[img2]aHR0cHM6Ly9zdW45LTcudXNlcmFwaS5jb20vYzg1ODAyNC92ODU4MDI0NTM1LzQ2ZTk5LzJJRS1KZUFOVENZLmpwZw[/img2]

Неизвестный художник. Портрет Евдокии Сергеевны Норовой. 1813 (?). Холст, масло. 43 х 35 см. Музей-заповедник «Дмитровский Кремль».

А.С. Норова - П.Я. Чаадаеву*

*Здесь публикуются выдержки из её писем.

1

Если после моей смерти молитвы мои будут услышаны Предвечным,, я буду умолять его сделать вашу настоящую жизнь спокойной и счастливой, а будущую еще более блаженной.

Умру довольной и радостной, если буду знать, что находятся вне опасности все дорогие мне люди.

Я боюсь испугать вас, открыв; все то, что происходит в моей душе.

Увидя ваш почерк, перед тем как распечатать ваше письмо, я благодарила, пав на колени, Предвечного за ниспосланную мне милость. Не могу выразить, как дорога мне ваша дружба.

Когда я думаю о вас, о дистанции, существующей между нами, о почтении, смешанным со страхом, которое вы мне внушаете, об уважительной сдержанности, которую я строго соблюдала но отношению к вам в течение многих лет, у меня путаются мысли и кружится голова.

Мое сердце подсказало бы мне все необходимое для удовлетворения ваших малейших желаний <...> Я мечтала бы служить вам так всю жизнь. Если бы вы позволили мне надеяться, что рано или поздно зги мечты сбудутся <...>

Кто знает, не встретимся ли мы тогда (в старости. - ред.), и не даруете ли вы мне больше дружбы, нежели сейчас. Мои чувства, мои размышления тогда станут, может быть, более соответствовать вашим. Вы будете звать меня своим давним другом, и мы будем часто видеться... Я стану такой старой дамой, что вы разрешите мне иногда наносить вам визиты. Я буду приходить к вам с очками на носу, с моим любимым вязанием, шерстяными чулками, и мы будем вместе читать. Ах, как бы весело я ждала это время! Но если бы смерть отняла вас у меня, то я, возможно, нашла бы средство присоединиться к вам. Уж в своем ли я уме! (В оригинале по-русски.) Я действительно сумасшедшая.

Вы, может быть, не подозреваете, как ваше молчание заставляет меня страдать? Лишиться вашего расположения ужасно для меня. Что станется с моей жизнью без него? Конечно, я должна буду переносить ее, но переносить с нетерпением. Господь еще милостив ко мне, и иногда я слышу его голос, который может облегчить самые тяжкие страдания. Однако я чувствую необходимость помощи - не откажите мне в ней. Даже если вы лишите меня вашего дружеского расположения, не откажите мне в милосердии, даруйте мне ваше милосердие - вот все, что я прошу у вас. Я буду ждать, надеяться, я умоляю вас: будьте милосердны, напишите мне несколько строк!

Не откажите, не откажите мне в нескольких строчках, умоляю вас на коленях. Вы не можете представить себе, как я страдаю. Только Господь видит это, мое сердце открыто ему. Он видит мою скорбь и, надеюсь, простит меня за то, что я прошу вашей помощи. Верните мне ваше расположение, я не могу без него обойтись. Какие слова надо найти, чтобы вы прервали свое молчание?

Все мое счастье в вас, у меня нет ничего в этом мире... Моя жизнь в ваших руках, вы ее владыка перед лицом Господа.

Мы будем вместе страдать, мы будем вместе молиться... Мне кажется, что наши души должны составлять одну и сообща обожать их общего Отца... О, мой друг, если бы вы могли постичь мои чувства!

Я ничего так не боюсь, как жить вдали от вас, умереть вдали от вас. Но я буду надеяться, буду надеяться...

2

Зная вас, я научилась рассуждать, поняла одновременно все ваши добродетели и все свое ничтожество. Судите сами, могла ли я считать себя вправе рассчитывать на привязанность с вашей стороны. Вы не можете ее иметь ко мне, и это правильно, так и должно быть. Но вы лучший из людей, вы можете пожалеть даже тех, кого мало или совсем не любите.

Что касается меня, то сожалейте лишь о ничтожестве моей души. Нет, я боюсь причинить вам хотя бы минуту печали. Я боялась бы умереть, если бы могла предположить, что моя смерть может вызвать ваше сожаление. Разве я достойна ваших сожалений? Нет, я не хотела бы их пробудить в вас, я этого боюсь. Глубокое уважение, которое я к вам испытываю, не позволило бы мне этого сделать...

Иногда я устаю от самой себя. Иногда мне кажется, что мои тело и душа не подходят друг другу... Не знаю, душа ли разрушает мое тело, или, напротив, тело душу...

3

Уже поздно, я долго просидела за этим длинным письмом, а теперь, перед его отправкою, мне кажется, что его лучше было бы разорвать. Но я не хочу совсем не писать к вам сегодня, не хочу отказать себе в удовольствии поздравить вас с Рождеством нашего Спасителя Иисуса Христа и с наступающим Новым годом.

Покажется ли вам странным и необычным, что я хочу просить вашего благословения? У меня часто бывает это желание, и, кажется, решись я на это, мне было бы так отрадно принять его от вас, коленопреклоненной, со всем благоговением, какое питаю к вам. Не удивляйтесь и не отрекайтесь от моего глубокого благоговения - вы не властны уменьшить его во мне. Благословите же меня на наступающий год, все равно, будет ли он последним в моей жизни, или за ним последует еще много других. Для себя я призываю на вас все благословения Всевышнего. Да, благословите меня - я мысленно становлюсь пред вами па колени - и просите за меня Бога, чтобы Он сделал меня такою, какою мне следует быть.

49 писем А.С. Норовой к Чаадаеву на франц. яз. хранятся в ГБЛ, ф. 103, п. 1032, ед. хр. 33, лл. 1-63. Первое письмо написано в 1828 или 1829 г., письма №№ 2-14 - в 1830; №№ 15-47 - в 1831 и №№ 48-49 - в 1832 г. Отрывки из писем Норовой публикуются по изданиям: 1) Тарасов. С. 269, 271-274; 2) Тарасов. С. 190-191, 234; 3) Гершензон. С. 122-123; это окончание письма № 14 но списку ГБЛ (от 28 декабря 1830 г.)

С семейством Норовых (их имение в с. Надеждино Дмитровского уезда Московской губернии находилось по соседству с с. Алекеееевским) Чаадаев познакомился во второй половине 20-х гг. но возвращении из-за границы. «В те короткие мгновения, которые он (Чаадаев. - ред.) провел в деревне, его полюбила молодая девушка из одного соседнего семейства, - пишет М.И. Жихарев, - Болезненная и слабая, она не могла помышлять о замужестве, нисколько не думала скрывать своего чувства, откровенно и безотчетно отдалась этому чувству вполне, и им была сведена в могилу (в 1835 г. - ред.). Любовь умирающей девушки была, может быть, самым трогательным и самым прекрасным из всех эпизодов его жизни.

Я имел счастливый случай читать письма, ею тогда к даму писанные. Не знаю, как он отвечал на эту привязанность, исполненную высокой чистоты, святого самоотвержения, безусловной преданности, полного бескорыстия; но перед концом он вспомнил про нее как про самое драгоценное свое достояние и пожелал быть похороненным возле того нежного существа, для которого был всем. Последнюю волю в точности выполнили» (ВЕ. 1871, сентябрь. С. 15).

Ни одного письма Чаадаева к Норовой не сохранялось. Было ли это следствием его «чудовищного эгоизма», о котором пишет М.И. Жихарев, или дело здесь обстояло сложнее, - неизвестно. Возможно, чувство Чаадаева раздваивалось между Норовой и Пановой, возможно, и вообще не было никакого чувства (см. примеч. 2 к № 70. Подробнее см.: Тарасов В.И. П.Я. Чаадаев и А.С. Норова: История неразделенной любви // Тарасов. С. 264-275). Однако после смерти А.С. Норовой Чаадаев еще долгое время поддерживал дружеские отношения с ее сестрой Е.С. Поливановой. Письмо Е.С. Поливановой Чаадаеву от 1 января 1847 г. хранится в ГБЛ, ф. 103. п. 1032, ед. хр. 44.

[img2]aHR0cHM6Ly9zdW45LTIwLnVzZXJhcGkuY29tL2M4NTgwMjQvdjg1ODAyNDUzNS80NmVhZC9NOHUwMWtLVFRJdy5qcGc[/img2]

Неизвестный художник. Портрет Татьяны Михайловны Норовой, рожд. Кошелевой. Первая треть XIX в. Миниатюра из частного собрания О.Н. Арденс.

[img2]aHR0cHM6Ly9zdW45LTE4LnVzZXJhcGkuY29tL2M4NTgwMjQvdjg1ODAyNDUzNS80NmVjMS9zR3lvTk5XRURhWS5qcGc[/img2]

Ксаверий - Ян Каниевский (1805 - 1867). Портрет Авраама Сергеевича Норова. Варшава. 1857. Холст, масло. 98 х 75. Слева внизу: X. Kaniewski / Varsavia / 1857. Поступление: из Правления Академии наук в 1937. ИРЛИ (Пушкинский Дом) РАН.

А.В. Никитенко

Авраам Сергеевич Норов: биографический очерк1

А.С. Норов принадлежал к старинной дворянской фамилии, бывшей в свойстве с несколькими первостепенными домами. Знаменитая княгиня Дашкова находилась в числе родственных ей лиц. Мать Авраама Сергеевича была урожденная Кошелева. Отец его служил сперва в военной службе, потом перешел в бывшую коллегию иностранных дел, где оставался не долго, а остальное время своей жизни провел в Москве, посвятив его семейству. Он был человек умный и с благородным сердцем. От него дети его получили первые уроки во всем, что касалось требований чести и добра.

Авраам Сергеевич родился 22-го октября 1795 года в отцовской деревне Ключи, Саратовской губернии. Известно, что лучшая школа нравов есть благоустроенное и просвещенное семейство, где всех членов соединяет дух мира, взаимного уважения и любви. Из этой естественной образовательной среды Авраам Сергеевич вынес зачатки всего нравственно-прекрасного, которые развились впоследствии и выразились с такой ясностью и в жизни, и в характере его. После приготовительного домашнего ученья, он поступил в благородный университетский пансион в Москве, где, однако же, не кончил курса.

Мы не знаем, какие причины побудили его родителей поспешить определением его в службу; но нельзя не пожалеть, что в юности ему не дано было полного, методически-научного образования, которое одно в состоянии для деятельности счастливых природных способностей установлять твердые опоры везде, где бы им ни приходилось жить и трудиться. По счастью природа иногда является в помощь там, где люди чего-нибудь не досмотрели. В самой натуре высших умственных сил заключается непреодолимое побуждение к их развитию и усовершенствованно.

Кому неизвестно, что все даровитые личности, вопреки даже всевозможным препятствиям, успевают трудом, конечно усиленным, поставить себя, наконец, в уровень с требованиями времени и науки. Авраам Сергеевич учился непрерывно, ревностно и в юности, и в последующие периоды своей жизни, не смотря на соблазн обстоятельств, которые могли бы его от того и уволить без вреда его внешнему положению. Таким образом он сам собою в союз с людьми мысли и науки, которых дружбы всегда искал и был её достоин, он успел если не во всем, то во многом пополнить недостатки своего прежнего образования.

