[img2]aHR0cHM6Ly9zdW45LTcwLnVzZXJhcGkuY29tL2ltcGcvSHM3S0N3MVVpQ055S0t5aUlEVzdFWnVvakZrWHhoT3FlaEptZncvNnZRdlU1bkNnREkuanBnP3NpemU9MTM4OHgxMDQxJnF1YWxpdHk9OTUmc2lnbj1jODYxYmUwMzFiMzRhZjkzMjczYzc3OWYyZDZhMTg4OSZ0eXBlPWFsYnVt[/img2]

В доме Трубецких. Репродукция. 1-я пол. XX в. Бумага, серебряно-желатиновый отпечаток. 10 х 12,9 см. Государственный исторический музей.

И.В. Пашко

Архив В.П. Павловой в Иркутском музее декабристов

Валентина Прокофьевна Павлова (1921-2014), известный санкт-петербургский историк-архивист, после окончания Историко-архивного института в 1948 г. поступила на службу в Центральный государственный исторический архив (ныне Российский государственный исторический архив, Санкт-Петербург), в котором проработала более двух десятков лет, пройдя путь от рядового сотрудника до заместителя директора архива.

Валентина Прокофьевна - автор-составитель аннотированного указателя к фондам и коллекциям ЦГИА «Движение декабристов», увидевшего свет в Ленинграде в 1981 г. В соавторстве с А.Л. Вайнштейн В.П. Павлова опубликовала ряд таких исследований, как «К истории повести Пушкина «Гости съезжались на дачу» (Л., 1969), «Тайные курьеры декабристов» (Л., 1970), «Декабристы и салон Лаваль» (Литературное наследие декабристов. Л., 1975).

Точную дату начала формирования архива установить затруднительно. В письме директору Иркутского областного краеведческого музея Нине Степановне Струк от 8 августа 1978 г. В.П. Павлова сообщает: «Двадцать лет проработала в особняке Лаваль и собрала большой материал о семьях Лаваль и Трубецких».

В 1979 г. в Иркутске в Восточно-Сибирском книжном издательстве начала выходить документальная серия «Полярная звезда». Поскольку материалов о Трубецком к этому времени составителем было собрано достаточно много, двухтомник, содержащий наследие декабриста, оказался в числе первых в перспективном плане издания серии. Первый том материалов о жизни и революционной деятельности С.П. Трубецкого под заголовком «Идеологические документы, воспоминания, письма, заметки» вышел в 1983 г., а второй - «Письма. Дневник 1857-1858 гг.» - в 1987 г.

В 2000 г. архив (восемь картонных коробок, плотно наполненных документами) был доставлен в Иркутский музей декабристов его директором Евгением Александровичем Ячменевым. Разобрать архив и по возможности систематизировать его материалы было поручено в 2004 г. студенту исторического факультета ИГУ Владимиру Александровичу Мунханову, проходившему практику в музее декабристов.

Работая с архивом, В.А. Мунханов отметил определенную систему хранения документов. Они были объединены в блоки, такие, как, например, переписка автора с разными лицами и инстанциями, копии документов из разных архивов, варианты вступительных статей к двухтомнику, мемуары родственников и потомков декабриста, изображения декабристов, их жен, детей, родственников и мест, с ними связанных. При изучении архива В.А. Мунханову удалось сохранить этот принцип комплектования документов. Работа по научному описанию материалов архива и оформлению его в фонды музея была начата только в 2015 г.

Архив представляет собой комплекс документов, которые можно разделить на две большие части. К первой части следует отнести оригинальные документы - это письма к В.П. Павловой разных лиц, черновики ее вступительных статей к двухтомнику, посвященному наследию С.П. Трубецкого, выписки из протоколов заседаний московской и иркутской частей редакционной коллегии серии «Полярная звезда». Вторая часть архива - это многочисленные копии документов, таких как письма самого С.П. Трубецкого, его родных и близких, письма других декабристов, мемуары родственников Трубецких и исторические изыскания их потомков.

В двухтомном издании, посвященном идейному, мемуарному и эпистолярному наследию С.П. Трубецкого, было опубликовано 406 документов, в том числе 393 письма самого декабриста. Из-за превышения допустимого объема В.П. Павлова была вынуждена отказаться от публикации во втором томе части писем декабриста, уже изученных и подготовленных к изданию. Так, ответственный редактор томов Игорь Васильевич Порох в письме от 25 декабря 1984 г. советует Валентине Прокофьевне: «Комментарии надо подсократить, и какими-то письмами придется пожертвовать».

Архив В.П. Павловой содержит 671 единицу хранения, из которых 134 документа в разное время прежде были опубликованы. Комплекс, состоящий из 494 неопубликованных документов, подразделяется на два блока. Первый блок состоит из 264 оригинальных документов, связанных с историей создания двухтомника о С.П. Трубецком. Второй блок из 230 материалов представляет собой копии документов, связанных с судьбой С.П. Трубецкого и по разным причинам не опубликованных. В том числе он содержит 93 письма декабриста к разным лицам, 30 писем разных лиц к нему и две его заметки: «Замечания на статью о способах заготовления провианта и фуража для армии и флота и «О положении крестьянского населения и о волостном управлении Восточной Сибири».

В архиве представлена коллекция фотокопий портретов представителей семейств Лавалей и князей Трубецких, портретов самого декабриста и его «друзей по несчастью», а также изображений их домов и разных памятных декабристских мест. Из 21 изображения, собранного в архиве, в двухтомном издании был опубликован только портрет будущей первой декабристки - графини Е.И. Лаваль, написанный в 1820 г. в Париже художницей Леоной Модюи.

Материалы рабочего архива свидетельствуют о кропотливом и трудоемком процессе создания серьезного исторического труда. Архив позволяет современным исследователям хотя бы отчасти осознать масштабность и многотрудность работы, проделанной В.П. Павловой. 120 документов были переписаны рукою Валентины Прокофьевны - это уже огромный труд, который многим, родившимся в XXI в., даже сложно представить.

