[img2]aHR0cHM6Ly9zdW45LTUudXNlcmFwaS5jb20vYzg1NDIxNi92ODU0MjE2NTExL2YwMDZmL1VZMVBTQ0hBdWxjLmpwZw[/img2]

Зинаида Дмитриевна Завалишина-Еропкина, дочь Д.И. Завалишина от его 2-го брака с З.П. Сергеевой. 1900.

Завалишины в Кургане

История Кургана связана даже с теми декабристами, которые сами никогда не были в нашем городе. Например, с Дмитрием Иринарховичем Завалишиным. В Кургане в разное время жили его брат, дочь и внуки. Дмитрий Иринархович, лейтенант 8-го флотского экипажа, преподаватель астрономии, высшей математики, механики, теории морского искусства и других предметов в Морском корпусе, был арестован как член Северного общества, хотя это никогда не было доказано.

Его младший брат Ипполит, юнкер Артиллерийского училища, уже после ареста старшего брата написал на него донос, в котором припутал и свою сестру. Донос был сплошным вымыслом и настолько отвратительным, что Ипполит был исключен из училища и отправлен по пересылке солдатом в Оренбург. Всю жизнь его будет преследовать болезненная потребность доносительства. Когда по этапу Завалишин прибыл во Владимир, местный губернатор граф Апраксин, сожалея о его загубленной молодости, сделал ему некоторое снисхождение, о котором Завалишин немедленно донес в Петербург и сердобольный граф лишился своего места.

Дойдя в начале 1827 г. до Оренбурга, Завалишин нашел там тайное общество масонского типа, состоявшее из юнкеров и молодых офицеров. Объявив себя членом петербургского тайного общества, он вошел в доверие к местным вольнодумцам, а в апреле уже составил донос на 33 человека на имя военного губернатора Эссена. Под стражу было взято 8 человек, но и Завалишин был арестован. Находясь под караулом, он пытался замешать в дело еще много лиц и даже послал донос в Петербург о злоупотреблениях самого Эссена, который для губернатора не имел никаких последствий. 12 августа 1827 г. Николай I подписал приговор, по которому трое офицеров оренбургского гарнизона и Завалишин были осуждены на каторжные работы в Сибирь сроком от 3-х до 6-ти лет. Все четверо были отправлены в Нерчинские рудники, а в конце 1830 г. они оказались в Петровской тюрьме, куда были переведены и декабристы.

Как вел себя Завалишин, рассказывает в своих воспоминаниях декабрист Фролов: «…он пел и посвистывал, проходя мимо нас, не выказывая ничем ни малейшего раскаяния, ни стыда, ни хоть сожаления о молодых людях, которых он погубил. Я шесть лет пробыл с ним в одной ограде и при встрече с ним проходил, не обращая на него внимания. Так же и все поступали». Со временем Ипполит Завалишин, оставаясь в каторжных работах, получил возможность жить вне острога. Вел он себя заносчиво. 23 июля 1842 г. управляющий Петровским железным заводом капитан Таскин отправил рапорт генерал-губернатору Восточной Сибири Руперту, в котором доносил, что вынужден был заковать Завалишина в кандалы за его дерзкое поведение. В ответ на этот рапорт генерал-губернатор приказал «употреблять Завалишина в тяжкую работу скованным в течение одного месяца». Петровский завод облегченно вздохнул, когда Ипполит Завалишин был переведен в Верхнеудинск, а потом в Курган.

Приехав в Курган в 1850 г., Завалишин нашел здесь декабристов Ф.М. Башмакова, А.Ф. Бригена, Д.А. Щепина-Ростовского, которые никаких отношений поддерживать с ним не собирались. Он же свою деятельность в Кургане начал с того, что в марте отправил графу Орлову, начальнику 3-го отделения, поэтический опус «Рукопись о государственной эпопее», в котором славил династию Романовых. Резолюция 3-го отделения гласила: «Хотя сочинение Завалишина исполнено хорошего духа, но написано тяжелыми стихами и без всяких литературных достоинств, а потому оставить рукопись без внимания».

Как раз в это время сгустились тучи над Бригеном, в связи с делом крестьянина Власова, несправедливо обвиненного в убийстве и взятого под защиту декабристом. Бригена переводят в Туринск. Но Завалишин уже успел настрочить донос и на него, и на Башмакова, и на Щепина-Ростовского. Из Туринска Бриген пишет Евгению Оболенскому 1 июня 1851 г.: «…по случаю глупого завалишинского доноса… я забочусь не о себе, а о старике Башмакове и Ростовском и опасаюсь, чтобы пьяный и дерзкий Тарасевич (курганский городничий - А.В.), внушаемый злодеем Завалишиным, не наделал больших неприятностей этим господам, которые не всегда бывают осторожные».

