[img2]aHR0cHM6Ly9zdW45LTQzLnVzZXJhcGkuY29tL2M4NTg0MjAvdjg1ODQyMDY2Ny81ZTM1NC96YnNlYm1mcG9qOC5qcGc[/img2]
Николай Романович Ребиндер с женой Александрой Сергеевной, рожд. Трубецкой (сидит слева) и дочерью от первого брака Надеждой. «Фотоателье А. Хлапонина». Киев. 1857.
1858 год
Перевод Николая Романовича по службе в Одессу и последовавший за этим переезд его семьи.
В начале года Сергей Петрович все чаще выражает беспокойство о здоровье Александры. Он пишет Зинаиде 18/30 марта:
«Сегодня Сашенькины именины, и не думаю, чтоб она нынче могла писать к тебе, Зинуша. В здоровье ее перемены нет, кашель от нее не отстает, хотя и бывают дни, что она почти совсем не кашляет. На днях ей советовали прожить лето в Крыму и пить там кумыс. Николай Романович говорит, что два месяца он мог бы с нею там прожить; я бы охотно прожил там с нею остальное время, сколько ей нужно бы было, но как это выполнить, придумать еще не умею: детям надобно быть в Киеве в августе, хорошо еще, если Николай Романович будет тут же и можно будет оставить их у него, а если он будет в разъездах, то оставить не на кого. Если б Саша могла не скучать и не беспокоиться по отсутствующим, то я уверен, что перемена воздуха и жительство на южном берегу принесло бы ей пользу. А без спокойствия духа и пользы большой быть не может. Дети ее здоровы, Катя делается мила; нынче она уже и мне смеется и радуется и очень любит, когда я беру ее на руки и заставляю скакать»38.
И позднее, в письме от 29 марта/10 апреля, добавляет:
«Дети Сашины совсем сдружились со своей немкой, и Сережа лепечет уже по-немецки, а когда меньше. Она их учит немецким стихам и русским басням, которые они оба поют нараспев. Катя делается очень мила. Саша же сама все не может разделаться с кашлем; толковали было о том, чтоб ей поехать на лето в Крым, только мне кажется, что это не состоится; ехать со всем домом на 3 или 4 месяца почти невозможно, особенно в неизвестности, найдешь ли там удобное помещение, а ехать одной с Катей и оставить на все время мальчуганов своих трудно ей решиться, и потому, думаю, кончится тем, что они лето проведут в окружностях Киева»39.
Весной у Александры появляются подозрения на новую беременность, о чем пишет Сергей Петрович Свербеевым 5 апреля:
«Здоровье наше общее как было, так и есть, погода у нас изменчивая, все еще дышит холодом, мальчики Сашины ходят прогуливаться ежедневно, а она, Саша, не выезжает, ей советуют дождаться теплого дуновения, чтоб не усилить кашель, который хотя несколько уменьшился, но все ее беспокоит. Он и нас всех беспокоит тем, что нельзя ожидать, чтоб он прекратился во время беременности, которую она, вопреки мнению своего мужа, полагает наверное. Мне это состояние очень не нравится, оно предпочтительно пред всеми прочими причинами и удерживает ее от поездки в Крым, которую ей советовали врачи. Если б этого не было, то я надеюсь, что я мог уговорить их ехать туда или даже на молочные воды к меннонитам, где можно пользоваться хорошим кумысом, приготовляемым ногайцами. Решено, кажется, что она проведет лето среди соснового леса в 27 верстах от города»40.
Николая Романовича не отпускали заботы о своей работе и репутации, которые все еще были в опасности после студенческих волнений. 18 апреля А.В. Никитенко пишет:
«Вследствие моей телеграфной депеши сегодня из Киева явился ко мне Н.Р. Ребиндер. Он приехал объясниться с новым министром и подать в отставку тотчас, если ему покажется, что на него смотрят не совсем благосклонно. Что будешь делать с этим благородным, умным, просвещенным, но нетерпеливым и раздражительным человеком. От первого случая, который не по нем, он становится на дыбы, прячется в себя и начинает желчные филиппики против всей вселенной. Я старался его успокоить и направить на более мирные и кроткие размышления» 41.
Доподлинно неизвестно, чем закончился этот разговор. Известно только, что либо по этой же причине, либо по какой-то иной в августе 1858 г. Николая Романовича по службе перевели в Одессу, о чем пишет Сергей Петрович Зинаиде 9 августа:
«Николай Романович переменился местом с Пироговым, и потому Саша уже возвратилась в Киев, и у них уже происходит продажа излишних вещей и укладка нужных для переезда на новое место. Я также не замедлю оставить Киев, а из Одессы думаю с Сашей поехать в Крым, ей советуют пользоваться там виноградом»42.
Александра вместе с мужем и детьми выехала из Киева чуть раньше Сергея Петровича, предварительно уладив все формальности, связанные с переездом. Она пишет Н.Д. Свербееву 20 сентября:
«Очень благодарю вас, добрый Nиколай Дмитриевич, за письмо ваше от 4 сентября. Я получила его уже в Одессе, куда мы прибыли 29 августа. В эти три недели мы устроились настолько, насколько это необходимо, чтобы прожить в зиму; что будет впереди, не знаю; только как бы ни была прилична Одесса, она до того дорога, что я не понимаю, возможно ли долго здесь оставаться. Все, решительно все вдвое дороже Киева, а там все жалуются на дороговизну.
Читая письмо ваше, трудно не согласиться с вами насчет переселения за границу; муж мой только об этом и мечтает; эта мысль уже давно его преследует; но и тут нужны деньги, а где их взять? Да и что было бы с Папенькой, если бы мы все бросили его; <…> в его года это должно быть очень тяжело. Жить же одному, с Ваней, тоскливо. Он уже выехал из Киева и несколько дней гостит у М <неразб.>, потом поехал в Каменку, если ничего особенно его не задержит, то должен на днях быть здесь.
