[img2]aHR0cHM6Ly9zdW45LTEzLnVzZXJhcGkuY29tL2M4NTc3MjAvdjg1NzcyMDc4OS8xNTgzMTQveTBwbjltR2RJSTguanBn[/img2]

Неизвестный автор. Портрет Николая Дмитриевича Свербеева, мужа дочери князя С.П. Тубецкого Зинаиды Сергеевны. 1850-е. Слоновая кость, гуашь, серебро, стекло, дерево, живопись. Миниатюра: 5 х 4 см; рама: 12 х 9,7 см. Государственный исторический музей.

В.П. Шахеров

Из архива Н.Д. Свербеева

Письма И.И. Пущина

В фонде Николая Дмитриевича Свербеева, хранящемся в ГАИО, сохранилось немало материалов, отражающих жизнь декабристов на поселении в Сибири. Особый интерес представляют письма декабристов. Среди бумаг Н.Д. Свербеева - письма С.П. Трубецкого, Г.С. Батенькова, А.В. Поджио, И.Д. Якушкина. Недавно в деле № 93 среди бумаг с неразобранными подписями были обнаружены письма И.И. Пущина. Сохранившиеся тринадцать писем И.И. Пущина к Н.Д. Свербееву охватывают период с 1853 по 1857 г. Вероятно, это лишь часть обширной переписки. Это подтверждает и распределение писем по годам. Более полно представлен 1856 г. - пять писем, за другие годы сохранилось по два-три письма.

Содержание писем самое разнообразное. Здесь и яркие зарисовки жизни и быта ялуторовской колонии декабристов, и отдельные характеристики лиц и событий, занимавший обоих корреспондентов. Известно, насколько внимательно следили декабристы за событиями на Амуре. В письмах к Н.Д. Свербееву Пущин не раз затрагивает различные аспекты амурской проблемы, интересуется судьбой лиц, участвующих в изучении и освоении Амура. Из ответных писем Свербеева - участника первых сплавов по Амуру - И.И. Пущин получал ценную и исчерпывающую информацию. «Не ленитесь, пишите об Амуре, ожидаем от вас отчетливого, любопытного рассказа вашего плавания», - призывал он Н.Д. Свербеева в письме от 13 декабря 1854 г. В переписке 1855-1856 гг. ведущее место занимают предстоящие перемены в стране и судьбе самих декабристов.

Письма И.И. Пущина к Н.Д. Свербееву не только позволяют выявить дополнительные черты к характеристике декабриста, но и по-новому высвечивают его корреспондента. Несмотря на значительную разницу в возрасте, Пущин разговаривает со своим собеседником на равных, как с младшим товарищем. Это подчёркивается в постоянном обращении к нему: «любезный друг», «любезный брат».

Для настоящей публикации выбраны четыре письма И.И. Пущина за разные годы (ГАИО, ф. 774, оп. 1, д. 93, л. 4-5 об., 42-43 об., 70-72 об., 104-105).

1. И.И. Пущин - Н.Д. Свербееву

7 декабря [1853]*

Вчера мы были истинно порадованы вашим листком от 25 ноября, добрый мой Николай Дмитриевич. Хвала богу, что вы благополучно добрались до дому и уже успели в белокаменной произвести мало-мало эффекту! Вечером на именинном балу Балакшина1 я видел Борщевского2. Тот уже ему сообщил добрую весть с воли, она его истинно успокоила, и мы долго говорили о Свербей Свербеиче3. Меланхолик, по-моему, к вам привязался.

Благодарю вас, что вы переслали брату Николаю письмо - он, верно, в Москве проездом в Марьино4. Теперь ожидаю от вас ответа на другие поручения от разных лиц, которые вы с такою любезностью приняли на себя.

Мы уже знаем, что Бибикова не будет5. Ему посланы вопросные пункты - и опять дело остановилось чуть ли не до февраля.

Нелинька6, должно быть, давно дома. Миша7 проводил ее до [нрзб], где встретила Трубачеева8. На днях был у меня Шумахер9, он с нею встретился и нашел здоровою и бодрой. Миша опять в Омске. Не знаю, как он сделает, если слишком долго придется выжидать спутника. Плачевное дело!

Матвей Иванович10 и Иван Дмитриевич11 на днях едут в Тобольск - Гасфорт12 им разрешил совершенно неожиданно для меня двухнедельный отпуск.

Як[ушкин] едет для свидания с своим Евгением13, который там ревизует теперь, а Мур[авьев] по печальному событию в нашей здешней семье. Вероятно, вы уже знаете от Нонушки14, что в тот вечер, когда вы восхищали Москву своим появлением из-за тридевять земель - в Тобольске происходила другая сцена: Александр Муравьев расставался с жизнью15. И вся семья его в слезах была! На другой день пришло ему разрешение ехать в Курск, он тогда уже лежал на столе.

Вот вам мрачная страница из нашей летописи. Всех нас сильно огорчила эта потеря. Матвей погостит у них и добрым участием сколько-нибудь усладит первые тяжелые минуты.

У нас все обстоит благополучно. Дядюшка16 ваш озабочен: мелкий его нарыв хворает. Варварин день, однако, мы справили известным вам порядком.

О северо-восточном вопросе все еще ничего не знаю. Теперь вы ближе меня сможете все это исследовать.

Шумахер хотел вас отыскать в Москве - он дорогой остановился у родных своей жены.

Старое и новое поколение вместе со мной крепко вас обнимает.

И. Пущин.

И[ван] Д[митриевич] просит передать это письмо К[онстанции] Таловской.

*Помета Свербеева: «[Получено] 23 декабря».

2. И.И. Пущин - Н.Д. Свербееву

5 февраля [1]854*

Спасибо от души вам, добрый Николай Дмитриевич, за ваше письмецо от 20 ген[варя] и за работный ящичек, который как раз пришёл в день именин Аннушки17, т[о] е[сть] третьего дня. Совершенно то, что я желал, - и недорого и мило; совершенно демократическое. Аннушка моя в восхищении, и уже баул пошел в дело. Я ваш должник благодарный: если вы в марте не будете у нас, то деньги будут к вам с проезжими.

Письма все роздал по принадлежности. Борщевский в округе, а Ив[ан] Дм[итриевич] благодарит вас. Он все еще нездоров, но выходит. Поручал вам сказать, что до сих пор никакого неизвестного рыцаря в доме Бронникова18 не было с письмом от вас и от К[онстанции] Таловской, и никаких книг он не получал.