Единственно своей неутомимой серьезной любознательности он обязан был богатством научных сведений, какие мы видели в нем впоследствии, и основательным знанием литературе английской, итальянской, французской, немецкой и, отчасти, испанской, кроме языка и литературы отечественных. Это, однако, его не удовлетворяло: он захотел ознакомиться не по одним слухам, а по источникам с миром классическим и для этого изучил языки латинский и греческий.

Уважение к библейской святыне побудило его гораздо позже заняться и изучением еврейского языка, который ему сделался, наконец, на столько известным, что он мог, при пособии глоссе и справок с некоторыми переводами, читать библию в подлиннике. Он не щадил своих довольно скромных доходов для снабжения себя главнейшими научными пособиями. Дома и за границею он не упускал случая приобрести полезную книгу, сделавшуюся весьма редкою, или многотомное важное творение иногда за цену, далеко выходившую из пределов его бюджета.

Таким образом в течение времени у него составилась та знаменитая норовская библиотека, которой, по справедливости, удивлялись все друзья науки и библиографы – знаменитая и числом томов, и качеством, драгоценнейших сочинений, или редкостью изданий по части филологии и преимущественно истории, на древних и почти на всех главных новейших языках Европы. Одно собрание сочинений, относящихся вообще к Востоку и в особенности к Египту и Палестине, составляет отдельную библиотеку, единственную в своем роде по полноте своей и редкости изданий, с которою, по свидетельству специалистов, едва ли может равняться какая-либо из публичных европейских библиотек.

В 1810 году, выдержав предварительно экзамен в военных науках, Авраам Сергеевич вступил в службу юнкером в гвардейскую артиллерию. Едва успел он ознакомиться с техническою стороной военного дела, как потребовалось настоящее дело. Грозные тучи стали отовсюду надвигаться на Россию; ей предстояло выдержать борьбу с большею частью Европы.

Первый военный чин прапорщика Норов получил, так сказать, у колыбели кровавого XII года, именно в конце декабря 1811, a затем мы вскоре видим его уже в действующей армии. В июле месяце, извещая, между прочим, родителей своих в письме из Смоленска о соединении обеих наших армий Барклая де Толли и Багратиона, он выражает свое сетование, что ему досталось на этот раз с отрядом своим быть свидетелем, а не участником битв, сопровождавших это знаменитое движение. Патриотическому его желанию скоро суждено было исполниться.

Настал день 26-го августа, и с ним вместе началось то гигантское побоище, в котором гений и слава величайшего из полководцев впервые преткнулись о простое непреклонно-честное сознание святого долга пред Родиной, как бы во свидетельство, что, кроме силы утонченного искусства и блестящих талантов, есть другие нравственные силы, способные и достойные решать судьбы народов. Но день бородинский дорого стоил нашему юному воителю. Командуя двумя пушками на одной из батарей, он был поражен неприятельскою картечью, раздробившею ему, по его выражению, ногу вдребезги.

С перевязанною в суматохе кое-как страшною раной, страдающий и изнеможенный от боли и потери крови, Норов добрался до лазарета, но ногу ему спасти не смогли и её пришлось ампутировать.

Когда здоровье его укрепилось настолько, что он мог явиться снова среди уцелевших сподвижников своей боевой жизни, он решился продолжать военную службу. Увечье, однако, не могло не затруднять его в отправлении обычных обязанностей этого звания. Произведенный в полковники, он, наконец, в 1823 году принужден был оставить военную службу и перейти к статским делам, куда и был принят с чином статского советника.

Тут, однако же, случился промежуток свободного времени; им решился он воспользоваться, чтобы посетить некоторые страны Европы. Ему хотелось к кабинетному изучению предметов истории, искусства, древностей и нравов человеческих присоединить ничем незаменимое изучение посредством личного наблюдения. Таким образом, обозрев в 1821 г. часть Германии и Франции, он посвятил значительную часть времени Италии, привлекавшей его к себе прелестью своей природы, богатством художественных созданий, памятниками и судьбами своей истории. В Риме, между прочим, он познакомился случайно с живою достопримечательностью времени, - с матерью Наполеона, Летицией. Подробности своего свидания с ней, также как и с известным кардиналом Фешем описаны им в письме из Рима, напечатанном впоследствии в одном из наших литературных сборников.

Из Италии он направился в Сицилию. Она очаровала его чудными красотами своей природы, которая как бы по какой-то неизъяснимой прихоти соединяет в себе все, что есть в силах естественных разрушительного и гибельного для человека и все, что обещает ему безмятежное счастье золотого века. При этом, по выражению поэта, развалины и прах красноречивый некогда богатой и образованной гражданственности, навлекавшей на себя зависть Карфагена и властительные замыслы Рима, - развалины и прах Сиракуз и Агригента, Сигесты - все это составляло драгоценные предметы для наблюдателя с таким восприимчивым чувством, с таким образованными мыслящим умом, какими одарен был наш путешественник!

И он не только осматривал, но изучал все достопримечательное в этой любопытной стране. Он не побоялся взойти на самую вершину Этны и с её окраины заглянуть в самую глубину её вечно дымящейся бездны. С его одной ногой это восхождение представляло большие трудности, которые, однако, он преодолел мужественно точно также, как впоследствии, борясь с не меньшими неудобствами, он достиг вершины одной из наибольших египетских пирамид. Плодом его путешествия по Сицилии было сочинение о ней, изданное в двух томах 1822 года, где изящные изображения природы сменяются историческими воспоминаниями, основанными на свидетельствах древних и новейших писателей.

По возвращении из-за границы служебная деятельность его установилась и получила надолго определенное направление. В 1827 году он был определён чиновником особых поручений при министерств внутренних дел, и вскоре для исполнения таких же поручений был прикомандирован к адмиралу Синявину, начальствовавшему тогда эскадрою в Балтийском море. Так как Синявин со вверенною ему частью флота доходил до берегов Англии и должен был вступать в сношения с разными официальными лицами страны, то на Авраама Сергеевича было возложено ведение переписки на английском языке.

В 1830 году он возвратился к прежней своей службе по министерству внутренних дел. Здесь неоднократно был он призываем к участию во временных комиссиях, открывавшихся по разным вопросам управления. Но важнейшим трудом его было составление исторической записки о составе и занятиях министерства внутренних дел с самого его учреждены (1802 г.). Труд этот, согласно воле правительства, предпринят был по весьма обширному плану и требовал не только многих справок с подлинными документами и делами архива, но и разъяснения причин и обстоятельств, по которым принимались те, или другие административные меры. Записка, доведенная до 1820 года, была принята тогдашним министром внутренних дел графом Закревским, с изъявлением составителю особенного лестного одобрения и благодарности. Из разных документов видно, что Авраам Сергеевич вообще находился на самом лучшем счету у своего начальства.

Между тем, как внешняя деятельность его замыкалась, по-видимому, в известный определенный круг, его внутренние стремления не могли им ограничиться. Он был из числа людей, которых вопросы жизни разрешаются в чувстве, а чувство руководится высшими идеалами человеческого назначения. Истины знания, столь привлекательные для души его, не могли удовлетворить его вполне. Знанию положены пределы, а дух человеческий переносится за них и не может уже вверить одному знанию всех судеб своих. То, что хорошо и необходимо на своем месте, оказывается несостоятельным, когда дело идет о всецелости и законченности человеческого существования.

Неудивительно, что умы светлые, признавая все великое, чем человечество обязано развитию и успехам своей мысли, там, где она угрожает порваться и запутаться в собственных переплетениях, спешат укрепить ее в началах, столь же неотразимо присущих нам, как и знание - в началах верования. К ним естественно должен был придти человек с такою потребностью незыблемых и успокоительных убеждений, какою проникнут был Авраам Сергеевич. Твердо затем установившееся в нем религиозное настроение выразилось, наконец, в горячем желании посетить те святые места, где впервые были признаны и возвещены человеку права, свобода и высший жребий его духа и поставлены под назидание и охранение всеобъемлющей, бесконечной премудрости и благости.

Авраам Сергеевич предпринял свое новое путешествие в 1834 году. Оно продолжалось два года. Описание его было напечатано первым изданием в 1838 году в 2-х томах; второе издание вышло в 1844, третье – в 1854. «Пройдя половину жизни», говорит он в предисловии к первому изданию, «я узнал, что значит быть больным душою. Волнуемый каким-то внутренним беспокойством, я искал душевного приюта жаждал утешений нигде их не находил и был в положении человека, потерявшего путь и бродящего ощупью в темноте леса. Мысль о путешествии в святую землю давно таилась во мне; я не чужд был любопытства видеть блестящий Восток, но Иерусалим утвердил мою решимость: утешение лобызать следы Спасителя мира в самых тех местах, где он совершил тайну искупления человечества, заставило меня превозмочь многие препятствия».

Авраам Сергеевич не оставил, не посетив, ни одного места в Палестине, ознаменованного каким-нибудь событием священной истории. Но, конечно, и взоры, и все помышления его преимущественно устремлены были к главной и величайшей святыне христианства к месту, где учил, и учение свое запечатлел кровью Своею Тот, Кому мир обязан своим возрождением. Авраам Сергеевич посвятил Иерусалиму значительнейшую часть своего пребывания в святой земле.

Книга, заключающая в себе изображение всего, что видел, чувствовал и изучал он в этой избранной стране чудес, составляет драгоценное приобретение для нашей литературы и общества. Она представляет редкое соединение чистейшей христианской назидательности с достоинством научным. Есть что-то особенно умилительное в простоте и искренности религиозного чувства, которым одушевлены и согреты каждая мысль, каждое слово автора при встрече с памятниками библейских событий. Надобно при этом вспомнить, что автор везде сохраняет лучшие воззрения и убеждения той высокой образованной среды людей, к которой он принадлежал.

Вы видите здесь образец того, как естественна и неизбежна в человеке потребность высших верований при самом просвещенном уме, богатом знанием и идеями века. Восторг, внушаемый автору всем виденным им, понятен. Остатки и следы чудного минувшего, это зрелище, которое в самом запустении своем так выразительно говорят о великих преданиях и великих чаяниях человечества, не должно ли оно тронуть сердце всякого, даже обыкновенного мыслящего человека гораздо сильнее, чем развалины какого-нибудь Коллизея или Парфенона, перед которыми расточается столько восторженных дум и воспоминаний? Иордан, Вифлеем - места, где раздавалось благовествующее слово Божественного Учителя, Голгофа – какие имена, какие предметы для изучающего историю и судьбы человечества в их глубоком смысле!

Не менее важно произведение Авраама Сергеевича и в научном отношении. Главная задача, которой посвящены его издания, состояла в том, чтобы разъяснить с точностью и утвердить на прочных основаниях историческую и топографическую истину понятий, соединяемых нами с священными достопримечательностями Палестины. Мы приведем здесь отзыв ученого ориенталиста, хорошо знакомого с предметами этих исследований бывшего профессора с.-петербургского университета Сенковского.

Вот что говорил он в своем подробном критическом разборе, написанном по поводу второго издания «Путешествия по святым местам»: «Уважение к местным топографическим преданиям и точный смысл священного текста – вот два превосходных руководства, доставившие русскому исследователю те прекрасные выводы, которые наука и благочестие находят в его сочинении.