Сложно представить и то, сколько времени, интеллектуальных усилий потребовала эта работа, ведь зачастую переписать документ было недостаточно. Работая с письмами XIX в., необходимо было не только разобрать почерк автора и проследить его мысль, но и зачастую как минимум знать французский язык!

Кроме того, в архиве имеются списки писем без приведения их содержания. Так, например, упоминается с указанием места хранения о 40 письмах к С.П. Трубецкому от дочери Александры Сергеевны Ребиндер. Часть писем зафиксирована в виде изложения их главного содержания. Среди них: два письма к декабристу от Иркутского архиепископа Нила (Николая Федоровича Исаковича), три письма от английского путешественника Дж. Хилла, 19 писем от Петра Александровича Горбунова, учителя сына декабриста Ивана и воспитанника Трубецких Федора Кучевского, девять писем И.И. Пущина, восемь - Е.П. Оболенского, 6 - А.А. Быстрицкого, 5 - племянницы декабриста княгини Марии Алексеевны Трубецкой и т. д.

На 68 листах представлены ксерокопии нескольких писем 1842 г. к графине А.Г. Лаваль, предположительно, княгини Е.И. Трубецкой, но написанных, по предположению В.П. Павловой, рукою С.П. Трубецкого. Архивное дело, в котором хранятся письма, как указано на обложке одной из папок, начато 18 июля 1842 г. Письма написаны на французском языке.

Кроме эпистолярного наследия декабриста, его родных и друзей, в архиве содержатся другие важные исторические источники, в частности, мемуары на французском языке племянницы Е.И. Трубецкой графини Александры Александровны Борх, представленные в виде ксерокопии машинописного текста на 210 листах.

До сего дня не опубликована история рода князей Трубецких «Les Princes Troubetzkoi», составленная князем Сергеем Григорьевичем Трубецким в г. Лабель провинции Квебек (Канада) в 1976 г. Текст написан на русском, французском и английском языках на 333 листах. Исследование прослеживает историю рода Трубецких от великого князя литовского Гедимина (XIV в.) до 60-х годов XX в. На титульном листе указано, что вышеуказанное сочинение существует в 150 экземплярах и настоящий экземпляр имеет № 287.

В архиве имеется также ксерокопия машинописного текста исторического изыскания того же автора и на ту же тему - «Сказание о роде Трубецких», напечатанного на 107 листах на русском языке в г. Монреале (Канада) в 1970 г. Эти важные документы ждут пристального изучения, как, впрочем, и другой, безусловно вызывающий интерес документ - «Записки графини Александры Григорьевны Лаваль», написанные по-французски и представленные в архиве в виде микрофильмов на фотопленке.

Особый интерес вызывает комплекс из 264 материалов архива, связанных с историей создания двухтомного издания. В том числе - 209 писем к В.П. Павловой от 30 адресатов, 17 писем-черновиков самой В.П. Павловой к 9 адресатам и 20 писем к ней из 14 государственных учреждений. Именно эти документы позволяют в определенной степени осознать, какие трудности довелось преодолеть составителю, чтобы донести до широкой аудитории точку зрения на героя своего исследования.

Работа по подготовке двухтомного издания для документальной серии «Полярная звезда», посвященного декабристу С.П. Трубецкому, стала для Валентины Прокофьевны делом ее жизни, а его выход в свет явился важным научным событием в отечественном декабристоведении. Архив В.П. Павловой дает редкую возможность нынешнему поколению исследователей прикоснуться к творческому процессу, к истории создания серьезной и смелой научной работы.

География переписки В.П. Павловой весьма обширна, а именно: от Иркутска до Нью-Йорка. Среди ее адресатов были известные и молодые историки: В.А. Федоров, Н.Я. Эйдельман, В.В. Афанасьев, С.В. Мироненко, И.С. Зильберштейн, С.О. Шмидт, Л.И. Тютюник. Кроме того, архив хранит письма потомков декабристов, князя Сергея Григорьевича Трубецкого из Нью-Йорка (США) и князя Дмитрия Михайловича Шаховского из г. Рен (Франция).

В архиве сохранилось 20 писем ответственного редактора томов Игоря Васильевича Пороха и 14 писем заместителя главного редактора серии «Полярная звезда» от московской части редколлегии Сарры Владимировны Житомирской. 14 писем адресованы В.П. Павловой рецензентом томов Элеонорой Александровной Павлюченко. Не уступает этому объему и блок писем к В.П. Павловой из Иркутска. Так, в архиве хранятся 20 писем заместителя главного редактора серии от иркутской части редколлегии, известного декабристоведа Семена Федоровича Коваля и 20 писем редактора Альбины Васильевны Глюк.

Блок писем к В.П. Павловой от лиц, представляющих государственные учреждения, архивы, музеи, министерства, научные центры, тоже имеет широкую географию: Иркутск, Новосибирск, Барнаул, Москва, Тула, Черкасск, Ростов-на-Дону, Киев, Симферополь, Клин, Горький, Таллин, Алма-Ата. Из переписки В.П. Павловой с представителями разных архивов, музеев и министерств можно сделать вывод, что многих ответов и разрешений на работу с тем или иным архивом или документом ждать приходилось иногда очень подолгу, по нескольку раз напоминать о своей просьбе.

Однако не количество потраченных сил и времени в этой исследовательской работе впечатляет более всего, а, прежде всего, смелость автора. Смелость, которая заключается в самом выборе объекта исследования - фигуры сложной, даже в определенной степени одиозной и в рамках советской историографии для историка объективного определенно проблемной. Так или иначе, фигура «несостоявшегося диктатора» долгие годы в советской историографии рассматривалась однозначно - как несущая на себе печать вины за провал выступления 14 декабря 1825 г. Именно так, крайне критично, подходила к оценке личности С.П. Трубецкого корифей советского декабристоведения академик Милица Васильевна Нечкина, непререкаемый авторитет которой не терпел иных подходов к оценке личности князя Трубецкого.

