оставался прежде всего барином, и даже с любическим старостой вел себя деспотично.

- Опять! - не раз кричал он ему. - Ну куда ты прешься в своих валенках… Разве не видишь, что здесь персидские ковры разложены не для твоей знатной личности…

Дабы раз и навсегда пресечь попытки старосты ступать по коврам, Кривцов прорубил окошко в стене своего кабинета, и теперь ровно в полдень в это окошко просовывалась густопсовая бородища верного Степана, который докладывал:

- Значица, так… Марья Антипова родила, а я ишо вчерась приметил, что Лукерья Горохова с пузом, хоша она явно и не выпячивает. За лесом мужиков послал, как велел; надоть бы нам, барин, Никиту посечь. Ён с похмелюги-то, видать, случал Ксантипку с твоим Фармазоном, жеребцом аглицким, до штой-то у них не заладилось, Ксантипка в стойло ушла печальная…

Пушкин иногда вспоминал друга младости и в феврале 1831 года переслал ему своего «Бориса Годунова»: «Ты некогда баловал первые мои опыты, будь благосклонен и к произведениям более зрелым… Нынешней осенью был я недалеко от тебя (то есть в Болдино). Мне брюхом захотелось с тобою увидеться и поболтать о старине… Ты без ноги, или почти… Прерываю письмо мое, чтобы тебе не передать моей тоски. Тебе и своей довольно…» Вскоре после пушкинского письма Екатерина Федоровна заметила в муже какое-то нервное оживление и догадалась, в чем причина его:

- Очевидно, тебя угнетает известие, что граф Дмитрий Блудов стал во главе внутренних дел… твой приятель?

- Да, мы друзья по «Арзамасу» и по Лондону.

- Думаешь с его помощью вернуться на службу?

Да, граф Блудов одним махом мог исправить его карьеру, но Кривцов, залетая, как всегда, выше меры, просил у приятеля Саратовскую губернию, а Блудов соглашался на Вятскую, и, конечно, Кривцов счел это унижением для себя, тем более что император обещал принять Кривцова на службу лишь «для испытания его качеств». Унижение не помешало Николаю Ивановичу выпросить - через Блудова - пенсию на старость…

- Я человек бедный, - скромно сказал он жене.

Круг его друзей сузился, его навещали соседние помещики - Варвара Тургенева, мать писателя, поэт Евгений Баратынский со своими шумными братьями и величавый профессор Борис Чичерин, дядя будущего ленинского наркома; иногда в Любичи наведывался поэт князь Петр Вяземский (которому было суждено оставить интересные воспоминания о Кривцове).

- Я старею, - жаловался Кривцов гостям. - Начались какие-то странные боли в той ноге, которую мне столь великодушно оторвал Наполеон при Кульме… Впрочем, гроб уже приготовлен, эпитафия с гербом сочинены мною, так что моей вдове не придется хлопотать о создании надгробного памятника.

Серьезно о своей жене Кривцов никогда не высказывался, и его отношения с нею, однажды разладившись, никогда не были реставрированы. С непонятной жестокостью он словно казнил ее своим упорным молчанием, он угнетал и мучил ее своим невыносимым характером. Кажется, Кривцову даже доставляло удовольствие наблюдать, как из былой самостоятельной женщины она в его руках становится выжатой тряпкой. Время от времени он навещал Пензу, где проживала его старая пассия Горсткина, и при этом требовал, чтобы жена сопровождала его. Так безжалостно растаптывал он ее женскую честь…

Зато вот свою дочь Софью он обожал, с нею он всегда беседовал как бы на равных, перед девочкой Кривцов распахивал книжные шкафы, и дочь, воспитанная им, еще в детские годы отпугивала гостей своей беспощадной эрудицией, а высокой образованностью она невольно напоминала отца в его молодые годы (Софья умерла в 1901 году, будучи женою писателя и педагога Помпея Батюшкова, младшего брата нашего известного поэта)…

Годы шли, а боли в отсутствующей ноге усиливались, причиняя Кривцову невыносимые страдания, которые он, обладавший большой силой воли, тщательно скрывал от домашних. Но вскоре пришлось расстаться с протезом, а дрессированный пудель стал подносить хозяину костыли. В добрую минуту жизни Кривцов подал жене рисунок, украшенный «адамовой головой», под оскалом которого была начертана надпись: «Ни на что не надеясь, ничего более не страшусь».

- Что это? - невольно ужаснулась жена.

- Эпитафия для моего надгробия…

Почуяв нечто, открытое лишь ему одному, Николай Иванович вдруг обернулся для жены нежным и заботливым мужем, эта неожиданная любовь под знаком «адамовой головы» уже ничего не могла исправить в их отношениях, заскорузлых под его гнетом, и бедная женщина могла теперь ответить на любовь мужа только одним - рыданиями. На каждое ласковое слово, услышанное от мужа, Екатерина Федоровна отвечала ему только слезами…

Лето 1843 года выдалось невыносимо жарким, но Кривцов - именно в такую теплынь - сильно простудился. Два дня он провел в кабинете, сидя в вольтеровском кресле, и в полдень ждал, когда в стене растворится окошко, из которого высунется бородища старосты… 31 августа староста с толком доложил барину, что в Любичах все в порядке; мериносовое стадо погнали на новые пастбища, пьяных нет, народ занят полевыми работами, никто не умирал и никто не родился, а сечь некого.

- Слышь ли, барин? Я говорю, что сечь некого…

Кривцов, сидящий в кресле, ничего не ответил.

Его похоронили в чистом поле за Любичами, и так странно было видеть потом в этом безлюдье часовню, которая укрывала его могилу.

Екатерина Федоровна на 18 лет пережила своего мужа, все годы своего вдовства посвятив одному лишь великому чувству - любви к нему, даже мертвому. Все худое было прощено и забыто, а жалкие крупицы добра его вдруг засверкали, словно алмазы, освещая прошлое благородным светом.

До чего страшно было ей, старухе, теперь слышать из кабинета, в котором скончался Кривцов, молодой баритон зятя и отчетливо всплески поцелуев, которыми ее дочь, ставшая Батюшковой, оделяла своего мужа. Дочери она сказала:

- Несчастная! Как ты можешь целоваться среди тех стен, которые окружали твоего отца в день его кончины?

Все, связанное с Кривцовым, теперь для нее было свято. И наконец, наступил торжественный и великий для нее день, когда она, уже старуха, с трепетом развернула дневник покойного мужа, который он вел еще в дни своей молодости. Нет, не знала она, как он был влюбчив, какой страстью пылал он к какой-то женевской Амалии, как отвергла его в Швейцарии бедная перевозчица через озеро. Наконец она прочитала и о том, как был счастлив Кривцов, когда она, юная Катя Вадковская, однажды великодушно позволила ему нести свою шляпу…

Но… что это?  Вот этого-то она и не ожидала!

Дневник Кривцова был насыщен признаниями в любви к Отечеству, к своему народу, который он боготворил, предвидя его великое будущее, и Кривцов, неспокойный и нетерпеливый, все-таки находил время, среди множества удовольствий молодости, целые страницы исписывать признаниями в своем патриотизме. «Служить для блага Родины - вот единственная цель всех моих помыслов, всех трудов и всей самой жизни». И уж совсем неожиданно для Екатерины Федоровны было узнать, что ее муж смолоду был убежденным противником крепостного права. Это ее ошеломило, она еще раз перечитала слова Кривцова, начертанные им еще в 1814 году: «Рожденный и воспитанный в стране рабства, я слишком хорошо знаю, каково оно, и могу только страдать от сознания, что никогда не увижу расторгнутыми эти позорные цепи».

- Бедный ты мой Кривцов! - расплакалась вдова…

Она скончалась в 1861 году, повторяя перед кончиной только одно, самое для нее светлое, самое радостное:

- Скоро мы будем опять вместе…

[img2]aHR0cHM6Ly9zdW45LTc3LnVzZXJhcGkuY29tL2ltcGcvSVFhWG81MjdvQnVpQ3B5emdaQlg5WHdMTjdydUFOMXBRNDk5MFEvbi05bW54SGs0MEkuanBnP3NpemU9MTE3M3gxNDg5JnF1YWxpdHk9OTUmc2lnbj0xN2Y3NWViMGNhMzNlMTQ5OWZjN2UwNzY3ODllN2Q4MiZ0eXBlPWFsYnVt[/img2]

Карл Павлович Брюллов (1799-1852) (?). Портрет Павла Ивановича Кривцова. 1830-е. Холст, масло. 95 х 75 см. Государственный исторический музей.

Татьяна Мусатова

Вокруг «римского» Гоголя: адреса друзей и знакомых

Тема пребывания Н.В. Гоголя в Риме (с марта 1837 г. по октябрь 1846 г.), в том числе его увлеченность Вечным городом - «родиной…души», «домом» и «постоянным адресом» на этой земле, а также активное участие в римской культурной жизни, достаточно подробно изучена исследователями, включая адреса соответствующих событий, круг их участников, гоголевские маршруты и др. Подобная достоверность соответствует представлениям самого писателя, видевшего неразрывную связь между географией и историей. Тем не менее, в итальянской гоголиане остаются отдельные «белые пятна».

Попытаемся пролить свет на них с помощью документов из Архива внешней политики Российской империи (АВПРИ) МИД России, прежде всего, материалов русского посольства при Святом Престоле в Риме. Оно оказывало покровительство стипендиатам Академии художеств и в 1840 г. для этих целей при нем была учреждена Дирекция русских художников во главе с советником П.И. Кривцовым (1806-1844).

Переписка Кривцова с Петербургом, пенсионерами Академии, римской интеллигенцией, а также его рабочие записи имеют непосредственное отношение к фигуре Гоголя, поскольку отражают современную ему обстановку в Риме и в русской колонии, труды и досуги людей его окружения и опосредованно - его собственное времяпрепровождение. Тем более что Гоголь рисовал и всегда имел склонность к художествам.

В Петербурге он посещал занятия в Академии, основательно изучив мир изобразительного искусства и быт художников, что нашло отражение в тематике и содержании его произведений. В Риме писатель еще теснее сблизился с артистической богемой, которая заменила ему семью и с которой он делил не только радости, но и трудности. Это не нарушает привычный для нас образ восторженного Гоголя – «римлянина», но придает ему большую рельефность и правдоподобность.

В работе публикуются ранее неизвестные документы Архива внешней политики Российской империи Министерства иностранных дел Российской Федерации (АВПРИ), посвященные Н.В. Гоголю. Фрагменты текста выделены курсивом в том случае, если в них содержатся новые сведения, а также в случаях документирования уже известных фактов.

После своего приезда в Рим в конце марта 1837 г. Гоголь поселился на Виа Сант-Исидоро, в доме № 17, давно обжитом стажерами Академии. Думается, что первым делом писатель отправился на Пьяцца Навона в Палаццо Памфили, арендуемое русским императором под свою дипломатическую миссию при Святом Престоле. Этот адрес, равно как объединяющая роль посольства в отношении всех русских за рубежом, уже описаны в нашей предыдущей публикации.

Миссию временно возглавлял тогда старший секретарь Кривцов, дипломат, получивший европейское образование, питавший «врожденную склонность к художествам» и относившийся к людям пушкинского окружения. В отечественных архивах сохранилось издание пьесы Ревизор за 1836 г. с дарственной надписью автора Кривцову, который, согласно свидетельству самого Гоголя, говорил ему о том, что любит его произведения.

Кроме того, в Риме (в ноябре 1837 г.) Кривцов обвенчался с княжной Е.Н. Репниной, дочерью князя Н.Г. Репнина (1778-1845), бывшего в годы учебы Гоголя в Полтаве генерал-губернатором Малороссии. После приезда в Италию молодые Репнины, а также Кривцов стали первыми спутниками Гоголя при его знакомстве с Римом и открыли ему немало замечательных адресов и маршрутов.

Прекрасным поводом для этого послужил визит в Рим зимой 1838-1839 гг. наследника русского престола Великого князя Александра Николаевича, будущего императора Александра II. Гоголь не имел обыкновения ходить на светские мероприятия, не отступил он от этого правила и в дни визита. Но зато он посещал службы в русской православной церкви Св. Мученика Николая Чудотворца - посольском приходе, который с 1836 по 1844 г. находился в Палаццо Памфили. Кроме того, писатель часто заходил к В.А. Жуковскому (1783-1852), поэту и наставнику цесаревича, с которым его связывала дружба и любовь к искусству.