Мы порадовались, что ваше комнатное заключение кончилось. Скажите скорей, что вы на воздухе и по-прежнему молодцом. Пора образумиться вашему глазу.

Дуров и Достоевский 23 генваря выпущены и, вероятно, теперь уже отправлены к своему новому назначению: первый в Петропавловск в 3-й батальон, а второй в Семипалатинск в 7-й батальон19.

28 генваря плачевное дело кончено - комиссия уехала, дело отправлено в Петербург20. М[олчанов] и Миша 30-го уехали в Иркутск. Чем кончено, вы узнаете сами, вы ближе там, нежели мы здесь. Хорошего, кажется, мало.

Из Иркутска мне пишут, что Нелинька здорова, но не весела. Сережа21 ее тоже здоров.

Корсаков22 проехал - неделю был здесь - немного и рассказывал по обыкновению. Теперь ожидаем Н[иколая] Н[иколаевича]23.

Скоро должен быть и Вячеслав24. Он прикомандирован к Главному управлению до первой вакансии.

Евгений Ив[анович]25 был на сутки у нас из Тобольска. Приезжал взглянуть на отца. Теперь в Томске - надеется в марте кончить дела.

Вот, кажется, и все факты. Все наши вас обнимают. Письмо вашего дяди отправил к вам 1 февраля.

На тарантас еще нет покупщика, но надеюсь, что явится охотник. Объявление давно сделано.

Прощайте, добрый Николай Дмитриевич. Еще раз благодарю вас [за] отличное исполнение моей просьбы. Часто вас вспоминаем. Борщевский скоро нас оставит - уже получено предписание о перемещении его в Тюмень городовым врачом. Верный ваш

И. Пущин.

Порадуйте скорей вашим появлением на белой свет. Воображаю вашу радость.

*Помета Свербеева: «[Получено] 25 февраля [1]854».

3. И.И. Пущин - Н.Д. Свербееву

27 июля [1856]

Десять дней у меня ваш листок от 2 июля, и я еще не откликнулся вам, добрый и любезный друг Николай Дмитриевич. Не взыщите с старика, который нынче иногда не поспевает, как бы желал, быть исправным в делах жизни. Все говорят: молод и свеж, а между тем подчас ощущается сила тяготения, которая заставляет задумываться и ждать вдохновения. Впрочем, что об этом толковать - внутренний процесс совершается для каждого, невидимо от другого: тут тайна природы, не всегда разгаданной! Вот вам для начала нечто отвлеченное, вроде того, как пишет наш друг Евгений. Можно подумать, что это говорит он, а не я.

Теперь будем говорить просто. Благодарю вас искренно за ваше письмо, а Зиночку26 за приписку. Очень хорошо делает милая и добрая ваша жена, что наделяет меня несколькими строками. Приветствия ваши тотчас были переданы по принадлежности, и все вам признательны за воспоминания. Спасибо, что вы поговорили мне о вере наших на Ангаре. Новых молодых поздравьте, хотя я знаю только одного из них - Пфафиуса27. И молодая хотя не лично, но мне очень известна по сношениям с Марией Александровной28. Пфафиусу пожмите за меня руку. Мы с ним виделись в [1]849 году, и, верно, он не совсем забыл меня.

Насчет возвращения нашего, о котором отовсюду говорят, я совершенно с вами согласен: не верю, пока не увижу бумаги, отворяющей нам, допотопным, дверь за Урал. И дядя ваш Евгений, кажется, с нами согласился, потому что уничтожил условия насчет приобретения каретообразного тарантаса. Верно, по крайней мере, одно, что он не думает ехать летним путем.

Очень рад, что дела на Амуре принимают прочный вид: до сих пор это все было что-то недоделанное. Странно, что ни вы и никто не говорит мне о Казакевиче29 и его спутниках. Они давно должны были у вас проехать. Бодиско30 замечательный молодой человек. Я жалею, что так недолго видел его здесь. А Знаменского31, о котором пишет Зиночка, я со страхом отпускал в дальний путь. Он так болезненно здесь выглядел, что я боялся, что он не доедет до места назначения. Очень кстати вы об нем упомянули, добрая Зиночка.

Бодиско писатель - я теперь читаю его статьи из Америки: легко и приятно написано. Если вы это пропустили, то возьмите «Современник» нынешнего года, кажется, с марта месяца.

Недавно получил письмо от Сашиньки32 из Киева - и уже ответил ей. Не очень ей понравился Киев. Мы, сибиряки, точно в исключительном положении, нам нужно многое, что, кажется, там не встречаешь или, по крайней мере, не всегда и не везде. Выходит резкое различие в воззрениях, омрачающее все сношения и встречи. Разнообразь* хорошенько существенность, иначе и не может быть.

Если Яков Дмитриевич33, наконец, у вас, поздравьте его с новым шефом34. Назначение совершенно неожиданное. Просите его, чтоб он писал мне, миллион лет от него ни слова. Нечаянно видел на этих днях полковника Яковлева, который мне сказал, что Я[ков] Д[митриевич] в петров день выехал из Томска. Если не Яковлев, я бы просто не знал, где он и что он. Это меня особенно беспокоило, потому что я тоже стороной слышал, что отъезд его из Омска был отложен по причине глазной боли.

Обнимаю вас обоих, и вы обнимите за меня доброго Сергея Петровича и Ваню35. Всем нашим дружеский привет. Здешняя колония здравствует, одна только Александра Васильевна36 не в нормальном положении эти дни: была на каком-то городском бале декольте** - и простудилась. Никак не хочет согласиться, что в известные годы нужна некоторая предосторожность. Сколько ни проповедую - ничего не выходит. Искренно вам всем всего лучшего желаю, верный ваш

Пущин.

Скажите Ивану Дмитриевичу, что в домике все обстоит благополучно.

*Так в тексте.

**Слово «декольте» в подлиннике на франц. яз.

4. И.И. Пущин - Н.Д. Свербееву

8 октября [1856]

Виноват, виноват без конца перед вами, добрый друг Николай Дмитриевич. До сих пор не откликнулся на ваше письмо, полученное 2 сентября. Надеюсь, что вы мне простите эту неисправность, когда узнаете, что 3 сентября мне Миша объявил, что произведен в малолетние дворяне. С тех пор много хлопот и забот. Да к тому же некстати посетила болезнь. Историческая моя нога разодралась, так что надобно чинить ее, прежде, нежели явиться на белый свет, где нетерпеливо ждут радости друзья. Несмотря на хворь, я ездил в Тобольск за видами. Добыл их для всех, но уже в такое время, что нет возможности пуститься за Урал. Мы ждем зимы и вереницей отправимся. В Тобольске видел Батенькова37. Он там бросает тарантас и явится в дом Бронникова в возке, погостить у нас до общего снятия с якоря.