Внутренность и окрестности Иерусалима, Галлилея, Иорданская долина, Тивериада, берега Мертвого моря и другие части святой земли объяснены во всей полноте и совершенстве. Географией исхода израильтян из Египта ученый русский путешественник истинно обогатил археологию и приобрёл право на авторитет в науке». Книга его, переведенная на немецкий язык, заслужила и в классической стран науки - в Германии - подобные одобрительные отзывы, особенно со стороны знатоков Востока, каковы, например, Зеппе, Бругш и другие.

Сочинение о семи церквах есть продолжение описания Палестины. с теми же благочестивыми чувствованиями и ученою наблюдательностью наш путешественник посетил местности древних мало-азиатских церквей, упоминаемых в деяниях апостолов, их посланиях и апокалипсисе, и приводил на память исторические судьбы этих первоначальных святых установлений христианства.

Целью путешествия по святым местам было удовлетворение религиозной потребности; самые научные исследования проистекали из этого источника. Путешествие в Египет и Нубию имело другой характер. После известной экспедиции Наполеона, Египет в первой четверти нынешнего столетия, с его загадочными памятниками, сделался предметом усиленных ученых изысканий, озаривших новым светом быт достопримечательнейшего из народов древности.

С другой стороны, в тридцатых годах туда привлекал взоры всей Европы один из тех необыкновенных людей, которые силою своего ума и воли из элементов, по видимому, ни на какое общественное здание непригодных, стремятся воздвигнуть новый порядок вещей, с признаками усовершенствованной цивилизации. Мы говорим о знаменитом Мегемет-Али. Авраам Сергеевич пожелал личным наблюдением усвоить себе новые замечательные открытия науки и взглянуть на обновляемый современный Египет. Желание это было усилено также связью истории Египта с библейскими сказаниями и с историей первых веков христианства.

Знакомство с Мегеметом-Али, оказавшим ему самое дружелюбное расположение дало ему возможность как вникнуть в тогдашнее состояние Египта, так и совершить путешествие вверх по Нилу до больших его порогов. Он останавливался на замечательнейших местах его прибрежья; осмотрел пирамиды, всходил, как мы уже сказали, на вершину громаднейшей из них и проник внутрь её, на сколько позволили силы его, изнемогавшие от удушливого воздуха и трудных углублений и извилин подземного пути, спускался в катакомбы мумий - в это мрачное царство смерти, где человек думал в своем трупе оспаривать у всепожирающего тления его законную добычу.

Колоссальные остатки Фив, Карнака и Луксора были тщательно осмотрены им с сочинениями в руках древних писателей, о них упоминавших, и новейших исследователей. Любопытные результаты его обозрений и изучения изложены в двух томах, изданных в 1840 году под названием «Путешествие по Египту и Нубии». В этом же сочинении он, между прочим, изложил свои соображения о времени и способах построения пирамид, возбудившие живой интерес в ученом свете. Статистические данные и замечания о Египте эпохи Мегмет-Али теперь, конечно, устарели; но во время их появления в свете они обратили на себя общее внимание верностью и новостью многих любопытных сведений.

Возвратясь в отечество, Авраам Сергеевич до 1839 года продолжал службу в министерстве внутренних дел, а в этом году он занял место правителя дел в комиссии принятия прошений на высочайшее имя и затем вскоре поступил в число членов её. Здесь, за отсутствием статс-секретаря, председательствовавшего в комиссии, он неоднократно исправлял его должность. Потом в 1849 году он был назначен членом Императорского человеколюбивого Общества и помощником попечителя его, и в том же году ему высочайше повелено присутствовать в Правительствующем Сенате. 1851 года Императорская Академия Наук, в засвидетельствование своего уважения к ученым заслугам его, избрала его в действительные свои члены по отделению русского языка и словесности. До этого за год он был назначен товарищем министра народного просвещения, а в 1834 году занял и пост министра.

Общественная деятельность лиц, заведующих обширной частью управления и снабженных значительными полномочиями, сопряжена с тяжкой ответственностью. Если их славят за добро, которое они сделали, то еще более осуждают за добро, которого не сделали, и которого общество считает себя вправе ожидать от власти. Такова судьба всякого высокого общественного положения - и счастливы те из достигших его, кого нельзя обвинять в страстях, мешающих самому желанию добра. Авраам Сергеевич понимал ответственность, упадавшую на него с новым званием.

Оценка его государственной деятельности не составляет предмета настоящего нашего слова. Мы однако не можем, для некоторой полноты его характеристики, не коснуться хотя нескольких фактов из этого круга его жизни. С важною частью управления ему вверенною он был связан не одними узами административных требований и условий, но лучшими своими чувствованиями и помышлениями. Наука, просвещение были жизнью этой прекрасной, благородной натуры; они же составляли и составляют одну из главных потребностей отечества, которое он любил с истинно сыновнею нежностью. Теперь ему открылось поприще, где он мог удовлетворить в одно и то же время и своему внутреннему влечению, и долгу.

Проистекая из общей направительной точки зрения, виды его были обширны, и некоторые из его предположений и мер прямо соответствовали этим видам. Первою своею обязанностью он счел ободрить дух людей, на которых непосредственно падал труд народного воспитания и образования, исходатайствованием им прежних пенсионов. Мера эта произвела и не могла не произвести самого благотворного влияния на умы, памятного людям того времени, еще и ныне существующим.

Одновременно с этим он испросил высочайшее соизволение на увеличение комплекта студентов в университетах. В видах пополнения последних свежими учеными силами было решено им отправить заграницу, по выбору самых университетов, лучших молодых людей для приготовления к профессорским кафедрам с тем, чтобы они, в удостоверение своих способностей, предварительно выдерживали экзамен на степень магистра. Он обратил высочайшее внимание Государя Императора на неудобства, сопрягавшиеся с существованием комитета 2-го апреля, учрежденного для наблюдения над книгопечатанием, что потом содействовало и его закрытию.

Ему принадлежит мысль, выраженная во всеподданнейшем докладе Государю Императору о необходимости поднять преподавание древних языков, начавшее приходить в упадок после графа Уварова, считавшего по всей справедливости изучение этих языков плодотворным вспомогательным элементом в общей системе народного образования. Деятельность Авраама Сергеевича по вопросам цензуры, находившейся тогда в ведении вверенного ему министерства, отличалась воззрениями и убеждениями истинно просвещенного государственного человека.

В расширении разумной свободы печати, при устранении вредных крайностей, он усматривал не только средство к усилению самостоятельного научного движения в отечестве, к возбуждению талантов, но и необходимое условие, для того, чтобы общество, помощью обмена мыслей, их взаимодействия и непрерывного, так сказать, тока заключающейся в них жизни, могло успешно совершать процессы своего исторического развития.

Мысль об облегчении цензурных тягостей ему казалась особенно верной в виду тех великих реформ, которые назнаменовывались уже в самом начал нынешнего достославного царствования, – реформ, внесших столько совершенно новых животворных идей в наши учреждения и в самую жизнь народа и естественно открывавших себе путь в печать. Представляемые им по этому поводу мнения впоследствии нашли полное себе оправдание в самом ходе дел и правительственных мерах.

Каким ревностным предстателем у трона был он за интересы умственные, между прочим, доказывается испрошенным им у государя императора соизволением представлять в известные промежутки времени на высочайшее усмотрение о всех замечательных произведениях по части наук и литературы, причем отличнейшие из них удостаиваемы были знаков монаршего внимания.

Блистательным событием в управление министерством Авраама Сергеевича было празднование столетнего юбилея московского университета, ознаменованное изъявлением особенного благоволения в Бозе почившего государя императора Николая Павловича к этому почтенному первенцу русских университетов. Его величеству благоугодно было, между прочим, выразить ему свое теплое сочувствие в высочайше данном через посредство министра рескрипте, прочитанном сим последним в день торжества и возбудившем неописанный восторг в ученом сословии, в учащемся юношестве и во всей московской публике.

Мы были самовидцами и скромными участниками этого небывалого дотоле в России торжества и помним, какое прекрасное действие произвело на всех царское слово, исполненное уважения к науке и ободрявшее её деятелей. Для Авраама Сергеевича этот день был также, по его собственным словам, одним из лучших дней в его жизни. Его честному любящему сердцу было отрадно явиться вестником и представителем монаршего внимания к просвещению и в тоже время быть предметом той всеобщей признательности и любви, которые обращены были собственно к его лицу. Он не мог без сердечного волнения вспоминать о радости и ликовании той самой дорогой ему Москвы, где за долго до того, среди её пылавших развалин, он одинокий и сам полуразрушенный, сетовал о её плене.

Заботы и значение министра не затмевали в Аврааме Сергеевиче любезных и привлекательных качеств человека. На высот его общественного положения обращение его со всеми было столько же просто, безискусственно, полно доброжелательства и добродушия, как и во всех других обстоятельствах его жизни. Общительность его обращалась, без сомнения, в пользу и его служебной деятельности. Сближение с людьми образованными, не бывшими с ним в непосредственных отношениях по должности и от него не зависевшими, наводило его на разные новые соображения и давало ему средство узнавать много такого, что не могло доходить до него официальным путем, и что однако вовсе не было излишним иметь в виду.

Еженедельно в определенный день у него собиралось многочисленное общество, в котором, между высшими сановниками, почетное место занимали люди, известные своими дарованиями, люди мысли и науки. Члены нашей Академии, конечно, никогда не забудут того, с каким дружелюбием они были встречаемы здесь и сколько приятного находили они в его умной оживленной беседе. Вопросы научные всегда преимущественно его занимали, и после, когда он сошел с министерского поприща, любимыми его собеседниками были люди, отличавшиеся ученою опытностью и знаниями.

Оставляя дальнейшие подробности о служебной деятельности Авраама Сергеевича до более полной его биографии, мы обращаемся к другим событиям его жизни и трудам литературным. В 1858 году он был всемилостивейше уволен от должности министра, с назначением его в члены Государственного Совета. Между тем с 1851 года он состоял председателем археографической комиссии. Звание это было за ним сохранено и теперь. Археографическая комиссия обязана своим существованием просвещенному ходатайству перед покойным государем императором бывшего министра графа Уварова.

Над дверьми Дельфийского храма в Греции было написано: «Познай самого себя». Слова эти, как правило высшей человеческой мудрости, относились к каждому человеку в отдельности. Но они с не меньшей справедливостью должны быть применяемы и к целому народу. Самопознание есть величайшая потребность народного духа и опора его самобытности, а оно невозможно без познания своего прошедшего. Отсюда сама собой вытекает мысль о необходимости изучения исторических документов и памятников, без которого, в свою очередь, невозможно и знание прошедшего.

Археографическая комиссия была основана с целью открывать, изучать и доводить до всеобщего сведения эти источники нашей истории, и всем известно, какие огромные услуги она оказала нашему образованию в этой сфере. Судьба и её деятельность занимала Авраама Сергеевича и в то время, когда он был обременен делами по управлению министерством; но, с увольнением его от звания министра, он уже все время, остававшееся ему от участия в делах Государственного Совета, посвящал преимущественно ей.

В 1860 году его постигло горе, могшее всякого другого, менее его проникнутого религиозными чувствованиями, повергнуть в то томительное состояние, где угасает всякая бодрость и всякая деятельная сила души слабеет: он лишился своего достойного, преданнейшего друга, нежно любимой им супруги, скончавшейся после продолжительной и тяжкой болезни. Трое детей его в раннем возраст также были похищены смертью - и теперь, на закате дней своих, он остался совершенно одиноким, без тех утешений и радостей семейных, которые смягчают скорби старости и облегчают неизбежный переход, говоря словами Гете, от сладостной привычки – чувствовать и действовать, к таинственному, угрюмому сну смерти.