Архивные источники проливают некоторый свет на римский адрес Жуковского, который до сих пор представлялся загадкой. В письме Кривцову от 1/13 марта 1839 г. из Вены Жуковский называет его «мой добрый и гостеприимный Римский Хозяин», говорит, что в Риме будто бы «был у себя, дома, в своей семье». Он благодарит также «милую хозяйку, которая своим светлым, мирным присутствием все одушевляла….». Наконец, Жуковский молит Бога, чтобы дал «этому приютному уголку навсегда остаться жилищем / священного / счастья…».

Таким образом, все указывает на то, что Жуковский останавливался у Кривцова, а тот постоянно находился в дни визита в посольстве. Это предположение подкрепляется многими деталями в итальянских дневниках поэта и его воспитанника Александра. Значит, для того, чтобы встретиться с Жуковским, Гоголь приходил в посольство и при этом виделся с Кривцовым. Убедительным подтверждением того, что между всеми тремя в те дни установились дружеские отношения, служит концовка приведенного письма Жуковского: «Гоголя сердечно обнимаю и благодарю за письмо».

Вторая энигма - римский адрес самого цесаревича. Как уже можно было понять из предыдущего повествования, он жил со своей свитой тоже в посольстве. «Мы въехали [в Рим] через Корсо и по главной улице [видимо, по современной улице Витторио Эмануэле II], - гласит дневниковая запись Александра от 4/16 декабря 1838 г., - здесь мы расположились в доме нашего посланника Потемкина, довольно обширном и удобно устроенном; тут же находится наша церковь…».

Указание на церковь дает основание утверждать, что речь идет об официальной резиденции посла А.И. Потемкина (1780-1849) в Палаццо Памфили на пьяцца Навона. Папский двор не признавал некатолические конфессии и им не разрешалось открывать свои приходы в черте города Рима. Слова «посольский дом» фигурируют в двух других записях дневника. Так, 6/18 декабря цесаревич сообщил: «В 5 ч. обедали у меня все русские…, и весь вечер дом нашего посольства был иллюминован…». Потемкин же на время визита временно переехал (или постоянно жил) в Палаццо Одескальки на Пьяцца дей Санти Апостоли.

Материалы АВПРИ подтверждают, что этот дворец играл центральную роль в ходе визита. У посланника проходили бесконечные рауты и балы, на которые ходил или «ездил» Великий князь Александр Николаевич, именно туда свозились все закупленные им художественные ценности, именно там он оставил большие денежные подношения - «людям дворца» и «слугам Потемкина».

Впрочем, достоверность сведений об официальных русских адресах в Риме в данном случае важна не сама по себе, а для уточнения даты и места чтения Гоголем Александру одного из своих произведений, а также для определения его названия. Из дневника цесаревича за 17/29 декабря 1838 г. следует: «Сегодня здесь я опять был поутру в Ватикане, […] а оттуда успел еще съездить на Monte Pincio и […] воротился домой пешком.

Обедал почти с одними своими, а вечером Гоголь, сочинитель «Ревизора», читал нам другую свою комедию «Женитьба», преуморительную». Таким образом, со ссылкой на первоисточник можно утверждать, что 17/29 декабря 1838 г. «дома», то есть в Палаццо Памфили на Пьяцца Навона, писатель представил высокому слушателю свою Женитьбу.4 Расчет Гоголя относительно выбора произведения был психологически верен, поскольку Великий князь выехал в Европу для того, чтобы подыскать себе невесту.

Адрес места жительства П.И. Кривцова после 1840 г. - Палаццо Фалконьери на Виа Джулиа, 1 - был раскрыт на основе отечественных архивов всего несколько лет назад. Но совершенно новым, впервые установленным нами по материалам АВПРИ является тот факт, что по тому же самому адресу располагалась Дирекция русских художников в Риме - «Direction des Artistes Russes. Villa Falconieri».

В первой половине xix в. Палаццо Фальконьери называли «кардинальским», здесь жил, в частности, кардинал Дж. Феш (1763-1839), Лионский архиепископ, близкий к семье Наполеона I, обладатель одной из самых больших художественных коллекций своего времени. Жуковский вместе с Гоголем заходил к кардиналу с целью осмотра его экспозиции 17/29 декабря 1838 г., значит, писатель знал будущий дом Кривцовых. Двери их квартиры были всегда открыты перед всеми стипендиатами и представителями творческой интеллигенции.

Со слов конференц-секретаря Академии В.И. Григоровича (1786-1865), известного искусствоведа и издателя, побывавшего в Италии зимой 1842-1843 гг., супруга дипломата Е.Н. Репнина-Кривцова была милой, приветливой дамой, поившей гостей чаем. Гоголь хорошо знал ее, встречался с ней в 1837 г. во Флоренции, а после возвращения из Италии – в Яготине, имении Репниных, и в Москве.

Облик Е.Н. Репниной постарался передать на портрете, сделанном в Риме и хранящемся ныне в ГТГ, художник-стипендиат, будущий ректор Академии по отделению живописи и ваяния П.М. Шамшин (1811-1895). Писатель лично знал Григоровича - своего земляка и ценил его за хорошее отношение к пенсионерам. В литературе приводится иллюстрация кривцовской гостиной в Палаццо Фалконьери - с хозяйкой дома, гостями, ведущими непринужденную беседу или играющими в шахматы.

Возможно, что именно в этом зале пенсионер итальянского происхождения М.B. Скотти (1814-1861) написал портрет маленькой Сони, очевидно, Сони Кривцовой, который очень понравился хозяину дома. Скотти, ученик видного живописца профессора Академии А.Е. Егорова (1776-1851), был талантлив, старателен, писал с особым усердием и виртуозностью. В Италии в 1839-1844 гг. он создал не только серию портретов, но и жанровых работ, ярко отражавших быт и нравы итальянцев. Съездив в 1844 г. в Россию, художник вернулся в Италию навсегда. Легко представить Гоголя, так любившего пригреться у домашнего очага, в уютной гостиной на Виа Джулия.

Важным центром деятельности Дирекции русских художников была мастерская Ф.А. Бруни (1799[?]-1875) на Виа Маргутта, 5. Бруни - художник-гравер родом из итальянской Швейцарии, профессор, впоследствии проректор петербургской Академии по отделению живописи и ваяния, автор иконографии Исаакиевского собора, хранитель картинной галереи Эрмитажа, словом, одна из центральных фигур русского искусства того времени. Помещение арендовалось не только в 1819-1835 гг., но и в 1838-1845 гг. Оно было достаточно большим и использовалось для проведения русских выставок.

Кроме того, сюда на имя Кривцова свозились предметы искусства, закупленные у стипендиатов или иностранцев для Петербурга. Здесь ценности паковали, на них оформлялась страховка, документы о прохождении таможни и пр. Основной маршрут вывоза, фигурально выражаясь «дорога Кривцова», проходил от Виа Маргутта до Порта Рипетта на одноименной набережной Тибра, далее водным путем до Чивитавеккьи, а оттуда двумя разными маршрутами до Санкт-Петербурга: через Ливорно и Ла Специю или через Неаполь и Одессу.

Но вернемся на улицу Маргутта. В мемуарной литературе и в архивах отразился факт посещения русским престолонаследником, а также в другой день - Гоголем и Жуковским выставки работ русских художников, организованной у Бруни на Маргутте. Нам удалось отыскать в АВПРИ полный список заказов, сделанных Александром у отечественных пенсионеров и график их выполнения, составленные Кривцовым и утвержденные Жуковским. Это стратегическое дело и обсуждали поэт и дипломат во время своих ночных бдений в Палаццо Памфили!

В конце 1830-х гг. Бруни проживал в доме, принадлежавшем его супруге-римлянке А. Серни (согласно итальянским источникам - на Виа дель Корсо, 135; здание под таким номером на современной улице Корсо сохранилось). В 1841-1845 гг. художник переместился в Палаццо Поли на Виа Поли, 89, в котором держала свой широко известный салон княгиня З.А. Волконская (1792-1862). Именно у Бруни останавливался Григорович, и это привлекло к дому художника внимание всей колонии.

Гоголь довольно хорошо знал Бруни по Петербургу, но в Риме их отношения не получили особого развития. Писатель ориентировался тогда, прежде всего, на дружбу с А.А. Ивановым, о чем будет еще сказано. В бытность Жуковского в Риме Гоголь трижды заходил к Бруни вместе с ним, прежде всего, в студию на Маргутте, где художник работал над громадным живописным полотном «Медный змий», главным своим детищем в римские годы (завершено в 1841 г., находится в ГРМ). Оба они, очевидно, пользовались гостеприимством очаровательной Анжелики Серни в доме на Корсо. В настоящее время № 4, 5, 6, 8 на Виа Маргутта присвоены только одному зданию в начале этой улицы, у подножия склона Монте Пинчо.

Другое место постоянного проведения выставок художников в Риме - Пьяцца дель Пополо, 3. Этот адрес фигурирует в научной литературе и записках самого писателя, мы добавляем только номер дома. В январе 1839 г. цесаревич посетил организованную здесь выставку иностранных художников. Нам удалось отыскать в АВПРИ полный список заказов и приобретений, сделанных им у иностранных мастеров в 1839 г., который тоже был составлен Кривцовым и одобрен Жуковским.

В декабре 1845 г. на Пьяцца дель Пополо была устроена художественная выставка специально для русского императора Николая I, прибывшего в Рим с кратким визитом, который, подобно сыну, сделал немало заказов. В том же здании на Пьяцца дель Пополо размещалось римское Общество любителей и ревнителей художеств, с начала 1843 г. избравшее Кривцова своим советником.

Гоголь побывал «на выставке у piazza Popolo» (IX, 490) вместе с Жуковским в январе 1839 г. В то время многие имена из перечней 1839 г. были ему неизвестны, но очень скоро он немало переймет из опыта Жуковского и из тех «баз данных», которые хранились в римской миссии и которые обновлялись от визита к визиту. В 1843 г. Гоголь снова посетил «piazza Popolo» вместе со своей приятельницей, придворной дамой А.О. Смирновой-Россет (1808-1870).

В начале 1843 г. по случаю приезда в Рим Великой княгини Марии Николаевны и ее супруга Максимилиана Лейхтенбергского, с 1842 г. Президента Академии художеств, Кривцовым при содействии римского коллекционера Камилло Бьянки была организована выставка в Казина дель Монте Пинчо или, как говорил художник В.Е. Раев, в «доме на Монте Пинчо». Для Гоголя старшая дочь царя была «благодетельницей», она содействовала оказанию ему материальной помощи и проведению через цензуру Мертвых душ. По всей видимости, он нашел момент встретиться с ней в Риме за рамками светских мероприятий и представить ей свои произведения. Не пропустил Гоголь и выставку на Монте Пинчо, и мы скоро получим дополнительное подтверждение этого.

Кривцовым и академиком Г. Веклером (1781-1868), филологом и археологом, последовательно прорабатывался проект создания в Риме образцовой мозаичной мастерской. Имя Веклера числилось в учетах миссии еще в 1835 г., а цель приезда в Рим была связана с изучением состояния итальянского мозаичного дела и подготовкой к переводу в мозаично-смальтовый материал иконографии Исаакиевского собора в Петербурге.

По результатам этой работы Кривцовым был составлен план открытия «римской» опытной мастерской, представленный Петербургу в 1842 г. А три года спустя, после визита русского императора в Рим, это предложение получило «высочайшее одобрение» с выделением казенных средств на его реализацию. «Мозаичное заведение Св. Николая» было создано в период 1845-1847 гг. при «фабрике С. Пьетро», заведовавшей убранством и содержанием главной в мире католической базилики. Возглавлял мозаичные работы талантливый итальянский художник, скульптор и гравер М. Барбьери (1787-1867), побывавший в России восстановил в 1820-х гг. Ряд его мозаичных работ хранится в Эрмитаже, а также в западноевропейских музеях.

В Италии, как это ни странно, о Барбьери известно сравнительно немного. Поэтому так ценны крупицы сведений из АВПРИ о том, что он жил на Виа Разелла, 148. Из материалов АВПРИ за 1839-1843 гг. следует, что там размещалась папская мозаичная мастерская (ее посетил цесаревич в 1839 г.), а впоследствии - и опытная русская мастерская. В своем письме русскому престолонаследнику (1839 г.) Барбьери благодарит его за поднесенное ему кольцо с бриллиантами «в знак благодарности за маленькую мозаику», которую он подарил ему ранее.

