[img2]aHR0cHM6Ly9zdW45LTQxLnVzZXJhcGkuY29tL2M4NTA1MjAvdjg1MDUyMDYwNC8xODYzZmMvRmd0OFA4VW1uZFUuanBn[/img2]

Portrait le comte Théodore Tolstoy. Dresden. 8 july 1845.

[img2]aHR0cHM6Ly9zdW45LTMwLnVzZXJhcGkuY29tL2M4NTEzMjAvdjg1MTMyMDI0My8xOGQyMzUvTkNmWkZwa2NrT1kuanBn[/img2]

Неизвестный художник. Портрет графини Анастасии Ивановны Толстой, рожд. Ивановой.

Вторая жена графа Ф.П. Толстого (по записи в МК церкви при Академии художеств (ЦГИА. СПб. Ф. 19. Оп. 111. Д. 297) с 9 ноября 1838 г.) - Анастасия Ивановна Иванова (1817 - 1.11.1889), дочь армейского капитана. Воспитывалась в семье Ахвердовых, где получила некоторое образование. Хорошо владела французским, немецким и итальянскими языками, играла на фортепиано и любила читать серьезную литературу. Вместе с мужем добивалась освобождения Тараса Шевченко.

Дети:

Екатерина (24.11.1843 - 20.01.1913), художница, мемуаристка, основательница первой в России рисовальной школы для девушек в Киеве. Муж Юнге Эдуард Андреевич (1833 - 1898), врач-окулист, профессор.

Ольга (4.05.1848 - 25.10.1869), жена статского советника А.А. Дмитриева.

Именным Высочайшим указом, от 12 (24) февраля 1871 года, дозволено вице-президенту Академии художеств, тайному советнику, графу Фёдору Петровичу Толстому усыновить внука своего (рождённого от дочери Ольги, по мужу Дмитриевой), малолетнего сына статского советника Александра Аполлоновича Дмитриева, которому дозволено принять фамилию и титул деда и именоваться, потомственно, графом Толстым.

[img2]aHR0cHM6Ly9zdW45LTI5LnVzZXJhcGkuY29tL2ltcGcvNWtBSUNBeERlTDR5aEFZUVlQMVRZaEJiX2F4VDdFbVc0YXNsTmcvTkRXY1JWWjJYUzQuanBnP3NpemU9MTk5MXgyMDAwJnF1YWxpdHk9OTYmc2lnbj01ZTkxNzgxOGQ2OWU4MjRiNzFlMTVhYzA4Y2IxNmMwNyZ0eXBlPWFsYnVt[/img2]

Фотопортрет Екатерины Фёдоровны Юнге (рожд. графини Толстой) с камеей-медальоном на шее. Санкт-Петербург. [1860-е.] Фотобумага, картон, синяя шариковая ручка, фото (альбуминовый отпечаток), на обороте рукописная аннотация. 8,5 х 8,5 см. Государственный исторический музей.

[img2]aHR0cHM6Ly9zdW45LTI0LnVzZXJhcGkuY29tL2M4NTc2MTYvdjg1NzYxNjc5Ni80MDc4OS9mc1NCYjViQ01NNC5qcGc[/img2]

М.Ф. Каменская и её «Воспоминания»

«Воспоминания» Марьи Федоровны Каменской (1817-1898) были опубликованы в 1894 году в журнале «Исто­рический вестник». Оцененные современной прессой как «наиболее интересные материалы по части мемуаров, поме­щаемых в последнее время в наших исторических журна­лах», они вызвали интерес и у обычных читателей, и у специалистов по истории России первой половины XIX ве­ка - историков, искусствоведов, филологов. И вскоре с их легкой руки многие эпизоды и факты из «Воспоминаний» стали кочевать из работы в работу без всяких ссылок на первоисточник.

Между тем шло время, и номера журнала с «Вос­поминаниями» делались все менее доступными широкой пуб­лике.

В 1930 году известный пушкинист Николай Осипович Лернер предпринял попытку переиздания мемуаров Ка­менской. Книга была полностью подготовлена к выходу в свет, но по каким-то причинам в последний момент на­бор был рассыпан и издание не состоялось.