Авраам Сергеевич поник убеленною от лет головой перед великостию постигшего его злополучия, но не духом. Он вполне доверился воле миродержавного промысла и в благочестивых упованиях христианина нашел помощь, которой не могла ему оказать жизнь и мир. Но с ним еще остался неразлучным, как старый неизменный друг-утешитель - труд науки, живительный для людей, жаждущих истины.

Уединенный научные занятия в кабинете слились у него с трудами по археографической комиссии, которая теперь сделалась для него главным предметом забот в убежищем в служении его науке. Непосредственные участники его деятельности в комиссии и сотрудники знают, сколь многим она ему обязана. Прежде всего он употребил свои усилия для увеличения её материальных средств, которые были очень скудны.

При вступлении в должность председателя Авраама Сергеевича, она получала на свое содержание 1,572 р. 17 к., ходатайством его сумма эта доведена была, наконец, до 10,572 р. Но не в этом одном заключалось благотворное влияние его на комиссию. Никакие внешние усилия не в состоянии возвысить какое бы то ни было коллективное учреждение, если оно будет лишено той внутренней возбужденности, истекающей из сознания своего долга, того духа жизни, гармонии и сосредоточенности единичных сил, какими вообще совершаются все важные и общеполезный преднамерения. И в поддержании-то, в сохранении и возвышении этих прекрасных качеств, составляющих истинное превосходство всякой благоустроенной ассоциации - вот в чем заключается существеннейшая и наибольшая часть заслуг Авраама Сергеевича в отношении к одному из полезнейших ученых установлений в нашем отечестве.

Не многие могли равняться с ним в умении соединять, направлять умы к одной цели, одушевлять их примером своим, и сочувствием - и между тем это уменье почти и нельзя было назвать уменьем, если разуметь под ним искусство - все оно заключалось просто в его благородном сердце, в отсутствии всяких личных своекорыстный, побуждений, в просвещенном уважении к труду и всякому честно и свободно выраженному убеждению своих сотрудников. Поэтому неудивительно, что комиссия в продолжение его председательства издала не менее тридцати пяти томов важных исторических актов.

Один перечень их уже достаточно говорит, какую важную цену они имеют для нашей истории. Это были: 5 томов продолжения полного собрания русских летописей, с указателем по всем томам этого собрания, 5 томов дополнений к историческим актам; 5-й том актов относящихся к истории Западной России; 5 томов таких же актов по части истории Южной и Западной России; 2 тома, относящиеся до юридического быта древней России; собрание грамот, объясняющих сношения Северо-Западной России с Ригою и ганзейскими городами; три тома новгородских писцовых книг; первый том писцовых книг ижорской земли; 2-е издание Котошихина; русско-ливонские акты, собранные Напьерским; документы, объясняющие историю западно-русского края и его отношений к России и Польше; четыре выпуска летописи занятий археографической комиссии и два тома иностранных о России писателей.

В приготовлениях к изданию этих многочисленных исторических материалов Авраам Сергеевич принимал постоянно самое деятельное личное участие, работая вместе со своими сотрудниками членами комиссии по несколько раз в неделю, очень часто до глубокой ночи, между тем как занятия его по званию члена Государственного Совета шли своим чередом безостановочно.

В последнее время усилия его были посвящены новому громадному труду комиссии, по его указанию предпринятому: изданию великих макарьевских миней, коего треть сентября месяца и отпечатана была незадолго до его кончины. С обычным своим рвением, любовью и знанием дела он следил за Всеми подробностями в приготовлении этого монументального издания, за которое преимущественно ему и будет обязана отечественная наука, если оно, как надобно надеяться, будет довершено.

Одно из замечательнейших произведений нашей древней литературы, без сомнения, есть XII века описание путешествия в Палестину Даниила игумена. Но этому драгоценному памятнику недоставало еще у нас основательного изучения и научной обработки. Авраам Сергеевич во время своего путешествия подверг тщательной проверке сказания нашего паломника о разных местностях святой земли и предметах доселе неизменившихся и нашел эти простодушные сказания столь достоверными и любопытными в научном отношении, что Даниила он мог смело поставить в число немногих и лучших источников для познания топографии страны и разных исторических данных её. Это возбудило в нем решимость представить ученому свету сочинение Даниила в таком виде, какой был бы вполне его достоин.

Дело однако состояло не в издании одного простого очищенного текста, что само по себе требовало не малых трудов, но в комментариях, которые бы каждое слово или выражение текста представляли в ясном свете – словом, требовался труд, сопряженный с обширными историческими и филологическими изысканиями. И Авраам Сергеевич совершил его с таким достоинством в успехом, каких только можно ожидать от строго ученого специалиста. Переведенное на Французский язык издание Даниила игумена было за границей принято с лестным для издателя и комментатора одобрением.

Идея единства православной церкви всегда была близка сердцу Авраама Сергеевича. Она соединялась в ум его с значением нравственной силы и влияния России на Востоке, - и так как греческий элемент вообще в церковном отношении представляется весьма важным, то он думал оказать значительную услугу восточному и русскому православию изданием текста нового завета на греческом и русском языках вместе. Под непосредственным его наблюдением, при деятельном участии П.И. Саваитова новый завет на этих двух языках вышел в свет в 1861 году.

В числе прочих научных трудов его нельзя так же не привести изданного им на греческом и русском языках известного в церковной истории окружного послания Марка, епископа ефесского. Оно содержит в себе красноречивый и смелый протест против покушений флорентинского собора на соединение православной церкви с латинскою, или лучше сказать, на подчинение православия владычеству последней.

Сочинение Марка ефесского вместе с нагробным ему словом Георгия Схолария, бывшего впоследствии патриархом константинопольским, имеет по нынешним обстоятельствам для нас важное значение не только в церковном, но и в политическом отношении. Авраам Сергеевич извлек его из рукописей императорской парижской библиотеки, перевел с греческого языка на русский и напечатал, как сказано выше, вместе со своим предисловием в Париже 1859 года.

Вскоре после смерти супруги Авраама Сергеевича, им овладела мысль посетить вторично святые места, и в 1864 году, не смотря на свои преклонные лета и недуги, начавшие его удручать, после понесенной им утраты и усиленных кабинетных трудов, он снова отправился в далекое странствование. То же благочестивое чувство, какое направляло шаги его в первый раз, одушевляло его и теперь. Но к нему присоединилась новая потребность - искать утешения там, где всякое личное горе и тревога должны умолкать в живом воспоминании величайшего из всемирных событий.

Перед ним открылся прежний путь; но тогда он совершал его с бодрым духом, в цвете мужеского возраста; ныне по тем же местам шёл он грустно, согбенный старостью, неся на себе бремя скорбей, чтобы сложить его у гроба Господня. Но так велико было его стремление к наук и научным наблюдениям, что при обстоятельствах, столь различных от прежних, и в этот раз он не переставал трудиться над изысканиями, относящимися к древностям, топографии и истории Палестины.

В монастыре св. Саввы, между прочим, время отдохновения своего он посвятил осмотру богатого собрания старинных пергаментных рукописей. В 1835 году ему удалось приобрести для русских книгохранилищ несколько из этих рукописей; он хотел теперь присоединить к ним новые наиболее любопытные, но, к сожалению, встретил затруднения со стороны местной, духовной власти.

В первое свое путешествие, он не успел совершить поездку на Синай, хотя этого сильно желал; теперь он это исполнил, преодолев большие трудности горного пути. Значительная часть его замечаний относится к этой священной ветхозаветной достопримечательности. Все новые изыскания, приведённые им в порядок и переписанные его рукою, приготовляются к изданию членом археографической комиссии П.И. Саваитовым, принявшим на себя этот труд из уважения к памяти покойного и научным достоинствам самого произведения.

Одним из результатов последнего пребывания Авраама Сергеевича в святых местах были установившиеся постоянные сношения его с главными духовными властями Палестины, с патриархом иерусалимским Кириллом, его наместником в Иерусалиме Мелетием и другими. Его много занимала судьба тамошней православной церкви и христиан, к ней принадлежащих, и его влияние не осталось бесплодным, как относительно улучшений внешнего положения церкви, так и относительно возникавших некоторых затруднений между лицами. Кроме религиозных побуждений, им руководило здесь еще другое чувство: он никогда не забывал о возвышении значения русского имени на Востоке.

Между тем, как лета напечатлевали следы свои на его физическом составе, он продолжал трудиться и как будто не замечал их холодного, разрушительного к себе прикосновения. Душа его была полна одних и тех же благородных человечественных и общественных стремлений; он жил не одними воспоминаниями, как человек, которому будущность земная указывает уже одну цель - могилу; напротив, участию его не были чужды все современные движения ума человеческого, особенно ума русского.

Мы видели, как дороги всегда были ему интересы науки; но, как человек, вполне понимавший отношения науки к жизни, к живой мысли и живому человеческому слову, он в то же время глубоко уважал и интересы изящной словесности. Независимо от известной специальной наклонности, высокое образование его ума также, как и природное эстетическое чувство, делали его способным разуметь и ценить красоты литературных произведений, ознаменованных печатью истинного таланта.

Он знал притом, какое могущественное влияние оказывают они на образование общества, и как здраво воспитываемый и руководимый ими народный вкус может содействовать успехам всех возвышенных истин, следовательно и истин самой науки. Поэтому понятно, что он до последних дней своих питал теплое сочувствие к успехам изящной отечественной словесности. Всякое замечательное произведение в этом роде обращало на себя его внимание и радовало, если оно приносило честь русскому уму, вкусу и языку. Так, между прочим, он прочитал с особенным любопытством сочинение графа Толстого: «Война и мир».

Он отдавал полную справедливость художественному достоинству произведения - разнообразию, пластической представительности, блеску, движению, игре жизни выведенных автором на сцену образов и во многих местах мастерскому изложению. Но от верного взгляда его не скрылись и существенные недостатки пьесы; такова, между прочим, принятая автором взамен недостающей в целом основной идеи, философия, поучающая, что в истории человечества человек не играет никакой роли, что самая история какими-то неведомыми силами сплетается из событий о совсем готовая, как сеть, откуда-то накидывается на людей для уловления их и принесения в жертву всепоглощающему року, без признания и их заслуг, и их заблуждений.

Всем известны замечания Авраама Сергеевича по поводу сочинения графа Толстого. Но не эта недодуманная тощая философия побудила нашего академика выступить со своими возражениями. Её мог он и пропустить, как одну из ошибок, которых люди даровитые нередко подвергаются, когда захотят превзойти самих себя. Но его патриотическое сердце не могло снести равнодушно тех неправд и легкости, с какими автор «Войны и мира» отнесся к некоторым эпизодам достославной эпохи XII года.

Автор «Замечаний», вопреки ему возстановлявших историческую истину, имел утешение видеть полное сочувствие к ним со стороны людей просвещенных и хорошо знающих события того времени. Многие, полученный им от знакомых и незнакомых лиц, письма, с засвидетельствованием этого сочувствия, вполне вознаградили его за несвойственный ему полемический труд.

Страницы, написанные по поводу «Войны и мира», были последним печатным выражением его мыслей. Но в самое близкое к кончине время его вид ли постоянно погруженным в обычные его занятия служебный и научные. Болезнь, по-видимому неопасная, не могла отвлечь его от них. Скоро, однако, обнаружились зловещие признаки, встревожившие приближенных к нему.