Сейчас принесли Зинино письмо от 21 и другие на имя Вани, которые распечатывать не буду. Очень рада, что М <неразб.> был у вас <…>, он успокоил Зину насчет моего здоровья, что касается до Крыму, в нынешнем году я туда не попаду, потому что Ялта битком набитая, а в других местах жизнь очень, говорят, затруднительная; вообще путешествие это было бы сопряжено с большими издержками и затруднениями.
Поговорим о другом: приехавши сюда, я здесь нашла Давыдовых, которые пробыли при нас дней 10. Приезжали заказать вещи для Саблов. Наконец пробыли здесь с <несколько слов неразб.> Сергей Григорьевич* – его я никак не ожидала видеть. Он поджидал было Папа, но вдруг получил по телеграфу известие о скорой свадьбе Неллиньки** и приглашение приехать в Париж к 1 октября. Он поторопился в Москву за <слово неразб.> и по другим делам, а оттуда отправился в Париж. Хотелось бы знать, как вам адресовать письма.
Я вам не сказала о муже и детях: последние здоровы, даже Кока; первый не болен, но жалуется на свое здоровье. Мне кажется, он простудился, и я боюсь, чтобы не было настоящей лихорадки. Он решительно доволен, что выбрались из Киева. Увидели, что Бог дает. Обнимите за меня Зину и поцелуйте Митю***. Крепко жму вашу руку, Nicolas вас обнимает. Сохрани вас Бог.
А.Р.»43
Сергей Петрович после прибытия в Одессу так описывает свой быт и быт семьи Ребиндеров в письме Свербеевым от 14 и 16 октября:
«Я ежедневно хожу часу во 2-м на бульвар и сижу на лавочке с Сашей, Надей и часто с бегающими по бульвару Сережей и Колей, любуюсь на море и на проходящие и стоящие корабли (их, впрочем, мало – жалуются жители); к Саше подсядет Вегелин****, и как он давнишний здесь житель и знает всех, то называет проходящих и рассказывает их историю.
В 3 часа расходимся; Вегелин идет обедать к сестре своей м-м Граве, а мы в гостиницу Вагнера к Саше обедать. Эта гостиница принадлежит Лицею, но прежний хозяин пользуется ею до 1 июля. Вчера вечером Николай Романович поднял нас всех смотреть «Женитьбу» Гоголя в театре, я нашел, что Ивана Кузьмича играл лучше Григорьев в Иркутске, да и Лебедев в Кочкареве был много лучше здешнего. Присутствие мое в театре совсем не в моих привычках и, вероятно, повторится не скоро, разве Саша поедет в какую оперу, тогда и я, может быть, с ней пойду, посмотрю итальянцев; они также не отличны, оркестр хуже посредственного, следовательно, удовольствия не много можно найти.
А ребятишки Сашеньки ежедневно здоровеют, Коля особенно принимает вид совершенно деревенского крестьянского парня»44.
*Декабрист С.Г. Волконский.
**Елена Сергеевна, дочь С.Г. Волконского.
***Дмитрий Николаевич, сын З.С. и Н.Д. Свербеевых.
****Декабрист Александр Иванович Вегелин.
Позже, в письме от 11 декабря, он добавляет новые подробности о жизни детей Ребиндеров:
«У нас эта погода продолжалась 5, 6 и 7 чисел; с жестоким ветром, беспрерывно все три дня шел сильный снег и так завалил одесские улицы, что город представляет с тех пор вид какого-нибудь из городов северной полосы России. Жители имеют редкое для них удовольствие ездить на санях и не тонуть в грязи. Сережа и Коля также очень довольны, что дядя Ваня и деда их прокатывают. Эти ребятишки – славные мальчики, и ими все любуются, когда они ходят гулять. В играх их вы часто занимаете место, они представляют вас: Коля бывает дядей Кокой, а Сережа – тетей Зиной.
Сережа большой охотник до чтения и уже читает для своих лет порядочно по-русски и старается уже знакомиться с французской грамотой. Ему Варвара Дмитриевна* подарила бумаги разграфленной, по которой он учится писать. Катичка на днях прорезала 7-й зубок; недели две как перестала кормилица ей давать грудь, и она дня три потосковала, но теперь уже давно забыла. Кормилица во все время при ней оставалась, и, может быть, оттого Катя меньше тосковала, нежели можно было ожидать. Она давно болтает, то есть без всякого смысла, а теперь произносит также часто «папа», «мама», но также бессознательно. Девочка, впрочем, очень бойкая становится»45.
1859 год
Перевод Ребиндера по службе в Санкт-Петербург и последовавший за этим переезд его семьи. Встреча Николая Романовича с императором.
Новые изменения в жизни Ребиндеров происходят в начале года. Об этом упоминает Сергей Петрович в письмах к Свербеевым.
3 января – 5 февраля:
«Для успешного образования Вани в науках нельзя долго оставаться в том месте, где я теперь. Николая Романовича, может быть, также перетащат отсюда; если в Петербург, то я не вижу для себя возможности быть с ними. Ваня более имеет во мне нужды, я должен быть с ним, а будучи с ним, буду, может быть, от всех других моих далеко. Много об этом размышляю, но определить ничего не могу и ожидаю, как свыше устроится»46.
*В.Д. Свербеева, сестра Н.Д. Свербеева.
10 февраля:
«Саша наша теперь одна, без мужа; он уехал в Петербург и думает вернуться постом. Если там не найдет еще своего назначения директором департамента, то, может быть, и останется на попечительстве; на сохранение этого места побуждает его надежда устроить Лицей на новом основании, для сего обещает дворянство средства <…>»47.