И постепенно, «Воспоминания» М.Ф. Каменской пере­шли в разряд «забытых» книг. Такая судьба была одновре­менно и удивительна и понятна. Удивительна, потому что увлекательность воспоминаний и их обращенность к лю­бимой читателями пушкинской эпохе, казалось, должны бы­ли обеспечить книге стойкий читательский интерес. Понятна, потому что непоколебимый монархизм автора «Вос­поминаний» сделал их на долгие годы не вполне удоб­ными для печати. Да и сама Каменская, восхищающаяся Булгариным и Кукольником и как писательница мало извест­ная даже современникам, не вызывала энтузиазма у изда­телей.

Действительно, М.Ф. Каменская не обрела писатель­ской славы. Но при всем том она была талантливым и литературно одаренным человеком. Эта даровитость зало­жена в ней едва ли не на «генном» уровне, ибо по рождению она была графиней Толстой - Алексей Константинович был ее двоюродным братом, а Лев Николаевич - троюрод­ным.

Незаурядность, природная одаренность «бродила» в Толстых, у одних находя выход в творчестве (чаще всего литературном, хотя были среди Толстых и художники, и композиторы), у других - в неистовой тяге к собиратель­ству, у третьих же - и таких было особенно много - в эксцентричностях разного рода, от безобидного чуда­чества и страсти к шутовству до «эгоцентризма и дико­сти», причем эксцентричность вполне могла сочетаться и с творчеством, и с собирательством.

Эта «чудаковатость» родни была замечательно подме­чена М.Ф. Каменской. Очаровательная неуклюжесть «дяди Константина», добровольное  скоморошество Александра Петровича, потрясающий воображение эпатаж «Амери­канца», неукротимая пылкость Аграфены Закревской, ар­тистическая непосредственность отца - все это схвачено и передано в ее «Воспоминаниях» с подлинным литера­турным блеском.

Отец мемуаристки, Федор Петрович Толстой (1783-1873), - оригинальный художник, знаменитый медальер, едва ли не первым в России возведший медаль на ступень высокого искусства, вице-президент Академии художеств (1828-1859), - поистине главный герой этой книги. Все знав­шие его отмечали необыкновенную разносторонность его личности. Медальер, рисовальщик, скульптор, гравер, живо­писец; очень недурной механик, слесарь и часовщик; он превосходно жонглировал, фехтовал, ездил верхом (даже брал уроки вольтижировки), танцевал (учился у знаме­нитого Дидло), писал драмы и прозу, занимался гальвано­пластикой (и составил учебник по этому делу) и даже муль­типликацией; основательно знал физику, химию, зоологию, астрономию, историю, археологию, политэкономию, лите­ратуру. При этом он всегда стремился досконально изу­чить предмет, дойти до самой сути; во всех ремеслах тщательно изучал технологию, сам делал для себя инстру­менты, составлял краски. И был он великий труженик: работа составляла для него и содержание, и смысл, и цель жизни.

Чрезмерная одержимость работой тем не менее вовсе не отрывала Ф.П. Толстого от действительности. Он жил полной жизнью, живо интересовался происходящим вокруг и рано начал чувствовать окружающее неблагополучие. Жажда обновления сочеталась у него с неприятием наси­лия во всех его видах. К тому же как истинный сын своего времени он был воспитан в духе философии Просвещения с его культом Разума, Добродетели и Законности. Лич­ное самоусовершенствование, просветительство и благотворение - вот те пути, которые могли, по мнению Ф.П. Толстого, привести к благодетельным переменам в Отечестве. Его политический идеал не простирался да­лее ограниченной монархии, возглавляемой просвещенным и, желательно, всенародно избранным монархом, - иде­ал, также восходящий к философии Просвещения и подкрепленный размышлениями над российской действительностью.