Барон Штейнгейль38 первым отправился, я его из Тобольска проводил 29 сентября. Он воспользовался случаеи поехать с молодым Разгильдеевым, который служит в гвардии и привел сюда бессрочных отпускных. Это сын акшинского Разгильдеева39, которого сестра за Почекуниным в Тобольске. Я просил юношу поберечь нашего 73-летнего старика - дорога ужасная! А такая не по мне. Мы с Матвеем бедствовали трое суток до Тобольска. Он не хотел даже со мной возвращаться. Остался у Свистунова40 в ожидании лучшего пути. Я рад, что я дома и могу кое-чем распорядиться. Живя столько лет здесь, не вдруг соберешься, а там соображают, что уже письма их меня не застанут. Жду Мишу с Сергеем Григорьевичем41. Видно, плохая езда, что их до сих пор нет. Как бы не заболели. Ничего нет мудреного в такой перетряске.

Марья Александровна уже наняла мне квартиру близь института, а я вряд ли прежде ноября двинусь. В Нижнем пробуду несколько дней и на дачу к брату Николаю, где будет семейное свидание. Там решим, что и как.

Вы уже знаете, что И[ван] Д[митриевич] приехал к нам молодцом, Вячеслав только хворает и не может возвратиться в Иркутск. Вероятно, я вместе с Ив[аном] Дм[итриевичем] поеду. Евгений хочет его везти в Нижний.

Что и как вы? Без сомнения, не прежде зимы трогаетесь. Где-нибудь увидимся. Покаместь обнимите крепко Сергея Петровича, Зиночку и Ваню (они, верно, равнодушны к своему княжеству). Эта вторая дополнительная милость поставила Оболенского в самое странное положение: не будучи князем, он производит князей. Жена его должна родить в январе. Он сам себе удивляется. Что скажет на это Поджио42? Верно, будет ахать и делать разные жесты. Среди этих аханий обнимите за меня моего милого золотоискателя. Пожмите руку доброй Ларисе Андреевне. Вариньку поцелуйте в обе щечки43. Пусть он свой прииск продает или отдаст в аренду и едет домой. Тоскливо ему будет оставаться. Пожалуйста, скажите Хитрову, что я его шашку отправил с Мишей. На днях получил письмо от Хитрова из Каинска, в котором он просит отослать его оружие. Значит, просьба его уже давно исполнена, и, верно, он шашку эту давно носит на бедре.

А[лександр] Н[иколаевич] Муравьев44 назначен в Нижний губернатором и просит меня у него остановиться. Я рад за Директрису, что Анненкова сместили45. Говорят, он заушил на ярмарке какого-то почетного гражданина - москвича.

Все наши дворяне вас приветствуют. Я советую им поступить в Пажеский корпус, чтоб снова воспитаться. Видно, первое наше воспитание было не совсем удовлетворительно. Мне иногда кажется, что я как будто разжалован, хотя сознаю, что новый император сделал то, что прежний никогда бы не придумал для нас. Меня особенно тронуло возвращение детям фамилий отцов. Верный ваш

Пущин.

Примечания

1 Николай Яковлевич Балакшин, ялуторовский купец, управляющий, затем компаньон сибирского откупщика Н.Ф. Мясникова, был близок со многими декабристами.

2 Борщевский, ялуторовский, с 1854 г. тюменский городской врач.

3 Свербей Свербеич - дружеское прозвище Николая Дмитриевича Свербеева (1829-1860), чиновника Главного управления Восточной Сибири, с 1854 г. секретаря по дипломатической части при Н.Н. Муравьёве, участника сплава по Амуру; с апр. 1856 г. - муж З.С. Трубецкой, дочери декабриста.

4 Николай Иванович Пущин (1803-1874), действ. статский советник, чиновник III департамента Сената.

5 Александр Илларионович Бибиков (1826-1899), камер-юнкер, чиновник особых поручений при Н.Н. Муравьёве, племянник декабриста М.И. Муравьёва-Апостола.

6 Нелинька - Елена Сергеевна Волконская (1835-1916), дочь декабриста, в 1850-1857 гг. была замужем в первом браке за чиновником особых поручений при Н.Н. Муравьёве Д.В. Молчановым.

7 Миша - Михаил Сергеевич Волконский (1832-1907), сын декабриста, с 1854 г. чиновник особых поручений при Н.Н. Муравьёве.

8 Трубачёва - иркутская знакомая Волконских.

9 Пётр Васильевич Шумахер (1817-1891), в 1840-х-1850-х гг. управляющий золотыми приисками, в 1870-х-1880-х - известный поэт-сатирик.

10 М.И. Муравьёв-Апостол (1793-1886), декабрист, член Южного общества, с 1836 по 1856 г. жил на поселении в Ялуторовске.

11 И.Д. Якушкин (1793-1857), декабрист, член Северного общества, с 1837 по 1856 г. жил на поселении в Ялуторовске.

12 Густав Христианович Гасфорт (1794-1874), ген.-губернатор Западной Сибири в 1851-1861 гг., член Государственного совета.

13 Евгений Иванович Якушкин (1826-1905), сын декабриста, дважды по делам службы был в Сибири (1853-1854, 1855-1856), впоследствии видный юрист, общественный деятель, собиратель и хранитель декабристского наследия.

14 Нонушка - Софья Никитична Бибикова (1829-1892), дочь декабриста Н.М. Муравьёва, после смерти отца (1843) выехала из Сибири и воспитывалась у бабушки Е.Ф. Муравьёвой.

15 Александр Михайлович Муравьёв (1802-1853), декабрист, член Северного общества, с 1845 г. жил на поселении в Тобольске. 12 ноября 1853 г. ему было разрешено вернуться в Россию и служить в г. Курске, но он умер 24 ноября за день до получения этого известия. Его семья вернулась в Россию в 1854 г.

16 Евгений Петрович Оболенский (1796-1865), декабрист, член Северного общества, с 1842 по 1856 г. находился на поселении в Ялуторовске, приходился дальним родственником Н.Д. Свербееву.

17 Аннушка - Анна Ивановна Пущина (в замужестве Полибина, 1842-1863), внебрачная дочь декабриста, в 1856-1860 гг. проживала в Нижнем Новгороде у М.А. Дороховой.

18 Бронниковы - домохозяева И.И. Пущина.