Гораздо проще было выбрать из когорты «друзей 14 декабря» любую другую фигуру, но более «революционную», а значит, более актуальную, и путь к успеху такого исследования был бы намного проще. Не просто выбор «трудной» фигуры, а попытка впервые в советской историографии оправдать Трубецкого, реабилитировать его в глазах потомков - такую трудную задачу поставила перед собой В.П. Павлова.

Традиционно негативная трактовка С.П. Трубецкого как политической фигуры была характерна для тогдашней советской историографии. Предвзятый и однозначный подход к личности Трубецкого имел в своей основе не мнение отдельных советских историков, а вытекал из общей, характерной для всей исторической науки того времени тенденции. Оценка той или иной исторической фигуры определялась тогда, главным образом, степенью революционности ее взглядов и поступков.

В соответствии с таким подходом князь Трубецкой с его весьма умеренными революционными взглядами не мог быть примером истинного революционера, а следовательно, не был достоин пиетета как исторический деятель. Не полковник Трубецкой с его упованием на конституционную монархию, а другой полковник - Пестель с его якобинскими планами «железной республики» предлагался в идеалы истинного революционера, а значит, и «героя того времени».

Валентина Прокофьевна, по-видимому, понимала, какие трудности, связанные с выбором ею для исследования столь трудной фигуры, могут ее ожидать. Свидетельством тому могут быть строки из ее письма к будущему ответственному редактору издания И.В. Пороху от 8 сентября 1981 г., в котором Валентина Прокофьевна признает: «Особенно могут быть для меня драматичны полемические выпады против академиков М.В. Нечкиной и Н.М. Дружинина». Несмотря на столь серьезных оппонентов, В.П. Павлова была готова отстаивать своего героя до победного конца.

В архиве сохранилась рукописная копия письма В.П. Павловой, написанного ею в марте 1985 г. и адресованного потомку декабриста В.В. Трубецкому в Москву. В этом письме она излагает свое видение личности декабриста и сообщает адресату, что «считает Трубецкого жертвой оговора, живучей клеветы, от которой он страдал 35 лет при жизни и которая посмертно тянется за ним без малого 125 лет».

Смелость нового подхода В.П. Павловой к трактовке личности С.П. Трубецкого нашла выражение, прежде всего, во вступительной статье к первому тому. Неудивительно, что именно эта статья вызвала самые ожесточенные споры «коллег по цеху», о чем свидетельствует анализ писем из сохранившейся и оказавшейся в наших руках части переписки В.П. Павловой. Особенно убеждали В.П. Павлову не противостоять признанным авторитетам представители московской части редакционной коллегии. Озвучивая их точку зрения, рецензент двухтомного издания Э.А. Павлюченко писала по этому поводу В.П. Павловой в письме от 8 декабря 1980 г.: «Уважаемая Валентина Прокофьевна! Мы расстались с Вами на очень грустной ноте, Вами заданная книга не выйдет! Никак не могу и не хочу с этим согласиться.

Но думаю, что кое-что для выхода книги Вам придется сделать. Конечно же, речь не идет об изменении Вашей точки зрения. Мне кажется, что в статье должны быть по-другому расставлены акценты <…>. Я советовала бы Вам снять излишний политический запал (хотя, как я вам говорила, это лично мне импонирует), <…> вообще обойти день 14 декабря 1825 года. <…> Я думаю, что при таком изложении и Трубецкой будет жив, и М.В. довольна. А Вы останетесь при своей точке зрения! <…> А сейчас очень прошу Вас поработать во спасение князя Трубецкого».

Новый, смелый подход исследователя с берегов Невы нашел единомышленников на берегах Ангары. Иркутская часть редакционной коллегии «Полярной звезды» оказала поддержку петербургскому историку. С.Ф. Коваль не только разделил точку зрения составителя, но и помог ей должным образом сформулировать новую трактовку личности декабриста, помог отстоять ее право на существование в ученом сообществе.

В первом письме к И.В. Пороху от 31 марта 1981 г. В.П. Павлова пишет адресату, что обращается к нему «по рекомендации С.Ф. Коваля» с просьбой о научном редактировании готовящегося издания первого тома о С.П. Трубецком, и сообщает: «Во вступительной статье к тому я высказываю точку зрения, которая во многом не согласуется с давно и достаточно прочно утвердившимся мнением о Трубецком. Мою точку зрения разделяет С.Ф. Коваль». В итоге вступительная статья к первому тому стала настоящим «полем брани» и переписывалась как минимум шесть раз, но образ Трубецкого в ней остался таким, каким его видели В.П. Павлова и С.Ф. Коваль.

В недатированном (начало 1980-х гг.) письме к Валентине Прокофьевне Семен Федорович сообщает свои соображения о толковании термина «диктатор» в отношении С.П. Трубецкого и событий на Сенатской площади 14 декабря 1825 г.: «Успехов в завершении книг Трубецкого с решительным и смелым определением слова «диктатор»!!! Думается, что Вы близки к истинному определению существа понятия диктаторства, но при этом должны быть категорически исключены из него начальствование по выводу войск на площадь и оставлено лишь руководство (не просто командование, а именно общее и военное и политическое руководство восстанием)».

Другими словами, С.Ф. Коваль и В.П. Павлова были едины во мнении, что за термином «диктатор» в отношении С.П. Трубецкого предполагался иной смысл, чем было общепринято. Не военное руководство, а скорее политическое, по мнению двух историков, предполагал этот термин. Такая новая трактовка «диктаторства» крайне важна для понимания действий С.П. Трубецкого на Сенатской площади. И, что особенно важно, она впервые была предложена В.П. Павловой и С.Ф. Ковалем.