«Отец, - писала младшая дочь Толстого Е.Ф. Юнге - не был революционером, он всегда был против насилия; он не был и тем, что потом называли «постепеновцем» - не от одного времени ожидал он прогресса, а считал, что всякий по силе и возможности должен способство­вать улучшению человеческой жизни и трудом своим, и честным, правдивым словом».

Эта установка вовлекла в 1815 году Толстого в масон­ское движение, где он вскоре достиг довольно высоких степеней, а в 1818 году сделала его членом Союза Благоденствия, в наибольшей степени из всех декабристских организаций носившего просветительский характер. Перво­начальная цель Союза - не переворот, а формирование общественного мнения, благоприятного для введения кон­ституции («мнения правят миром»). На членов общества, согласно его устава, возлагалась «обязанность распростра­нения между соотечественниками основных правил нрав­ственности и просвещения, споспешествовать правитель­ству к возведению России на степень величия и благо­денствия, к коей она самим творцом предназначена».

Цель великолепно соответствовала устремлениям Толстого. «Побудила... меня вступить в благотворительное Общест­во, - писал он в своих показаниях на следствии, - всегдашняя моя готовность быть полезным всем требующим помощи в нуждах. Не имея никакого понятия о совещаниях и о том, что происходило на оных, я действовал с начала до конца одинаковым образом: помогал, кому мог, давал искренние советы тем, кто от меня их требовал».

Ко­нечно, утверждая, что ничего не знал о политической сто­роне деятельности общества, Толстой покривил душой: на заседаниях он бывал и даже на одном из них, поддавшись настойчивости и железной логике Пестеля, подал голос за республиканское устройство для России, что совершенно не соответствовало его искренним убеждениям. Но в основ­ном он был прав: главным для него были просветитель­ство и благотворительность. Поэтому, когда политика в де­ятельности Союза Благоденствия возобладала, когда радикальные мнения стали брать верх и все настойчивее за­звучала мысль о необходимости переворота, Толстой, не колеблясь, отошел от организации.

Как писала Е.Ф. Юнге, «с декабристами отец разошелся в убеждениях и не хотел ничего знать об их новом об­ществе: он не верил в возможность осуществления их дел и никогда ни в чем не одобрял насилия, но знаком­ство с ними он не прерывал и многих из них очень лю­бил. О четырнадцатом декабря он ничего не знал, хотя и виделся накануне с Рылеевым и еще с кем-то...». Пестель «всегда был ему несимпатичен, и влиянию его отец при­писывает те крайности, в которые впали декабристы и кото­рые были причиной их гибели».

Даже отойдя от общества и не участвуя в восстании, Ф.П. Толстой всю свою жизнь сохранял черты, присущие именно людям декабристского типа: благородство, верность убеждениям, подлинную порядочность, высокое чувство чести, демократизм и внутреннюю свободу. Удивительно, но и по отношению к Николаю I он сумел себя поставить во вполне достойное положение. Как свидетельствовала его дочь, «сила его безыскусственной правдивости влияла даже на Николая Первого. Отец не боялся возражать грозному царю, когда дело касалось его мастерства. Мне из­вестен случай, когда отец при всей свите и всей академии заявил, что «и не подумает» исполнить приказания госу­даря, и, спокойно выдерживая сердитый взгляд Николая, убивавший, как тогда говорили, на месте людей, присту­пил к изъяснению своих мотивов. К чести императора, дело кончилось тем, что он сказал: «Ну, да тебя не переспоришь, делай как знаешь». Не скрывался Федор Петрович и в своем порицании действий царя и пра­вительства.

«Резкие речи иногда доходили до импера­тора; один раз Адлерберг нарочно приехал к отцу и передал ему слова монарха: «Спроси ты, пожалуйста, у Толстого, за что он меня ругает? Скажи ему от ме­ня, чтобы он, по крайней мере, не делал этого так пуб­лично».

Конечно, наряду с несомненными и блестящими достоин­ствами Ф.П. Толстому были присущи и недостатки и глав­ный из них - слабохарактерность в бытовых проявле­ниях - самым печальным образом повлиял в свое время на судьбу его старшей дочери.