Весной перевод Николая Романовича в Санкт-Петербург был подтвержден, а Сергей Петрович, в свою очередь, отправил Ивана в Москву для подготовки к поступлению в университет и сам же готовился туда переехать вместе с Александрой и ее детьми. Перед этим Сергей Петрович и Александра решили провести лето, начиная с мая, в Саблах, в гостях у семьи Давыдовых. Александра с детьми приехала туда раньше Сергея Петровича. Вот что она пишет Зинаиде 6 мая:
«Поздравляю тебя с твоим рождением, милая моя Зинуша, и очень хвалю за то, что ты явилась провести его с Папа. Надеюсь, что вы все здоровы и что ты не слишком страдала на море. Как я рада за Папа, что он не ошибся в своих расчетах, он так был уверен, что вы приедете в понедельник. Я же, человек недоверчивый, боялась, что опоздаете. Ждем с нетерпением ваших писем, а в особенности вас самих. Придумано средство достать вас сюда прямо со станции, не заезжая в Симферополь. Советую тебе, Зинуша, не забираться туда: Папа тебе расскажет, как можно там засесть. Воображаю, как Папушка рад и доволен.
Какое действие сделало море на Николая Дмитриевича? Что Митя? Я думаю, он совсем растеряется, приехав в Саблы: целый пансион окружает его да еще двое почти таких же, как он сам: Катя моя немного постарше, Зина помоложе его. Не будет доставать только твоего Сережи. Это очень жаль. Не знаю, откуда взялось между детьми убеждение, что ты приедешь к Кокиным именинам, и они очень удивляются, что это не так.
Попроси у Папушки извинение, что я не пишу ему особо; скажи ему, что я пью кобылье молоко, кашляю немного, устаю поменьше, кровь показывается редко, одним словом, все благополучно. На днях явится татарин и будет делать кумыс. Напомни Папа мои часы, матрац (который очень нужен) и машинку от Виллера. Очень я рада за Ваню, что он сдал удачно два своих экзамена. Пожалуйста, не мешай ему справиться с другими и поцелуй его за меня.
К этой почте я не имела известий от мужа, и это очень меня тревожит. Хорошо, если бы знать, что это неисправность почты; но до сих пор ни разу этого не случалось, и потому я очень боюсь, что там что-нибудь да не так. Дай Бог ошибаться. Целую тебя, милая Зинуша, также Митю; поцелуй ручки Папа, поклонись Николаю Дмитриевичу <...>.
А.Р.
P. S. Поклонись Вегелину, он, верно, у вас бывает, также графине К <неразб.>. Она премилая»48.
Тем временем в Санкт-Петербурге Николай Романович вновь встречался с императором. Их встречу подробно описал 10 мая 1859 г. А.В. Никитенко:
«Представлялся в Царском Селе государю для принесения благодарности за ленту. Мы поехали в девять часов утра с Ребиндером, который также должен был благодарить за чин тайного советника. <...>
Государь принял нас после обедни в небольшой зале наверху. Была порядочная теснота. Меня поставили возле князя С.Н. Урусова, исполняющего должность обер-прокурора Синода, и мы тут же познакомились. Невдалеке от меня стоял и Ребиндер.
Государь вышел в половине первого. <...> Одних он удостоил улыбкою, других только поклоном, а с иными сказал несколько слов. Ребиндеру он сказал:
– Благодарю за прошедшее и надеюсь на будущее.
Наконец дошла очередь и до меня.
– Благодарю вас, – сказал он и мне с приветливою улыбкою: – Занимаетесь вы вашим трудом?
– Занимаюсь, ваше величество, – отвечал я.
– Как скоро вы надеетесь кончить?
– Я надеюсь летними месяцами кончить план, а с нового года можно будет начать самое издание.
Он с новою улыбкою поклонился и обратился к другим. Минут в пять государь обошел весь круг и раскланялся со всеми.
Из дворца я заехал к моему старому знакомому Н.И. Цылову, который теперь состоит полицеймейстером в Царском Селе, а от него уже отправился на железную дорогу. Оставалось еще полчаса до отхода машины. Мы соединились с Ребиндером и поехали обратно»49.
В августе семья Ребиндеров вновь соединилась в Москве, куда приехали Сергей Петрович с Александрой, а также Николай Романович из Санкт-Петербурга.
1860 год
Поездка четы Ребиндеров в Германию. Смерть Александры Сергеевны. Смерть Сергея Петровича.
С начала года стало понятно, что здоровье Александры ухудшается. Врачи советовали ей отправиться на лечение за границу, о чем Сергей Петрович писал Зинаиде 2 февраля:
«Саша, слава Богу, довольно хороша, поутру я нашел ее бледною, на кашель нельзя слишком жаловаться, только раскашлялась, рассказывая мне довольно долго. Дети здоровы, только кашляли, и Коку не смела Саша выпустить. Сегодня грязь, гулял Сережа один по солнцу и порядочному морозу. Котик бледна и слабенькая, она, кажется, ничего не приобрела в это время и, на мои глаза, несколько слабее; это приписывают тому, что она на днях нездорова была.
Доли* сказала мне, что вчера она видела Зденауера и спросила его о Саше как о посторонней для нее. Он сказал, что Саша поправляется сверх его ожидания, что если она не подвергнется нечаянной простуде, то он может поручиться, что, прожив год в жарком климате, она совершенно выздоровеет. Можешь представить себе, как мне радостно было это слышать. Она сказала ему, что Саша ее двоюродная сестра и что она ею интересуется; тогда он пояснил, что в субботу он слушал ее грудь и нашел, что ранки в правом легком совсем зажили и что в левом идет также к тому.
Насчет поездки за границу вот что участь решило. Саша боится и, разумеется, также и Николай Романович, дальнего пути в марте месяце, и решились ехать за границу только в мае, пароходом. А в марте поехать в Москву, где пробыть до мая. Одна ли? С детьми ли поедет? Этого еще не знаю»50.