В письме от 27 октября 1980 г. С. Ф. Коваль поздравляет Валентину Прокофьевну с завершением работы над первым томом и выражает уверенность, что он «будет не просто содержательным и интересным, но и действительно новым этапом в декабристоведении. А это намного ценнее и почетнее, чем просто новое издание и простое соответствие».

Другое немаловажное свидетельство того, как историку из Петербурга и ее иркутским единомышленникам приходилось отстаивать своего героя, содержится в письме А.В. Глюк к В.П. Павловой, датируемом 1982 г.: «Валентина Прокофьевна, Москва обсудила нашу (!) статью, Нечкина, говорят, рвала и метала. Есть какие-то принципиальные замечания. Протокол, видимо, на днях получим и все узнаем. Я страшно переживаю». О важности того, что сделал С.Ф. Коваль для всей книжной декабристской серии, говорит письмо И.В. Пороха к В.П. Павловой от 5 июля 1985 г., в котором автор выражает опасения по поводу «перспектив “Полярной звезды”» и предлагает адресату «надеяться на Семена Федоровича, который фанатически предан декабристам».

Важными для понимания того участия, которое С.Ф. Коваль принял в создании двухтомника, являются строки из письма редактора издания Альбины Васильевны Глюк к В.П. Павловой от 5 июня 1986 г.: «Статью сделала (была еще правка), отдала на суд Сем. Фед. Он очень внимательно ее изучил, решил наши спорные вопросы, оформил конец статьи (прямо написал сам - немного), кое-где восстановил, а где-то еще убрал кое-что».

В своем трепетном внимании к декабристам в целом и к С.П. Трубецкому в частности С.Ф. Коваль выражал отношение к «сиятельным каторжанам» многих иркутян и сибиряков. Тому свидетельством строки иркутского поэта Марка Давидовича Сергеева, в творчестве которого декабристы занимали особое место. Ответственный секретарь иркутской части редакционной коллегии серии «Полярная звезда» М.Д. Сергеев в письме к В.П. Павловой от 23 августа 1977 г. писал: «Том о Трубецком нам чрезвычайно нужен, ведь, кроме всего, Трубецкие еще и иркутяне».

В целом, исходя из обзора писем историков из Петербурга, Иркутска и Москвы, можно заключить, что именно благодаря совместным усилиям, прежде всего С.Ф. Коваля и В.П. Павловой, удалось отстоять достойное имя Трубецкого и перед научным сообществом минувшего века, и перед будущими поколениями.

Не бытописание жизни декабриста, а создание его объективного исторического портрета путем приведения свода документов - такова была задача составителя двухтомного издания. В.П. Павлову, как историка, прежде всего, интересовали сведения о Трубецком как о личности, о фигуре исторической, о политическом деятеле. Поэтому естественно, что многие интересные подробности из повседневной жизни декабриста до Сибири, в изгнании и после амнистии остались за рамками издания. Однако для музейной работы, непосредственно связанной с бытописанием, эти «житейские подробности», найденные В.П. Павловой и сохранившиеся в ее рабочем архиве, чрезвычайно важны.

В.П. Павлова сохранила для нас либо сами факты повседневной жизни семьи декабриста, либо свидетельства об их существовании, и это для музейщиков - настоящий клад. Так, например, характерен ее комментарий или своего рода ремарка исследователя на полях рукописной копии одного из писем к Трубецкому его племянницы княгини Марии Алексеевны Трубецкой от 1857 г.: «Чисто семейные дела».

Важные детали быта семьи декабриста присутствуют в собранных исследователем документах. Приведем несколько примеров. В письме дочери декабриста Зинаиды Сергеевны Трубецкой к сестре Александре, в ту пору уже Ребиндер, из Иркутска в Кяхту от 30 апреля 1852 г. упоминаются «небольшие посылки через Севостьянова с вещами Саши и Н[иколая] Р[омановича] в Кяхту. Картон с цветами», подарки из бисера, купленные у Пестерева: «3 бисерных кошелька. Бисерный кувшинчик К[онстанции] Ю[лиановны], который ей прислала ее мать, чудо как хорош в сравнении с этими кошельками. Купили самый уродливый <…> с К[онстанцией] Ю[лиановной] и, написав записку, послали Ив[ану] Серг[еевичу] на новоселье».

Подобные сведения дают возможность работникам музея более подробно узнать, а затем и воссоздать в музейной экспозиции предметный, бытовой мир семьи декабриста. Обозначить круг родственных связей, знакомств и общения семьи декабриста - тоже важная часть музейной работы, находящей непосредственное воплощение в экспозиционном пространстве.

В письме заведующего отделом «Музей декабристов» Иркутского областного краеведческого музея Е.А. Ячменева от 1 сентября 1985 г., адресованном В.П. Павловой, сообщается о находке иркутским краеведом Р.А. Андреевой газеты «Иркутские епархиальные ведомости» № 26 за 1892 г. В газете сообщается, что «С.П. Трубецкой рекомендовал игуменьей Знаменского монастыря девицу Агнию Золотову», племянник которой воспитывался у Трубецких. Упомянутый факт иллюстрирует участие семьи декабриста в жизни Знаменского монастыря и уважительное отношение к мнению декабриста представителей иркутского духовенства.

Благодаря изысканиям В.П. Павловой и ее обширной переписке, впервые стало известно о существовании кольца С.П. Трубецкого из кандального железа. Автор книги о князьях Трубецких князь Сергей Григорьевич Трубецкой из Нью-Йорка писал В.П. Павловой в письме от 19 декабря 1986 г., что «в Нью-Йорке живет Елизавета Байрон - праправнучка декабриста, в семье которой хранится кольцо С.П. Трубецкого работы Н.А. Бестужева». Первое официальное упоминание о кольце С.П. Трубецкого приводится во вступительной статье ко второму тому двухтомного издания.