Через месяц с небольшим, 7 июля, Бриген сообщает тому же Оболенскому: «…этого мало, чтобы донос этого поношения рода человеческого, называемого Завалишиным, остался без действия, а надобно, чтобы он вместе с негодяем Тарасевичем был бы за это наказан… Надобно знать, как этот Завалишин на всех перекрестках трубит про бедную М.Н. Волконскую, что она вторая Мессалина, самый же снисходительный его отзыв об наших, с коими он находился в Петровском, это глупец или дурак… Конечно, все это заслуживает презрения, но… если ругательства переходят в действия - и еще какие-то следует принять меры, чтобы унять такую гадину». Дружба Завалишина и курганского городничего была скоротечной.

По доносам Завалишина тобольский губернатор В.М. Энгельке назначил произвести следствие чиновнику Тобольского губернского правления Угрюмовскому, но Завалишин заподозрил его в пристрастии и написал об этом генерал-губернатору Западной Сибири Г.Х. Гасфорду, прибавив попутно донос о грабительствах и взятках своего друга Тарасевича. После расследования, курганского городничего отправили в отставку с выговором от Совета главного управления. Но следствие шло и по делу Завалишина. В октябре 1851 г. Бриген пишет Оболенскому: «Я жду только, чтобы меня запросили и тогда я этого отверженника Завалишина… загромлю и совершенно уничтожу, и буду требовать, чтобы, руководствуясь Уложением, его бы публично за ложный донос наказали через палачей».

Через четыре года Гасфорд в рапорте Дубельту от 5 октября 1855 г. указывал, что за короткий срок Завалишин под своим и чужим именами сочинил в Кургане 183 кляузы. Завалишин создавал себе ореол борца за справедливость, и к нему потянулись крестьяне с жалобами на власть. Гасфорд указывал в своих рапортах, что Завалишин особенно увлекал своими неблагонамеренными советами и обещаниями крестьян, которые по простоте своей доверяли ему. Он возбудил поселенцев из внутренних губерний к жалобам на неудобство будто бы отведенных им мест и на притеснение местного начальства. Кроме того, он гласно, и притом в оскорбительных выражениях, порицал действия полиции, оказывал неуважение к местной власти, во всех поступках проявлял характер беспокойный, дерзкий и необузданный.

12 ноября 1854 г. по распоряжению генерал-губернатора Завалишина посадили в курганский острог, обвинив в ябедничестве, в подстрекательстве разных лиц к подаче несправедливых жалоб, в буйстве и пьянстве и по подозрению в хищении у одного курганского купца 50 рублей серебром. 19 мая 1855 г. из Туринска в Курган возвращается А.Ф. Бриген, вновь поступает на службу в суд и ему, по странному стечению обстоятельств, приходится судить Завалишина. В письме к Ив. Ив. Пущину от 14 июня Бриген пишет: «Этот несчастный человек, о коем никто не скажет доброго слова, теперь мне даже жалок. Жена его валяется у меня в ногах в тщетном уповании, что я могу много сделать, тогда, как он сам вооружил весь свет против себя. Телесного наказания он избегнет… но ссылки не избавится ни в каком случае. Он исключен из списка государственных преступников, следовательно, лишился и пособия».

Под стать Ипполиту Иринарховичу была и его супруга. Он женился в Петровском заводе на дочери отставного служителя Луки Сутурина - Авдотье. Она была моложе Завалишина на 16 лет и по дерзости характера мало уступала мужу. В Кургане на свое имя она купила дом, одобрила решение мужа взять положенные ему 15 десятин земли. 30 августа 1850 г. тобольский окружной землемер Завьялов выехал на межу, чтобы нарезать Завалишину положенный участок земли из дач, прежде отводимых А.Е. Розену с товарищами, вблизи Бошняковского озера. Бриген предполагал, что после заключения в острог Завалишина лишат пособия, но ходатайства Авдотьи Лукиничны не пропали даром. Пособие продолжали платить.

По приказу Тобольской казенной палаты от 23 мая 1856 г. и согласно отношению курганского городничего от 19 июня 1856 г. государственным и политическим преступникам и «жене государственного преступника Завалишина, содержащегося в тюремном замке», выдали пособие, общей суммой 514 руб. 28 коп. Авдотья Лукинична и ее мать штурмовали письмами царя, начальника 3-го отделения Орлова, шефа жандармов Долгорукова в надежде, что «сквозь тьму неправды возьмет верх русская правда». В свою очередь Гасфорд в официальных бумагах в Петербург обвинял Завалишина во всех смертных грехах и упрашивал царя, чтобы дело о нем было скорее кончено, и чтобы Западная Сибирь была избавлена от этого злонамеренного и дерзкого человека. В одном из донесений генерал-губернатор писал: «я просил бы как милости удалить из Кургана и округа с запрещением вообще иметь пребывание в городах и многолюдных местах Западной Сибири».