В своих «Воспоминаниях» Марья Федоровна старательно избегала разговора о политических пристрастиях отца, а в чем-то заменила их собственными, уже старческими, воззрениями, и это нужно иметь в виду при чтении мемуаров, но самый облик Толстого нарисован с такой любовью и нежностью, «описан так художественно, что, - по свидетель­ству Е.Ф. Юнге, - читая, я ... вижу его как живого перед собой.

О детстве и юности Каменской подробно рассказано в «Воспоминаниях». Воспитывали ее в явном соответствии с педагогической теорией Ж.-Ж. Руссо, в свободе и доверии, и в духе присущих ее родителям гуманистических убеж­дений. Росшая в артистическом кругу, вдали от большого света, она не приобрела и обычных светских пороков, сохранила простоту, естественность и здоровые чувства.

По своей красоте она могла рассчитывать на блистатель­ную, по светским понятиям, партию. Но и среда, и воспитание, и пылкое воображение заставляли ее искать не просто героя, но героя романтического. Первым ее избран­ником стал знаменитый в ту пору драматург Нестор Кукольник, чей блистательный портрет кисти К.П. Брюл­лова наверняка памятен читателю (длинные, до плеч, во­лосы, черный глухой сюртук и цилиндр в руках).

Воз­никшее чувство было обоюдным, но увенчаться браком не могло: Кукольник был женат, хотя и не слишком афиширо­вал это обстоятельство. Женился он еще до своего приезда в Петербург в 1831 году, а с Машенькой Толстой они по­знакомились в конце 1833 года. Марья Федоровна либо действительно не знала о жене Кукольника, либо пожелала как-то выгородить дорогого ей человека, но только в «Воспоминаниях» обстоятельства их разрыва окружены та­ким туманом, что заставляют читателя строить самые раз­ные догадки.

Окончательно вытеснило из ее сердца первую любовь и решило дальнейшую судьбу появление в 1837 году но­вого героя - молодого беллетриста Павла Павловича Каменского (1810-1871), красавца с черными бархатными глазами, вояку-«кавказца» с Георгиевским крестом в пет­лице, «друга» и подражателя Марлинского, краснобая, остроумца, певца, танцора и т. д., и т. п. Этот брак стал для Марьи Федоровны источником и большого счастья, и горчайших мук.

Жизнь щедро оделила ее интересными встречами с пи­сателями, художниками, актерами (лишь часть этих знакомств отражена в «Воспоминаниях»), М.И. Глинка дружил с ее мужем и посвящал ей романсы; К.П. Брюллов пи­сал ее портреты и делал с нее эскизы для своей «Осады Пскова»; немолодой уже П.А. Вяземский, встретив ее как-то в маскараде, подарил на другое утро книгу с посвящением:

Прелестному из всех прелестных домино,
Которое желал бы я узнать без маски; но -
Нескромностью боясь нарушить тайну маски,
Готов я, если так, покорно, без огласки
Хранить ее как безымянный клад,
Как сон таинственный, на счастие попытку,
Которую, на радость аль на пытку,
Глубоко в душу мне забросил маскарад.

Мужа своего она очень любила и не переставала лю­бить до самого конца, несмотря на то, что с годами все заметнее проявлялись непривлекательные черты характера Каменского: лживость, хвастовство, слабоволие и совер­шенно непостижимое легкомыслие. В конце 1840-х годов, с трудом добившись разрешения на заграничную поездку, он уехал в Англию, где при посольстве служил его брат, а оттуда, не сказав никому ни слова и уж точно без вся­кого разрешения, махнул в Америку, которую ему вне­запно захотелось посмотреть. В Петербурге стали злосло­вить, говорить, что Каменский бросил семью, но он вскоре вернулся... Со службы его к тому времени за , просрочку отпуска выгнали, а самовольное путешествие было чре­вато серьезнейшими неприятностями. Спасло лишь вмеша­тельство самого императора Николая I, которого Марья Федоровна умолила о прощении мужа. Надо сказать, что Николай Павлович вообще очень благоволил к ней и не однажды исполнял ее просьбы.