С помощью потомка декабриста С.Г. Волконского Андрея Сергеевича Кочубея, живущего в Нью-Йорке, сотрудники Иркутского музея декабристов с 2013 г. начали вести переговоры с Елизаветой Владимировной Байрон-Патрикиадес о возможности передачи реликвии музею. Весной 2016 г. директор Иркутского музея декабристов Елена Аркадьевна Добрынина и сотрудник музея Игорь Васильевич Пашко выезжали в Нью-Йорк, где вели переговоры с владелицей перстня. Переговоры закончились обещанием Елизаветы Владимировны передать фамильную реликвию в музей в ближайшем будущем.

В письме к дочери Зинаиде и ее супругу Николаю Дмитриевичу Свербееву от 22 октября 1857 г. из Киева С.П. Трубецкой пишет о получении им «всех номеров «Иркутских ведомостей» и о прочтении их «с любопытством». Это свидетельствует о том, что после амнистии и отъезда из Сибири декабрист продолжал интересоваться жизнью нашего города, в котором ему довелось прожить более десяти лет.

Письмо С.П. Трубецкого к З.С. Свербеевой от 9 мая 1860 г. из Петербурга, в котором сообщается о его «визитах к графу Муравьеву», подтверждает тот факт, что добрые отношения Трубецкого с генерал-губернатором Восточной Сибири сохранились вплоть до последних дней декабриста.

В письме Сергея Петровича к З.С. и Н.Д. Свербеевым от 11 сентября 1859 г. из Москвы приводится, по-видимому, последний адрес декабриста, где он жил с сыном Иваном и воспитанником Федором Кучевским, - «в доме Струмиловой в Трубниковом переулке».

Как было сказано выше, кроме собственно копий документов, архив содержит также выписки из документов с наиболее интересными, на взгляд исследователя, сведениями. Так, например, в архиве представлены выписки с изложением основного содержания из 19 писем П.А. Горбунова к декабристу и его сыну из Иркутска, Москвы, Рима и Ниццы в Москву и Петербург за 1857-1873 гг. После отъезда декабриста с сыном и воспитанником П.А. Горбунов жил в заушаковском доме Трубецких и занимался его продажей. В его письмах имеются важные сведения о судьбе иркутского дома Трубецких.

«Берегу ваш старый замок» - так называет дом Трубецких в Знаменском предместье Горбунов в своем письме, содержащем интересные сведения о планировке дома и назначении комнат: «Странно! Перед выездом из вашего дому мне пришлось жить на том самом верху, где я жил при вас. До сих пор я занимал внизу голубую комнату, бывшую спальню З.С., и зеленую, где жила когда-то Констанция Юлиановна, но во время болезни пыль, иногда сырость и утренний скрип телег с их завыванием до того мне надоели, что, начавши выздоравливать, я решил бежать на старый верх, который я так любил. Теперь мои глаза отдыхают от серых заборов на свежей зелени сада. Теперь я точно в деревне».

А вот еще сведения о продаже дома в письме к сыну декабриста: «На дом ваш есть покупщик, только дает так дешево, что досадно и говорить. Это Лукс (или Луке), водочный мастер при откупе, он хочет сам устроить какой-то завод, когда кончатся откупа. Дает он всего 3000. Мало! Страшно мало! Я всячески стараюсь уговорить его хоть на 6, на 5, наконец, отвечает, что больше денег нет. На всякий случай скажи об этом папочке».

В выписке из письма к И.С. Трубецкому от 5 апреля 1866 г. говорится уже о том, что «дом продан», и называется фамилия его покупателя, это некто Катышевцев, и что деньги он «отдал под расписку Д.Н. Свербееву», от которого ранее получил доверенность на продажу дома. Упомянутые сведения ценны, прежде всего, тем, что ранее фамилия лица, купившего иркутский дом Трубецких, нигде не упоминалась.

Крайне важны для понимания роли и значения благородных изгнанников в жизни губернского центра следующие строки П.А. Горбунова из той же переписки: «Иркутск надоел. С вашим отъездом, т. е. с выездом из Восточной Сибири декабристов, как вас называли, Иркутск падает сильнее и сильнее <…>». И далее: «Вымирают или выезжают все, что было лучшего, самостоятельного в Сибири. Остаются чиновники да купцы, люди зависимые, тоже без голоса. И теперь всех вас вспоминают беспрестанно, а придет время, то вспомнят и не так».

Эту мысль продолжает другой знакомец и адресат С.П. Трубецкого, бывший плац-майор Петровского Завода, а позже жандармский генерал-майор и начальник VIII жандармского округа со штабом в Омске Яков Дмитриевич Казимирский. В письме к декабристу от 31 декабря 1859 г. из Омска генерал делится своими планами: «Я хочу написать Записки Нерчинского плац-майора 1834-1838 и 1839 годов о бывших государственных преступниках!

Никто, кроме меня, не может и не имеет права писать об вас!» И далее: «Вас не знают до сих пор. Вас считают совсем ошибочно, надобно вас показать, как вы есть и чем вы были. Вы принадлежите истории, а кроме меня, некому описать вас - и я опишу и надеюсь, что с успехом, и знаете, кому посвящу свои Записки? <…> Нашему царю!».

Письмо Анны Михайловны Миштовт (урожденной Кюхельбекер) к С.П. Трубецкому из Иркутска в Киев от 23 апреля 1857 г. свидетельствует об участии декабриста в судьбе бывшей воспитанницы его семьи: «После отъезда Вашего я осиротела и лишилась в Вас самых милых и нежных родных, от глубины души благодарю Вас, князь, за все то добро, которое Вы сделали для меня и для всего семейства нашего. Всем моим настоящим положением я обязана Вам, дай Господь Вам и милым детям Вашим здоровья и всяких радостей».