19 Сергей Фёдорович Дуров (1816-1869), поэт, переводчик, по делу петрашевцев был осуждён на четыре года каторги с последующей отдачей в солдаты, после амнистии в 1856 г. проживал в Одессе и Полтаве. Фёдор Михайлович Достоевский (1821-1881), выдающийся русский писатель, по делу петрашевцев был осуждён на каторжные работы с последующей отдачей в солдаты.

20 Плачевное дело - так И.И. Пущин называл дело купца Ф.П. Занадворова, которое беспокоило многих декабристов. Занадворов обвинялся в злоупотреблениях по делу о наследстве иркутского купца Е.А. Кузнецова. Следствие было поручено Дмитрию Васильевичу Молчанову (ск. в 1857 г.), чиновнику особых поручений при Н.Н. Муравьёве, которого Занадворов обвинил в получении взятки. Заключённый в Иркутскую тюрьму за ложный донос, Занадворов добился пересмотра дела в высших инстанциях. В 1852-1853 гг. дело слушалось в Омской военно-судной комиссии, в 1855 г. - в военном суде Московского ордонансгауза. Молчанов был осуждён и только в 1856 г. оправдан Государственным советом. Ещё в 1854 г. Молчанов был частично парализован, у него появились признаки сумасшествия. Судебный процесс и судьба Молчанова вызвали глубокое сочувствие декабристов к его жене Е.С. Волконской.

21 Сергей Дмитриевич Молчанов (1854-1905), сын Е.С. Волконской.

22 Михаил Семёнович Корсаков (1826-1871), с 1849 г. чиновник особых поручений при Н.Н. Муравьёве, участник Амурской экспедиции, с 1856 г. военный губернатор Забайкальской области, с 1861 г. ген.-губернатор Восточной Сибири.

23 Н.Н. Муравьёв-Амурский (1809-1881), ген.-губернатор Восточной Сибири в 1847-1861 гг., государственный деятель и дипломат.

24 Вячеслав Иванович Якушкин (1824-1861), сын декабриста, чиновник особых поручений при Н.Н. Муравьёве.

25 Е.И. Якушкин.

26 Зиночка - Зинаида Сергеевна Свербеева (1837-1924), дочь декабриста С.П. Трубецкого.

27 Евгений Вильгельмович Пфаффиус, титулярный советник, чиновник Главного управления Восточной Сибири, участник сплавов по Амуру.

28 М.А. Дорохова (1811-1877), в 1849-1854 гг. начальница Иркутского девичьего института. После смерти жениха декабриста П.А. Муханова уехала в Москву, затем в Нижний Новгород, где также была начальницей института благородных девиц.

29 Пётр Васильевич Казакевич (1814-1887), морской офицер, участник экспедиции Г.И. Невельского, руководил сплавом по Амуру в 1854 г., в 1856-1865 гг. губернатор Приамурской области и командир Сибирской флотилии.

30 Василий Константинович Бодиско, чиновник, в 1854-1855 гг. находился в Северной Америке, поддерживал тесные связи с А.И. Герценом и М.А. Бакуниным, с 1856 по 1869 г. чиновник особых поручений при Н.Н. Муравьёве. Статьи, о которых идёт речь в письме, - «Из Америки» - Современник, 1856, № 3, с. 114-140; № 4, с. 237-258; № 6, с. 237-262.

31 Михаил Степанович Знаменский (1833-1892), ученик декабристов, художник, общественный деятель, мемуарист.

32 Александра Сергеевна Ребиндер (1830-1860), дочь декабриста С.П. Трубецкого, жена Н.Р. Ребиндера.

33 Я.Д. Казимирский, ген.-майор, начальник жандармского округа в Омске, друг многих декабристов со времени Петровского завода, где он был плац-майором.

34 В июне 1856 г. главным начальником III Отделения и шефом жандармов вместо А.Ф. Орлова был назначен кн. В.А. Долгоруков (1804-1866).

35 С.П. Трубецкой (1790-1860), декабрист, член Северного общества, на поселении жил с 1839 г. в с. Оёке, затем в Иркутске. В 1857 г. вернулся в Россию. Ваня - Иван Сергеевич Трубецкой (1843-1874), сын декабриста.

36 А.В. Ентальцева (урожд. Лисовская, 1790-1858), вдова декабриста Андрея Васильевича Ентальцева (1788-1845).

37 Гавриил Степанович Батеньков (1793-1863), декабрист, член Северного общества, после двадцатилетнего заключения в крепости был отправлен в Томск на поселение.

38 Владимир Иванович Штейнгейль (1783-1862), декабрист, член Северного общества, на поселении с 1836 г. в с. Елань Иркутской губернии, затем Ишим, Тобольск, Тара Тобольской губернии.

39 Андрей Евграфович Разгильдеев, чиновник горного ведомства, сын бывшего начальника крепости Е. Разгильдеева.

40 Пётр Николаевич Свистунов (1803-1889), декабрист, член Северного и Южного обществ, с 1838 г. находился на поселении в г. Кургане Тобольской губернии.

41 С.Г. Волконский (1788-1865), декабрист, член Южного общества, на поселении жил в Урике (1839-1845) и Иркутске (1845-1856).

42 Александр Викторович Поджио (1798-1873), декабрист, член Южного общества, на поселении жил в с. Усть-Куде Иркутской губернии, затем в Иркутске, в компании с С.П. Трубецким занимался золотодобычей.

43 Л.А. Поджио - жена декабриста. Варвара Александровна Поджио, в замужестве Высоцкая, - дочь декабриста.

44 А.Н. Муравьёв (1792-1863), декабрист, приговорён к ссылке в Сибирь без лишения прав, с 1828 г. на различных административных постах в Сибири, в 1856-1861 гг. военный губернатор в Нижнем Новгороде.

45 Директриса - Мария Александровна Дорохова. Анненков - военный губернатор Нижнего Новгорода, предшественник А.Н. Муравьёва.

[img2]aHR0cHM6Ly9zdW45LTQwLnVzZXJhcGkuY29tL2M4NTg0MjAvdjg1ODQyMDY2Ny81ZTM3Yy9hemJ3WmRGdVBFcy5qcGc[/img2]

Николай Дмитриевич Свербеев - чиновник особых поручений при Якутском правлении. Начало 1850-х. Фотопечать, фотобумага. 9,5 х 5,9 см. Хабаровский краевой музей имени Н.И. Гродекова.

