[img2]aHR0cHM6Ly9zdW45LTQ1LnVzZXJhcGkuY29tL2M4NTc2MTYvdjg1NzYxNjgyMy80NGRiMS9vSkFtczZjQlIxZy5qcGc[/img2]

Антонина Николаевна Муравьёва, дочь Н.Н. Муравьёва-Карского и Н.Г. Чернышёвой. Фотография Карла Августа Бергнера. Москва. 1850-е.

[img2]aHR0cHM6Ly9wcC51c2VyYXBpLmNvbS9jODU3NjE2L3Y4NTc2MTY4MjMvNDRkZGMvUURaY19yTGM3bTQuanBn[/img2]

Карл Август Бергнер. Портрет Софьи Николаевны Чертковой, рожд. Муравьёвой, жены Григория Александровича Черткова. 1860-е. Фотопечать, бумага, картон. 10,7 x 6,3 см. Москва.

[img2]aHR0cHM6Ly9zdW45LTYzLnVzZXJhcGkuY29tL2ltcGcvUG9xV2R5dDkyWHpxZm5yQVpMN2IyTHdYN2NFVGttUjRwTTlJRWcvM0RIdzd5ZWxoLTQuanBnP3NpemU9MTEwMXgxMzcwJnF1YWxpdHk9OTUmc2lnbj04OWNiNjc4N2Q0YjUzMjhhYThiNzBhZTNjYjk2OTI2MyZ0eXBlPWFsYnVt[/img2]

Неизвестный гравёр. Литография Ред. Росс. Воен. Хроника. В. Дарленг. Николай Николаевич Муравьёв (Карский). Российская империя. Вторая половина XIX в. Бумага, литография. 24,8 х 16,2 см. Государственный исторический музей. Москва.

Неустрашимый Муравьёв

Самыми преданными России, как и прежде, остаются армия и флот. Потому что состоят из народа и не потерявшего себя русского офицерства. Об одном из лучших его представителей, принесшем славу своему  Отечеству, видном полководце России мы расскажем сегодня, используя письма о нем его современников.

Тем, у кого эпистолярный жанр вызывает обычно скуку, советуем хоть на минуту представить то время. Чем был Кавказ для России в те годы? Пороховой бочкой, возле которой гарцевали многие с зажженным факелом. Империя расширяла свои границы, не позволяя это сделать другим государствам. На Юге Россия, кроме Персии и Турции, фактически воевала с Англией - ее интересовала нефть, и она помогала туркам оружием, технологиями и деньгами.  Тот же Карс был сдан Муравьеву английским генералом Вильямсом, который столько сил приложил к укреплению крепости по, как бы мы теперь сказали, британским технологиям…

Кавказ был еще и войной идей - николаевской системы военной подготовки - с ее муштрой, шагистикой и телесными наказаниями и суворовской школой - со строгой дисциплиной, но и с уважением к солдату и низшим чинам. Кроме театра военных действий, Кавказ был еще и театром политических страстей и интриг. Сюда ссылали декабристов, сам император называл Кавказ «теплой Сибирью». Но сюда же назначались карьеристы и царские любимчики.

В этих условиях можно было быть кем угодно - воякой, политиком, интриганом, но почти невозможно - оставаться человеком. Муравьеву это удалось.

Он был самым образованным генералом своего времени, знал восемь языков, составил для Грибоедова турецкую грамматику, выполнял особые поручения государя, рискуя жизнью, отправлялся с дипломатической миссией в Хиву и Персию, но прежде всего и лучше всего воевал. Не с горцами, а с турками, персами и англичанами против их оружия… От крепости к крепости, от победы к победе он шел всегда уверенно и, казалось, легко. Признавал суворовскую школу войны, отказался от муштры, запретил телесные наказания, сам рыл окопы с солдатами, первым шел в штыки и выгонял из армии карьеристов, которых чуял за версту.

18 ноября  1855  года под командованием генерала Муравьева-Карского русскими была взята считавшаяся неприступной турецкая крепость Карс. Известный русский поэт Никитин написал стихотворение «На взятие Карса», а композитор Мусоргский сочинил марш «Взятие Карса».

В условиях неудачной для России Крымской кампании победа над Карсом была принята в русском обществе с огромным энтузиазмом. В своем письме Муравьеву его друг и наставник святитель Игнатий (Брянчанинов) писал: «Долговременная, единообразная, скучная для любителей новостей ежечасных блокада Карса увенчалась результатом, перед которым мал результат блестящего похода в этом краю, предшествовавший Вашему. Союзники не могут поправить своей потери. Взятие Карса произвело в столице всеобщий восторг. Можно сказать, что все поняли важность последствий падения этого, как Вы называете, оплота Малой Азии». 

О Муравьеве восторженно писали Пушкин и Грибоедов (с ними он был коротко знаком), а генерал-партизан Денис Давыдов, с которым Муравьев не раз ходил в атаку, считал его своим другом.

Из воспоминаний бывшего начальника штаба Кавказской армии генерала Сакена: «Всегда любовался я блистательною неустрашимостью Николая Муравьева, невозмутимым спокойствием и стройностью действий состоявших под начальством его войск, которые имели к нему полную доверенность. В минуту самой жестокой бойни - под картечным огнем, в штыковой работе был он весел и любезен более, нежели в другое время…»

Война на Кавказе была хорошим поводом, как теперь бы сказали, для отмывания денег.  Приняв дела, Муравьев ввел твердые цены на продовольствие и фураж, прекратил спекуляцию интендантов, расторгнул незаконные сделки с подрядчиками, запретил использование нижних чинов на частных работах и выслал из армии многочисленных чиновников, которые со своими обозами, лакеями, самоварами и скарбом заграждали путь пехотным батальонам на марше. Он знал, что рассчитывать может только на себя, ибо к числу фаворитов царя не относился. Приехав на Кавказ в 1855 году, он собрал там 16 тысяч войск, не потребовав от казны ни денег, ни оружия…Случай до того небывалый!