Надлежало уступить роковой необходимости; не много дней провел он в ожидании последнего часа, который начал быстро к нему подвигаться. 23-го января он встретил этот час с полным сознанием и невозмутимым спокойствием духа, обращая угасающие взоры свои ко кресту Спасителя, где сосредоточивались лучшие помышления его прошедшего и чаяния будущего. Последние из слов, слышанных из уст его окружавшими его смертный одр не задолго до кончины, были выражением благоговейных чувствований благодарности к обожаемому им Государю, желавшему через посланного осведомиться о состоянии его здоровья.

Известно изречение, что об умерших не следует говорить ничего, кроме хорошего. Правило это неверно, если дело идет об исторической истине, где требуется сказать не то, что хотели бы, а только то, что должно. Но тем отраднее бывает для повествователя, обязанного ответственностью перед этой истиной то, когда в изображаемой им личности он может действительно найти опору для укрепления нашей веры в лучшие и благороднейшие силы человеческой природы.

Один из мудрецов древности сказал, что нет зрелища величественнее, как видеть человека праводушного, мужественно борющегося с враждебным роком. Мы можем к этому присоединить, что нет зрелища привлекательнее и утешительнее, как целая жизнь, из всех достоинств, отличающих человеческую природу, усвоившая себе преимущественно достоинство нравственное.

Такова, по истине, была жизнь лица, слабое изображение, которого теперь было предложено вашему, мм. гг., благосклонному вниманию. И это не был человек, живший только в самом себе - это был деятель общественный. Многие могли превосходить его в технике и практике текущих дел; но трудно представить себе благородную и высоко развитую личность, которой бы уступил он в честном исполнении всего, что разум, совесть и благо общества требовали от него, как долга. Главнейшею заслугой его было то, что, поставленный на одной из высших ступеней общественных, он чувствовал, мыслил, жил и трудился, как гражданин, достойный своего великого отечества.

* * *

1 Источниками для этого очерка служили: бумаги А.С. Норова, сообщенный автору племянником покойного В.П. Поливановым, также некоторые заметки и указания П.И. Саваитова; относительно же археографической комиссии - любопытная записка, составленная членом её А.Ф. Бычковым. Наконец более чем двадцатипятилетнее близкое знакомство автора с покойным дало ему возможность узнать многое о его деятельности и характере.

Авраам Сергеевич Норов: Биографический очерк, читанный в торжественном собрании Императорской Академии наук 29-го декабря, ординарным академиком А.В. Никитенко / Никитенко Александр Васильевич (1804 или 1805-1877). - С.-Петербург: В типографии Императорской Академии наук, ценз. 1870. - 40 с.

[img2]aHR0cHM6Ly9zdW45LTE4LnVzZXJhcGkuY29tL2M4NTgwMjQvdjg1ODAyNDUzNS80NmVkNS9UZTcweEFUYVE0OC5qcGc[/img2]

Андрей (Генрих Иоганн) Иванович Деньер. Портрет Авраама Сергеевича Норова, действительного тайного советника, члена Государственного совета. 1865. Бумага, фотопечать. 9,0 х 5,4 см.

В.М. Гуминский

Норов на Святой Земле

О причине, побудившей его отправиться на Святую землю, Авраам Сергеевич Норов высказался со всей откровенностью уже в самом начале книги. «Пройдя половину пути жизни, я узнал, что значит быть больным душою. Волнуемый каким-то внутренним беспокойством, я искал душевного приюта, жаждал утешений, нигде их не находил и был в положении человека, потерявшего путь и бродящего ощупью в темноте леса».

В 1834 г. ему исполнилось 39 лет. Позади была учеба в Университетском благородном пансионе, откуда, не кончив курса, но, сдав экзамены по военным наукам, он вышел юнкером в артиллерию. В 1812 г. гвардейский прапорщик А.С. Норов, командовавший полубатареей из двух пушек, был тяжело ранен и ему ампутировали по колено правую ногу (впоследствии арабы прозовут его «отцом деревяшки»). Однако, несмотря на инвалидность, он не оставляет военной службы и только в 1823 г., уже полковником, определяется к статским делам.

Все свободное время Норов продолжает отдавать литературе и истории, влечение к которым, по собственному признанию, испытывал с самого детства. Еще в 1816 г. публикуются его первые переводы из Вергилия и Горация, затем наступает очередь переводов с подлинников из Анакреона и из классической итальянской поэзии: Ф. Петрарка, Л. Ариосто, Т. Тассо. С особым чувством  Норов переводит Данте, ставшего одним из любимых поэтов.

Неслучайно, «Путешествию по Святой Земле в 1835 году» предпосланы в качестве эпиграфа начальные строки из «Божественной комедии» Тосканского Омира, как нельзя лучше отвечающие тогдашнему душевному состоянию автора: «Земную жизнь пройдя до половины…» и т. д. (пер. М. Лозинского). Их парафраз, по определению самого автора, и открывает «Путешествие по Святой земле». К слову сказать, Норов владел классическими и древнееврейским языками, а также английским, французским, немецким, итальянским (знал до тонкостей, включая, например, сицилийский диалект), испанским и некоторыми славянскими (чешским и лужицким).

По литературным пристрастиям Норов был скорее «классиком», чем «романтиком», предпочитавшим «французский театр» (Корнеля, Расина и др.) драматургии Шиллера и Гете. Однако вслед за Лагарпом он одним из первых начинает переводить и Андре Шенье, и эти переводы многими современниками признаются образцовыми. Столь же высокую оценку получают и некоторые оригинальные сочинения Норова, например, отрывки из обширной дидактической поэмы «Об астрономии», печатавшиеся еще в 1818-1823 г. в «Благонамеренном», «Вестнике Европы» и «Сыне Отечества».

В это время он становится действительным членом Вольного общества любителей словесности, наук и художеств и Вольного общества любителей российской словесности. Впоследствии Норов будет избран действительным членом Российской Академии наук по Отделению русского языка и словесности, Председателем Археографической комиссии, членом Русского географического и многих других отечественных и зарубежных научных собраний и обществ.

Тогда же Норов предался библиофильской страсти и с годами его книжное и рукописное собрание стало одним из лучших в России (16 тысяч экземпляров). Оно включает памятники XV-XIX вв., в том числе 155 инкунабул: редчайшее роскошное издание «Естественной истории» Плиния, первое иллюстрированное издание «Божественной комедии», представительную подборку первых и прижизненных изданий Дж. Бруно и Т. Кампаннелы и множество других раритетов. В составе библиотеки книги по археологии, философии, русской, всеобщей и церковной истории, лингвистике, математике, астрономии, греческие, византийские рукописи, автографы выдающихся русских и иностранных ученых, а также государственных деятелей.

После путешествия по Святой Земле в 1835 г. он стал собирать все, что было написано о Востоке. «Одно собрание сочинений, относящихся вообще к Востоку и, в особенности к Египту и Палестине, - писал биограф Норова, - составляет отдельную, единственную в своем роде по полноте своей и редкости изданий библиотеку, с которою, по свидетельству специалистов, едва ли может равняться какая-либо из публичных европейских библиотек». (Коллекция А.С. Норова ныне хранится в РГБ).

Свое собрание Норов активно пополняет во время заграничных путешествий. Первое он совершил в 1821-1822 гг., посетив Германию, Францию, Италию и Сицилию. О путевых впечатлениях молодой литератор рассказал в ряде очерков и стихотворений («Поездка в Овернью», «Литературный вечер в Риме», «Остров Нордерней. Послание к Д.П. Глебову» и др.), печатавшихся в различных русских периодических изданиях.

Его первой книгой стало «Путешествие по Сицилии в 1822 году» (ч. 1-2., СПб., 1828). В 1827 г. чиновника особых поручений при Министерстве внутренних дел А.С. Норова прикомандировали к адмиралу Д.Н. Сенявину, с которым он совершил два заграничных плавания, в частности, участвовал в проведении русских судов до Портсмута и обратно. В результате в «Литературной газете» Дельвига-Пушкина в 1830 г. появился норовский очерк «Прогулка в окрестностях Лондона» с указанием: «Виндзор августа 20 1827».

Норов вхож в литературные салоны обеих русских столиц, не принадлежа ни к какой литературной партии, он печатался в журналах и альманахах противоборствующих направлений, дружен с ведущими литераторами: В.А. Жуковским, О.М. Сомовым, И.И. Дмитриевым, П.А. Вяземским, О.И. Сенковским, близок с будущим славянофилом А.И. Кошелевым (с которым по матери состоял в родстве) и др. Пушкин, пользовавшийся его библиотекой для исторических изысканий, явно расположен к нему и обращается в письмах на «ты» – словом, «любезный полковник», «ученейший собеседник», «честный человек, отличающийся благородством и душевной теплотой», как будто всем пришелся по сердцу. Можно добавить, что современники едва ли не единодушно отмечали его внешнюю привлекательность и неизменный успех у представительниц слабого пола.

И, несмотря на все это, на вполне успешное восхождение по служебной лестнице в начале 30-х гг. XIX в. А.С. Норова явно настигает душевный кризис. Выход из него, судя по всему, он ищет в полном соответствии с девизом на гербе старинных дворян Норовых (известны с сер. XV в.): «Omnia si perdas animum servare memento», что можно перевести как: «Даже все потеряв, помни о спасении души». Глубокая, если можно так выразиться, фамильная религиозность совпала здесь с любознательностью или даже исследовательской пытливостью, обращенной к окружающему миру.

Однако продолжим прерванную цитату из авторского предисловия к «Путешествию по Святой земле в 1835 году»: «Мысль о путешествии в Святую Землю давно таилась во мне; я не чужд был любопытства видеть блестящий Восток; но Иерусалим утвердил мою решимость: утешение лобызать следы Спасителя мира на самых тех местах, где Он совершил тайну искупления человечества, заставило меня превозмочь многие препятствия».

8 августа 1834 г. действительный статский советник (с 1832 г.) А.С. Норов увольняется в отпуск «для поклонения Гробу Господню». В тексте официального документа следует и дополнительное указание: «При проезде через Александрию войти в непосредственное сношение с генеральным консулом полковником Дюгамелем о способах к выгоднейшему приобретению и доставлению из тех мест в Россию некоторых аптечных материалов и сделать по этому предмету подробный доклад» (с выдачей на расходы 3 тыс. рублей).

Это весьма любопытная деталь, свидетельствующая о существовании, по крайней мере, двухвековой репутации Египта как страны, изобилующей лекарственными травами и растениями. Дело в том, что паломник XVII в. Арсений Суханов также сообщал в своем «Проскинитарии» о покупке в Египте в «государеву аптеку» 130 золотников т. е. больше полукилограмма таинственного «андрагрыза» («мужского корня»?).

Но характерно и другое. Почти каждому русскому паломнику, занимающему определенное социальное положение, вне зависимости от личных побудительных причин его паломничества, давалось, в том или ином виде, и некое официальное (государственное, церковно-государственное и т. д.), более или менее значительное задание. И даже если таковых поручений у него не имелось - все равно на Ближнем Востоке к нему относились, прежде всего, как к представителю русского государства.

Так было и с предшественниками Авраама Норова, начиная, пожалуй, с самого первого русского литературного паломника - игумена Даниила, совершившего путешествие на Святую Землю в 1107 г. Ведь ничем другим нельзя объяснить тот прием, как сейчас бы сказали, на высшем государственном уровне, который оказал ему король Иерусалимский Болдуин I. Можно спорить о том, какого рода миссия была возложена на русского игумена (шла ли речь о возможном союзе с крестоносцами или именно здесь у Гроба Господня предполагалось разрешить внутриполитические проблемы Руси, внести высший порядок в междукняжеские отношения и т. д.), но суть дела от этого не меняется.