Позднее, когда Л.Н. Толстой начал работать над повестью «Хаджи-Мурат» и интересовался личностью Николая I, Е.Ф. Юнге по его просьбе записала для него несколько семейных анекдотов, и среди них такой: «Когда сестра моя была уже замужем, Николай Павлович очень уха­живал за ней в маскарадах. Сестра рассказывала, что за ними там всегда ходил по стопам какой-то субъект; раз Николай Павлович заметил его и обернулся к нему, и субъект вдруг исчез, как сквозь землю провалился. Один раз, тоже в маскараде, Николай Павлович говорил ей, что не знает другой такой умной и привлекательной женщины, как она, и вдруг остановился и сказал: «Просите у меня теперь все, что вы хотите, даю вам мое царское слово, что не откажу, что бы это ни было». Она ответила, что не из корыстных видов беседует с ним, что ей ничего не надо. Впоследствии ее горькая жизнь заставила ее не раз прибегать к императору, который один мог помочь ей».

Вернувшийся из Америки Павел Каменский оказался, таким образом, без службы, без денег и без дела. Его недолгая литературная известность осталась в прошлом. Со скуки он начал попивать, и в короткий срок его безо­бидная поначалу склонность к кутежам выродилась в насто­ящий алкоголизм. Марья Федоровна, с кучей детей на руках, с пьющим мужем оказалась без всяких средств к существо­ванию. Отец помогал, но редко и нерегулярно: еще в 1838 году он женился на Анастасии Ивановне Ивановой (1817-1889), ровеснице своей дочери. Молодая мачеха, женщина энергичная, властная и жестковатая, падчерицу невзлюбила, и семья Каменских тогда же принуждена была оставить квартиру Толстых в Академии. Слабохарактерный Федор Петрович, быстро подпавший под влияние жены, не препятствовал этому шагу, хотя мучился потом вынужденной разлукой с любимой дочерью. С тех пор Марья Федоровна даже видалась с отцом лишь украдкой, изредка приходя к нему прямо в кабинет по черной лестнице.

Дальнейшая жизнь Каменских сложилась безрадостно: муж пил, с большою ловкостью занимая повсюду деньги, и просто пропадал из дому, и тогда кое-кто видел, как он, грязный и оборванный, просит на улицах подаяние. Потом он возвращался, переставал пить на месяц, на два, на год, даже устраивался на службу, но вновь срывался, и все начи­налось сначала. Марья Федоровна заботилась о воспитании детей, которых, к счастью, удалось пристроить в казенные учебные заведения (детей в семье было шестеро, еще четверо умерли в младенчестве), и, как умела, зарабаты­вала на жизнь: писала и печатала в журналах стихи, прозу, драмы, продавала свое рукоделие...

Друзья и родственни­ки по мере сил помогали ей. Кузен, известный писатель Алексей Константинович Толстой, хлопотал о публикации ее сочинений, о пособиях из литературного фонда. «Мне до­стоверно известно, - писал он в марте 1868 года лите­ратору и путешественнику Е.П. Ковалевскому, - что она на­ходится в крайней бедности. Если Вы, глубокоуважаемый Егор Петрович, возьмете на себя, по предоставленному Вам праву, помочь ей из Литературного фонда собственным Ва­шим распоряжением, не дожидаясь исполнения формаль­ностей, и поможете ей сегодня или завтра - Вы этим окажете ей и семейству ее благодеяние».

По распоряжению Ковалевского, Каменской выдали в тот раз 50 рублей, а затем, когда формальности были исполнены, - еще 75.