За сложное и дорогостоящее мозаичное дело по поручению императора взялись «римские» пенсионеры-художники В.Е. Раев (1808-1871), И.С. Шаповаленко (1817-1890), Е.Г. Солнцев (1818-1865) и С.Т. Федоров (1810-1865). В целом в Риме они выполнили образ Св. Николая-Чудотворца с фрески Рафаэля в капелле собора Св. Петра, две мозаичные копии пола античных терм Отриколи близ Рима (Эрмитаж), четыре сценические маски по указанию Николая I, а также копии изображений четырех Евангелистов с алтарных ворот в посольской церкви в Риме, некогда написанных К.П. Брюлловым.

Пути Гоголя в той или иной степени пересекались с маршрутами трех из названных художников (кроме Солнцева, о котором пока данных не имеется). Вообще Гоголь проявлял большой интерес к истории мозаичного искусства, о чем свидетельствует его переписка, а также выводы исследователей. Писатель хорошо знал те римские храмы, которые славятся своими мозаичными шедеврами - четыре патриаршие базилики Рима, церкви Санта-Мария-ин-Домника-алла-Навичелла, Санта-Мария-ин-Трастевере, Санта-Мария-ин-Космедин, Санта-Прасседе, Сант-Аньезе и Санта-Костанца и др. Теперь мы можем сказать, что эта увлеченность писателя зиждилась не только на богатейшем наследии Вечного города, но и на активных усилиях русских властей и пенсионеров по возрождению отечественного мозаичного дела.

Еще один впервые извлеченный из хранилищ адрес принадлежал нештатному сотруднику русской миссии, губернскому секретарю А.В. Сомову, с 1840 г. - секретарю Кривцова по Дирекции русских художников. Он поначалу поселился в Палаццо Капраника (xv в.) на Пьяцца Капраника, а в 1844 г. переехал на Пьяцетта делла Минерва, 45. Судя по номеру, речь идет о том Палаццо на современной Пьяцца Минерва, в котором находится Библиотека Сената Итальянской Республики, а ранее размещался доминиканский монастырь, или о пристройке между ним и церковью Санта-Мария-сопра-Минерва.

По своим скромным возможностям, Сомов должен был снимать жилье именно в «общежитии» монастыря, а не в гостинице «Минерва» напротив, имеющей большую историю, поскольку такой вариант проживания был менее затратным и к нему обычно прибегали пенсионеры или недипломатические чины посольства. Сомов был всегда среди художников, вместе с ними обедал за «русским столом» в харчевне Лепре, а после отъезда Кривцова в январе 1844 г. он даже временно возглавил Дирекцию. Гоголь часто бывал в этом сердцевинном квартале Рима, заходил в Пантеон. В стенах собора Св. Марии его, в частности, привлекали шедевры А. Романо Благовещение и Ф. Липпи (1457-1504) Благовещение со Святым Фомой Аквинским, представляющим кардинала Карафу Пресвятой Деве.

Напряженная работа мысли при посещении древнего собора вряд ли позволяла Гоголю вспомнить о Сомове. Более того, он, должно быть, избегал общения с этим чиновником, поскольку обиделся на Дирекцию за то, что в 1840 г. при подборе кандидатуры секретаря для Палаццо Фалконьери предпочтение было отдано Сомову, а не ему, присмотревшему это «теплое» и интересное местечко для себя. Однако Сомов-секретарь потерпел полное фиаско: через год из своего дома на Пьяцетта делла Минерва он сбежал в Америку, прихватив с собой кассу русских художников. Эта поистине детективная история была предметом бурного обсуждения внутри русской колонии и нашла свое отражение в гоголевской переписке.

С октября 1837 г. по май 1843 г. Гоголь постоянно проживал в Риме в доме 126 на Страда Феличе (ныне Виа Систина, 123, 125, 126). Это было самое сердце римской богемы, место расселения иностранных, прежде всего, немецких художников. Но Виа Систина, Страда Феличе и прилежащие к ним улицы были также традиционным местонахождением русских художников. Благодаря обнаруженным нами в АВПРИ учетным спискам Дирекции русских художников в Риме за 1844-1845 гг., появилась возможность открыть новые адреса русских соседей Гоголя или документировать те, которые известны из литературы.

Виа Систина, 104 – место проживания с 1834 по 1846 гг. художника-гравера Ф.И. Иордана (1800-1883), будущего ректора Академии художеств, близкого приятеля Гоголя, автора двух гравюр с портретов писателя кисти Ф. А. Моллера. Адрес Иордана был до сих пор известен по его Запискам. Указанный дом, стоящий на углу нынешней Виа Систина и Виа Франческо Криспи, сохранился под № 104-104а. В литературе часто приводится воспоминание Иордана о том, что вместе с Гоголем он, в узком кругу стипендиатов и приезжих из России, часто засиживался в полумраке гоголевской квартиры за стаканчиком вина или чашкой чая, иногда беседуя, а иногда и храня полное молчание. В конце 1830-гг. Иордан закончил рисунок-проект будущей гравюры по картине Рафаэля Преображение (Пинакотека Ватикана).

Гоголь высоко оценил работу художника и шутливо величал его при встрече «Рафаэлем первого манера» (см.: № 1, c. 3 - прим. авт.). В 1839 г. по его инициативе Жуковский оказал помощь Иордану в организации подписки на будущие графические листы с этого шедевра, что позволило граверу успешно завершить к 1850 г. подготовку гравировальной доски и приступить к напечатанию графических листов. Иордан, по натуре добродушный и сам готовый оказать всем возможную помощь, был растроган участием Гоголя и вспоминал:

«Доброта Гоголя была беспримерна, особенно ко мне и к моему большому труду Преображение […] Это служило мне поощрением и придавало новую силу моему желанию окончить гравюру». О большой увлеченности писателя сюжетом Преображения свидетельствует тот факт, что в начале 1840-х гг. он заказал для себя, у одного художника-малоросса, копию головы Христа с Преображении, но к этому эпизоду мы еще вернемся.

В 1838 г. в Рим на собственные средства прибыл Ф.А. Моллер (1812-1875), сын министра, отставной офицер, исторический живописец и портретист, ученик К. Брюллова. Писатель быстро сошелся с Моллером, изучая на его примере мастерство художника-портретиста. Итоги переосмысления полученного им художественного опыта частично отразятся на страницах новой версии Портрета, созданной в римские годы. В своей переписке в конце 30-х гг. высказался даже в том смысле, что Моллер «решительно наш первый ныне художник». Моллер, в свою очередь, с пиететом относился к писателю.

В 1840-1841 гг. он переехал на Виа Систина, 43 (Каза Лаваньини, по фамилии итальянской возлюбленной художника). Кроме того, АВПРИ «дает» еще один его адрес - Виа Систина, 86 (дом ныне не сохранился), где в начале 40-х гг. могла размещаться студия художника. Одним из мотивов этого переезда было, безусловно, осознание художником уникальной возможности запечатлеть гениального писателя для потомков –дома, среди друзей, в парадном одеянии и пр.

Гоголь очень дорожил сеансами у Моллера и ради них был готов даже пропустить прогулки с друзьями в окрестностях Рима. Портреты, написанные с него в 1840-1841 гг., он считал самыми удачными, их высокие художественные достоинства подтверждены специалистами. В 1844 г. Моллер оказался на Виа дей Понтефичи, 53 (или 55), причем в доме № 55 проживал другой русский стипендиат немецкого происхождения – пейзажист Л.Х. Фрикке (1820-1893).

Третий, самый близкий к Гоголю художник и самый верный его друг в итальянские годы – уже упоминавшийся А.А. Иванов (1806-1858), выдающийся русский исторический живописец. В период с 1837 г., в том числе в 1844-1845 гг., он снимал мастерскую в Виколо дель Вантаджио, 7 (теперь - Виадель Вантаджио, 5-7). Это огромное помещение, которое художник арендовал специально под размещение своего гигантского полотна «Явление Христа народу» и которое в наше время продолжает служить в качестве артистической мастерской, несомненно, хорошо помнит Гоголя. Впрочем, «гоголевская легенда» здания подробно описана в научной и мемуарной литературе.

К достаточно близкому окружению Гоголя примыкал русский скульптор французского происхождения П.А. Ставассер (1816-1871), талантливый, добрый, чувствительный, работавший с нежностью и грацией. Писатель по-человечески любил его. Мастерская Ставассера находилась на Пьяцца дель Пополо, 3, а жил Ставассер в 1844-1845 гг. сначала на Виа ди Порта Пинчана, 17, а затем в Виколо дель Боргетто, 81 (этот тупичок находился вблизи дома Бруни на Виа Маргутта, 5).

В мастерской на Пьяцца дель Пополо Ставассера в 1845 г. посетил русский император, высоко оценив его мраморную композицию Фавн, разувающий Нимфу, а также статую Русалка (Нимфа) (обе работы в мраморе – в ГРМ, копия Фавна, разувающего Нимфу – в Петергофе). Гоголь навещал Ставассера в мастерской или дома. Поводом служило не только дружеское чувство писателя к художнику и интерес к его творчеству, но и некоторые неизбежные обстоятельства, о которых мы еще поговорим.

Кстати, первый адрес Ставассера на Виа ди Порта Пинчана, 17, был «очень русским». Кроме него здесь в разное время проживали многие другие пенсионеры, в частности, скульптор А.В. Логановский (1810-1855), «патриарх» русской богемы, трудолюбивый, веселый, общительный человек красивой наружности. Логановский прославился еще в Петербурге, где на его скульптуру Русский юноша, играющий в свайку написал приветственный стих Пушкин (гипс, ГРМ, а также бронза, у входа в Александровский лицей в Царском Селе).

По просьбе Жуковского зимой 1838-1839 гг. Гоголь привел его в римскую мастерскую Логановского (находилась на виа ди Санта Пуденциана, 155) для того, чтобы подготовить посещение ее цесаревичем. Ваятель работал тогда над скульптурой Молодого киевлянина (гипс), которую и увидел в последующие дни престолонаследник. Он обычно очень по-доброму относился к пенсионерам.

Однако Николаю I римские работы Логановского не нравились, и поэтому в 1843 г. в миссии обсуждался вопрос об отправке молодого ваятеля на родину. Тем не менее, в Петербурге уже в 1844 г. Логановский стал академиком и позже внес весьма существенный вклад в украшение главных архитектурных сооружений того времени, прежде всего, Храма Христа-Спасителя в Москве, завоевав полное монаршее признание.

В 1841 г. Гоголь бывал у Логановского дома на Виа ди Порта Пинчана, 17. Ему также импонировал сосед скульптора по дому, молодой архитектор М.А. Томаринский (1812-1841). Иначе как объяснить тот факт, что когда Томаринский неожиданно тяжело заболел и скончался, Гоголь буквально не находил себе места в Риме и из-за нервного срыва бежал из города, даже не отдав юноше последние почести. В настоящее время дом № 17, находившийся, очевидно, со стороны стены парка Монте Пинчо, не сохранился.

Второй «очень русский» адрес - виа дель Монте Пинчо (Тринита дей Монти), 17 (по всей видимости, имеется в виду сохранившийся поныне дом № 17 на Пьяцца делла Тринита дей Монти). Здесь жил В.Е. Раев (1808-1871), выпускник Арзамасской школы живописи, поначалу крепостной, привезенный в 1830 г. горнозаводчиком и меценатом П.Н. Демидовым (1798-1840) на Урал и создавший там целую серию индустриально-ландшафтных видов. Затем, получив вольную, Раев прошел курс в Академии и по его окончании, при поддержке В.А. Перовского (1794-1857), генерала, Оренбургского и Самарского военного губернатора, просвещенного человека и покровителя искусств, попал в Италию.

В своих воспоминаниях Раев упоминает о встречах с В.А. Перовским в Риме в конце 1842 - начале 1843 г. Гоголь тоже встречался с Перовским весной 1843 г., в квартире Смирновой в Палаццетто Валентини на площади, соответствующей современной Пьяцца дель Фороди Траяно. Кроме того, Раев довольно близко познакомился с людьми гоголевского окружения и его хорошими знакомыми - Ивановым, Штернбергом и др. Но, несмотря на все это, а также на соседство с Гоголем в районе Систины, художник не оставил воспоминаний о нем.

Помехой для этого знакомства была, видимо, разница в масштабах двух личностей и их артистических вкусак. Например, писателю была бы непонятна привычка Раева конспектировать «трескучие драмы» «возвышенного» Н.В. Кукольника (1809-1898). Это был однокашник Гоголя по Нежинской гимназии, известный литератор и драматург, которого Гоголь не жаловал. Однако Раев прекрасно передал атмосферу «русской Систины», оживив сцены быта пенсионеров, их занятия на пленэре и непринужденное общение.