В письмах Ивана Ивановича Горбачевского к Трубецкому из Петровского Завода в Иркутск от 6 июня и 21 октября 1856 г. приводятся сведения об изготовлении решетки для ограды могилы княгини Е.И. Трубецкой в Иркутске. В частности, упоминается, что рисунок ее делал некто Павел Андреевич Уосс и что «она будет отлита не в домне, а в вагранке». Также И.И. Горбачевский уточняет, что послужило образцом для нее: «Такая же решетка в нашей церкви сделана и чем хороша - ею обставлены хоры и оба клироса».

В письме от 21 октября 1856 г. упоминается и об отъезде самого Трубецкого в Россию «по первому зимнему пути». Из этих писем, в частности, можно сделать вывод, что чугунная ограда на могиле княгини была установлена уже после отъезда Трубецкого из Иркутска.

В плане бытописания семьи Трубецких в Сибири чрезвычайно интересно письмо Е.И. Трубецкой к Ивану Сергеевичу Персину, семейному доктору и другу семьи декабриста, из Иркутска в Санкт-Петербург от 16 марта 1851 г., в котором княгиня сообщает свое мнение по вопросу раздела наследства матери, в частности Пензенского имения, и «продажи библиотеки, картинной галереи и разных коллекций».

В этом же письме упоминается о семейном поваре Павле и служанке Глафире и о необходимости «выписать» садовника, «русского или немца», несмотря на «боязнь мужа людей из матушкиного дома». Здесь же сообщается о скором прибытии в Иркутск из Петербурга для семьи Трубецких кареты и содержится просьба к адресату выписать через «парижского книгопродавца журнал с узорами и образчиками рукоделий и «La Biblede Vinceonce commentaire», то есть издание «Библия Винса, однажды прокомментированная, часть 24» на французском языке.

О материальном положении семьи декабриста можно узнать из четырех документов архива. Первый документ - «Проекты раздельной записи наследников А.Г. Лаваль (Е.И. Трубецкой, С.И. Борх и др.). Начато в 1851 г., на 21 листе» - свидетельствует о разделе наследства графини А.Г. Лаваль между ее дочерьми.

Второй документ - «Общая записка движимому и недвижимому имуществу, доставшемуся при разделе на долю княгини Кат. Ив. Трубецкой. СПб.,10 августа 1851 года», в нем перечисляется движимое и недвижимое имущество, доставшееся в наследство княгине Е.И. Трубецкой после раздела имущества ее умершей матери графини А.Г. Лаваль.

Третий документ - «Духовное завещание С.П. Трубецкого, составленное им в Киеве 19 декабря 1857 года», в котором декабрист распоряжается имуществом, доставшимся ему после смерти жены. Упоминается среди прочего и «дом деревянный с большим садом в Иркутске, оцененный в 7000 р., и капитал на сумму 58 242 рубля 21 коп. серебром, и 10 паев на золотоносном прииске в Манзурской волости Иркутской губернии.

Четвертый документ - «Удостоверение Саранского уездного суда Пензенской губернии дознания и собранных справках о недвижимом имении полковницы княгини Ек. Ив. Трубецкой, доставшемся ей после смерти А.Г. Лаваль по разделу с сестрами в 17 день августа 1851 года». В документе перечислены села с указанием числа проживавших в них крепостных крестьян Саранского уезда: Соколовка - 601 душа, Белый ключ - 210 душ, Дворянский умыс - 13 душ и деревня Давыдовка - 150 душ.

Потенциальные возможности рабочего архива В.П. Павловой в плане обретения информации научного и музейного значения весьма велики. Многие сведения рассыпаны по архиву, подобно крупицам золота. Задача историков и музейщиков, которые обратятся к архиву Валентины Прокофьевны, прежде всего в том, чтобы ни одна крупица не осталась ненайденной. И в заключение хочется поклониться светлой памяти Валентины Прокофьевны Павловой и Семена Федоровича Коваля, оставивших нам всем пример истинного служения истории.

[img2]aHR0cHM6Ly9zdW45LTM1LnVzZXJhcGkuY29tL2M4NTg0MjAvdjg1ODQyMDU5OS81YzRiZi9fX0ZRclZUdlZxSS5qcGc[/img2]

Елизавета Владимировна Байрон-Патрикиадес, рожд. Свербеева (28.08.1923 - 1.04.2020). Нью-Йорк. 1960-е.

Elizabeth Sverbeyeff Byron, prescient architectural talent scout, dies at 96

By Martin Filler • April 6, 2020 • Architecture, East, Media, Obituary

Elizabeth Sverbeyeff Byron, a longtime architecture editor at several home design magazines and renowned for her prescience in spotting undiscovered young architects, many of whom have gone on to major careers, died at her home in Manhattan on April 1 of natural causes after a brief illness unrelated to the coronavirus. She was 96.

Despite her descent from the loftiest ranks of 19th-century Russian royalty and literature, Byron was justly proudest of her six-decade career in design journalism. It began at the Home Section of The New York Times in the 1960s (where she and another Times design reporter, Barbara Plumb, wrote The New York Times Guide to Home Furnishings) and ended at Architectural Digest in 2016, when she was well into her nineties, after an unbroken run that also included long associations with House & Garden and Elle Décor. Her combination of a feverish work ethic, discriminating eye, extensive connections in international high society (she was a fixture in the Social Register), and endless curiosity made her a valued talent scout and interior stylist with a keen instinct for the next and best new thing.

Byron was known as much for her resourcefulness as for her superb taste, demonstrated when she arrived at a Colorado ski lodge she was having shot and discovered that, contrary to the architect’s assurances, it was absolutely empty. With characteristic forcefulness, she quickly convinced the Denver showroom of Knoll International to deliver enough floor samples to fully furnish it almost overnight and got a gallery to provide suitable artworks. However, even the young architects she was always eager to promote found this perfectionist to be a demanding taskmaster. Tod Williams, whose work she championed early on, once confided to me what a harrowing experience it was to be dragooned by her when she published a house by him and Billie Tsien in House & Garden.