Точно так же знаменитый русский паломник XVI в. Трифон Коробейников входил в состав специального посольства, направленного царем Иоанном Васильевичем в 1583-1584 гг. в Иерусалим, Египет и на Афон для раздачи милостыни на помин души убиенного царевича Ивана. В 1593 г. Трифон Коробейников возглавил делегацию, отправленную теперь уже царем Феодором Иоанновичем в Царьград, Иерусалим и Антиохию с прямо противоположной целью: раздачей милостыни во здравие только родившейся царевны Феодосии.

Арсений Суханов направлялся в 1649 г. по указу царя Алексея Михайловича и благословению патриарха Иосифа в Иерусалим «для описания святых мест и греческих церковных чинов». Во время паломничества он «выспрашивал» патриарха Александрийского и других греческих иерархов о «некоих недоуметельных вещах», касающихся богослужебной практики, составил «чиновник или тактикон» «Како греки церковный чин и пение содержат», трактат «Прение с греками о вере» (изложение церковной дискуссии с Иерусалимским патриархом Паисием, в частности, о перстосложении). Такое задание объяснялось готовящейся церковной реформой в России.

В «Проскинитарии» Арсения Суханова просматривается и не столь очевидное: основная часть маршрута его путешествия пролегала по турецким владениям, и паломник подробнейшим образом описал многочисленные турецкие крепости и укрепления с точки зрения их фортификационных преимуществ и недостатков, словом, исполнил роль военного разведчика.

С похожей миссией в 1820 г. отправляется в Палестину и Грецию 2-й советник при русском посольстве в Константинополе Дмитрий Васильевич Дашков. Накануне греческого восстания 1821 г. ему было поручено собрать «обстоятельные сведения» о политической, военной, церковной ситуации в этих странах и в первую очередь в Иерусалиме, где предполагалось открыть русское консульство, а также как можно более подробно описать Храм Гроба Господня.

Для более наглядного выполнения последнего задания дипломату был придан в сопровождение художник, академик живописи М.Н. Воробьев, в обязанность которого «вменялось» «снять под величайшим секретом план храма Воскресения». Литературным итогом поездки стали очерки «Афонская гора. Отрывок из путешествия по Греции в 1820 году» и «Русские поклонники в Иерусалиме. Отрывок из путешествия по Греции и Палестине в 1820 г.», напечатанные в популярном альманахе «Северные цветы» (соответственно, на 1825 и 1826 гг.).

Между Д.В. Дашковым - первым русским литературным «поклонником» XIX в. и А.С. Норовым немало общего, хотя, конечно, Дашков был почти на семь лет старше. Как и Норов, он учился в Благородном пансионе при Императорском Московском университете, правда, курс закончил десятью годами ранее, к тому же с отличием. Оба счастливо соединяли успешную служебную деятельность (Дашков отличался преимущественно на юридическом и дипломатическом поприщах, став в 1832 г. министром юстиции) с литературными занятиями. Хотя, конечно, Дашков, особенно в литературе 1810-1820 гг., был гораздо более заметной фигурой, чем Норов.

Дашков - один из основателей знаменитого общества «Арзамас», куда входили В.А. Жуковский, А.С. Пушкин, К.Н. Батюшков, П.А. Вяземский и др. сторонники литературных и языковых карамзинских реформ. Он - известный критик, переводчик (его переводы из Палатинской антологии, свода древнегреческих и византийских эпиграмм, по сию пору многие считают непревзойденными), блестящий полемист, прославившийся памфлетами, направленными против консервативных литераторов, объединившихся в «Беседе любителей русского слова» (А.С. Шишков, Г.Р. Державин, А.А. Шаховской и др.).

К тому же он, как и Норов, принадлежал к числу ценителей античных и христианских древностей. И хотя поиски рукописей, осуществлявшиеся как в Константинополе, так на Афоне и в Палестине, не всегда были результативными, очерки им посвященные (например, «Известия о греческих и латинских рукописях в Серальской библиотеке» и «Еще несколько слов о Серальской библиотеке») и напечатанные в тех же «Северных цветах», неизменно привлекали внимание просвещенных читателей.

«Русские поклонники в Иерусалиме» - превосходный образец путевого очерка, написанного европейски образованным путешественником или, как сейчас бы сказали, интеллектуалом-энциклопедистом, свободно и к месту цитирующим по ходу дела на языке оригинала или в собственном переводе Вергилия и Мильтона, Петрарку и Шатобриана, Иосифа Флавия и Гиббона.

При необходимости Дашков обращался к древнегреческому языку или латыни, к древнейшим итинерариям (например, к «Бордосскому путнику» 333 г.) и проскинитариям (например, к греческому Проскинитарию VI в., напечатанному в Вене в 1787 г.) или к новейшей географической литературе (от Ж.Б. Данвиля и К. Риттера до Г. Маундреля и доктора Аврамиотти). При этом он не забывал и об отечественной истории: цитировал ответ царя Иоанна Васильевича иезуиту Поссевино, ссылался на русских паломников-богомольцев нового времени, выделяя среди них В.Г. Григоровича-Барского.

Небольшой очерк Дашкова насыщен разнообразной (исторической, географической и т. д.) информацией, его текст испещрен многочисленными разноязычными ссылками на первоисточники и специальные исследования. Просвещенный поклонник свободно ориентировался в политической обстановке на Ближнем Востоке, во многосложных взаимоотношениях представителей различных христианских исповеданий в Иерусалиме, трезво оценивал «мнимую терпимость» турецких властей, столкновения с которыми он не избежал и сам во время кровавой расправы турок над греками в 1821 г. в Константинополе (в числе прочих казнили патриарха Григория) - только вмешательство русского дипломата спасло тогда от гибели десятки греческих семейств.

Вот характерный пассаж из путевого очерка Д.В. Дашкова, вполне демонстрирующий и литературный стиль, и авторское отношение к «loca sancta»: «Около полудня, утомленные зноем, мы поднялись на высоту и увидели перед собою ряд зубчатых стен и башен, не окруженных ни предместиями, ни разбросанными хижинами и как бы подвигнутых среди пустыни. При первом взгляде на сии древние стены - город Давида, Ирода и Готфреда – тысячи воспоминаний, одно другого живее, одно другого священнее, теснятся в душу. Пусть холодные умы смеются над восторгами поклонников! Здесь, у подошвы Сиона, всяк христианин, всяк верующий, кто только сохранил жар в сердце и любовь к великому!».

«Русские поклонники» Д.В. Дашкова стали своеобразной точкой отсчета для «Путешествия ко Святым местам в 1830 году» А.Н. Муравьева. Неслучайно Пушкин сразу же вспомнил, не называя его по имени, «другого русского путешественника», т. е. Дашкова (и процитировал последнее предложение из приведенного нами фрагмента) в своей начатой, но так и не законченной рецензии на эту книгу.

Муравьев молод (в 1830 г. ему 24 года), но уже хорошо известен в московских литературных кругах, особенно в салоне З.А. Волконской. Здесь во второй половине 1820-х гг., по воспоминаниям современников, сложилось даже нечто вроде культа юного таланта, которому покровительствовала сама хозяйка салона (его дальняя родственница). И здесь же этот молодой человек «исполинского роста и приятной наружности», к тому же склонный к позерству, стал объектом града едких эпиграмм, начиная с эпиграмм Пушкина («Лук звенит, стрела трепещет») и Боратынского («Убог умом, но не убог задором»). Ко всему прочему Боратынский напечатал вежливую по форме, но убийственную по содержанию рецензию на стихотворный сборник Муравьева «Таврида» (М., 1827), так и оставшийся у него единственным.

Неудача на поэтическом поприще не обескуражила честолюбивого юношу, который отправляется к театру военных действий (в 1828-1829 гг. шла русско-турецкая война) в качестве сотрудника дипломатической канцелярии штаба русской армии. По окончании войны, «во время переговоров, среди торжествующего нашего стана, в виду смятенного Константинополя… молодой поэт думал о ключах Св. Храма, о Иерусалиме, ныне забытых христианскою Европою…

Ему представилась возможность исполнить давнее желание сердца, любимую мечту отрочества» (Пушкин). У Муравьева состоялся разговор на эту тему с главнокомандующим армии победителей И.И. Дибичем. В результате через того (Пушкин в рецензии почему-то называет его генералом, Муравьев в пересказе разговора в «Путешествии» графом и фельдмаршалом) было получено высочайшее соизволение и средства на путешествие, в которое Муравьев и отправился в декабре 1829 г. через Константинополь, Александрию, Каир и т. д.

По точному замечанию современного исследователя, именно «на Востоке Муравьев обрел подлинное свое призвание, нашел для себя благодатную творческую нишу - рыцарь и певец Святой Земли». Следует заметить, что это был преимущественно Восток, по-прежнему находившийся под властью Высокой Порты. Но «никогда дотоле имя наше не было в такой силе и славе на Востоке», - подчеркивает Муравьев и добавляет, что даже «Царьград в 1830 году имел вид только южной столицы России»: «казалось... во дворце посольства русского решались судьбы империи Оттоманской».

К этому же ощущению, не без вполне понятного удовлетворения Муравьев постоянно возвращается и на Святой Земле, в Иерусалиме: «Странные и нелепые слухи разнеслись в городе о моем прибытии. Говорили, что я начальник сильного отряда, посланного для завоевания Святого Града и что 10000 русских придут вслед за мной из Эрзрума или пристанут на кораблях у Акры….

Главным источником сих толков был искони распространенный на Востоке страх имени  русского, умноженный теперь славой наших побед над Портой. Мнение, что мы завоюем некогда Иерусалим… сильно вкоренено в народе…» Русскому паломнику, безусловно, приятно осознавать себя представителем столь могущественной державы, и он с удовольствием рассказывает о своих взаимоотношениях с турецкими властями.

Так, по приезде в Иерусалим Муравьев отправляет переводчика к градоначальнику с поручением «непременно вызвать его для свидания со мной». И хотя дело происходило вечером и «мусселим» «уже удалился в свой гарем», но благочестивый паломник предполагал следующий день «исключительно посвятить на поклонение Святым местам» и не собирался ждать. «Мусселим принял меня во всем блеске своего двора», - торжествующе заключает он. И тут же выговаривает сопровождавшему его греческому старцу-архимандриту «за рабское его обращение с мусселимом». В ответ тот извиняется «обычаем и бременем ига» и замечает: «Придите оградить нас правами… и мы облобызаем милующую десницу вашу!»

«Я не искатель древностей и не с такой целью предпринял странствие… - замечает автор «Путешествия ко Святым местам» и добавляет, - но я не умолчу о тех впечатлениях, которые произвели на мое сердце знаменитые развалины….». Далее следует уместное обобщение: «У каждого свои чувства, свой образ мыслей, и потому может встретиться что-нибудь новое и занимательное в их излиянии при зрелище памятников великих, от времени до времени посещаемых любопытными разного племени и века».

И его книга действительно является в первую очередь путевыми впечатлениями человека со своими стереотипами восприятия (прежде всего романтического), критериями и оценками происходящего, которые он готов навязывать окружающим, порой не считаясь с реальным положением дел и т. п. «Излияния» возвышенных чувств занимают в «Путешествии» Муравьева весьма заметное место и часто за усложненными перифразами, риторическими восклицаниями, расхожей романтической образностью современному читателю трудно увидеть искреннюю религиозность - а она здесь, безусловно, присутствует, но сильно «затуманенная» литературными претензиями молодого автора.