Для нас написанное им ценно потому, что это была также среда обитания писателя, особенно в его первые римские годы. Приведем один пример. Раев и Гоголь оба любили виллу Монте Марио. Вид на нее поразил художника, когда он по приезде только ступил ногой на террасу бывшей мастерской Клода Лоррена на Монте Пинчо, в которую его поначалу поселили друзья-пенсионеры. Позже он запечатлел дивную панораму вечного города на полотне Вид на Монте Марио, удостоившемся похвалы Николая I (при посещении им выставки в «Палаццо делла Фарнезина» в декабре 1845 г.). Гоголь ездил на эту виллу со Смирновой в 1843 г. и двумя годами позже видел картину Раева на упомянутой выставке.

На Виа дель Монте Пинчо обитал также архитектор и скульптор М.А. Щурупов (1815-1901). Этот веселый, всем довольный человек приехал в Рим в 1840 г. Тогда же, скорее всего, через посредство Иордана, состоялось его знакомство с Гоголем. У них была общая тема разговоров – история создания Софийского собора и других памятников зодчества украинской столицы, в которой Щурупов длительно стажировался.

Гоголь и Щурупов изображены вместе с другими русскими пенсионерами на дагерротипе 1845 г. Щурупов знал, что на Виа ди Сан Базилио, 18-20 (ныне эти номера присвоены зданию более поздней постройки) находилась мастерская итальянского художника К. Сальватори, племянника известного скульптора Л. Бьенэме (1795-1878), тесно сотрудничавшего с русскими двором и аристократией. В 1843 г. при содействии миссии он снял часть этого помещения под свою мастерскую.

Близость к Бьенэме, соседство мастерской Тенерани (на Пьяцца Барберини) - все это повлияло на решение Щурупова посвятить себя скульптуре. Как считали соотечественники, Щурупову не было равных в резьбе каменных барельефов и в лепке орнаментов. По возвращении в Россию, он, тем не менее, возобновит работу зодчего, спроектирует здания православных храмов в разных уголках России, с успехом разрабатывая традиции византийской архитектуры.

Одновременно с Щуруповым на Виа дель Монте Пинчо в 1840 г. поселились два талантливых русских живописца - С.М. Воробьев (1817-1888) и В.И. Штернберг (1818-1845). Воробьев в годы своей стажировки в Италии завоевал благосклонность императорской семьи и в 1844-1845 гг. находился с императрицей Александрой Федоровной и присоединившимся к ней позднее императором Николаем I на Сицилии, выполнив серию акварелей с итальянскими видами. Благодаря тесным контактам с римской миссией Гоголь был хорошо осведомлен о поездке на Сицилию, знал он, без сомнения, о мастерстве Воробьева.

Однако Штернберг был ближе писателю по пониманию задач искусства, личностным качествам и своей близости к Малороссии. В Италии о нем быстро заговорили как о редком даровании, одном из самых замечательных русских художников. Однако в 1845 г. Штернберг ушел в мир иной и его похоронили на Тестаччо. Небольшой памятник, сделанный Щуруповым - так же, как позже Брюллову, безвозмездно - ныне утрачен. Гоголь был одновременно с ним (и И.К. Айвазовским) в Венеции и Флоренции в 1842 г. У русского коллекционера Н.К. Быкова хранился карандашный рисунок Штернберга под названием Итальянские шарлатаны с изображениями Гоголя, Моллера, Рамазанова и Ставассера.

Будучи другом украинского национального поэта и художника Т.Г. Шевченко (1814-1861), Штернберг с не меньшим восторгом относился к творчеству Гоголя, причем в последние дни жизни его особенно согревало то чувство сострадания к «маленькому человеку», которое гениально передано в Шинели. По воспоминаниям Н.А. Рамазанова, в квартире на Монте Пинчо, куда смертельно больного Штернберга перевез его преданный друг А.Н. Мокрицкий, собралось много друзей, «…читали Шинель Гоголя. Лицо доброго Васи […] играло необыкновенным румянцем, он сидел […] и слушал, и смеялся, и восхищался произведением Гоголя…».

Шинель была создана Гоголем на Систине и вышла в 1842 г. в третьем томе Собрания сочинений писателя. Значит, у римских пенсионеров имелось это собрание, и естественно представить, что его подарил сам автор. В то же время целые альбомы рисунков и этюдов Штернберга с ведома Академии художеств довольно долго хранились у Мокрицкого и были доступны для всех, в том числе для Гоголя.

На Виа Систина, 79 проживал художник-уралец С.Т. Худояров (Федоров), из династии крепостных художников Худояровых. Он был послан в Рим в 1827 г. уральским магнатом и благотворителем Н.Н. Демидовым (1773-1828) для обучения у К.П. Брюллова. Таким образом, юноша попал в огромную студию будущего автора Последнего дня Помпеи, специально арендованную под это гигантское полотно на Виа ди Сан Клаудио.

В 2001 г. на стене дома № 69-69а по улице, сохранившей свое наименование, была установлена мемориальная доска. В 1830 г. уралец получил вольную с переменой фамилии на «Федоров». После учебы в Академии Федоров снова приехал в Рим, в 1843 г. по ходатайству А.Н. Демидова, графа Сан-Донато (1812-1870), постоянно жившего во Флоренции, получил от Академии диплом вольного художника, продолжив свою работу в Италии.

Неизвестно, как Гоголь воспринимал этого молодого человека-старообрядца, но известно, что Брюллов высоко отзывался о его способностях. Свою роль могло играть то обстоятельство, что Гоголь не жаловал А.Н. Демидова. Однако материалы АВПРИ, как мы уже убедились, а также итальянские мемуары подтверждают хорошее отношение мецената к Федорову и другим подопечным.

Упомянутый уже Н.А. Рамазанов (1817-1867), скульптор и выпускник Академии, прибывший в Италию в 1842 г., обитал в 1845 г. на Страда Феличе, 11. Теперь под этим номером числится пристройка к церкви Св. Томмазо с правой стороны, по нынешней Виа Систина. Рамазанов был яркой личностью и всеобщим любимцем. Он прекрасно пел, танцевал и в то же время хорошо владел пером, начав еще в Риме оформлять свои мысли об искусстве. Позже он решил собрать их под общим названием Материалы для истории художеств в России, но успел выпустить только «книгу первую». Хотя заголовок был чисто художническим, автор не обошелся без гоголевских реминисценций, в том числе уверенных сравнений с гоголевскими героями, что говорит о хорошем знании творчества писателя.

В литературе высказываются суждения о довольно близком его знакомстве с писателем и общении с ним в Москве после 1848 г. У нас нет прямых доказательств о встречах Рамазанова с Гоголем в Риме. В 1845 г. со Страда Феличе писатель переместился на Виа делла Кроче, 81, но это не служило препятствием для контактов Рамазанова с ним, поскольку их связывало нечто более глубокое. После кончины Гоголя в 1852 г. именно Рамазанов был приглашен для снятия посмертной маски с писателя, оставив нам подробное описание этого процесса, а также исполнив двумя годами позже первый посмертный мраморный бюст писателя (ГРМ).

Как подтверждают архивы, мастерская Рамазанова находилась на Виа ди Санта Пуденциана, 155, то есть перешла к нему от Логановского. В декабре 1845 г. к Рамазанову заходил Николай I (1845 г.), и ликующий скульптор посыпал красным песком весь путь императора по своему кварталу. Ныне дом № 154-155 это старое ветхое строение, вернее - то, что осталось от него после сооружения рядом внушительного здания более позднего периода. Царю понравилась рамазановская скульптура Нимфа, ловящая бабочку, севшую ей на плечо, кроме того, он принял предложение скульптора выполнить, для комплекта с Фавном и Нимфой Ставассера, композицию под условным названием «Сатир, выпрашивающий поцелуй у Нимфы при фонтане», разрешив перевести обе композиции в мрамор.

К сожалению, готовая композиция Нимфа и Сатир Рамазанова повредилась при транспортировке, и римская миссия просила средства для ее починки. Свидетелем визита царя к Рамазанову был А.А. Иванов. Гоголю была известна не только мастерская Логановского (и Рамазанова), но и церковь Санта Пуденциана, где он мог побывать вместе с Жуковским 25 декабря н.ст. 1838 г. В церкви находятся византийские мозаики конца iv века, и она входила в то время в список памятников, обычно посещавшихся православными туристами.

В 1841-1842 гг. в Рим прибыла группа архитекторов, выпускников Академии по классу К.А. Тона (1791-1881), знаменитого петербургского зодчего, в прошлом тоже стажера в Италии. Это Н.Л. Бенуа (1813-1898), А.И. Резанов (1817-1887), А.И. Кракау (1817-1888), Ф.И. Эппингер (1816-1873), И.А. Монигетти (1819-1878) (учился у А.П. Брюллова), А. Росси. Последний был сыном выдающегося итальянского архитектора К.И. Росси (1775-1849), создателя планировки и основных шедевров зодчества Санкт-Петербурга. Согласно учетам миссии, пятеро из них на какой-то период поселилось на Пьяцца Сант Иньяцио, [17], а Монигетти - на Виа дей Дуе Мачелли, 64, в квартале у подножия Испанской лестницы.

Выбор первого адреса (видимо, речь идет о доме № 170, а не 17) был не случайным и объяснялся, прежде всего, интересом молодых россиян к великолепной барочной церкви Св. Игнатия ди Лойола, плафон которой покрыт фресками А. Поццо (1642-1709) с единственным, пожалуй, в Риме иллюзорным изображением внутренней стороны несуществующего на самом деле купола этой церкви. Кроме того, Поццо ценился как автор пособия по геометрии и перспективе для архитекторов и художников (1693-1700), выдержавшего целый ряд изданий и не утратившего своего значения до сегодняшнего дня.

Интерес представляла и площадь Сант Иньяцио с ее стройным и уютным архитектурным ансамблем. Гоголь был 16/28 декабря 1838 г. в этой церкви с Жуковским, который увидел в ней образец для подражания при сооружении зданий православных церквей классического Петербурга, но Гоголь предпочитал оставаться на почве литературно-художественной фантазии. В 1843 г. он вернулся в этот храм с А.О. Смирновой, обращая ее внимание, прежде всего, на «диковинку» на потолке.

Вообще крыша Св. Игнатия крепко «засела» в мистическом воображении писателя, что нашло отражение на страницах повести Рим. Как актер и драматург он должен был, кроме того, тонко чувствовать театральность полукружья церковной площади. Вообще в Петербурге, во время службы в Департаменте уделов, Гоголь имел непосредственное отношение к зодчеству. Ведомство курировало всю недвижимость царского двора, а также самые важные строительные объекты, тесно сотрудничая с авторами архитектурных проектов.

Среди опубликованных тогда гоголевских работ привлекает внимание статья «Об архитектуре нынешнего времени» и др. О том, как значительно развил он позже в Италии свой архитектурный вкус, свидетельствует сравнение текста указанной статьи с выводом, сделанным молодым князем из повести Рим: «Только здесь, только в Италии, слышно присутствие архитектуры и строгое ее величие как художества».

Может быть, не случайно, что первыми знакомыми писателя среди пенсионеров в Риме были архитекторы, однако с ними он быстро разошелся. Архитекторы с Пьяцца Св. Иньяцио были, наверное, несколько другими, даже по своему вероисповеданию (католики, протестанты). Вместе с Эппингером и Монигетти писатель позировал для коллективного дагерротипа русских пенсионеров в 1845 г. По возвращении на родину Бенуа, Резанов, Кракау, Монигетти, а также Эппингер внесут заметный вклад в классическое архитектурное наследие Петербурга и других российских городов. Только молодому Росси не повезло - юноша, являвшийся достойным продолжателем дела своего отца, скончался во Флоренции в 1845 г., и место его погребения в Италии пока не установлено.

Гоголь никогда не оставлял вниманием своих земляков-малороссов. Вообще писатель был под магическим воздействием «этнического пароля», считая, что таковой, будучи произнесен между украинцами, делает их узы навек нерасторжимыми. Таким «паролем» могло быть меткое украинское словечко или одно только его правильное произношение, песня, пословица и пр. Гоголь бывал в Риме у художника А.Н. Мокрицкого (1811-1871), однокашника по Нежинской гимназии, с которым он делил когда-то квартиру в Петербурге. В Риме Мокрицкий поначалу жил на Виа Сант-Исидоро, 17, то есть по старому гоголевскому адресу.