It was there, from the time of my arrival as a senior editor in 1979 until her forced departure as architecture editor in 1988 (S.I. Newhouse, Jr. Condé Nast’s board chairman, had decreed «Architecture is death» - that is to say, not a moneymaker) that we forged a most unlikely but fruitful partnership, sometimes contentious but always rewarding. I had unflagging confidence in Elizabeth’s impeccable taste, left it to her to decide what should be published, and we very rarely disagreed. Our good cop/bad cop routine was an essential division of labor, since her role in acquiring projects gave me, as the critic, complete freedom to honestly assess a project, which was not at all typical of the adulatory tone of such magazines at that time, and quite the opposite of our principal rival, Architectural Digest.

Well before my arrival at House & Garden, she had already run houses by Robert Venturi and Denise Scott Brown, Charles Moore, Richard Meier, Peter Eisenman, and Michael Graves, whose work she became familiar with from her diligent attendance at lectures and exhibitions at the Institute for Architecture and Urban Studies, the period’s hothouse of innovative thought and practice. Among the major figures we introduced to a mass readership were Frank Gehry in 1980, Arata Isozaki and Steven Holl in 1983, and Thom Mayne and his then partner Michael Rotondi in 1984. I even concurred with some of her less-than-avant-garde enthusiasms, such as Hugh Newell Jacobsen. But although Jacobsen’s skillful amalgams of traditional and modernist forms were not to my personal taste, I always accepted that such expertly executed middle-of-the-road design was required in a periodical aimed at a broad national audience.

Elizaveta Vladimirovna Sverbeeva (as her name was sometimes spelled in one of several variations of Cyrillic orthography) was born on August 28, 1923, in Berlin, where her paternal grandfather, Sergei Nikolaievich Sverbeyeff, had served as the last Russian Imperial ambassador to Germany and played an important but ultimately unsuccessful role in trying to avert the outbreak of World War I. Her father, Vladimir Sergeyevich Sverbeyeff, was a physician, and her mother, Countess Mariya Alexeievna Belevskaya-Zhukovskaya, descended from the most colorful, and some thought scandalous, branch of the Russian Imperial House of Romanov.

Byron’s great-great-grandfather was Tsar Alexander II, who married his mistress just one month after the death of his wife, Tsarina Maria Alexandrovna. But because Alexander II’s adventurous son, Grand Duke Alexei - who made a widely publicized tour of the US in 1871-1872 that included a buffalo hunt in Nebraska with General Custer and Buffalo Bill Cody - married the daughter of the Romantic poet Vasily Zhukovsky (the era’s foremost Russian writer after Pushkin but nonetheless a commoner), the couple was barred from the line of succession. A new family name, Belevsky-Zhukovsky, was devised for their offspring. In 2006, the New York Public Library acquired a trove of Belevsky-Zhukovsky family memorabilia from Byron, whom I used to call Elizaveta Vladimirovna in traditional Russian patronymic fashion. However, that same year she refused an invitation to attend the State Funeral re-interment of the remains of her kinfolk Tsar Nicholas II and his family in St. Petersburg’s Peter and Paul Cathedral because of her opposition to Putin.

When the Russian Revolution abruptly ended her grandfather’s diplomatic career, Ambassador Sverbeyeff and his family fled to Berlin, which during the Weimar Republic became the largest White Russian expatriate community in Europe. The rise of Hitler spurred a second mass exodus of Russian aristocrats, this time to Paris, where Elizabeth Sverbeyeff was educated and lived until immigrating to the US. In New York in 1947 she married Alexandre Tarsaidze, the much-older scion of a noble Georgian family who wrote several books on Russian royal history. They divorced in 1953. Her second husband, whom she wed in 1965, was the Harvard-educated art dealer Charles Byron-Patrikiades. He died in 2013, and she leaves no immediate survivors.

Remarkably, she was able to advocate the finest in new architecture for more than half a century to a general readership almost at the same time as it was being published initially in professional journals, rather than afterward in the typical trickle-down sequence of cultural accretion. Her eagerness even in the last days of her life to keep up with the latest developments in all the arts remained a constant inspiration to me. So was her unflagging joy in the douceur de vivre. As a friend who was with her at the very end told me, «She just went out like a candle», an apt metaphor for the illumination she gave.

Dosvedanya, Elizaveta Vladimirovna.

Элизабет Свербеева Байрон, провидец архитектурного таланта, умерла в 96 лет

Автор: Мартин Филлер • 6 Апреля 2020 Года * Архитектура, Восток, СМИ, Некролог

Элизабет Свербеева Байрон, издавна работавшая редактором по архитектуре в нескольких журналах по домашнему дизайну и прославившаяся своим предвидением в выявлении нераскрытых молодых архитекторов, многие из которых сделали крупные карьеры, умерла в своем доме на Манхэттене 1 апреля от естественных причин после непродолжительной болезни, не связанной с коронавирусом. Ей было 96 лет.

Несмотря на свое происхождение из самых высоких слоев русской королевской семьи и литературы XIX века, Байрон справедливо гордилась своей шестидесятилетней карьерой в дизайнерской журналистике. Она началась в разделе «Дом» газеты «Нью-Йорк Таймс» в 1960-х годах (где она и еще один дизайнерский репортер «Таймс» Барбара Пламб написали руководство «Нью-Йорк Таймс» по домашней мебели) и закончилась в «архитектурном дайджесте» в 2016 году, когда ей было далеко за девяносто, после непрерывного пробега, который также включал длинные ассоциации с House & Garden и Elle Décor. Сочетание лихорадочной трудовой этики, проницательного взгляда, обширных связей в международном высшем обществе (она была неотъемлемой частью социального регистра) и бесконечного любопытства сделало ее ценным разведчиком талантов и стилистом интерьера с острым чутьем на следующую и лучшую новую вещь.