Финансовое положение семьи оставляло желать лучшего, несмотря на солидную должность, занимаемую Николаем Романовичем. Для того чтобы отправить Александру на лечение, Ребиндеры оформили заем в залог столового серебра51. И летом Николай и Александра, как и планировалось, отправились в Германию. Сергей Петрович пишет дочери 1 июня:
«Долго ожидал я письма от вас из Любека или из другого в Германии города и наконец получил письмецо твое, милая моя Сашечка, и от Николая Романовича тоже. Девять дней нужно им было дойти до Москвы, не понимаю, почему так долго. Вы шли морем менее трех дней, а между нашими обеими столицами одни сутки, по этому расчету надобно бы было получить не далее как в 5-й день. Вчера благодаря тетушке твоей Софье Ивановне я узнал, что вы пробыли в Любеке 5 дней, оттуда проехали в Дрезден и, отдохнувши там, направитесь в Соден.
Дай Бог знать, что твое здоровье поправляется и также Николая Романовича. Ему также очень нужно восстановить свое здоровье и не иметь причины жаловаться так часто на него. Может быть, ему также советовали пить воды в Содене, где так много разных источников. Ты писала, что хорошо перенесла морской переезд, депеша от вас говорит, что он был неприятен, Николай Романович пишет, что было холодно и сыро, чему я верю, и что никак нельзя было уберечь тебя от простуды, следствием чего лихорадочный припадок, что меня также не удивляет, особенно при умножившемся расстройстве твоего желудка. Должен полагать из твоего письма, что это состояние прекратилось, и слава Богу.
Зина уехала третьего дня с своими ребятишками и твоей Катей. Все были здоровы. Катя очень поправилась и сделалась даже очень обходительною. Сурового взгляда, как бывал у ней в Петербурге, никогда на лице ее не видно. Одна странность, что она не говорит, очень трудно от нее получить какой-нибудь ответ, между тем когда ходит гулять, то беспрестанно разговаривает с своей няней, и целый день язычок ее в движении, только для какой-то болтовни, никому не понятной»51.
*Д.П. Оболенская, племянница С.П. Трубецкого.
Некоторые подробности о состоянии Александры Сергей Петрович описывает Свербеевым.
5 июня:
«Тетушка пишет: «Мой муж*, который совершил поездку из Берлина в Дрезден с Ребиндерами, мне много рассказывает о Саше. Он ее нашел очень слабой, д-р Вальтер высказывается против путешествия в Пиренеи как раз по причине этой большой слабости и настаивает на том, чтобы она сначала отдохнула, а потом он хочет попробовать лечение в Содене, столь эффективное в подобных случаях. Мне кажется, что все это более разумно, чем то, что решил ваш лечащий врач при отъезде Саши»52.
14 июня:
«<…> невероятно, чтоб они пробыли очень долго в Дрездене; как скоро Саша оправилась, то, конечно, они уехали дальше; но в Соден ли наверное они поехали, этого нельзя знать до их письма. Зачастую какое-то невольное чувство страха овладеет, которое тем труднее разогнать, что известий утешительных еще не было. Очень хочется получить скорее что-нибудь утешительное, и, может быть, Бог даст, завтра»53.
Совсем тревожным становится положение Александры к середине июня. А.В. Никитенко пишет 15 июня:
«Письма из Дрездена: слава Богу, там все благополучно. Но дурные вести оттуда же от Ребиндера. Жена его быстрыми шагами идет к могиле. Уже послали за священником в Берлин. Жаль мне бедного Ребиндера! Зло предвидено давно, но оно ничем не лучше неожиданного. Это только другая вариация той же темы»54.
Николай Романович не питает надежд на выздоровление супруги, что отражается в его письмах к родственникам. Сергей Петрович рассказывает об этом Зинаиде в письме от 17 июня:
«Приятно мне было читать собственный почерк Саши, хотя в ее письме ничего нет утешительного в отношении ее здоровья; но все же его сама писала, и писала очень довольно; из него мог полагать, что она не так слаба. А если бы я получил одно письмо Николая Романовича, то было бы очень грустно. Он не видит никаких надежд к выздоровлению, и письмо его исполнено грусти. Но он, вероятно, писал к тебе, как обещал Саше. Я не буду передавать того же, что он мог и к тебе написать. По его воззрению, я должен потерять всякую надежду увидеть мою Сашечку и не смею сказать, чтоб этот взгляд был ошибочным. Видим, что и Вальтер не смеет ничем его обнадежить. Что ж остается? Только одно чудо. Какое же право имеем ожидать, что Господь Бог сотворит для нас чудо?»55.
*Александр Михайлович Борх.
Однако надежды на чудо оказались пустыми. 30 июня Александры не стало. Всю свою боль Сергей Петрович изливает в письме Николаю Романовичу от 15 июля:
«Бедный друг мой, я не в силах был писать к вам по получении грустного вашего письма. Я только что накануне приехал в Москву, и когда мне подали письмо ваше на имя Зины и увидел я черную печать, не осталось сомнений, что постигло нас несчастье, которое вы давно предвидели и очевидности которого мой ум никак не хотел покориться. Воля Божья свершилась, как ни тяжел для нас удар, должны принять его с покорностию, вот все, что могу сказать. А что чувствуется, того не опишешь. Не ищи же слова утешения в этих строках, какие могу я придумать, ни для себя, ни для вас я его не нахожу. Безропотная покорность воле Всевышнего – вот все, что могу исполнить, а не грустить нельзя, да и Бог того не потребует.
Нет более милой моей Саши, дорогой моей дочери, нет более у тебя любившей тебя и любимой тобою жены. Все мои чувства к ней остается перенести на тебя и ваших детей. Благословение мое, которое ты просишь, всегда воссылалось на вас обоих и постоянно будет на вас. Чистая душа ее с высоты небесной взирает на нас. Господь успокоит ее в своих обителях; там она будет вечно наслаждаться счастием безмятежным.
Не могу продолжать, с будущей почтой буду больше писать, а теперь не могу. Обстоятельств еще никаких не знаю, должно быть, что есть письмо от вас, не дошедшее еще до меня. А теперь должен ответить на вопрос о том, где упокоить прах. В женском монастыре возле Саши Борх*, если можно будет. Это мнение я предпочитаю»56.