У него свои, вполне сформировавшиеся вкусы и пристрастия, касающиеся сферы изящного, и путешественник говорит о «тяжком зодчестве» византийцев, а в связи со Святой Софией вспоминает и «мрак наших древних, тяжелых соборов». И тут же не может удержаться от восклицания: «Неужели зодчество византийцев… не могло ничего воздвигнуть для жилища вельмож, кроме безобразных домов, которыми наполнен Константинополь, когда в то же время Запад славился своими замками и дворцами?»

Так же он судит о напевах в греческой церкви, которые составляют «один из чувствительных ее недостатков», и досадует, что «жители Востока совершенно не постигают гармонии нашей, по образованию ли своего уха, или по невежеству». Достается от него и самим священнослужителям, привыкшим «более видеть в церкви дом свой, нежели храм» и т. д. и т. п.

Нередко паломника охватывает разочарование: высокие, поэтические представления о том или ином знаменитом месте вблизи разбиваются о суровую действительность. Так было в Галате, Царьграде: «Хотите еще более разочарования? - на быстром челноке переплывите в самый Царьград, о котором столько гласит молва, и что же первое вам представится? - смрадные неправильные переулки…» и т. д. Так было и в Иерусалиме (интересно, что именно на этом месте обрывается пересказ «Путешествия ко Святым местам» в незаконченной рецензии Пушкина: «Он не останавливается, он спешит… наконец с высоты вдруг видит Иерусалим…»).

Но обратимся к описанию Иерусалима самого Муравьева - одному из самых точных и выразительных во всей книге: «Он вдруг, как бы из-под земли, является смятенным глазам на скате той самой горы, по площади коей пролегала трудная стезя; весь и внезапно восстает он в полной красе... так, как он всегда рисуется воображению, со всеми своими бойницами и вратами. Гора Елеонская в ярких лучах вечера и пустыня Мертвого моря в туманах ограничивали за ним священный горизонт, и я стоял в безмолвном восторге, теряясь в ужасе воспоминаний!.. Я въехал в город, взглянул окрест себя, и очарование исчезло. Так достиг я Иерусалима…»

И вольно было Пушкину в рецензии представлять автора «Путешествия» «смиренным христианином... простодушным крестоносцем, жаждущим повергнуться во прах пред гробом Христа Спасителя». Именно у Гроба Господня в Великую пятницу Муравьев, не задумываясь, зовет турецкую стражу, чтобы водворить спокойствие в толпе «шумных поклонников веры православной, но состоявших большею частью из полудиких арабов».

Раздраженный Муравьев добавляет: «Но сия великая утреня, поражающая погребальным торжеством в православной родине, не произвела в душе моей желанного впечатления на первобытном своем поприще... Величественные ее обряды искажены были нестройными хорами и бесчувственностью грубой толпы». На следующий день в Великую субботу «смиренный христианин» схватил одного из своих единоверцев-арабов и «хотел повлечь на суд мусселима; стражи, увидя меня посреди буйной толпы, поспешили ко мне на помощь и снова водворили порядок».

Но было поздно: русский паломник «решился в самый великий день Страстной недели оставить Храм, ибо не мог быть равнодушным»: очередной раз «разочарованный в самых сладких и высоких впечатлениях души», он «с разбитым сердцем исторгся из воскресного Храма Христова, где уже не было более места для христианина».

«Путешествие ко Святым местам в 1830 году» (СПб., 1832) А.Н. Муравьева имело оглушительный успех и было сразу же переиздано в 1833 и 1835 гг., а затем в 1840 и 1848 гг. Критика восторженно приветствовала появление «русского Шатобриана» (автора знаменитого «Путешествия из Парижа в Иерусалим… и обратно из Иерусалима в Париж», 1811).

Некоторые отзывы замечательны по тем представлениям о литературе, посвященной религиозной проблематике, которые сложились в русском (светском) обществе. Например, критику «Отечественных записок» язык «Путешествия» «мог бы показаться изысканным и напыщенным, если бы он выражал собой предмет обыкновенный, житейский или выходящий из сферы религиозной». А вот у Муравьева «язык в высшей степени приличный своему предмету».

Сам Муравьев, все более осознавая значительность такого успеха, не только для себя как современного автора, но и для будущих путей развития отечественной словесности, торопится «закрепить» свое произведение в определенной литературной и культурной традиции. Так в третьем издании «Путешествия» в качестве вступительной статьи появляется обстоятельный «Обзор русских путешествий в Святую Землю». Он включает рассмотрение полутора десятков памятников русской паломнической литературы (XII-XIX вв.), от «Хождения» игумена Даниила до «Русских поклонников» Д.В. Дашкова.

Кстати сказать, первым, кто опубликовал «Хождение» игумена Даниила, был, судя по всему, Н.М. Карамзин. В примечаниях к т. II, главе VI «Истории Государства Российского» он его отчасти пересказал, отчасти привел обширные выдержки: о короле «Балдвине», о чуде сошествия Св. Огня в Великую субботу и др. Древнерусские хождения Муравьев также цитирует и пересказывает либо по немногочисленным в то время публикациям, либо по рукописям. Это, так сказать, православная опора «Путешествия».

В приложении к этому же изданию книги, автор которой, как известно, и сам был посвящен в рыцарей Св. Гроба, помещаются две статьи: «Орден рыцарей Святого Гроба» и «О обрядах, с какими посвящают рыцаря Святого Гроба, когда он лично присутствует». Это соответственно католическая подпорка «простодушного крестоносца».

Но как бы то ни было, правда состоит в том, что «Путешествие» действительно «есть одна из тех книг, которые делают переворот в литературе и начинают собою ее новую, живую эпоху». Муравьев на склоне лет, уже будучи автором огромного количества книг «церковного содержания», так определил свои творческие заслуги: «Я, можно сказать, создал церковную литературу нашу, потому что первый облек в доступные для светских людей формы все самые щекотливые предметы богословские…»

Или, по более емкой характеристике А.С. Стурдзы, призвание Муравьева заключалось в том, «чтобы сблизить и сроднить на Руси изящную словесность с духовною». Но, оставляя в стороне споры, чтó принесло русской литературе и православной церкви муравьевское «церковно-беллетристическое» (Н.А. Хохлова) направление, вспомним о трагических неудачах на, казалось бы, том же самом пути, постигшие писателей, гораздо более значительных, чем автор «Путешествия ко Святым местам», например, Гоголя с его «Выбранными местами из переписки с друзьями».

Между «путешествиями» трех русских поклонников или паломников первой половины XIX в. много общего. Это, естественно, объясняется тем, что все трое были современниками, принадлежали, в сущности, одной эпохе (при всей разнице в возрасте), были европейски образованными людьми, знавшими немало языков и читавшими одни и те же книги. К тому же наши путешественники нередко ссылались в своих произведениях на одних и тех же популярных в их время авторов (например, того же Шатобриана). Были они и сами в большей или меньшей степени писателями и государственными деятелями, оставившими свой след в истории России и русской литературы.

Но, конечно же, главным объединяющим началом их «путешествий» являлось еще и то, что все трое побывали в одном и том же уголке земли, называемом Святая Земля, с общей разницей всего в пятнадцать лет. В это время русская литература пытается восстановить связь времен, вернуть утраченные маршруты: основная дорога русских путешественников, начиная с петровского времени, как известно, пролегала на Запад.

Литература не могла не последовать за ними и «Письма русского путешественника» Карамзина с блеском закрепили в ней это направление в полном объеме (хотя, конечно, и Карамзин опирался на достаточно развитую литературную традицию, начиная с «Хождения на Ферраро-Флорентийский Собор»). Европа становится для России по позднейшей стихотворной формуле А.С. Хомякова «страной святых чудес»: сюда едут поклониться достижениям культуры и цивилизации, встретиться с знаменитыми писателями, учеными, политическими и общественными деятелями.

Но и Карамзин, в конце концов, обратился к отечественной истории, а Пушкин, оценивая его заслуги, совсем неслучайно прибегнул к «географической» параллели: «Древняя Россия, казалось, найдена Карамзиным, как Америка Колумбом». И хотя традиция описания паломничеств на Святую Землю не прерывалась в России не в петровское время, не позже, она все более вытеснялась на периферию литературного процесса. Но постепенно менялось и самосознание русского общества, оно пыталось вновь развернуться во времени и пространстве: споры о роли России в мировом историческом процессе и о будущих путях ее развития («Философические письма» П.Я. Чаадаева и др.) становятся все более актуальными именно в эту эпоху.

Наступало время вспомнить (в политике,  литературе и т. д.) и о традиционном паломническом маршруте на Ближний Восток. Во всех европейских кабинетах обсуждались слова, сказанные вскоре после восшествия на престол Николаем I чрезвычайному французскому послу графу Э. Сен-При: «Брат мой завещал мне крайне важные дела, и самое важное из всех: восточное дело…»

Неслучайно государь подчеркнул преемственность своей восточной политики по отношению к Александру I, по указу которого отправился в 1820 г. на Святую Землю Д.В. Дашков. Неслучайно и сам Николай I оказал заочную (но, впрочем, и финансовую) поддержку А.Н. Муравьеву в его намерении посетить Палестину, а 22 апреля 1830 г. дал аудиенцию другому паломнику, «именовавшемуся прежде пострижения Стефаном», и полностью одобрил его «смиренное желание» «быть в местах освященных».

Дашков, Муравьев и Норов видели одни и те же горы, пустыни, храмы, порой встречали одних и тех же людей. Так, все трое сталкивались в Иудейских горах c «грозой поклонников», легендарным палестинским разбойником шейхом Абу Гошем и рассказали об этих встречах в своих произведениях (впрочем, Абу Гоша описывали и последующие русские путешественики: К.М. Базили, Н.В. Адлерберг и др.). Муравьев и Норов были приняты знаменитым правителем Египта Мегметом Али, так как маршруты их путешествий частично совпадали: оба по пути в Святую Землю побывали в Египте и т. д.

Но еще в большей степени эти «путешествия» первой половины XIX в. отличаются друг от друга, также как отличались и их авторы. Если Д.В. Дашков представляется нам, в первую очередь, дипломатом и писателем-эрудитом, А.Н. Муравьев (вопреки мнению Пушкина), прежде всего поэтом-романтиком, а уже потом паломником, то А.С. Норов - это ученый паломник, для которого главное - найти на Святой Земле ответы на вопросы, волнующие его как исследователя и православного человека. Характерно в этом смысле, что Дашков, вообще, ни разу не цитирует Священного Писания, Муравьев чаще всего цитирует в собственном «поэтическом» переложении, Норов - только по-церковнославянски.

В предисловии к своему путешествию, рассказав о его маршруте (Вена, Триест, Египет) и об изменениях в нем, вызванных свирепствовавшей тогда в Египте чумой, Норов указал: «Я должен был спуститься по Нилу в Дамьят - единственный город Египта, бывший тогда свободным от чумы». И добавил слова, по сию пору поражающие своей искренностью и сдержанной болью: «Отсюда начинается мое путешествие по Святой Земле, которое я издаю особенно потому, что оно было моею целью и что это утешает мое сердце».

«Бесспорно лучшее описание Святой земли, которое существует в русской литературе», - так оценил «Путешествие на Святую Землю в 1835 году» А.С. Норова В.Н. Хитрово.