Но эти обстоятельства, как ни удивительно, не влияли на атмосферу любви, которая царила в семье Каменских. Известный юрист В.И. Танеев в свои молодые годы, в конце 1850-х годов, наблюдавший за их жизнью, позднее с нескры­ваемым раздражением вспоминал:

«П.П. Каменский был человек лет под 50, крепкий, бод­рый на вид, но на самом деле совершенно разрушенный пьянством. Он редко терял сознание, но он постоянно пил... просто голый спирт... Главными его пороками были ложь и хвастовство. Он постоянно лгал и постоянно хвастал своим умом и своей красотой. Жена его... была действительно до­стойная женщина, добрая, порядочная, умная. В молодости она была красавицей и была привлекательная и теперь, не­смотря на свои сорок лет, высокая, стройная, с поднятой головой, с правильными, красивыми чертами лица. У нее было два недостатка: стремление быть писательницей и излишняя любовь к мужу, который совсем не стоил ее любви.

Она писала плохие драмы... плохие романы... и очень дорожила ими. В молодости она была страстно влюблена в своего мужа и сохранила эту любовь до последних дней. Она постоянно хвалила его ум, его талант, его красоту... Все их дети были необыкновенно красивы, как только могут быть красивы де­ти красивых родителей... Семейство Каменских было кру­гом в долгу. Чем они жили, как ухитрялись, я никогда не мог понять. Никто из них никогда ничего не делал. Они жили в совершенной праздности. Единственным их занятием в течение дня было хвалить друг друга. Ро­дители хвалили своих детей, удивлялись их уму и красо­те, удивлялись уму и красоте друг друга. Дети хвали­ли своих родителей, удивлялись им и удивлялись друг другу...»

В 1871 году П.П. Каменский умер. Через несколько лет его вдову пригласили «состоять» при детях великого князя Владимира Александровича и смотреть за его дочерьми и за их гувернантками. Ей было положено жалованье в 1000 руб­лей в год, казенная квартира и экипаж. В.Н. Куликова, зна­комая М.Ф. Каменской, писала о ней в эти годы: «Она очень довольна своей службой, хотя говорит, что интриги во двор­це без конца и что надо иметь много энергии и силы воли, чтобы переносить все это».

Последние годы Каменская прожила в семье одного из младших сыновей - Гавриила Павловича Каменского (1853-1912).

Ей было еще суждено похоронить троих своих детей: в 1886 году, тридцати девяти лет от роду, умерла Ма­рия, в 1891 - скончался Федор, а в 1893 - Анна. Анна Пав­ловна, в первом браке Карлинская, во втором - Барыкова, еще и при жизни своей доставляла матери немало огорче­ний: известная поэтесса, она в начале 1880-х годов поддер­живала связь с южнорусскими народовольцами, сотрудни­чала в нелегальной печати, а в 1884 году в связи с делом Г.А. Лопатина была арестована в Ростове-на-Дону и месяц провела в тюрьме.

После смерти Анны Марья Федоровна несколько месяцев была тяжело больна, а когда поправилась, приступила к по­следней в своей жизни большой литературной работе. Ее наследие как писательницы не слишком велико: не­сколько стихотворений, две стихотворные сказки, четыре пье­сы, три рассказа, три романа. Почти все написано в промежутке между 1850 и 1862 годами. Один из романов (види­мо, «Бабушкин внук») писался во второй половине 1860-х годов и долгое время оставался неопубликованным. Ни поэзия, ни драматургия Каменской успеха не имели. Стихи ее совре­менная критика (включая Н.А. Добролюбова) оценивала неиз­менно отрицательно, пьесы ставились, но публика принимала их холодно.

Более удачна была ее проза, но и она не под­нималась над тогдашним средним журнальным уровнем. Пи­сательнице превосходно удавались характерные персонажи, она умела написать диалог, интересно пересказать где-то услы­шанный или подсмотренный анекдотичный либо необычай­ный случай - всё качества незаменимые для мемуариста, но зато она совершенно не умела построить сюжета, не владе­ла композицией, а уж о передаче психологии героев и го­ворить не приходилось, их нравственное перерождение совер­шалось мгновенно и зависело только от извивов фабулы.

В результате романы Каменской распадались на множество более или менее забавных и увлекательных эпизодов, и боль­шинство из них имело мемуарную основу. Будущие главы «Воспоминаний» обыгрывались в беллетристике, затем много­кратно обкатывались в устных рассказах (а рассказчицей Каменская, по воспоминаниям ее знакомых, была превос­ходной) и наконец в начале 1890-х годов она принялась их записывать.