Из свидетельства есаула линейного казачьего войска Кравцова: «На Кавказе любили Муравьева за его правду и прямоту характера, чисто русские черты… Несмотря на то, что он был скуп на награды. А был скуп потому, что с народными деньгами, именуемыми казенными, он обходился, как Петр Первый, который говаривал, что он за каждый рубль, взятый из народа на нужды государственные, обязан дать отчет Богу…»

Из записок полковника Дондукова-Корсакова: «Под суровою оболочкою его скрывалось самое теплое и сострадательное сердце. В мерах взыскания он всегда отклонял все, что могло уничтожить будущность виновного. В командование свое на Кавказе он не решился подписать ни одного смертного приговора, не сделал никого несчастным».

Петр Брянчанинов, адъютант Муравьева, записал однажды: «Будучи не раз свидетелем его гражданской доблести как государственного деятеля, я вынес убеждение, что совестливость его имела свой масштаб, часто и многим казавшийся неприменимым к служебной деятельности».

Современники и даже противники отмечали не только военный талант Муравьева, но и его благо­родство…В осажденном Карсе среди голодающих были женщины и дети. Генерал распорядился кормить их солдатским обедом и снабжать однодневным хлебным пайком. Они выходили из крепости и беспрепятственно возвращались назад - русские не пытались этим воспользоваться - таково было слово генерала.

Взяв Карс, Муравьев первым делом посетил турецкий госпиталь, где увидел страшную картину - раненые лежали среди мертвых. Он велел собрать меджлис, где выступил с гневной речью, а потом сорвал одежды со старшего, надел на него рваный халат и уложил рядом с ранеными.

Есть в архиве Муравьева и письмо, пришедшее из Англии от госпожи Томпсон. Ее сын был в числе плененных офицеров крепости. У себя на родине он рассказал о великодушном, благородном отношении к себе и товарищам Муравьева. Лично поблагодарить генерала молодой англичанин не успел - скоропостижно скончался, но за него это сделала мать:

«Мне хотелось бы просить великодушного победителя Карса не отказать принять в знак печальной памяти об одном молодом офицере перстень, на котором он найдет слово «Карс», написанное персидскими буквами. Если бы я смела обратиться к Вам с просьбой, милостивый государь, я просила бы Вас прислать мне Вашу точную фотографию. Английский народ сумел оценить ваше достойное отношение и желает узнать ваш облик. Художники хотят  создать историческую картину, но не имеют образа благородного противника». 

Муравьев принял перстень с благодарностью и послал свою фотографию, приписав: «только для Вас, мадам,  и прошу избавить меня от всякой гласности…»   

Конец военной карьеры Муравьева был вполне в его духе. Отказавшись от предложенной государем должности председателя генерал-аудитората - высшего военного карательного органа, за которым водилась дурная слава, он согласился участвовать в суде по делу Затлера - громкому делу проворовавшегося главного интенданта Крымской армии, который поставлял войскам негодный провиант и обмундирование. Вникнув в дело, Муравьев требовал и самого Затлера, и его помощников разжаловать в солдаты и отправить на каторгу. Суд решился только на разжалование - у вора были большие покровители при дворе…

После этого случая Муравьев решил уже никогда не возвращаться в столицу и уехал в деревню.  В отставку он вышел генералом от инфантерии (последний чин перед фельдмаршалом), членом Госсовета и с репутацией в свете «несносного генерала» и вольнодумца.

Живя в селе Скорняково Воронежской губернии, Муравьев никак не походил на местных помещиков. Никаких балов, никакой псовой охоты. Увлечением всей его жизни были лошади. Он разводил лошадей и дарил самым бедным хозяйствам. Вообще он был нетипичным помещиком, этот отставной генерал. Для крестьян строил на свои средства избы, организовал медицинское обслуживание. Первым в уезде отпустил мужика на волю, вызвав неудовольствие коллег. А еще он вел археологические раскопки курганов, искал уголь, хотя все в округе говорили, что клады.

… Хоть и говорят, что герои среди  нас, все чаще мы обращаемся к прошлому. Там мы надеемся найти ответы на свои мучительные вопросы, узнать какую-то правду. И разглядеть людей, нам ее завещавших…

Прах полководца покоится у стен Владимирского собора Богородицкого монастыря в Задонске. Могила является федеральным памятником истории.

[img2]aHR0cHM6Ly9zdW45LTQudXNlcmFwaS5jb20vaW1wZy80QjhDbUlxWUU3ZjdqbkZqUkdDZk50Xy1MX2xSZHdmbnlDWjZhZy9TQXp3S2VyTFdHZy5qcGc/c2l6ZT0xMTg4eDE1MzcmcXVhbGl0eT05NSZzaWduPTljMDdmZDI3YTlhZjdkY2MxNjc3MDUwNzFmODQ2ZDRkJnR5cGU9YWxidW0[/img2]

Неизвестный литограф. Портрет генерал-адъютанта Н.Н. Муравьёва-Карского. Первая половина XIX в. Бумага; литография, раскрашен. 40 х 29 см. Государственный Эрмитаж.