С.К. Канн

Тайный друг декабристов

Кажется, что еще нового можно узнать о декабристах? За 160 лет, прошедших со времени восстания [очерк опубл. в 1986 г. - С.К.], тщательно изучен каждый шаг и поступок первых русских революционеров, им посвящены тысячи книг. Да вот только загадок, связанных с их судьбой, не убавляется. Жизнь нашего земляка Николая Дмитриевича Свербеева - яркий тому пример. Волей судьбы сблизившийся с декабристами, он и по сей день остается загадкой для многих историков.

Родился Николай 27 августа 1829 года в Киеве в состоятельной семье, занимавшей высокое положение в обществе. Отец его, Дмитрий Николаевич, был отставным дипломатом, великолепным знатоком литературы. Мать - урожденная княгиня Щербатова - женщина в высшей степени одаренная, удостаивалась стихов Баратынского и Языкова, была знакома с Пушкиным. В своей семье Николай был первенцем (всего у Свербеевых было 10 детей), и на него возлагались большие надежды.

Зиму Свербеевы обычно проводили в Москве, в роскошном особняке на Арбате, устраивали балы и делали визиты. На лето уезжали в какое-нибудь имение, которых у них было немало. Удаленная от столиц Михайловка давала до 20 тыс. рублей ежегодного дохода, а поэтому считалась главной вотчиной. По воспоминаниям отца Николай в юности часто называл Михайловку «наша кормилица». Наверное, тогда еще он не мог глубоко осознать смысл этих слов и лишь гораздо позже понял, откуда взялось их богатство. А многим из Свербеевых, уже после Николая, так и не дано было даже задуматься над этими вопросами, и они остались обычными крепостниками-помещиками.

Все детство Николеньки прошло тут, в Михайловском. В деревне можно было резвиться на голубятне, гонять на лошадях, дни напролет купаться в пруду или удить рыбу. Родители не запрещали мальчику водиться с крепостными ребятишками, поэтому барское происхождение ему не мешало. Наоборот, так было еще интереснее: от простых людей каждый день можно было узнать что-то новое. Искренне привязался мальчик, например, к дворовому человеку - старику Зиновею, который учил крепостных церковной грамоте. У Зиновея была очень запутанная судьба, в Михайловку он попал из Крыма, и Николенька любил слушать его рассказы. В округе слыл Зиновей также единственным лекарем. Лечил домашними снадобьями, всякими настойками и травами. Старинный лес за рекой напротив бывшей свербеевской усадьбы до сей поры Зиновским зовется. Может, собирал там травы и Николенька.

Беззаботная жизнь в деревне, с одной стороны, а с другой - общение с крепостными, рано натолкнули Николая на мысли о том, что не всем на Руси живется так же вольготно, как ему. Не последнюю роль сыграло и воспитание в семье Свербеевых, где ненавидели крепостное рабство, унижавшее достоинство человека. В усадьбе не были заведены истязания крестьян. Но кругом-то хватало мучителей-крепостников!

Не один раз задумывался юноша над вопросом: почему народ, обладающий столькими талантами, вынужден жить несчастно? Ответы искал в книгах, благо, у Свербеевых их было много. В богатейшей библиотеке, которую начал собирать еще дед, Николай Яковлевич, в XVIII веке, имелись сочинения Ломоносова и Фонвизина, Карамзина и Державина, многих европейских мыслителей, писателей, поэтов. Книги раскрывали неисчерпаемый мир знаний, прививали независимость суждений, учили свободолюбию. Они в то время будили передовую Россию от затянувшегося сна, рассеивали мрачную ночь реакции, наступившей после поражения декабристов.

Каждое новое произведение бурно обсуждалось в литературных гостиных и кружках. Естественно, эти горячие споры не прошли мимо юного Николая Свербеева, ведь одним из самых известных литературных обществ Москвы в 30 - 40 гг. XIX века был салон его отца. Здесь с ранних лет Николай приглядывался и прислушивался к Пушкину и Крылову, Герцену и Гоголю, Чаадаеву и славянофилам. В этой атмосфере он вырос, здесь окрепли его убеждения, которые позднее позволили сблизиться с опальными декабристами в пору, когда опасно было даже одно знакомство с «государственными преступниками».

В 1847 году Н. Свербеев поступил на историко-филологический факультет Московского университета. Здесь повсюду витал революционный дух. По меткому выражению советского академика М.В. Нечкиной, студенты тех лет подхватили знамя, выпавшее из рук декабристов на Сенатской площади, унесли и хранили его в Московском университете.

Сюда и пришел молодой Свербеев, здесь продолжалось становление его личности. Накануне поступления Николая в университет, Константин Аксаков в дружеских стихах, посвященных ему, призывал юношу жить ярко, посвятить себя служению родине. Поэт писал:

И ты ль пред добрым начинаньем,
Боясь насмешки и труда,
Пребудешь, чуждый ожиданьям,
Теряя юные года?
Не бойся полюбить сверх меры;
Ты молод, надо не робеть,
Принять и труд, и силу веры,
И в добром деле не слабеть...

Этому напутствию Николай Свербеев старался быть верен всю свою жизнь.

В сентябре 1848 года министр-реакционер граф С.С. Уваров, будучи в Москве изъявил желание послушать публичное чтение студентами каких-либо произведений. Среди 12 избранных чтецов оказался и Свербеев. Для своего выступления он взял тему о Крылове. Сочинение было весьма рискованным по тем временам, если учесть кого подразумевал Крылов в своих баснях.

А спустя полтора года, возмужавший Николай Свербеев, закончил свое университетское учение кандидатом и в октябре 1850 года определился на службу к генерал-губернатору Восточной Сибири Н.Н. Муравьеву. Там, в далеком краю, находились на поселении декабристы, чьи имена были для Николая легендарными с детства. Судьбе было угодно сблизить, а затем и сдружить юношу с революционерами.

Собираясь на службу в Сибирь, Николай Свербеев испытывал грустные чувства. В те времена про земли за Уралом знали смутно, понаслышке, да и то только, что там места ссыльных и каторжан. Гувернантка Свербеевых Е.И. Попова записала в своем дневнике 6 октября 1850 г.: «Жаль, что Николенька едет далеко, но что делать? Где же здесь начать службу? Везде глупые взыскания, посредством которых стараются внушить подчиненным рабское повиновение, но такие средства только заставляют людей хороших бежать из службы...»

Однако делать нечего, в середине июля 1851 г. молодой чиновник выехал в Иркутск. Он и предположить не мог тогда, что годы, проведенные в Сибири, сыграют в его жизни такую большую роль.