Сам Николай Романович, совершенно безутешный, пишет Свербеевым в июле:
«Я умру в горе и печали. С Сашей и хороните.
Об одном только прошу, о доброте вашего сердца, согрейте меня своею любовью, а я до гроба и за гробом буду вам признателен»57.
Позднее решился вопрос с судьбой маленькой Екатерины Ребиндер: ее было решено оставить на попечении в семье Свербеевых. Скорее всего, это было связано с ее юным возрастом и невозможностью Николая Романовича уделять ей особое, материнское внимание. Сергей Петрович пишет ему 18 / 30 июля:
«Нужно мне иметь о вас известие, нужно знать, что грусть не убила вас вконец и что вы мужаетесь против жестокостей судьбы и выйдете победителем из тяжелой борьбы. Чистую душу нашей дорогой Саши Господь принял в недра свои, она будет заступницей нашей у престола Всевышнего.
Котика ваша здорова и весела, в Зине она найдет вторую мать, на ее счет вы можете быть совершенно спокойны»58.
*А.А. Борх, племянница С.П. Трубецкого.
В августе тело Александры привезли в Санкт-Петербург, где и состоялись похороны. Сергей Петрович упоминает об этом в письме Зинаиде 23 августа:
«Ваня привез Сашин портрет и отдал Катерине Дмитриевне*. Я повесил большой венок на крест, Надя приготовила посадить цветы. Кто-то еще, не известный мне, украшает могилу цветами»59.
*Е.Д. Свербеева, сестра Н.Д. Свербеева.
По письмам Сергея Петровича к Николаю Романовичу понятно, что Ребиндеру не давали покоя опасения за здоровье его детей, хотя на то не было серьезных оснований. Сергей Петрович изо всех сил старался как-то успокоить его. Следующие выдержки из его писем Николаю Романовичу позволяют в полной мере ощутить, в каком состоянии находился Ребиндер.
3 сентября:
«Вчера вечером получил ваше письмо от 31-го. Мысленно побранил вас за неосторожность, которая чуть не обошлась вам дорого. Бросьте мрачную мысль, что жизнь ваша может быть не нужна вашим детям. Чья любовь может заменить детям любовь отца или матери? Ваши много потеряли, но все же вы остаетесь, и для них есть руководитель, пекущийся о их теле, нраве и душе.
Конечно, не может быть, чтоб у вас не было горьких и очень горьких минут, особенно возвратившись теперь в дом, не мог он не показаться вам грустным, все напоминает вам вашу потерю, но я видел, что вы умеете бороться с судьбой, и уверен, что твердость ваша не оставит вас, хоть иногда, и, может быть, часто, удары ее будут чувствоваться и оставят на себе сильное впечатление. Предайте себя, любезный друг, всем сердцем в волю Божию, да перейдет в душу вашу теплая вера нашей милой покойницы. Память о ней будет подкреплять вас во всех обстоятельствах вашей жизни, и я верю, что по благости Божией ее чистая душа имеет ходатайство за вас и ваших детей у престола Всевышнего.
Очень грустно мне, что здоровье Наденьки вас беспокоит, но надеюсь, что искусство знающего врача уничтожит ваши опасения. С болезнями этого рода медики уже довольно ознакомились, и, конечно, можно отвратить их последствия, которые так пугают вас и о которых вы преждевременно сокрушаетесь, как будто бы уже оне начали показываться. То же самое скажу и насчет Кати. Зачем предвидеть дурное, когда, благодаря Богу, нет к тому видимого повода? Предвидя худое, которое, может быть, и не сбудется, мы только напрасно терзаем себя, тогда как и без того не много радостей в жизни.
Простите мне эти малые упреки, любезный мой Николай Романович, они выражаются от избытка чувства к вам и желания вам возможного спокойствия духа. Расцелуйте малюток и пожмите за меня руку вашей дочери. Ваня вам кланяется и целует племянников. Господь с вами»60.
26 сентября:
«В ваших письмах неприятно то, что вы имеете причины жаловаться на возобновление старых ваших недугов и что здоровье Наденьки вас беспокоит. Она и сама мне пишет, подтверждая слова ваши, и прибавляет, что она лечиться боится. Не смею противуречить ей в последнем, имея пред глазами пример продолжительного безуспешного лечения первостепенными врачами болезни, сходной, сколько понимаю, с тою, на которую жалуется ваша дочь и которая при пользовании врачебными средствами развернулась в широких размерах. Врачи начинают сомневаться в своей науке, видно, так что все в наше время в переходном положении, и все вопросы, как общественные, так и научные, требуют перерождения. Вам по вашей части предстоит тоже огромный труд, желаю от души, чтоб вы могли провести его успешно по тем здравым началам, на которых желаете основать его.
Радуюсь, что вы довольны своими действиями по имению. Не довольно понимаю дела, чтобы осмелиться одобрить ваш способ действия, но уверен, что его вы приняли по зрелом обсуждении и с людьми надежными, которые не обманут вашего доверия. Не меньше желательно, чтоб и приговоренный к детям новый гувернер оправдал тоже ваши ожидания. Вы говорите, что он живого характера, и потому я не предполагаю в нем ученого педантизма и надеюсь, что дети его скоро полюбят»61.
23 октября:
«В нынешнем письме есть приятное известие, что вы нашли средство предохранять себя от простуды; это для вас тем вернее, что вы легко ей подвергались.
Я ныне поспешаю отправить это письмо, чтоб рассеять странные сомнения, которые появились в вас, касательно моего к вам расположения. Как можете вы подумать, что я могу забыть, что моя Саша была счастлива любовью вашею почти девять лет? Могу ли я забыть привязанность, которую она к вам имела? Разве вы не отец моих внуков, которых я не могу не любить уже по тому одному, что они дети моей дорогой дочери, привязанность которой ко мне никогда не изменялась и которой я был счастлив целые тридцать лет?