Байрон была известна как своей находчивостью, так и превосходным вкусом, проявившимся, когда она приехала в снятый ею лыжный домик в Колорадо и обнаружила, что, вопреки заверениям архитектора, он абсолютно пуст. С характерной настойчивостью она быстро убедила Денверский выставочный зал Knoll International доставить достаточное количество образцов пола, чтобы полностью обставить его почти за одну ночь, и получила галерею, чтобы предоставить подходящие произведения искусства. Однако даже молодые архитекторы, которых она всегда стремилась продвигать, находили этого перфекциониста требовательным надсмотрщиком. Тод Уильямс, чьи работы она отстаивала с самого начала, однажды признался мне, как мучительно было быть затасканным ею, когда она опубликовала дом его и Билли Циен в журнале «Дом и сад».

Именно там, с момента моего прихода в качестве старшего редактора в 1979 году до ее вынужденного ухода в качестве редактора архитектуры в 1988 году (С.И. Ньюхаус, председатель совета директоров Конде Наст-младший, провозгласил «архитектура-это смерть», то есть не Манимейкер), мы создали самое невероятное, но плодотворное партнерство, иногда спорное, но всегда вознаграждающее.

Я был непоколебимо уверен в безупречном вкусе Элизабет, предоставил ей самой решать, что следует опубликовать, и мы очень редко расходились во мнениях. Наша рутина «хороший коп / плохой коп» была существенным разделением труда, так как ее роль в приобретении проектов давала мне, как критику, полную свободу честно оценивать проект, что было совсем не типично для адюльтерного тона таких журналов в то время, и совершенно противоположно нашему главному конкуренту, Architectural Digest.

Задолго до моего приезда в «хаус энд Гарден» она уже управляла домами Роберта Вентури и Дениз Скотт Браун, Чарльза Мура, Ричарда Мейера, Питера Эйзенмана и Майкла Грейвса, с работами которых она познакомилась благодаря прилежному посещению лекций и выставок в Институте архитектуры и урбанистики, теплице новаторской мысли и практики того периода.

Среди главных фигур, которых мы представили массовому читателю, были Фрэнк Гери в 1980 году, Арата Исозаки и Стивен Холл в 1983 году, а также Том Майн и его тогдашний партнер Майкл Ротонди в 1984 году. Я даже соглашался с некоторыми из ее менее чем авангардных увлечений, такими как Хью Ньюэлл Якобсен. Но хотя искусная смесь традиционных и модернистских форм Якобсена была мне не по вкусу, я всегда соглашался с тем, что такой мастерски выполненный дизайн середины дороги необходим в периодическом издании, ориентированном на широкую национальную аудиторию.

Елизавета Владимировна Свербеева (так иногда пишется ее имя в одном из вариантов кириллической орфографии) родилась 28 августа 1923 года в Берлине, где ее дед по отцовской линии, Сергей Николаевич Свербеев, служил последним послом Российской империи в Германии и сыграл важную, но в конечном счете неудачную роль в попытке предотвратить начало Первой мировой войны. Ее отец, Владимир Сергеевич Свербеев, был врачом, а мать, графиня Мария Алексеевна Белевская-Жуковская, происходила из самой колоритной, а некоторые считали скандальной, ветви Российского Императорского Дома Романовых.

Прапрадедом Байрона был царь Александр II, который женился на своей любовнице всего через месяц после смерти своей жены, царицы Марии Александровны. Но поскольку предприимчивый сын Александра II, Великий Князь Алексей, совершивший широко разрекламированное турне по США в 1871-1872 годах, включавшее охоту на буйволов в Небраске с генералом Кастером и Буффало Биллом Коди, женился на дочери поэта-романтика Василия Жуковского (выдающегося русского писателя эпохи после Пушкина, но тем не менее простолюдина), супруги были отстранены от престолонаследия.

Для их отпрысков была придумана новая фамилия-Белевский-Жуковский. В 2006 году Нью-Йоркская публичная библиотека приобрела клад семейных реликвий Белевского-Жуковского у Байрона, которого я называл Елизаветой Владимировной по традиционному русскому отчеству. Однако в том же году она отказалась от приглашения присутствовать на государственном погребении останков своего родственника царя Николая II и его семьи в Петропавловском соборе Санкт-Петербурга из-за своей оппозиции Путину.

Когда русская революция резко оборвала дипломатическую карьеру ее деда, посол Свербеев с семьей бежал в Берлин, который во времена Веймарской республики стал самой большой белой русской эмигрантской общиной в Европе. Возвышение Гитлера спровоцировало второй массовый исход русских аристократов, на этот раз в Париж, где Елизавета Свербеева получила образование и жила до эмиграции в США. В 1947 году в Нью-Йорке она вышла замуж за Александра Тарсаидзе, старшего отпрыска знатной грузинской семьи, написавшего несколько книг по русской царской истории. Они развелись в 1953 году. Ее вторым мужем, за которого она вышла замуж в 1965 году, был получивший образование в Гарварде арт-дилер Чарльз Байрон-Патрикиадес. Он умер в 2013 году, и она не оставляет непосредственных выживших.

Примечательно, что она смогла более полувека пропагандировать лучшее в новой архитектуре для широкой читательской аудитории почти в то же самое время, когда это было опубликовано первоначально в профессиональных журналах, а не позже в типичной последовательности постепенного культурного роста. Ее стремление даже в последние дни своей жизни идти в ногу с последними достижениями во всех областях искусства оставалось для меня постоянным источником вдохновения. Так же, как и ее неослабевающая радость от douceur de vivre. Как сказал мне друг, который был с ней в самом конце, «она просто погасла, как свеча», - подходящая метафора для озарения, которое она дала.

До свидания, Елизавета Владимировна.