Гоголь считал Мокрицкого не только близким человеком, но и хорошим мастером и говорил про него, что «это тоже лицо не бездельное». В то же время Гоголь забавно подсмеивался над земляком: «…Мокрицкий усе пыше св. Себастьяна так же хорошо, как и штанишки…». Должно быть, c такой же теплотой Гоголь относился к соседу Мокрицкого - Антону А. Иванову, ученику С.И. Гальберга (1787-1839), которого писатель знал по Академии. Гальберг тоже жил в бытность свою в Риме на Виа Сант-Исидоро. Его ученик был прямодушным, трудолюбивым, скромным, больше чем другие тосковал в Италии по родине. В 1845 г. в мастерской Иванова побывал император Николай I и, похвалив юношу, предложил ему перевести в мрамор скульптуру Юноша Ломоносов на своей родине (Эрмитаж).

На Пьяцца Барберини, 38, работал или жил живописец П.Н. Орлов (1812-1865), выходец из очень бедной малороссийской семьи, ученик К. Брюллова, пенсионер Общества поощрения художников (с 1841 г.). В Италии он начал «работать» итальянские виды и жанровые сцены, заслужившие высокую оценку со стороны местных экспертов, причем особенно это касалось полотна Октябрьский праздник в Риме. Студия Орлова была буквально забита римской публикой и русской знатью. Дипломатические архивы достаточно подробно рассказывают об этом и о том, что художнику удавалось постоянно продлевать свое пребывание в Италии.

Во второй половине 40-х гг. с Орловым близко подружился А.А. Иванов и стал снабжать Моллера и Гоголя информацией о нем и о перипетиях его личной жизни, что встречало отклик со стороны того и другого. Еще один «малороссийский» маршрут писателя - студия скульптора К.М. Климченко (1816-1849) на Пьяцца дель Пополо, 3, которую он делил со Ставассером. Именно здесь русский император видел в 1845 г. неоконченную скульптуру Нарцисс, смотрящий в воду, которая ему понравилась (в XIX в. скульптура находилась в парке Петергофа). Некоторое время оба ваятеля жили в доме семьи Кастеллани по Виа ди Порта Пинчана, 17.

Любопытно, что Иванов, по его собственному свидетельству, в 1844 г., заходил в этот дом каждый вечер. Дочь хозяйки квартиры С. Кастеллани была гражданской женой Климченко и матерью его детей. Архивы доносят до нас трогательную и вместе с тем трагическую историю личной жизни Климченко (скончался в 1849 г.), которая еще ждет своего часа. Перед своей кончиной Климченко снимал помещение в Виколо дель Фьюме, 31 (теперь это Виа дель Фьюме неподалеку от Виа Рипетта, но номера домов изменены), а также на Виа Пасседжата Нуова, 32 (вероятно, этой улице соответствует современная, под названием Пасседжата Рипетта, на которой дом № 32 сохранился) и на Виколо дельи Авиньонези, 4. Такая «чехарда» объяснялась болезнью художника, которому никто не хотел сдавать жилье.

В литературе подробно описаны дружеские отношения Гоголя с украинским живописцем Г.И. Лапченко (1801-1876), еще до приезда писателя в Рим проживавшим на Виа Систина (1830-1839 гг.). Его адрес впервые разыскала в петербургских архивах Р. Джулиани, автор книги о жене художника, известной римской модели, жительницы Альбано Лациале Виттории Кальдони (1805 - после 1872), окончившей свои дни в России. Гоголь знал Витторию, бывал вместе с другими в ее доме в Албано, видел ее портрет кисти А.А. Иванова (написан в 1834 г.) и т.д. Именно она послужила живым прототипом собирательного образа римской красавицы Аннунциаты в повести Рим.

Писатель оказывал помощь художнику И.С. Шаповаленко, определив его на стажировку к А.А. Иванову. Мы не знаем, где и в каких условиях обитал Шаповаленко в Риме. Но в дни визита цесаревича Гоголь устроил чтение Ревизора в доме З.А. Волконской для сбора средств в пользу земляка, однако не смог собрать публику. В целом, с учетом малороссийской составляющей окружения писателя в Риме, невольно приходишь к мысли о том, что в Вечном городе он был очевидцем формирования основ украинского классического изобразительного искусства, проходившего в общем русле развития русской национальной классики, и смог, вероятно, внести свою лепту в этот процесс.

В 1844 г. для римской миссии и посольской церкви было снято Палаццо Джустиниани на Виа делла Догана Веккиа. Теперь это всего лишь историческое название здания, которое в послевоенный период вступило в новый период своей истории, связанный с принятием Конституции Итальянской Республики и размещением в его стенах Сената - высшей палаты Парламента Итальянской Республики.

Во время неофициального визита в Рим в начале декабря 1845 г. русского Государя – императора Николая I, первого в истории визита православного императора в Вечный город, Палаццо Джустиниани служило его резиденцией. Царь дважды встретился с папой Григорием XVI в его рабочем кабинете в Апостольском дворце Ватикана. Но перед его приездом арендуемая Россией часть Палаццо Джустиниани (по всей видимости, пьяно терра и бельведер, всего до 30 помещений), пришедшего к середине 1840 г. в упадок, подверглась большому ремонту и реставрации.

Автором проекта был известный римский архитектор, впоследствии Президент папской Академии Св. Лука А. Сарти (1797-1880). Характерно, его отец Дж. Сарти (1729-1802), известный итальянский композитор, в 1784-1802 гг. работал при дворе Екатерины II, был почетным членом Академии в Петербурге. А. Сарти в целом успешно справился с поставленной перед ним задачей, о чем свидетельствуют материалы АВПРИ. Николай I останавливался в комнатах, отведенных под резиденцию русского посланника А.П. Бутенева (1787-1866), который временно выезжал в «Отель де Рюсси».

Гоголь тесно сошелся с Бутеневым, прославленным дипломатом, человеком прекрасных личных качеств, представлявшим Россию при Святом Престоле в 1843-1853 гг. Двери посольства и, вероятно, упомянутой выше резиденции Бутенева, были всегда открыты перед писателем. Гоголь бывал и в служебных помещениях миссии, получая или отправляя корреспонденцию с дипломатической почтой.

В Палаццо Джустиниани в 1844 г. переместилась и «капелла» (то есть посольская православная церковь). В этой «капелле» в 1845-1846 гг. Гоголь встречался с важными русскими официальными лицами. В дни визита Николая I он побывал также на выставке работ иностранных художников, устроенной в большом зале бельведера Палаццо Джустиниани, но испытал при этом противоречивые чувства. Дело в том, что, выполняя предписание двора от ноября 1845 г. о проведении в Риме экспозиции работ отечественных пенсионеров, Л.И. Киль, генерал-майор свиты, преемник Кривцова на посту Директора русских художников, не слишком усердствовал.

На фасаде предоставленного папскими властями для этой цели «Палаццо делла Фарнезина» водрузили двуглавого орла и вывеску: «Выставка русских пенсионеров», среди приглашенных к участию в ней были все названные выше знакомые Гоголя. Но полнокровная экспозиция не получилась. Незадолго до ее открытия художники отослали главные свои работы в Петербург, после чего у них остались только «оборыши» - неоконченные работы и этюды, которые терялись на фоне фресок Рафаэля и его учеников. Император все понял и отнес это к недоработке Киля, который подвергся резкой критике и скоро был перемещен из Рима. Гоголь полностью разделил мнение императора: Киль «страшно предубежден противу русских, неблагоразумно, неосмотрительно стал хлопотать и выставлять худож<ников> иностранных…», - писал он Смирновой в начале 1846 г.

Кроме того, писатель полагал, что император был бы еще более доволен своим пребыванием в Риме, «…если бы квартира не попалась ему такая дурная, каков сырой мрачный palazzo Giustiniani, занимаемый Бутеневым». Это его впечатление, подхваченное позже в Записках Иордана, на первый взгляд, кажется странным. Впрочем, у Николая I сложилось благоприятное впечатление об интерьерах Палаццо Джустиниани, и он попросил пенсионеров скопировать ему некоторые элементы декора.

Архивные материалы позволяют продолжить перечень тех римских церквей, которые посещал Гоголь. Со времени императора Александра I под эгидой русских дипломатов находился польский храм в Риме - католическая церковь Сан Станислао дей Полакки на виа делле Боттеге Оскуре с приютом для паломников при ней. Многие русские заглядывали в лютеранскую церковь прусского посольства в Палаццо Кафарелли на Кампидолио, бывал там зимой 1838-1839 гг. и русский престолонаследник, называвший прусского короля «нашим». Так что ничто не препятствовало гоголевским визитам туда.

К тому же церковь была основана в 1818 г. знакомым писателя, прусским посланником при Святом престоле Х.-К.-Й. фон Бунзеном (1791-1860), известным ученым-археологом и историком. Молодой князь из повести Рим испытывал особо высокое «духовное […] наслажденье, когда он переносился во внутренность церквей […]», полных «царского величия и архитектурной роскоши, везде умевшей почтительно преклониться пред живописью…».

Все это не было выдумкой писателя, а его личным, реальным ощущением. Поэтому Гоголю было очень приятно встречать за работой в полных шедевров римских базиликах русских пенсионеров. Так в церкви Санта Мария делла Паче на одноименной площади неподалеку от Пьяцца Навона он мог видеть художников, копировавших «великолепных Сивилл Рафаэля». В церкви Санта Мария делла Виттория на современной Виа XX Сеттембре, 17 - стажеров, которые «снимали» знаменитую скульптурную группу «Экстаз Святой Терезы» Дж. Л. Бернини.

Вместе со Смирновой в 1843 г. Гоголь ездил в базилику Сан Паоло фуори ле мура. Тогда храм постепенно возрождался после разрушительного пожара 1823 г. Русская миссия была в постоянном контакте с Л. Полетти (1792-1869), председателем папской комиссии, архитектором, отвечавшим за реставрацию собора. Летом 1842 г. (по другим версиям - в марте 1843 г.) П.И. Кривцову сообщили «об отправлении 35 пудов малахита … предназначенного для украшения Алтаря церкви Святого Павла в Риме».

Малахиты были переданы в качестве дара Николая I папе Григорию xvi и этому предшествовала большая переписка. В случае если Гоголь слышал об этом, то мог поведать Смирновой о столь примечательном событии в русско-ватиканских обменах. Позже русским малахитом были отделаны боковые алтари в центральной части базилики Сан Паоло, до сих пор радующие глаз своей яркой красотой.

Живя в лоне артистической богемы, писатель все лучше и лучше узнавал художников-иностранцев. Этому в сильной степени способствовал Жуковский, обладавший обширными познаниями о римском художественном мире, прежде всего, его немецкой составляющей. В 1838-39 гг. они с Гоголем посетили студии главных представителей итальянской и немецкой школы живописи и скульптуры - И.Ф. Овербека (1789-1869), П. Тенерани (1789-1869), Т. Минарди (1787-1871), В. Камуччини (1771-1844).

Особенно Гоголь любил бывать у Тенерани, о чем подробно рассказано в литературе. Итальянские мастера, в частности, Камуччини, уважительно относились к нему, чувствуя в русском писателе тонкого ценителя и поклонника художеств. Гоголь бывал у известных каррарских ваятелей Л. Бьенэмэ и К. Финелли (1782-1853). Согласно материалам АВПРИ, первый работал на Виа Барберини, 5; второй – на Виа Сан Николо да Толентино, 46.

Круг собственных художественных познаний Гоголя, по состоянию на 1843 г. наглядно, отразился в плане посещения студий художников, составленном им для Смирновой. За исключением уже названных нами итальянских мэтров, Гоголь посоветовал ей обратить внимание на Миллера, Поллака, Уильямса, Вернера, Корроди, Кромека, Амерлинга, Нюлла, Макса.

Сравнивая результаты исследования Р. Джулиани с аналогичными данными в материалах АВПРИ, можно с уверенностью сказать, что имена почти всех «гоголевских» художников фигурировали в перечне, составленном Жуковским и Кривцовым еще в 1839 г., не говоря уже о том, что он был гораздо длиннее. Кроме того, Гоголь, как думается, пользовался весной 1843 г. и теми сведениями, которые были собраны миссией для Великой княгини Марии Николаевны, прибывшей в Рим раньше Смирновой.

Но нас больше интересует тот перечень иностранных художников, который был подготовлен русской миссией в 1844-1845 гг., по случаю визита в Рим Николая I, поскольку к нему прилагались адреса мастерских. В списке числились: скульпторы Э. Вольф (1802-1879), Виа делле Куаттро Фонтане, 151; Р. Ринальди (1793-1873), Виа делле Колоннетте, 27 (в АВПРИ приводится опись работ в мастерских этих двух скульпторов); В. Лукарди (1808-1876), Виа дель Корсо, 504; Дж. Гибсон (1790-1866), Пьацца делла Фонтанелла/ Боргезе/, 6-7; живописцы К.И. Кольман (1788-1846), Виа Сант-Исидоро, 9, А. Ридель (1799-1883), Виа Маргутта, 76 и А. Мантовани (1814-1892), Пьяцца Барберини, 43; пейзажист Х. Рейнхард (1761-1847), Виа ди Порта Пиа, 49 и некоторые другие.