Научную цель, которую Норов преследовал в своей книге, он определил уже на ее первых страницах: «География и топография Палестины в сравнительном отношении к тексту Священного Писания, доселе еще мало объяснены очевидцами». Древнерусские паломники, говоря о себе, употребляли, наверное, более выразительное слово: «самовидцы» и уточняли, как игумен Даниил: «Исписах все, еже видех очима своима грешныма».

Норов не забыл упомянуть об этих своих предшественниках: «Большое число древних путешественников имели в предмете описание одних святынь». Иначе говоря, русский ученый путешественник очень точно охарактеризовал тот этап развития паломнической литературы, который в современной науке о христианских древностях называют «периодом поклонения, или донаучным периодом, когда стимулом для изучения древностей являлось отношение к ним как к реликвиям». «Каталог реликвий», «инвентарь достопримечательностей» – эти термины сегодня постоянно употребляются применительно к древнерусским хождениям (К.-Д. Зееман, И.А. Шалина и т. д.).

Сам Норов принадлежал уже к следующему этапу становления церковной археологии, «на знамени которого… - по словам Л.А. Беляева, - могли бы написать одно слово, идентификация». По определению современного историка, свою главную задачу исследователи Святой Земли конца XVIII - первой половины XIX вв. «видят в отождествлении мест событий, описанных в Библии (городов и селений, рек, гор и урочищ) - с реальными местностями Востока». Ученый находит в «этом много общего с тем подходом, который позже приложит Шлиман к поэмам Гомера, - но речь о необходимости подтверждения Библии как исторического источника пока не идет, поскольку принятие Священной истории как достоверной оставалось всеобщим».

С последним утверждением полностью согласился бы и Норов. Более того, перечислив все источники, которые он использовал в работе над своим паломничеством (а это труды крупнейших западных историков и географов, а также записки «очевидцев», побывавших в Палестине, включая и «Путешествие» А.Н. Муравьева) он заметил: «Я тогда только пользовался указаниями путешественников, когда находил на месте их показания сходными с текстом Библии». И заключил: «Библия есть вернейший путеводитель по Святой Земле, и я считаю себя счастливым, что по большей части имел при себе во время пути только одну Библию».

И буквально с первых страниц «Путешествия» Норова читатель погружается в атмосферу напряженного и увлекательного диалога ученого автора с текстами Священного Писания. В этот диалог постепенно втягиваются античные историки и географы (Геродот, Страбон и др.), другие путешественники и исследователи, современность с ее цивилизаторской деятельностью (преобразования Мегмета Али), а также море, острова, пустыня, меняющиеся русла рек и берегов озер, небо, горы, развалины «преждебывших» городов и селений и даже спутники путешественника, его проводники и охрана. Вот два старшины бедуинов, приданных в сопровождение русского путешественника местным пашою.

«Колоссальный рост моих проводников, - отмечает Норов, - потомков Енаковых, обращал невольно мое внимание; теперь, как и в древности, физическая сила присваивает себе власть посреди диких племен жителей пустыни». Это пока только скрытая отсылка к библейскому тексту, вероятно, в силу его общеизвестности. Но мы вспомним по книге Чисел (13, 18-33) рассказ о том, как Моисей послал «мужей» «соглядать землю Ханаанску» и, вернувшись, те испуганно сообщили, что в земле той живут «исполины, сыны Енаковы, и бехом пред ними яко прузи (саранча. - В.Г.)…». В числе потомков этих «мужей превысоциих» называют библейского Голиафа и т. д.

А вот и прямое обращение к проклятиям ветхозаветных пророков. Описывая озеро Мензале, затопившее когда-то «плодоносную равнину, где процветали» упоминающиеся в Библии египетские города, Норов указывает: «Наводнение этой страны объясняли разными предположениями, но никто, кажется, не заметил страшного пророчества Иезекииля». И далее следует пространная цитата из Книги этого пророка (30, 13-19), в самом деле, удивительно соответствующая той картине разрушения, которая предстала перед глазами путешественника: «Сия, глаголет Адонаи Господь: погублю кумиры и испражню вельможи… и старейшины от земли Египетския и не будут к тому!..» и т. д.

Совпадения касаются даже деталей ландшафта. Иезекииль предрекал: «И в Диасполе будет расселина и разлиются воды». Море действительно «ворвалось в землю Египетскую противу Диосполиса», - комментирует слова пророка Норов и приводит последующее название этого «разрыва»: «устье Мендезийское».

Норова поражает картина лежащих между холмов «великолепных развалин» египетского Цоана: «Там царственный женский колосс из черного гранита, с челом, исполненным думы, повержен среди прекрасных колонн; далее три великолепные гранитные обелиска разметаны в разные стороны; один из них, более уцелевший и самый огромный, переломлен как меч! Здесь был форум…». Путешественник продолжает: «Развернем книги Пророков посреди поверженных кумиров, над обломками этих обелисков, одетых мистическими иероглифами. Вот глаголы Исаии…». Следует цитата из Исаии.

Мощная образность ветхозаветных пророков словно на глазах путешественника сметала с лица земли когда-то процветающие города и селения и заставляла прийти к неизбежному выводу: «Не одна история являет нам полное исполнение пророчеств; сама природа свидетельствует вечную истину. Пройденный нами путь показывает море, поглотившее землю порабощения Израиля; многие рукава Нила исчезли, а другие смешались с горькими хлябями моря…»

И тут опять цитируется Исаия (19, 5): «Египтяне испиют воду яже при море, а река оскудеет». Затем автор вновь возвращается к бедственному состоянию окружающей природы: «Вся окрестность Цоана и других древних городов нижнего Египта… превратилась в бесплодную пустыню; трава иссохла от серных и соляных частиц моря, а остальная часть земли обратилась в болото… Исчез самый папирус, который передавал векам мудрость египетскую, и последние предания жрецов Изиды и Озириса поглощены пламенем Омара в Александрии».

Тема сбывшихся апокалиптических пророчеств (пожар Александрийской библиотеки и т. д.) и, вообще, мировых катастроф, катаклизмов станет одной из основных не только в «Путешествии по Святой Земле в 1835 году», но и во всем творчестве Норова. К ней он обратится, например, в книге «Путешествие к семи церквам, упоминаемым в Апокалипсисе» (СПб., 1847) и в «Исследовании об Атлантиде», опубликованном в 1854 г. Подобный интерес явно не был случайным и во многом определялся биографией писателя и его эпохой. А ее, без всякого сомнения, можно назвать апокалиптичной.

Революция 1789 г., смена христианского календаря, террор, реки крови, поднимающаяся из безвестности фигура «серого капрала», словно по мановению волшебной палочки превращающегося в «императора Вселенной», несущего на себе отпечаток «звериного числа», - вот ее некоторые составляющие. А еще были непрерывные войны, когда многотысячные армии пересекали европейский континент в разных направлениях и устремлялись в пустыни Египта и снега России, оставляя после себя горы трупов и разрушенные города, пожар Москвы, Священный союз и многое другое.

Казалось, начинают сбываться ветхозаветные пророчества и «Откровение апостола Иоанна Богослова» претворяется в жизнь. Святейший Синод в 1806 г. объявляет Наполеона предтечей антихриста, но «ангел Александр» вместе с «князем Михаилом» сокрушают его чудовищные планы, после чего следует договор о Священном союзе, названный современниками «Апокалипсисом дипломатии» и т. п.

Эсхатологическая тема в том или ином виде заявит о себе и в русской литературе у Пушкина, Гоголя и др. И, конечно, для непосредственного участника этих событий она приобретет особый смысл, все более раскрывающийся перед ним, по мере того как ученый все глубже погружался в историю, а путешественник буквально на каждом шагу встречал подтверждение древних предостережений.

Но цель его странствия еще не достигнута. «Поднимаясь с горы на гору, я был в беспрестанном ожидании открыть Иерусалим, но горы все вставали передо мною, переменив прежнюю оттенку свою на красноватую. «Горы окрест его», - сказал Давид, говоря о Иерусалиме. Я начал приходить в уныние, что не увижу Святого города при свете дня; далеко опередил я своих спутников; в самое это время встретился мне прохожий араб - и, конечно, пораженный написанным на лице моем грустным нетерпением, поравнявшись со мною, закричал мне: «бедри! бедри!» (скоро! скоро!). Такое предведенье поразило меня удивлением: я ему сказал все, что я знал по-арабски нежного, за радостное известие. Я поднимался на высоту, - вдруг предстал Иерусалим! Я кинул повода лошади и бросился на землю…»

Святая Земля в книге Норова - это величественный Храм Гроба Господня и «первая молитва за давших мне жизнь и за близких сердцу моему», подробное описание каждой пяди Святого града, всех его священных реликвий и памятных мест, тщательно сверяемое по текстам Священного Писания и другим древним и новым источникам. Это скорбь оттого, что «Святилища Господа» находятся под властью неверных, но и понимание (в отличие от А.Н. Муравьева) провиденциального смысла происшедшего. «Но христиане не должны смущаться, что такие великие святыни находятся в уничижении языческом. Спаситель мира, повергнув Себя на земле всем страданиям человеческим, оставил и святыни Свои под теми же законами природы, которым подвергалось Его Божественное тело».

Это «пастушеский Вифлеем, забытый в горных ущельях Назарет, разбросанные груды городов израильских», Иордан, сидя на берегу которого «под навесом густых ив и тамаринов и глядя то на ясное небо, то на бег Иордана», путешественник читал «первую главу Евангелия от Св. Марка и подобную ей главу Св. Иоанна», и т. д. и т. п.

Затем будет возвращение на родину, издание новых книг, в частности, дополняющих, а по времени и своему маршруту предваряющих «Путешествие по Святой Земле» «Путешествий по Египту и Нубии в 1834-1835 гг.» (СПб., 1840), участие в полемике вокруг знаменитого Синайского кодекса IV в. («Защита Синайской рукописи Библии от нападений о. архимандрита Порфирия Успенского», СПб., 1863), статья по поводу «Войны и мира» Л.Н. Толстого («Война и мир (1805-1812). С исторической точки зрения и по воспоминаниям современника», 1868). Будет и продолжение служебной карьеры: в 1854 г. Норов станет министром народного просвещения, а затем членом Государственного Совета. Будет женитьба на Варваре Егоровне Паниной, рождение и ранняя смерть троих детей.

Он вернется на Святую Землю в 1861 г. В предисловии к книге «Иерусалим и Синай. Записки второго путешествия на Восток» (СПб., 1879), вышедшей под редакцией В.Н. Хитрово, Норов написал: «Читатель не узнает уже во мне того самого путешественника, который предавал ему все впечатления пути своего, связывая их с памятью былого. Все изменилось в глазах моих…». Эта книга увидела свет уже после смерти автора.

Авраам Сергеевич Норов умер 23 января 1869 г. и похоронен в Голицынской церкви по имя архистратига Михаила Сергиевой пустыни в Санкт-Петербурге.

Покидая Святую Землю, путешественник чувствовал «то же, что чувствовали Апостолы, когда Иисус вознесся при их глазах на небо, - когда светлое облако взяло Его из виду их! Как бы слышится голос Ангела: «Мужи Галилейские, что вы стоите и смотрите на небо? Сей Иисус вознесшийся на небо, придет таким же образом, как вы видели Его восходящим на небо»! Сладостен этот голос небесного жителя: - да утешит он грусть каждого христианина покидающего землю, где совершилось его искупление, - землю, в которой он видит свою родину не по плоти, а по духу!»