Выбросьте, любезный мой Николай Романович, из вашего ума всякого рода сомнения насчет моего к вам расположения. Я вас полюбил с первого моего с вами знакомства, а когда вы сделались мужем моей Саши, то я не мог не привязаться к вам всею моею душою и всем моим сердцем. Если б я вас нисколько не знал прежде, то уже достаточно того, что Саша вас полюбила, ее чувство к вам не могло не отразиться на мне. В течение нескольких лет я видел вас с нею в вашем быту и всегда благословлял Провидение, соединившее ее с вами.
Горячих выражений вы не найдете в письмах моих к Сашеньке, а уже ее я, конечно, любил, вы в этом не сомневаетесь; не в моей натуре наполнять письма мои выражениями любви, дружбы, преданности и т. п. Те, кого я люблю, знают, что я их люблю, и не имеют надобности, чтобы я каждый раз заявлял им это словами. Так и вы, друг мой, не изменяйтесь в вашем мнении обо мне и верьте, что я был, есть и буду в отношении вас тем же, чем был до сих пор: именно любящим вас всею душою и всем сердцем и, прибавлю, глубоко благодарным вам за то, что вы были виновником счастия неоцененной для меня дочери, которой утрата оставила неизлечимую рану в моем сердце.
Благодарю вас за подробные сведения о детях. По описанию вашему г-на Шенка я надеюсь, что он будет им столько полезен, сколько мы можем того желать. В моих о нем выражениях о его учености вы заключили, что я в том сомневаюсь, но я именно сказал, что ученый и живой не должен быть педантом, так и вы о нем отзываетесь. Сережа, я уверен, будет быстро подвигаться, Кока, конечно, от него отстанет, но присутствие его при уроках для него небесполезно. Он, конечно, внимательно их слушает и не без того, чтоб они остались в его головке.
Наденька пишет, что Шенк может говорить с детьми только по-немецки и она боится, чтоб оне не разучились родному языку, и потому много с ними разговаривает по-русски. Не упрек я писал вам в письме моем к вашей дочери, а зная, сколько у вас есть дела, которое необходимо надобно делать, очень кажется понятно, что я обратился к ней за подробностями; ее время не так занято, как ваше, не мешайте ей иногда побаловать меня своими письмами, она же и о вас скажет словечко, которого вы, может быть, и не высказали бы»62.
Сергей Петрович поддерживал Николая Романовича как мог, хотя сам очень тяжело переживал потерю дочери. 22 ноября 1860 г. его не стало. Он скончался в Москве, где и был похоронен на кладбище Новодевичьего монастыря.
1861–1865 годы
Назначение Николая Романовича сенатором. Смерть Николая Романовича. Смерть Надежды Николаевны.
В 1861 Ребиндеру было назначено присутствовать в Правительствующем Сенате по 8-му Департаменту. С тех пор он пребывал в Санкт-Петербурге вместе с детьми.
Позднее Николая Романовича по службе перевели в Москву. Об этом А.В. Никитенко писал 13 сентября 1861 г.:
«Вечером приезжал ко мне проститься мой старый и один из самых верных друзей моих Ребиндер, который едет в Москву сенаторствовать. Грустно мне расстаться с ним! Много делили мы с ним пополам и горя, и радости, конечно, больше первого, особенно в нашей общественной жизни. К нему обыкновенно обращался я, когда душа переполнится впечатлениями от какого-нибудь события, от какой-нибудь идеи, а иногда и так просто, когда душе захочется отдохнуть от житейского треволнения. Как я ни привык погружаться в самого себя, питаться самим собою, не бросаясь на чужой хлеб мысли и сердца, однако с Ребиндером мы часто ели этот хлеб – то мой, то его. И так в течение многих лет»63.
Очень скудны сведения о последующих годах жизни Николая Романовича. Есть несколько упоминаний об изменениях в его мировоззрении в дневниковых записях Никитенко.
«7 января 1863 года, понедельник
Неожиданно предстал передо мною из Москвы Н.Р. Ребиндер, с которым мы не виделись уже около двух лет. Странная перемена в нем произошла: он сделался мистиком, верит в пророчества какого-то московского ясновидящего»64.
«8 января 1863 года, вторник
Жалко мне было вчера слушать, как Ребиндер рассказывал о своем свидании и беседе с московским ясновидящим в Девичьем монастыре. Оказывается, что Провидение с особенною заботливостью следило и следит за обстоятельствами Н.Р.; что оно знает, какой он отличный человек, как много страдал и страдает (его обсчитал плут-управляющий) и как эти страдания беспримерны; что теперь оно положило непременно устроить дела его лучше и не будет более искушать его неслыханное мужество и добродетель и пр.
Вот какого тумана напустил себе в голову мой бедный Ребиндер. А все оттого, что каждый из нас считает себя чем-то весьма важным во вселенной и что мы и наши житейские дрязги должны обращать на себя особенное внимание Бога и людей. А ведь, кажется, Н.Р. умный человек. Но мнимый пророк очень ловко льстил ему, поддевал его на общем человеческом самолюбии. Известно, как легко человек ловится на эту лакомую приманку»65.
К осени состояние Николая Романовича постепенно пришло в норму, о чем также пишет Никитенко.
«18 октября 1863 года, пятница
Вечером неожиданно Ребиндер из Москвы. Мы очень обрадовались друг другу. Он вообще в порядочном состоянии и физически и нравственно. Мистическое расположение исчезло. Он говорит, что нашел в Москве общество по себе между женщинами, которым очень доволен. Пробыл у меня часа два. Послезавтра обратно в Москву»66.
Спустя два года, 14 сентября 1865 г., Николая Романовича не стало. Его сын Сергей отправил Зинаиде Свербеевой письмо:
«Москва, 16 сентября 1865 г.