Большинство из перечисленных мастеров было европейскими знаменитостями. Гоголь, без сомнения, был наслышан обо всех них и некоторых даже знал лично. Судя по адресам, все они жили неподалеку от кварталов Виа Систина или Виа делла Кроче. Со многими из них общались гоголевские друзья. Так Иордан хорошо знал Гибсона, одного из самых видных британских скульпторов, по Лондону.

Бывая в кoмпании Иордана, Бруни (и Орлова) в кафе «Луиджи» на Страда Феличе или «Буон Густо» на Пьяцца ди Спаньа, писатель мог повстречать Гибсона, Кольмана и других европейцев-завсегдатаев этих мест.4 Кроме того, работы почти всех иностранцев из «царского» списка писатель видел при посещении выставки в посольстве в 1845 г. К тому же он прекрасно знал, что именно решил заказать или приобрести у них русский император.

В то же время Гоголь назвал Смирновой трех австрийцев, которые не числились в материалах миссии. Это портретист Ф. фон Амерлинг (1803-1887),архитектор Э. Ван дер Нюлл (1812-1868) и скульптор Э. Макс (1810-1901). Возможно, писатель выбрал этих сравнительно молодых художников, говоривших на немецком языке, с учетом конкретных запросов своей приятельницы. Все они жили или работали в Палаццо Венеция, а оно находилось в двух шагах от Палаццетто Валентини, (примыкавшем к Палаццо Валентини со стороны современной Пьяцца дель Форо Траяно), в котором Гоголь поселил в начало 1843 г. свою приятельницу.

После опубликования Мертвых душ Гоголь встретил в Риме славу известного писателя, он все реже работал «чичероне» и не так часто общаться с «питтори». Сменил Рим на Неаполь, готовясь к паломничеству к Святым местам и возвращению на родину. Но все, что он пережил в Вечном городе, навсегда осталось в его творческом наследии. Никогда более не ощущал он такой упоенности вечностью и современным молодым искусством, всем тем, что стало для него источником жизненного наслаждения, подобием «рая» на этой земле.

Мы не ставим точку в нашем повествовании. Впереди новые архивные изыскания и новые находки.

[img2]aHR0cHM6Ly9wcC51c2VyYXBpLmNvbS9jODUwNDM2L3Y4NTA0MzY4MDcvMTg2OGU3LzFvaUJtc3lia2RZLmpwZw[/img2]

Баттистелли. Ян Ксаверий Каневский (Каниевский) (автор оригинала). Портрет Павла Ивановича Кривцова, гравюра. 1837. Бумага, литография, акварель. 464 х 367 мм. Европа, Зап. Европа. Государственный музей изобразительных искусств имени А.С. Пушкина.

Анна Погодина

Римский отчёт Павла Ивановича Кривцова (30 декабря 1843 года / 12 января 1844 года). Публикация источника

В августе 2014 года историки искусства с благодарностью отметили дату памяти Павла Ивановича Кривцова (1806-1844), ушедшего из жизни 170 лет назад. Рано вступив на дипломатическое поприще, он, двадцатилетним, определяется служить при русском посольстве в Риме. Император Николай Iпризнал «нужным учредить в Риме особое начальство над Русскими художниками, посылаемыми в Италию для усовершенствования».

В январе 1840 года первым начальником был назначен старший секретарь Русской миссии камергер П.И. Кривцов. В его обязанность входила помощь вверенным под его опеку русским художникам в Риме, обеспечение их условиями для проживания и занятий творчеством, а также предоставление возможности работать в других городах Папской области и Тосканы; в его распоряжение поступала ежегодно сумма денег «для пребывающих там художников наших, которым поручается списывать копии с лучших картин <…> давался художникам скульптуры мрамор для заказываемых им статуй, а у архитекторов покупались бы их чертежи».

О личности П.И. Кривцова («человек просвещённый, весьма благонамеренный и желающий носить звание ему вверенное с пользою для искусств»), о его положительной роли в среде русских художников мы можем узнать из статей последних лет, посвящённых римской художественной колонии русских художников конца 1830-х - первой половины 1840-х годов.

П.И. Кривцов состоял в деловой переписке с князем П.М. Волконским, министром императорского двора, и Императорской Академией художеств. В Петербурге из этой переписки узнавали о жизни и деятельности представителей художников-пенсионеров в Риме и других городах Италии. Отчёты, которые он готовил в конце года и отсылал в Петербург, содержат подробные сведения о работах подопечных ему студентов Академии художеств.

Отчёты Кривцова хранятся в архивных фондах Министерства императорского двора и Академии художеств. Рукописные черновики отчётов, составленные «начальником над русскими художниками», находятся в Москве, в Архиве внешней политики Российской империи, в фонде русского посольства в Риме. В настоящее время эти отчёты цитируются историками искусства в трудах, посвящённых творчеству того или иного художника, пребывавшего в начале 1840-х годов в Италии, или в работах, посвящённых русской художественной колонии в Риме этого времени. Так, в статье «Русские художники в Италии в 1840-е годы (статья первая)» её автор Е.В. Карпова рассматривает творчество скульпторов Н.С. Пименова, А.В. Логановского, Р.К. Залемана, П.А. Ставассера, приводя цитаты из отчётов 1843 года и частично 1842 года, составленных П.И. Кривцовым.

В этой публикации использован материал петербургских архивов. Е.В. Яйленко в книге «Миф Италии в русском искусстве первой половины XIX века», изданной в 2012 году, цитирует материалы, находящиеся в московском архиве. Эти работы последних лет, используя отчёты Кривцова, помогают раскрыть историю создания произведений отдельных мастеров, внести точные сведения в канву истории русского искусства, и, в частности, в биографию конкретного художника.

В данной статье читателю предлагается римский отчёт (черновик) П.И. Кривцова, датированный 30 декабря 1843 года / 12 января 1844 года. Публикация его целиком, а не в цитатах даёт более полную картину занятий пенсионеров Академии художеств - архитекторов, живописцев, скульпторов и гравёров, находящихся в 1843 году под «опекой» начальника над русскими пенсионерами в Риме. Отчёт весьма актуален для исследователей как источник разнообразных сведений. Документ (21 лист) хранится в Архиве внешней политики Российской империи и впервые вводятся в научный оборот.

АВП РИ МИД РФ. Ф. 190. Посольство в Риме. Оп. 525. 1843 г. Ч. 1. Ед. хр. 620. Л. 1-21 об.

Отчёт г. Кривцова, представленный 30 Декабря 1843-го года. (Черновик отчёта для князя П.М. Волконского, министра императорского двора)*

«Его в. князю П.М. Волконскому. № 266 Рим Декабря 30-го 1843 / Генваря 12-го 1844.

М. Г. Князь Петр Михайлович.

Благосклонный отзыв В. Св-сти и Высочайшее Монаршее внимание на отчет, мною прошлого года представленный, по Начальству над Русскими художниками, находящимися для усовершенствования своего в Риме, – вселили во мне надежду, что сие представление осчастливлено будет Высочайшего внимания Его Императорского Величества. Обильный произведениями наших артистов по всем отраслям художеств 1843 год представляет собою возможность сделать отчет сей занимательнее прошлогоднего, как по исчислению работ оконченных, так и по означению произведений начатых. Щедроты, постоянно изливаемые на молодых наших художников Государем Императором, и благодетельное внимание на них Правительства не остаются без должного следа из подносимого мною ныне отчета, В.[аша] Св.[етлость] легко может убедиться в сей истине.

Пенсионеры Императорской Академии Художеств подразделяются на четыре отдела - по времени пребывания их в Риме.

А) С 1838 и 1839-го годов. 1) Исторический живописец Завьялов; 2) Истор. живопис. Шамшин; 3) Скульптор Пименов; 4) Скульптор Логановский; 5) Архитектор Кудинов.

В) С 1840-го года: 1) Архитектор Щурупов; 2) Архитектор Бенуа; 3) Ландшафт. живоп. Воробьев; 4) Ландшафт. живоп. Фрике; 5) Живоп. морск. видов Айвазовский; 6) Живописец сценическ. Стернберг.

С) С 1841-го года. 1) Архитектор Еппингер 2) Архитектор Бейне 3) Скульптор Ставассер; 4) Скульптор Иванов; 5) Гравер Пищалкин.

Д) С 1843-го года 1) Гравер Иордан 2) Архитектор Резанов 3) Архитектор Кракау 4) Архитектор Росси 5) Скульптор Рамазанов 6) Скульптор Климченко.

*Документ приводится с сохранением грамматики и частичным сохранением орфографии и пунктуации оригинала.

Отдел первый с 1838-го и 1839-го годов.

1) Г. Завьялов. Спеша возвратиться в отечество, по истечении 6-ти годового срока пребывания его за границею, он посвятил последний год жительства в Риме тщательному художественному изучению различных школ живописи. Частые посещения при подобном случае Римских Галерей отвлекли его от постепенного единственного занятия над картиною его огромного размера - «Сошествие Спасителя в ад».

Скомпонование и рисунок вполне соответствуют всей важности философиского предмета, им почерпнутого из Клопштока Мессианы. Картина сия отправлена была мною в Ст. Пбург, как я имел уже честь доносить о том, В. Св., при отношении моем от 26-го июля с. г. / 1 августа за № 187-м и без сомнения была оценена по достоинству ея. Величие полуисполнения невольно заставляет желать скорейшего совершенного ея окончания. Г. Завьялов окончил также картину, заказанную ему Его Импер. Высоч. Госуд. Наслед. Цесар., изображающую изгнанного из Рая Абадонну, и по отъезде его из Рима в Россию взял ее с собою.

2) Г. Шамшин. Сверх показанных уже мною в прошлогоднем отчете работ сего художника он обогатил мастерскую свою многими произведениями; но лучшими из них безошибочно можно признать копию его с Сибилл Рафаэля в церкви S-ta Maria dellaPace. Трудно сделать копию с большею добросовестностью и тщательною отделкою, какими отличается означенная работа Г-на Шамшина, несмотря на препятствия, кои представлял собою самый оригинал, чувствительно претерпевший как от времени, так и от сырости того места, где оный находится.

Постоянное прилежание и примерное поведение, отличавшее Г-на Шамшина в течение всего пребывания его заграницею, со…вают (неразборчиво. - А.П.) его вполне достойным тех милостей, кои будет угодно В. Св. оказать сему художнику.

3) Г. Пименов. По окончании статуи «Мальчик, просящий милостыню», заказанной Его Им. Выс. Гос. Велик. Княз. Насл. и по отправлении оной в Ст. Птрг; Г-н Пименов удостоился снова заказом Ея Им. Выс. Гос. Вел. Княг. Мар. Ник. «Мальчик, кормящий птицу, взятую им из гнезда» служит предметом новой сей статуи, которая будет уже отправлена с наступающею весною к месту ея назначения.

Г-н Пименов окончив начатую им в прошлом 1842-м году статую «Мальчик, ловящий бабочку», занимается ныне этюдами для предполагаемой им группы: Ян Усмович с быком. Модель коей я имел честь отправить к В. Св. для представления Е. И. В. Сверх того художник сей формирует статую для надгробного памятника: заказавшего ему Г-м Нелидовым и коего детали им совершенно уже окончены из мрамора. Многочисленные работы не препятствовали Г-ну Пименову кончать их с тою отчетливостию, которая потребна от художника при сдаче оных; беспрерывным усердием и любовью к его искусству художник сей без сомнения достигнет высокой степени по части скульптуры.

4) Г. Логановский. Исполнив почти совершенно начатую им группу Киевского юноши, переплывающего Днепр с вестию Претичу в набеге печенегов, Г. Логановский около шести месяцев страдал беспрерывными лихорадками; в течение болезни годовалый труд его был разрушен: глина, не будучи ежедневно смокаема, рассохлась, и статуя почти вся распалась на части. Исцелившись, снова принялся Г. Логановский за осуществление прежнего предмета своего.

Сохраняя еще в памяти погрешности первоначальной группы, с коей эскиз был мною представлен В. Св-ти при общении от 27 Марта / 8 Апреля с. г. за № 86-м, художник сей старался по возможности избегать существовавшие недостатки, и вторичная работа несравненно обдуманнее и отчетливее первоначальной.