Дорога предстояла дальняя, поэтому Николай запасся целой кипой писем и поручений от родственников и знакомых, а также рекомендациями, которые могли пригодиться по пути. Были среди этих бумаг, наверное, и касающиеся ссыльных декабристов, но тут можно только строить догадки.

Через две недели тарантас Свербеева въехал в захолустный городок Ялуторовск, замечательный лишь тем, что в нем отбывали ссылку декабристы И.Д. Якушкин, М.И. Муравьев-Апостол, И.И. Пущин, В.К. Тизенгаузен. «Высшее общество» отвергло их, но только сейчас становится ясно, что они продолжали поддерживать связи с Россией даже десятилетия спустя после приговора царского суда. И неоценимую роль играли тут такие люди, как Николай Свербеев. Не все обстоятельства его сближения с революционерами до конца ясны, но тем больше работы для будущих историков. Вот один пример.

На одной малоизвестной картине XIX в., из собрания семьи Якушкиных, художник М.С. Знаменский изобразил декабристов Пущина, Оболенского, Басаргина в Ялуторовске за столом за игрой в преферанс. Среди них и Н.Д. Свербеев. Как удалось ему всего за несколько дней войти в тесный кружок ссыльных, стать в нем своим, при той постоянной подозрительности, которую испытывали в провинциальном городке к каждому новому лицу, остается до сих пор тайной. Очень скоро Николай смог написать в письме родным, что даже «в холодной Сибири есть сердца, согретые участием к ближнему».

Совсем недавно стало известно, что в Ялуторовск Свербеев привез письмо и портрет от П.Я. Чаадаева и передал эти подарки декабристу И.Д. Якушкину. Свою встречу с ялуторовскими поселенцами Николай описал в письме к Чаадаеву 4 августа 1851 г.: «Я провел здесь целую неделю, - писал Свербеев, - и, конечно, это время не забудется мною никогда. Увидать людей, о которых знал только понаслышке, о которых судил, следовательно, не так как следовало, сблизиться с ними для молодого человека, начинающего жить, есть, конечно, дело великой радости! Но еще более радует то, что все, этими людьми перенесенное, не убило в них той жизненности, которой нет в большей части людей, проводящих свое существование под благоприятными обстоятельствами».

В страстных спорах о будущем России, в задушевных и вольных песнях, которые Николай любил и умел петь еще со студенческих времен, быстро пролетело ялуторовское время, сблизившее людей разных поколений. Декабристы увидели в молодом Свербееве, несмотря на разницу в возрасте, своего единомышленника, человека, горячо переживавшего за судьбу Родины. Якушкин написал Чаадаеву: «Настоящим наслаждением для меня было знакомство с твоим молодым другом. Мне кажется, я просто влюблен в него». С той поры за Николаем у декабристов закрепилось уважительное прозвище - Свербей Свербеич. Через него они держали связь со всеми, кто их помнил и понимал.

Несколько позже Н.Д. Свербеев подружился и с другими декабристами. В Томске он встретил Г.С. Батенькова, а в Иркутске сошелся с С.Г. Волконским и семьей Трубецких, которую ему настоятельно рекомендовали еще в Ялуторовске. «О Трубецких я скажу только то, что когда Вы их узнаете, то наверное полюбите, - писал Свербееву 10 октября 1851 г. декабрист Е.П. Оболенский, кстати, дальний родственник Свербеевых. - Между впечатлениями, о которых я попросил бы Вас поделиться со мною, скажу Вам, что меня интересует меньшая дочь - Трубецкая Зиночка, моя крестница, скажите о ней Ваше мнение».

Эти строки сейчас кажутся забавными, ведь спустя несколько лет, 29 апреля 1856 г., Н.Д. Свербеев женился на Зинаиде Трубецкой. Красота юной сибирячки окончательно пленила его, и хотя за невестой не было ни титула, ни приданого, благородство и любовь оказались выше корыстных расчетов. Тогда же, еще ничего не ведая, Николай был принят в семье Трубецких как самый близкий родственник и вместе с ними делил все их горести и радости. «Как нам тогда было весело!» - много раз вспоминал он впоследствии.

Прибыв в Иркутск осенью 1851 г., Н. Свербеев сразу же окунулся в бурную деятельность штаба генерал-губернатора Н.Н. Муравьева. Граф был, безусловно, незаурядной личностью, хотя во многом и противоречивой. «Демократ и татарин, либерал и деспот», - кратко отозвался о нем А.И. Герцен. Понимая необходимость ликвидации феодальной отсталости России, Муравьев дружил со ссыльными декабристами, мог в своем кабинете беседовать с ними о республике. Он разорил не одно гнездо бюрократов и взяточников. Но в то же самое время по приказу генерал-губернатора запарывали насмерть нерчинских крестьян, которые отказывались идти в солдаты.

Всю свою энергию Муравьев направлял в тот момент на укрепление восточных рубежей империи. Он понимал, что богатства края в будущем обеспечат могущество страны. Но для этого их надо было защитить от происков англичан и французов, желавших прибрать эти места к своим рукам, либо натравить на Россию многолюдный Китай. В рапорте военному министру А.И. Чернышёву граф просил разрешения учредить на востоке область, «в составе коей находиться порту Аяну, Удскому краю и всему морскому прибрежью». Но как это осуществить, когда отсутствовали не только карты, но даже описания тех диких мест?

Очень кстати обнаружил граф прибывшего на службу чиновника Свербеева. Высокообразованный, молодой, из почтенной московской семьи. Да и фамилия была знакомая, еще до назначения в Сибирь губернаторствовал Муравьев в Тульской губернии, и был там у него союзник в борьбе против крепостничества, которое граф терпеть не мог. Был это - Дмитрий Николаевич Свербеев, новосильский помещик, отец Николая.

Время не ждало, надо было действовать решительно. 2 декабря 1851 г. Муравьев назначил Н. Свербеева чиновником особых поручений при Якутском правлении и направил в Якутск с поручением содействовать организации новой губернии как можно быстрее.

Весь 1852 год прошел у Николая Свербеева в двух путешествиях в Удский край. Они потребовали от молодого человека хладнокровия и мужества. Все пришлось преодолеть для изучения незнакомых мест: и суровые горные перевалы, и таежную глухомань, когда лес, казалось, стонал от жужжания комаров, и переправы через бурные реки, и крутые волны Великого океана. Выросшему в окружении среднерусской природы, Николаю была в диковинку могучая красота сибирской тайги, буйство растительности, стремительные быстрины и водопады. С восхищением любовался он природой и поэтично описывал ее в своих письмах.