Милая тетя. Пожалейте нас, мы лишились нашего доброго и дорогого отца; он умер во вторник, 14 сентября, в 12-м часу дня, и так неожиданно, что не успел не только сделать завещание, но и благословить нас. Поездка его за границу ему вовсе не помогла, однако он был довольно весел и спокоен. В понедельник, когда мы возвратились из пансиона, нам сказали, что у него был какой-то припадок, что у него грудь болела и он от боли кричал и метался. Но к вечеру все это прошло, и он думал, что это от лихорадки. Во вторник это повторилось, и сейчас же послали за доктором.
Когда он приехал, папа уже успокоился и говорил преспокойно со мною о переделке нашей комнаты и т. п. вещах. Потом припадок с ним повторился, и он лег на постель; но так как я заметил, что, когда он лежит, ему делается хуже, то я и посоветовал ему сесть. Он сел, но через минуту с страшным мычанием упал в беспамятстве на пол. Мы позвали сейчас людей и старались всеми возможными средствами привести его в чувство, но ничто не помогало. Наконец люди его положили на постель, и в это время он испустил ужасный вздох.
Мы послали сейчас за Евреиновыми и за доктором и даже за священником. Когда доктор пришел, он сейчас сказал, что папа уже умер, и священник прочитал только отходную. Мы похороним папу в субботу в Девичьем монастыре. Подле дедушки. Мы живем пока у А.Г. Евреинова, и, пожалуйста, о нас не беспокойся, потому что мы здесь совершенно как дома. Свербеевы бывают у нас каждый день. Поцелуй, пожалуйста, мою бедную Катю, и Сережу, и Митю. Прощай, желаю тебе быть здоровой и совершенно спокойной.
Твой тебя от души любящий племянник Сергей Ребиндер»67.
А.В. Никитенко также упомянул в дневнике о смерти друга.
«24 сентября 1865 года, пятница
Получены из Москвы известия, что Николай Романович Ребиндер умер. Так все реже и реже становится вокруг, все темнее и темнее, пока самому придется погрузиться в вечный мрак»68.
В одной из газет, вышедшей в сентябре 1865 г., между отзывом о постановке оперы «Сон на Волге» и неким приглашением к пожертвованию находится некролог, написанный другом семьи Ребиндеров, литератором Федором Чижовым.
«Николай Романыч Ребиндер
Посмертные поминки
14 сентября скончался здесь, в Москве, сенатор Николай Романыч Ребиндер. Вся его жизнь, с первого дня выхода из Санкт-Петербургского университетского пансиона, т.е. кажется с 1832 года, до последней минуты была посвящена служебной деятельности. После департаментской службы он занимал значительные должности: был градоначальником в Кяхте, потом попечителем Киевского и после Одесского учебных округов, директором департамента народного просвещения, наконец, сенатором. Неизменная сторона его служебной жизни во всех занимаемых им должностях была полная, безукоризненная честность: достоинство, если и весьма не общее, то никак не исключительное, никак не такое, которое нам, его товарищам по учению и сверстникам, давало бы право передавать известие об его кончине общественному сочувствию.
Но служебная честность покойного Ребиндера не ограничивалась одним служебным бескорыстием. Он безуступчиво и неизменно требовал от себя, чтобы его служебное дело ни в чем не разлаживало с его личными нравственными убеждениями, – требование, давным-давно отставленное нашим обществом. В деле убеждений он никогда не давал поблажки своей совести и не позволял ей успокаиваться ни на снисходительности общественного суждения и существующих мнений, ни на строго соблюдаемой им подчиненности властям, ни на высоко чтимой им силе закона. Ложь была для него ложью, хотя бы она облекалась в самый законно-правдивый образ; с неправдою он не мог уживаться ни в самом себе, ни на службе, с каких бы недоступновысоких ступеней эта неправда ни нисходила.
Такая неумолкаемая борьба требований внутренней правды с ложью житейской среды и непрестанным беззаконием действительности странно трудна во всякой области жизни, даже в жизни отшельника. Но выносить ее в непрерывной почти тридцатипятилетней службе, часто находить себя самого ее орудием и все-таки бороться, руководясь верою в то, что должна же наконец восторжествовать правда, или должно пасть, но не изменить ей; признавать собственную свою немощь и жить одною надеждою, что сама борьба укрепит силы, – все это в состоянии разрушить самые гигантские силы!
Покойный Ребиндер никак не был нравственным атлетом, сам сознавал это весьма отчетливо и, несмотря на то, не склонился до последней минуты и до последней минуты был неумолкаемым живым протестом правды против беззакония, умевшего найти себе благовидные законные формы, под их одеждою овладеть современным нам обществом и едва ли не более всего служебною его стороною.
Ни одно неправое дело не смело и не решалось искать его защиты; но и, восставая против неправды, он не тешил себя хотя бы и тайным самовосхвалением, не был доволен одним исполнением долга, а оставался непрестанно мучеником за тот служебный порядок, в котором весьма часто самая безукоризненная правота разбивается о ледяную формальность делопроизводства и судоустройства.
Верность действий и жизни с задушевными убеждениями заставила его из протестантов сделаться сыном православной церкви; он это сделал без наималейшей огласки, хотя и не втайне, передавши требования своей души только одним самым близким ему людям.
Кто знал его сколько-нибудь близко, тот подтвердит, что он страдал почти всю жизнь и умер не от болезни, а от нравственного изнурения в жизненной борьбе, истощившей его силы. Это истощение обнаруживалось в постоянном его нездоровье, тогда как у него не было никакой определенной болезни и тогда как он вел жизнь весьма строгую. Смерть его была угасанием лампады не от дуновений ветра, а от истощения масла. 13 сентября он много ходил и ездил, 14 утром проводил время, по обычаю, с своими детьми, и менее чем полчаса предсмертного страдания было только последним явлением полного истощения жизненных сил его.