Двойные, но необходимые по причине болезни, издержки, понесенные Г-м Логановским при работе упомянутой группы, вменяет мне в непременный долг испросить мощного Ваш. Св. ходатайства о назначении денежного вспомоществования сему художнику, поелику надежда его произвести из мрамора работу его осталась без выполнения, не удостоясь Высочайшего Е. И. В. на то соизволения.

Зная наверное, что для отформовки группы Г. Логановский, употребив сумму, высланную ему на обратный путь в Россию, лишен средств на возвращение в Отечество, и брав в соображение беспрерывный труд его к работе и вполне благородное поведение, я еще раз осмеливаюсь прибегать с покорнейшею просьбою к В. Св.об исходотайствовании от щедрот Августейшего нашего Монарха единовременного денежного вспомоществования Г-ну Логановскому.

5) Г. Кудинов. По окончании архитектурных работ частным лицам, а именно капеллы Его Ст. Князю Кочубею и проектов различных домашних построек с их деталями для Г-на Нелидова; в Августе м-це Г. Кудинов, по истечении шести годового пребывания егоза границею, оставил Рим для возвращения своего в Россию.

Отдел второй. С 1840-го года.

1) Г. Щурупов. При обширном таланте Г. Щурупов обладает неутомимою деятельностью умственною. Посвятив себя в одно время двум отраслям художеств, он идет по обеим путям с равномерным успехом, достойным полного удивления. Разнообразность в сочинениях при очищенном вкусе ставят Г. Щурупова наряду с лучшими архитекторами; высокие мысли при зрелой обдуманности предметов отличают художника сего в Скульптуре.

По части архитектуры Г. Щурупов занимается проектом перво-классного монастыря в Византийском вкусе. Сделал рисунки со всеми деталями различных домашних построек частным лицам. Окончил проекты двух канделябров для Музеума. 1-ый из них, изображающий древнейших мудрецов и знаменитых классиков, препровождается при сем в рисунке на благосклонное внимание Вашей Светлости.

2-ой канделябр изображает знаменитейших художников. - Сверх того по части Архитектуры Г. Щурупов занимался сочинением различных роскошных предметов, приспособленных к общежитию. По части Скульптуры Г-м Щуруповым сделаны всем году: Ванна, производимая им ныне из мрамора по Высочайшему Его Императорского Величества повелению. Группа Фавна. Группа Вакханки. В натуральную величину. Щит, меч и панцирь России как составные части Трофея нашего Отечества; ныне приступил он к производству оных из глины для отлития их впоследствии из бронзы; также лепит он и упомянутые мною оба канделябра в надежде произвести их из мрамора, буде воспоследует на то Высочайшая Государя Императора Воля.

В заключение перечня работ Г-на Щурупова за 1843-й год я вменяю себе священным долгом обратить особенное Вашей Светлости внимание на сего художника, который неутомимым трудом своим и гениальностью вполне достоин милостей, кои угодно будет Августейшему нашему Монарху излить на сего артиста. Лучшим поощрением для него будет доставление ему со стороны Правительства возможности произвести из мрамора [или из бронзы] (зачёркнуто. - А.П.). произведений его, бесспорно заслуживающих Высочайшего внимания.

2) Г. Бенуа. Осмотрев со всею тщательностью предметы, до Архитектуры касающиеся, в окрестностях Рима, Г. Бенуа наполнил художественный альбом свой достаточным количеством рисунков им с произведений натуры взятых, а именно: в Корнето снял внутренность и наружность Церкви S-ta Maria di Castello и срисовал алтарь в церкви Св. Иоанна Крестителя.

В Витербо: скопировал дверь церкви della Madonella, потолок Церкви della Verita, древний памятник Папы Адриана V-го, фонтан ворот св. Петра и снял внутренность Церкви S-ta Maria della Quercia. В Тосканелле, срисовал Фасад Церкви Св. Петра, сооруженном в XII-м столетии, и некоторые отдельные части Церкви S-ta Maria. В Монтефиасконе снял наружный и внутренний виды с некоторыми деталями Церкви S. Flaviano, по-строенной в начале XIII-го столетия; в Орвието вымерил со всею точностию боковую часть верха Собора, сделал план всего здания и несколько деталей сего собора.

Все работы Г-на Бенуа отличаются тщательностью отделки и соответствуют совершенно упражнениям Архитекторов, за границу отправляемых для усовершенствования.

3) Г. Воробьев. Написал четыре этюда в Амальфи. Этюды в Равелло и вид Везувия, с которых он в течение зимы написал большие картины и сверх того составил альбом из 30 рисунков, отлично сделанных в окрестностях Неаполя, и которые послужили ему для производства приготовляемых им картин.

4) Г. Фрике. Г. Фрике написал несколько больших картин на острове Капри, вид г. Непи в окрестностях Рима и вид г. Асколи. Кроме того г. Фрике занят рисунками и этюдами для выполнения оных в больших размерах.

5) Г. Айвазовский. Находится с Высочайшего разрешения в Париже. [Там имел уже случай]. (Эти слова зачёркнуты. - А.П.). Получил он золотую медаль…

6) Г. Стернберг. Посещая постоянно натурный и костюмный классы, г. Стернберг написал картину среднего размера, вид из окрестностей Тиволи, с околичными фигурами; шесть ландшафтных этюдов из окрестностей Рима; несколько превосходных рисунков карандашом и акварелью и начал ныне картину, изображающую Неаполитанское семейство, ожидающее возврата рыбаков.

Несмотря на род живописи, избранный Г-м Стернбергом - именно, сценический, невольно заставляющий художника впадать в тривиальность и редко доставляющий ему возможность облагородить самый предмет изображения, - молодой наш артист во всех произведениях своих при большом юморе сюжетов сохраняет всегда то благородство, в котором явно обнаруживается очищенный и образованный вкус его художника.

Отдел третий с 1841-го года.

1) Г. Эппингер. Оставив Рим для наполнения Архитектурного альбома своего рисунками с достопримечательнейших зданий и деталей оных, г. Эппингер осмотрел часть северной Италии, прожил некоторое время в Венеции. Образованием и благородным поведением своим, при помощи нескольких данных ему рекомендательных писем,умел он снискать уважение многих главных лиц, кои доставили ему доступ в различных местах, где при имеющихся средствах он свободно мог предаться занятиям. В течение пребывания его в Венеции г. Эппингер произвел следующие работы: вымерил по всем измерениям лестницу Гигантов во Дворе дожевского дворца, сделанную в XV-м столетии известным архитектором Антонием Бренио; г. Эппингер составил также рисунки плана, фасада и разреза этой лестницы. Вымерил и сделал рисунки со всеми деталями:

1) Мозаичного пола Собора Св. Марка;

2) Pallazzo Cadʼoro, построенного в XIV-м веке, в стиле Готическо-Арабской архитектуры и находящегося на большом канале;

3) Pallazzo Thoscari; Pallazzo Grimani, построенного знаменитым Сан-Микели, сверх сего сделал несколько детальных рисунков орнаментов, мозаик, окон и дверей, находящихся в различных, известных своим богатством и роскошью, дворцах Венецианских.

Окончив сии работы, г. Эппингер пожелал исполнить давно предполагаемое им путешествие - осмотреть Диоклею со всеми замечательными ея развалинами, не совсем еще изглаженными рукою времени. Отправляясь из Венеции через Истрию, он пробыл некоторое время в Поло, где пополнил альбом свой многими замечательными и вместе с тем весьма любопытными рисунками, как-то:вымерил древний амфитеатр со всеми его околичностями и составил оному план, фасад и разрез; вымерив и показав во всех деталях храмы Августа и Дианы, он сделал план, фасад и разрез оных; вымерил Триумфальные ворота, известные под именем Porta Aurea, и сделал план, фасад и разрез их.

Сверх сего сделал несколько рисунков различных деталей зданий; в Поло находящихся. Оставив сей город, он прошел всю Истрию и был задержан в Гор. Фиуме, несколько дней работал; отсюда отправился он чрез Далмацию вдоль Адриатического моря до Черной Горы, останавливаясь в некоторых городах, на пути лежащих, для приведения в порядок путевого альбома своего, именно в гор. Заре осмотрел он крепость всего города; в городе Собениго сделал несколько деталей соборной церкви; в Спалатро срисовал храм Эскулапа,находящегося среди развалин дворца Диоклициана, и составил несколько рисунков деталей самого дворца; в Рагузе осмотрел крепость и сделал вид самого города.

Пройдя потом Кастель Ново и Катаро, он вновь посетил Черную Гору, где несколько раз весьма ласково принят был самим Владыкою этой земли, который отсоветовал Г-ну Эппингеру идти далее до Дюклеи, по случаю бывших тогда междуусобных раздоров между Черногорцами и соседними Турками.

Хотя настоящая цель Г-на Эппингера не могла быть приведена в исполнение не менее того, единственный художник, которого вояж послужил ему с неимоверною пользою, – он обогатил Альбом свой замечательнейшими работами с произведений стран, куда не проникал еще доселе взгляд ни одного из отечественных художников наших, и тем самым придал работам своим занимательность <…> Тем более, что исполнение самих рисунков отличается прелестью отделки. Вообще труд Г-на Эппингера столь хорош и к тому же столь полезен, что в состоянии родить к нему соревнование многих Архитекторов.

Возвратясь снова в Рим, художник сей со старанием занимаемый произведением в порядок рисунков, им в путешествии составленных, и продолжает работу, начатую до отъезда его из Рима, - ресторацию форума Августа и Нервы.

2) Г. Бейне. Отправляясь из Рима, художник сей прибыл в Помпее, где делал этюды с известных мозаичных полов и кончил рисунок «Campi di soldati», проездом через Мессину он вымерил и снял вид Церкви Св. Николая; в Катании вымерил хоры соборной церкви, замечательные по стилю de la renaifsance, и сделал несколько рисунков храма «Castor et Polluce»; в Палерме изучал некоторое время способ раскрашивания древних и вымерил церковь S-ta Maria della Catena, коей сделал превосходный рисунок акварелью.

Из Палермы отправился г. Бейне в Афины для изучения Греческой архитектуры на самом месте; там вымерил он с необыкновенною точностью все здания Парфенона; сделал со всею отчетливостью рисунки акварелью с Парфенона, Пропилеи, Эрехтеума, Башни Ветров, ворот Агоры и различных греческих архитектурных произведений; сверх того Г. Бейне долгое время изучал в Афинах способ раскрашивания древних по мрамору, камню и обожженной глине (terra cotta).

Из Афин художник сей отправился в Константинополь, где несмотря на все затруднения, представлявшиеся ему на самом месте и при всем неудобстве, он благодаря мощному покровительству нашего посланника имел возможность обогатить альбом свой различными рисунками акварелью с древнейших церквей, мечетей, фонтанов и домов Константинополя и Бруссы. Превосходно рисуя акварелью, Г. Бейне при постоянном прилежании и труде составил Архитектурный альбом свой из рисунков, весьма отчетливо отделанных и занимательных по предметам изображения.

3) Г. Ставассер. По окончании нескольких бюстов и небольшой статуи, молящийся младенец, заказанной художнику Князем Голицыным (С.? П.? - А.П.), Г. Ставассер приступил к лепке группы Днепровских русалок. Долго трудился молодой наш скульптор над изображением предмета, сложность и многосторонность которого представляли собою Г-ну Ставассеру большие затруднения.

После нескольких эскизов его предмета Г. Ставассер, избрав из них себе один, начал лепить оный из глины. Неутомимо работая около четырех месяцев, ему казалось, что достигал уже он желаемого. По совершенном окончании группы из глины, вопреки всеобщему одобрению как предмета, так и выполнения его, - произведение оказалось недостаточным в глазах самого творца, и он к общему сожалению всех видевших группу ту сломал ее на части.

Ныне занят он тем же самым предметом, но изображает его не в группе, а в статуе, коей рисунок имею честь препроводить при сем на благосклонное внимание Вашей Св-ти. Равно как и рисунок вновь приготовляемой группы, представляющей маленького бахуса. Лепка Г-на Ставассера превосходна и подает надежду, что будет вполне соответствовать выполнению самого предмета.

4) Г. Иванов. В прошлогоднем отчете моем я имел честь доносить В. Св., что тоска по родине томила художника сего до того, что он решался испрашивать разрешение на возвращение в Отечество ранее положенного ему срока. Беспрерывно стараясь о подкреплении видимо упавшего духом нашего юного артиста, разными мерами и средствами я почти достиг желаемого - Г. Иванов приступил к работе. - Оба эскиза,мною препровожденные, к В. Св. при отношении от 3 / 25 февраля с. г. за № 39-м,удостоены были Высочайшего Его Им. Вел. одобрения, и получив о том отзыв почтеннейшем предписании В. Св., я немедленно объявил Г-ну Иванову о Всемилостивейшем соизволении на производство работ его из мрамора.