«Молодые лиственницы, сосны, ели и пихты красивыми рощицами окаймили противоположный берег реки, всевозможные тени зеленого цвета собрались здесь, и постепенные переходы его от темного к светлому необыкновенно приятно ласкали зрение. За этими рощами далее виднелся бесконечный старый лес, покрывавший высокие хребты... Месяц серебрил зелень хвойных деревьев, отсвечивая себя и всю окружающую природу в ключевой быстрой горной реке..»

Но особенно удивляли Н. Свербеева люди. Как гармонично сочетались характер и мысли местных жителей с красотой окружающего мира! Все «инородцы», с которыми познакомился Николай в Удском остроге, отличались незаурядной смелостью, открытостью и честностью. Мало того, тунгусы были еще и замечательными картографами. В своих путевых заметках Свербеев отметил, что все они великолепно знали тайгу и, не разбираясь в масштабе и прочих тонкостях, рисовали по памяти такие карты, что их подробностям позавидовала бы и Генеральная карта Азиатской России Познякова. Эти умения местных жителей очень пригодились в изучении края.

Провожая Николая в путешествие, И.Д. Якушкин писал ему в январе 1852 года, что быть «вблизи моржей и белых медведей... не очень увеселительно; но в Вас много жизни, и... Вас на все достанет; главное в этом случае только не оробеть...» Вопреки ожиданиям, молодой чиновник не только не оробел, а, наоборот, блестяще справился с заданием Муравьева и вынес из своих странствий самые лучшие впечатления.

«Смотря на спокойное величие пустынной природы, на невозмутимую тишину, вечно царствующую в этой от всех населений удаленной точке, при виде этого необъятного простора, столь дорогого для русского сердца, мне было хорошо, привольно, отрадно!..» - воскликнул он в одном из сибирских писем. Якушкин в письме от 10 ноября 1852 года согласился, что впечатления, которые получил Николай от знакомства с совершенно неизвестным краем, с его жителями, о быте которых никто не имел понятия - «это такая роскошь, какой позавидовал бы иной лорд».

Но не только радости достались на долю Н. Свербеева. Путешествие сильно подорвало его здоровье. В 1853 году несчастья последовали одно за другим. За полгода пришлось трижды сидеть в карантине. Открылась также какая-то болезнь глаза. Г.С. Батеньков, к которому Свербеев обращался «мой бесценный дедушка», стал в своих письмах называть Николая «слепой Свербеич», так, видимо, худы были дела. Друзья настоятельно советовали ехать лечиться, возможно, даже за границу.

Осенью Свербеев направился в Москву поправлять здоровье. Но он решил использовать вынужденный отпуск с пользой для дела и попутно выполнял целый ряд поручений ссыльных декабристов. «Хвала богу, - писал Свербееву в декабре 1853 года И.И. Пущин, - что Вы благополучно добрались до дому и уже успели в белокаменной произвести мало-мало эффекту!..» Правда, надолго задержаться в Москве не удалось.

В это время началась Крымская война. События для России сразу же обернулись крайне неблагоприятно. Однако, если Крым еще можно было защитить, то на востоке страны создалась угроза захвата русских владений англичанами и французами. Силы России здесь были очень малочисленны. Свербееву, который находился на государственной службе, нужно было спешить, и весной 1854 года, не долечившись, он возвратился в Сибирь.

Усилиями графа Муравьева за Байкалом из горнозаводских крестьян, станичных казаков, бурят и эвенков было создано войско и задуман сплав русских сил к низовьям Амура. Руководил в деле сам генерал-губернатор, а Николай Свербеев находился в его штабе в качестве секретаря по дипломатической части. Ясным майским днем флотилия из нескольких десятков судов во главе со специально построенным пароходом «Аргунь» тронулась в путь. Одновременно экспедиция изучала местность, примыкавшую к Амуру. Через месяц корабли прибыли на озеро Кизи, где с прошлого года располагался небольшой военный Мариинский пост. В этот затерянный среди лесов опорный пункт русской обороны был доставлен провиант, подвезены дополнительные войска и оружие.

Роль Свербеева во время плавания была очень важной. Он составил, а позже и опубликовал описание всего пути, окружающей природы и местных жителей. Не один раз пришлось ему вести переговоры с китайскими властями, размещенными по другую сторону Амура. О глубоком изучении Николаем многих вопросов свидетельствует тот факт, что в его домашнем архиве, опись которого хранится в Госархиве Орловской области, имелось множество книг, заметок, исторических исследований, посвященных торговле, культуре, быту жителей Приамурья и прилегающих местностей Китая. Возможно, Свербеев собирался позднее написать книгу об этом.

Прибыв к Тихому океану, русские распределили силы по всему побережью Татарского пролива. Через тайгу неимоверными усилиями была прорублена просека, часть войск перешла в Николаевский пост, другая - к заливу Де-Кастри, а около 200 человек были морем направлены в Петропавловск-Камчатский. Чиновники штаба Муравьева, в том числе и Свербеев, рассеялись кто куда, организуя оборону восточных границ.

Предпринятое генерал-губернатором укрепление побережья оказалось весьма своевременным. Уже в августе 1854 года англо-французская эскадра из 7 кораблей при 236 орудиях атаковала Петропавловск, стремясь захватить его, но «несолоно хлебавши» через неделю покинула Авачинскую бухту. Командующий эскадрой, который не ожидал в таком отдаленном краю встретить достойный отпор, был вынужден застрелиться.

На следующий год Н. Свербеев получил повышение: он был произведен в коллежские асессоры, что в царской табели о рангах соответствовало чину майора. А весной 1855 года был предпринят новый сплав русских войск по Амуру, в котором вновь участвовал Свербеев. В рапорте царю Муравьев сообщал, что все офицеры, находившиеся в его ведении, «горят нетерпением сразиться с неприятелем по примеру храбрых защитников Камчатки». Граф опасался только того, что война быстро кончится, и они не успеют проявить свою доблесть. Вражеские суда несколько раз подходили к устью Амура, но безуспешно. Усилиями лучших людей России Дальний Восток был для нее спасен.

Осенью 1854 года в семью декабриста С.П. Трубецкого пришло горе - умерла верная спутница его жизни во все годы ссылки - Екатерина Ивановна. Пусто стало в иркутском доме Трубецких, собиравшем раньше ссыльных на веселые дружеские вечера, душой которых была хозяйка. В последние дни перед смертью она горячо переживала за судьбу своей самой младшей дочери Зины, с чьим именем на устах она и умерла. Из писем самого Трубецкого известно, что существовали некоторые обстоятельства, которые серьезно осложняли будущее Зинаиды.