Таких людей практическая жизнь зовет тяжелыми и несносными. Ребиндер и был нелегок в практическом значении жизни. Но нельзя не помянуть его житейского неразумия и не просить Бога на его могиле, чтоб оно среди нас не истощалось. Если даже оно бессильно побороть беззаконие, пусть хотя деятельным протестом страдания всей жизни поддержит неугасаемость правоты и исхитит хотя одного из пропасти общественной неправды. И это великая заслуга в современном нам обществе.
Ф. Чижов»69
Дети Ребиндеров были отданы на попечение тете, Зинаиде. Надежда Ребиндер, 25 лет, на тот момент была замужем. Строки о ее безвременной кончине встречаются в дневнике Никитенко.
«25 октября 1865 года, понедельник Вчера были похороны дочери Н.Р. Ребиндера, по мужу Саломки. Она умерла, не зная о смерти отца. Между тем вот странный случай. В тот самый день, как муж ее получил из Москвы телеграмму о смерти Николая Романовича, она немного заснула и вдруг, проснувшись, сказала своей тетке: «Боже мой, какой страшный сон я видела. Я видела отца в гробу». Разумеется, впечатление, возбужденное этим сном, старались ослабить, так как доктор решительно запретил передавать ей печальную весть. Бедная оставила двух крошечных детей без всякого состояния»70.
И 22 ноября в дневнике Никитенко встречается его последнее печальное упоминание о Николае Романовиче.
«Вечером был Чижов, на несколько дней приехавший из Москвы. Мы обнялись, как старые друзья, каковые и есть на самом деле. Он сильно поседел. Рассказ о Ребиндере, который перед смертью совсем разорился необдуманными спекуляциями. По словам Чижова, его, бедного, терзало также честолюбие. Ему вообразилось, что он непременно должен быть министром, и верил, что Провидение предназначило ему играть важную политическую роль. В то же время он хотел жениться, и две невесты его отвергли»71.
Так закончилась история семейной пары Ребиндеров, которым было дано слишком мало времени на счастье и благополучие. Их дети не оставили потомков, так же рано закончив жизнь.
Источники и литература
1 Кельчевская М.Ю. Иван и Вера Трубецкие. Штрихи к биографии (по материалам ГАИО) // Декабристское кольцо. Вестник Иркутского музея декабристов. Иркутск, 2014. Вып. 2. С. 58–69.
2 Кологривов И. Княгиня Екатерина Ивановна Трубецкая // Современные записки. Париж, 1936. Кн. 60. С. 258 (далее: Кологривов).
3 Там же.
4 Там же. С. 260.
5 Трубецкой С.П. Материалы о жизни и революционной деятельности. Т. 2. Письма, дневник 1857–1858 гг. / изд. подгот. В.П. Павловой. Иркутск, 1987. С. 35 (Серия «Полярная звезда») (далее: Трубецкой).
6 Кологривов. C. 268.
7 Трубецкой. С. 204.
8 Там же. С. 205–206.
9 РГИА. Ф. 1675. Оп. 1. Д. 75. Л. 1.
10 Трубецкой. С. 210.
11 Кологривов. С. 269.
12 Там же. С. 270.
13 Трубецкой. С. 211–212.
14 Кологривов. С. 270.
15 ГАИО. Ф. 774. Ед. хр. 73. Л. 3.
16 Трубецкой. С. 216–217.
17 Там же. С. 229.
18 Батеньков Г.С. Сочинения и письма. Т. 1. Письма (1813–1856) / изд. подгот. А.А. Брегман, Е.П. Федосеевой. С. 331 (Серия «Полярная звезда»).
19 Никитенко А.В. Дневник: в 3 т. Л., 1955. Т. 1. 1826–1857. С. 405 (далее: Никитенко).
20 Трубецкой. С. 238.
21 Там же. С. 251.
22 Никитенко. Т. 1. С. 441.
23 Трубецкой. С. 255.
24 Никитенко. Т. 1. С. 457.
25 Трубецкой. С. 267–268.
26 Там же. С. 263–264.
27 Там же. С. 265.
28 Там же. С. 533–534.
29 Там же. С. 272–273.
30 Там же. С. 276.
31 Там же. С. 285–286.
32 Там же. С. 292–293.
33 Там же. С. 294–296.
34 ГАИО. Ф. 774. Ед. хр. 73. Л. 5.
35 Трубецкой. С. 309–310.
36 Там же. С. 305.
37 Там же. С. 321.
38 Там же. С. 336–337.
39 Там же. С. 341.
40 Там же. С. 345.
41 Никитенко. Т. 2. 1858–1865. С. 17–18.
42 Трубецкой. С. 353.
43 ГАИО. Ф. 774. Ед. хр. 73. Л. 9.
44 Трубецкой. С. 356–357.
45 Там же. С. 363–364.
46 Там же. С. 369.
47 Там же. С. 375.
48 ГАИО. Ф. 774. Ед. хр. 96. Л. 2.
49 Никитенко. Т. 2. С. 87–88.
50 Трубецкой. С. 395.
51 Там же. С. 52.
52 Там же. С. 406.
53 Там же. С. 409.
54 Никитенко. Т. 2. С. 126.
55 Трубецкой. С. 410–411.
56 Там же. С. 419.
57 ГАИО. Ф. 774. Ед. хр. 115. Л. 30.
58 Трубецкой. С. 420–421.
59 Там же. С. 425.
60 Там же. С. 427–428.
61 Там же. С. 430–431.
62 Там же. С. 445–448.
63 Никитенко. Т. 2. С. 208.
64 Там же. С. 309.
65 Там же.
66 Там же. С. 372.
67 ГАИО. Ф. 774. Ед. хр. 116. Л. 2.
68 Никитенко. Т. 2. С. 535.
69 ГАИО. Ф. 774. Ед. хр. 63. Л. 3.
70 Никитенко. Т. 2. С. 541.
71 Там же. С. 548.