Щедроты Август. Мон. оживили и ободрили унывавшего художника; мало по малу грусть и тоска уступили место заботам о занятиях, и с жаром принялся молодой скульптор за резец. Почти оконченная из мрамора статуя Париса и вылепленный из глины в натуральную величину памятник Ломоносову свидетельствуют как о занятиях сего художника, так и о необъятном таланте его, который, бесспорно, угас бы преждевременно без особенного Высочайшего внимания нашего Август. Монар., которого Г. Иванов вторично чтит виновником художественного бытия своего.

Милость Государя Императора неимоверно подействовала на молодого нашего скульптора, и смело могу сказать, что постепенный труд и беспрерывное прилежание к работе будут постоянными отныне руководителями Г-на Иванова и сделают его впоследствии достойным оказанной ему Государем Императором Высочайшей милости. Хотя почтеннейшим предписанием В. Св. и было мне сообщено о Высочайшем разрешении на заказ в мраморе памятника Ломоносову, не смотря на оное, я снова честь имею приложить при сем рисунок того же предмета, но измененного Г-ном Ивановым в сравнение им прежде поданного.

5) Г. Пищалкин. Золотушная болезнь, которою одержим художник сей, препятствовала ему единственно посвятить себя постоянной работе: гравированию на меди картины Профессора Брюлова (так у автора. - А.П.) - Успение Богородицы. Несмотря на строгое запрещение медиков слишком предаваться занятиям, прилежание Г-на Пищалкина одерживало верх над советами докторов, и я вынужден был пригласить сего художника строже обратить внимание на мнение врачей, тем более, что глазная золотушная боль нисколько не согласуется с такой работою как гравирование. Требующая постоянного острого зрения.

Отдел четвертый. С 1843-го года.

1) Г. Иордан. Обеспеченный впредь на три года Всемилостивейше пожалованным пенсионом, Г. Иордан неутомимо, со свойственным ему всегдашним постоянным прилежанием, занимается гравированием картины Рафаэля «Преображение». Смело можно ручаться, что труд сей по окончании сделает его известным всему художественному миру и доставит ему возможность оправдать вполне оказанную ему Монаршую милость.

2) Г. Резанов. По тщательном осмотре достопримечательнейших зданий, Галерей и Музеумов Римских, Г. Резанов привел в окончательный порядок рисунки, им на пути из России в Рим составленные, и сделал виды купола Св. Петра с задней стороны furba (? - А.П.). Летом оставил Г. Резанов Рим и объехал многие окрестности его, с целию работать с самой натуры. Осмотрев все примечательности Монте-Рос-си, Непи, Чивита-Кастеллани, Фалери, Капраролы, Рончилионе, Сутри, Капраника, Бассано, Олевано, Браччиано, Тревиниано и Ангвилари, он наполнил альбом свой огромным количеством рисунков с замечательнейших зданий, им посещенных стран.

Из Ангвилара отправился он в Корнето, где сделал виды с Госпиталя Св. Духа, с церкви Благовещения, построенной еще в XII столетии; высмотрел и нарисовал двор Pallazzocio и сделал вид колокольни S. Pancrazio, сооруженной в начале XIII века; в Витербо вымерил памятник Папы Адриана V-го, снял вид соборной церкви, колокольни и смежного с нею церковного дома; вымерил и нарисовал со всеми деталями двор S-ta Maria della Quarcia, построение которого приписывается знаменитому Браманту; в Тосканелле снял внутренность и боковой фасад Церкви св. Петра, сооруженной в конце XI-го столетия; в Монтефиасконе вымерил и сделал внутренность ЦерквиS. Flaviano, построенной в XIII-м веке; наконец в Орвието - вымерил среднюю часть всего верха Собора.

Ныне возвратился Г. Резанов в Рим и приводит путевой альбом свой в порядок; большое количество рисунков, им превосходно оконченных акварелью, свидетельствует о труде и полезных занятиях сего художника.

3) Г. Кракау. С приездом в Рим Альбом Г-на Кракау вмещал в себя уже значительное количество рисунков, им на пути из России в Рим сделанных; здесь, осмотрев все примечательности города, предпринял он подобно прочим Гг.-м Архитекторам вояж, для обзора различных предметов в окрестностях Рима.

В Корнетто срисовал он фасад здания Pallazzacio, фасад и детали церкви S-ta Maria di Castello и сделал перспективный вид главной улицы; в Витербо скопировал остаток стены залы дворца Папы Иоанна XXI-го, лестницу Pallazzo Roddi, деталь свода церкви della Verita, сооруженной известным Giacomo Lorenzi, и скопировал внутренний вид церкви S-ta Rosa; в Баньяне вымерил и сделал несколько рисунков виллы Ланте, построенной Виньолою,сделал план всего сада, план, фасад и разрез дворцов и фонтанов; в Тосканелле скопировал боковую дверь Церкви S-ta Maria, сооруженной в начале XII-го столетия, и сделал рисунок иконостаса Церкви dei Zoccolanti fuori le mure; в Орвието сделал план и фасад Крестилища; вымерил вполне всю нижнюю боковую часть собора с деталями и сделал план, фасад и разрез оного. - Работы г. Кракау все вообще отличаются изяществом отделки.

4) Г. Росси. По приезде в Рим Г. Росси посвятил себя некоторое время тщательному обзору всех достопримечательнейших предметов по части художеств; потом, приведя путевой альбом свой в окончательный порядок, присоединился к сотоварищам своим для осмотра всего примечательного в местах, прилегающих Риму.

Зная в совершенстве ту часть искусства, которую избрал себе Г. Росси, он имел возможность явно выказать знание свое, и, действительно, вояж в окрестностях Рима доставил ему значительное число предметов, достойных как внимания, так и трудов его: в Корнетто вымерил и сделал он внутренний вид Церкви Благовещения; составил рисунки детальных частей церкви S-ta Maria di Castello и тщательно отделал перспективный вид коридора Pallazzacio; в Витербо вымерил и скопировал фонтан Виньолы, двери Церкви della Madonella и сделал рисунок акварелью, фасад Церкви S-ta Maria dellaQuercia; в Орвието вымерил всю среднюю часть низа собора со всеми деталями.

Хотя альбом Г-на Росси богат качеством и количеством рисунков; но зная неутомимый труд и постоянное прилежание его, вполне сожалеем, что слабое здоровье Г-на Росси было частым ему препятствием в работах - иначе альбом его был бы несравненно богаче.

5) Г. Рамазанов. Приехав в Рим в конце 1843-го года, художник сей осмотрел некоторые примечательности сего города и сделал [рисунок для предполагаемой им статуи: играющий мальчик. Прилагая при сем означенный рисунок на благосклонное Вашей светлости внимание] несколько эскизов предполагаемых им работ, <…> препроводить при сем на милостивое В. Св. рисунки, сделанные Г. Рамазановым, покорнейше прошу Вас М. Г. не отказать в могущем Вашем покровительстве молодому нашему скульптору.

Рисунков для предполагаемой им статуи: играющий мальчик. Прилагая при сем означенный рисунок на благосклонное Вашей Светлости внимание, смею надеяться, что Вам неугодно будет, Милостивый Государь, отказать в могуществе Вашем покровительстве молодому нашему скульптору имевшему уже не раз случай выказать огромный талант свой в бытность его еще в С. Петербурге и обещавшего начать столь привлекательное произведение.

6) Г. Климченко. По приезде в Рим Г. Климченко преимущественно посвятил себя тщательному подробному осмотру достопримечательнейших зданий и известнейших галерей и музеумов римских. Ныне занимается он постоянною работою в натурном классе. Любовь Г-на Климченко к избранному им себе искусству и известный талант, отличающий художника сего, дают полное право ждать от него много по части скульптуры. Представив мне два рисунка предполагаемых им Статуй, я поспешаю представить для В. Св. с… просьбою почтить меня уведомлением, буде проект Г. Климченко удостоен Высочайшего одобрения.

Сверх пенсионеров Императорской академии Художеств находится в ведении моем по Высочайшему Его Имп. Вел. повелению два пенсионера Царства Польского Гг. Кольберг и Хойницкий, оба занимающиеся историческою живописью.

1. Г. Кольберг. (вставка П.И. Кривцова. - А.П.)

Г. Кольберг написал картину Нищего с собакою, купленную у него Е.И. Велич. В. Княгинею Мариею Николаевною; и [написал] (слово зачёркнуто. - А.П.) образ Св. Евгении. Оканчивает ныне копию Трех Граций с картины Тициана, находящейся в Галерее Князя Боргезе. Сверх того [Г. Кольберг] (зачёркнуто. - А.П.) художник постоянно посещал натурный класс и произвел несколько этюдов.

2. Г. Хойницкий.

Г. Хойницкий, скопировав портреты двух мужчин, написанных [произведений] (зачёркнуто. - А.П.) Ван Диком и находившихся в Галерее Капитолийской. - Ныне копирует картину Корреджио в Галерее Боргезе; написал множество этюдов и композиций - и примерно посещает натурный класс. Колорит Г. Хойницкого довольно хорош, но он слаб еще в рисунке, что много препятствует его произведениям развитию.

Хотя в числе работ эскиз статуи Киевского юноши, Г-на Залемана, удостоен был Высочайшего Его Императорского Величества одобрения, но отзыв о таковой Монаршей милостыни в почтеннейшем предписании Вашей Светлости от 27-го Марта за № 955-м я имею честь получить в отсутствие Г-на Залемана, который, получив весть о внезапной кончине отца его, немедленно отправился на родину, до известия о Высочайшем Государя Императора повелении на заказ статуи его из мрамора.

В составе отчета сего, для показания занятий художников наших в Риме за 1843-й год, необходимо упомянуть также о выставке мною сделанной для Ея Им. Выс. Государ. Великой Княгини Марии Николаевны и супруга Ея, равно как и об альбоме, мною, от имяни артистов наших, Ея Императорскому Высочеству поднесенного со значительным количеством рисунков масляными красками, акварелью и карандашом в память пребывания Высокой путешественницы в здешней столице. Отношением моим от 19/31-го марта с. г. за № 76-м я имел честь подробнее доносить о сем Вашей Светлости.

Художники наши трудятся, и труды их не остаются без плода. Из перечня работ за 1843-й год явно, что Гг. Архитекторы, проживая не в одном Риме, а осматривая всеместно и другие страны, богатые в архитектурном отношении, и наполняя альбомы свои рисунками с замечательнейших зданий и деталей оных, имеют более средств к развитию и усовершенствованию вкуса их; следовательно подобные путешествия приносят нынешним архитекторам-пенсионерам несравненно более пользы, чем лишь единственное занятие реставрациями древностей в Риме.

Относительно же успеха скульпторов наших занятия исключительно от перемены прежней их школы. Система слепого подражания долго была между ними господствующей. Изучив ныне на многих произведениях знаменитейших древних художников <…> молодые наши артисты убедились, что одного рабского подражания недостаточно; ибо хотя при всех средствах художественное изображение, подобно призраку, уступает природе, которая есть существенная истина.

Поставляя себе целью одно лишь безотчетное подражание, искусство теряет собственную красоту свою - таковое подражание сковывает собственный дух художника, которого не должно вмещать в оболочку. Не утверждая нисколько, чтобы художники чуждались решительно природы, нельзя не допустить за истину, что лучшею школою в скульптуре можно признать систему удачного согласования сущности природы с действием воображения.

Заключаю отчет сей замечанием, мною сделанным в начале оного, что 1843-й год несравненно богаче произведениями наших пенсионеров, минувшего 1842-го года, который в свою очередь превосходил предшествовавший ему 1841-й год.

Ваша Светлость, из сего легко заключить может и понять особого отдельного над Русскими художниками в Риме Начальства, которое, неустанно заботясь о благосостоянии молодых людей, ему Высочайше порученных, нераздельность с пользою самого Правительства, не упускает из вида ни малейшего способа к облегчению трудов художников и поощряя их к постоянной работе.

С чувством глубочайшего почтения и совершеннейшей преданности…»

[img2]aHR0cHM6Ly9wcC51c2VyYXBpLmNvbS9jODUwNDM2L3Y4NTA0MzY4MDcvMTg2OGZiLy1ZYmpRZnhEY0kwLmpwZw[/img2]

Пётр Михайлович Шамшин (1811-1895). Портрет Николая Павловича Кривцова. 1842. Холст, масло. 73 х 59 см. Музей В.А. Тропинина и московских художников его времени.