Что же это были за обстоятельства? Согласно воле царя, мстившего декабристам за тот испуг, который он пережил во время восстания, дети их, родившиеся после осуждения, находились как бы вне закона. Они были лишены прав дворянства, не могли наследовать имущества. Две старших дочери Трубецких ко времени смерти Екатерины Ивановны вернули себе права состояния, выйдя замуж за дворян, и мать, урожденная графиня Лаваль, смогла наделить их приданым: частью своих имений. Зинаиде же, хотя она и была любимой дочерью, по закону не полагалось ничего. Мать умерла, так и не передав ей наследства, а отец - С.П. Трубецкой - ничем не владел, у него и княжеский титул-то отобрали после событий 1825 года.

Тяжелое время было для Трубецких. Сын Якушкина Вячеслав писал И.И. Пущину из Иркутска 28 октября 1854 года: «..Весь город до сих пор только и толкует, что о делах Сергея Петровича, все судят, рядят, ахают, охают; жар многих женихов на основании этого начинает остывать...» Неизвестно, кого имел в виду автор письма, но, без сомнения, эти строки не о Николае Свербееве. Конечно, с точки зрения здравого смысла женитьба на Зинаиде не сулила благополучному чиновнику Свербееву ничего хорошего ни для карьеры, ни в плане материальном. Но воспитание, глубокая порядочность и жизненные убеждения оказались выше корыстных расчетов. В душе Н. Свербеев был не чиновник, а человек и, повинуясь искреннему чувству любви, он сразу же по возвращении с Амура тайно обвенчался с юной Трубецкой.

К этому времени в жизни декабристов наметилась возможность перемен, забрезжил слабый свет надежды на возвращение из ссылки. В марте 1855 года умер деспот Николай I, палач восстания, и вся Россия ждала от нового царя амнистии и милости к ссыльным.

Условия последовавшего через пару недель «освобождения» были унизительны. Однако царская бумага, по выражению Пущина, «отворяла дверь за Урал». Декабристы после тридцатилетних мук могли собираться в дорогу.

Больших трудов стоило Зинаиде и Николаю убедить старика Трубецкого покинуть дорогие его сердцу места, где была могила его жены.

Покидая Сибирь, Н. Свербеев имел неплохие рекомендации по службе. Молодого человека ожидало блестящее будущее, но его мысли были заняты другим.

По приезде в Москву Свербеевы оказались в круговороте событий. Возвращавшиеся после долгой разлуки декабристы встречались со знакомыми, с друзьями, со всеми теми, кто выражал им свои чувства. Ко всему этому были причастны и Николай с Зинаидой. Жандармы сбились с ног, вынюхивая настроения в столицах. Шефу ищеек В.А. Долгорукову доносили, что Д.Н. Свербеев, отец Николая, принимал на семейном вечере Трубецкого и Волконского, что декабристы совсем не сломлены многолетним отчуждением от общества и что они по-прежнему опасны для самодержавия. Не надо забывать, что момент тогда был переломный: Россия готовилась к отмене крепостного права.

В апреле 1857 года у Свербеевых в Москве родился сын, названный по имени деда Сергеем (второй сын - Дмитрий - родился за границей, в Баден-Бадене, в августе 1858 г.). Семья собиралась в Нижний Новгород, а Николай не терял надежды вернуться в Сибирь. Но в планы безжалостно вторглась болезнь. Она усиливалась и вынудила Свербеевых весной 1858 года отправиться для лечения за границу. В этом путешествии у Н.Д. Свербеева были и другие соображения.

Не менее важной его целью наряду с лечением была встреча с А.И. Герценом. Недавно найдены три письма видного революционера к Н.Д. Свербееву, из которых становится ясно, что Николай трижды встречался с Герценом за границей, а также выполнил ряд его поручений, например, в Париже передал Прудону революционную брошюру. Не исключено, что Свербеев снабдил Герцена материалами для публикации в газете «Колокол». Николай был одним из первых, кто связал декабристов с революционной эмиграцией за границей.

Н.Д. Свербеев не дожил до счастливого мига, когда было отменено крепостное право, всего несколько месяцев: 6 декабря 1860 года он скончался в Орле. Не удалось ему увидеть того, к чему он стремился всю жизнь: освобождения народа. Дело его продолжила супруга - Зинаида. Поселившись в имении Сетуха, она более полувека верой и правдой служила народу, облегчала жизнь крестьян. В Сетухе для крестьян была построена школа, нанимались учителя, открылась больница - и все на средства З. Свербеевой.

Уже после революции, в начале 20-х годов, ей, по личному указанию В.И. Ленина, была назначена персональная пенсия. Так были признаны Советской властью заслуги декабристов перед русским освободительным движением. Что касается Зинаиды Сергеевны, то она умерла летом 1924 года в возрасте 87 лет и похоронена в Орле на Троицком кладбище.

[img2]aHR0cHM6Ly9zdW45LTI1LnVzZXJhcGkuY29tL2M4NTg0MjAvdjg1ODQyMDU5OS81YzRhMS9iNzBZSnduZjc4TS5qcGc[/img2]

И. Дьяговченко. Портрет Владимира Сергеевича Свербеева. Москва. 1900-е. Картон, альбуминовый отпечаток. 10 x 6,2 см. Иркутский музей декабристов.

Владимир Сергеевич Свербеев (5.11.1892 (по др. сведениям - 11.11.1890), Ялта - 3.01.1951, Париж). Правнук декабриста С.П. Трубецкого. Окончил Московский университет. Участвовал в гражданской войне на юге России. Эмигрировал во Францию, жил в Париже. Принимал участие в общественной жизни русской колонии. Член Союза русских дворян. Член С.-Петербургского кружка в Париже. Похоронен на кладбище Сент-Женевьев-де Буа.

Был женат на графине Марии Алексеевне Белёвской-Жуковской (26.10.1901 - 18.08.1996), во втором браке Янушевской, правнучке поэта В.А. Жуковского и праправнучке императора Николая I. Их единственная дочь: Елизавета Владимировна Байрон-Патрикиадес, рожд. Свербеева (1923-2020).

[img2]aHR0cHM6Ly9zdW45LTU0LnVzZXJhcGkuY29tL2M4NTg0MjAvdjg1ODQyMDU5OS81YzRiNS9keXVBc3JFV2RhVS5qcGc[/img2]

Владимир Сергеевич Свербеев с невестой Марией Алексеевной Белёвской-Жуковской. Париж. 1922.