Эти наброски воспоминаний увидел в 1893 году давний знакомый Марьи Федоровны, известный писатель Д.В. Гри­горович, и с его помощью старая писательница снова «вышла в свет». В 1894 году популярная «Нива» напечатала давно лежавший без дела роман «Бабушкин внук», а на страницах «Исторического вестника» стали публиковаться «Воспомина­ния».

Марья Федоровна с большой ответственностью отнеслась, к работе над этой книгой. Был открыт заветный шкафчик, где хранились старые письма, альбомы, деловые документы, все это пересмотрено, перечитано, наброски «Воспоминаний» приведены в порядок, и в первые три номера журнала было передано сразу пять глав. Остальное еще предстояло написать, и Каменская взялась за дело с рвением, и на протяжении почти всего года непременно выдавала по главе для каждого нового номера.

Погружение в прошлое давалось нелегко: воспоминания волновали и мучили ее, за работой она смеялась и плакала, потом начались ночные кошмары, бессонница. Сын и невестка следили за матерью с тревогой, и когда та начала заго­вариваться, категорически потребовали прекратить работу. Одиннадцатый номер «Исторического вестника» вышел без «Воспоминаний», а в двенадцатом - появилась последняя ко­ротенькая глава, кое-как доведенная Марьей Федоровной до годов ее замужества.

Многое из задуманного и обещанного осталось неосу­ществленным, текст местами сохранил следы спешки, недо­статочно литературно отделан, встречаются и фактические ошибки, - но и в таком виде «Воспоминания» М.Ф. Камен­ской стали значительным явлением русской мемуарной лите­ратуры.

Главная их ценность, несомненно, историко-бытовая. Быт вообще, а тем более быт русской художественной интелли­генции первой трети XIX века, да еще переданный с такою красочностью и обилием деталей, - чрезвычайная редкость в нашей мемуаристике. А ведь среди героев книги не только художники, но и писатели, и актеры, многие из которых со­ставляли гордость своего времени. Время же это то самое, «пушкинское», столь дорогое сердцу читателя, и Каменская проводит нас по нему хотя и мельком, но показав все самое заметное и примечательное.

Хоть одним глазком, да заглянет она и в деревню, и в людскую, и в купеческое жилище, и в дворянский дом, и в великосветский салон, и в храм, и в театр, и на бал, вспомнит и об Отечественной войне, и о на­воднении 1824 года, и о восстании на Сенатской площа­ди, и о холере, и о смерти Пушкина, и об открытии Алек­сандровской колонны, расскажет, что ели, как одевались, у кого причесывались, что танцевали, на чем ездили, где и как развлекались, чем лечились ее современники (и между прочим, выведет на сцену целую галерею тогдашних «экс­трасенсов» и целителей, что тоже небезынтересно для наших дней).

И еще нельзя не обратить внимания на высокую ду­ховность книги, на удивительно чистый, добрый, не замут­ненный ни злобой, ни раздражением взгляд на людей и события. Эту чистоту и доброту не исказили ни возраст, ни пережитая, далеко не легкая и не щадившая автора жизнь.

Конечно, есть множество мемуаров глубокомысленнее и солиднее, «Воспоминаний» М.Ф. Каменской, но не так много найдется таких, что оказались бы занимательнее. Читаешь их поистине «на одном дыхании».

И перелистывая эти густо заселенные разноликими и раз­нохарактерными персонажами страницы, читатель наверняка не раз улыбнется и не раз взгрустнет вместе с автором, чтобы после, встретив в каких-нибудь других, серьезных, «больших» мемуарах имя Толстого-Американца или Павла Каменского, Александры Михайловны, Каратыгиной или ко­варной Турчаниновой, или еще кого-нибудь из многочис­ленных героев этой книги, «узнать» их и принять как старых и добрых знакомых. А закрыв книгу, наверняка почувствует, что в чем-то лучше и ближе узнал это столь далекое от нас «доброе старое время».

В. Бокова