В 1857 г. Ипполит Иринархович был переведен из Кургана в Пелым. Тобольская казенная палата 3 июля предписала курганскому казначейству немедленно выдать из экстраординарной губернской суммы курганскому городничему Адаму Бучковскому 24 руб 24 коп серебром на прогоны до Пелыма, «следующие поселенцу из государственных преступников Ипполиту Завалишину». Завалишин срочно уехал один, сопровождаемый конвоем, жена осталась в Кургане, чтобы продать усадьбу.

Сразу после водворения в Курган Авдотья Лукинична купила у крестьянина Бурцова Ефима усадьбу размером 12х30 саженей на улице Дворянской в Троицком приходе, с деревянным одноэтажным домом. Теперь ей был нужен покупатель. Найти его удалось только через год. 2 июля 1858 г. Авдотья Лукинична продала усадьбу за 242 руб.85 коп серебром; заплатив 23 рубля пошлины в казначейство, она выехала к мужу. Так закончилось пребывание в Кургане семейства Ипполита Иринарховича - брата декабриста Дмитрия Иринарховича Завалишина.

Через 60 лет в Кургане оказывается семейство Зинаиды Дмитриевны Еропкиной, дочери Дмитрия Иринарховича Завалишина. Шестеро детей Дмитрия Иринарховича (4 дочери и 2 сына) родились в Москве от второго брака, после его возвращения из Сибири. Зинаида Дмитриевна родилась 30 апреля 1876 г. и была четвертым ребенком в семье. Уже будучи замужем, она окончила с отличием медицинский институт в Петербурге. Специальностью своей избрала женские и детские болезни. Совершенствовалась в Германии и Париже. Владела французским, немецким и английским языками, знала латынь и греческий. Еропкина сменила несколько мест службы. Работала в московском и тверском земствах, в санатории чахоточных в Крыму, в клинике детских болезней при Петербургской Военно-медицинской академии, преподавала в университете и медицинском институте. Перед революцией работала школьным санитарным врачом и врачом охраны материнства.

Зинаида Дмитриевна рано овдовела, имея на руках пятерых детей. Когда началась гражданская война, она оказалась вместе с детской колонией на Урале, а потом судьба забросила ее в Курган. Это был уже 1919 год. В городе царила разруха, все врачи были мобилизованы, и Зинаида Дмитриевна оказалась единственным дипломированным врачом. На ее плечи легла организация курганского советского здравоохранения. Она одновременно исполняла обязанности главного врача крестьянской больницы, переименованной во 2-ю Советскую, возглавляла организованную ею детскую больницу - 3-ю Советскую и была врачом коммунальных столовых помощи голодающим.

22 сентября 1919 г. был организован уездный отдел здравоохранения, а при нем коллегия, председателем которой назначили З.Д. Еропкину. Кроме работы в городе, приходилось часто выезжать в уезд. Дома оставались дети. В Кургане с нею было четверо сыновей. Старший из них, Митя, был для братьев за мать и за отца. Но это не мешало ему прекрасно учиться, увлекаться физикой и астрономией, много читать. В 1923 г. он уезжает в университет. В 1925 г. уезжает и Зинаида Дмитриевна с сыновьями. Но связь с Курганом не прервалась.

Дмитрий Еропкин постоянно пишет письма своей любимой учительнице Любови Васильевне Крючковой. Он рассказывает об учебе, о посещении музеев и присылает открытку, на которой изображен фрагмент картины А. Иванова «Явление Христа Марии Магдалине». Он пишет на обороте: «Эта картина (я ее видел) написана тем самым Ивановым, о котором писал Гоголь в своей «Переписке с друзьями». Он только недавно оценен, как надо. За это время был на опере «Князь Игорь» Бородина и балете «Фея кукол».

Дмитрий находил время на знакомство с искусством, хотя заниматься приходилось много. Он обещал стать выдающимся ученым. Уже в 1929 г., вскоре после окончания университета, он присылает Л.В. Крючковой сборник «Доклады Академии наук СССР» со своей статьей «К определению поглощения в атмосферах планет». В 1934 г. Еропкин выступает с докладом на конференции «Теория стратосферы с точки зрения астрофизики». Он высылает публикацию в Курган с надписью «Дорогой Любови Васильевне Крючковой от автора - бывшего ученика Д. Еропкина. 22.4.1935».

На следующий год Любовь Васильевна узнает, что Дмитрий арестован. 22 декабря 1936 г. она пишет письмо президенту Академии наук СССР, депутату Верховного Совета СССР Комарову. «Владимир Леонтьевич! Вам, имя которого знают в нашем Союзе, пишет учительница, проработавшая в одном из городов Челябинской области бессменно 18 лет. Я получила письмо от матери своего бывшего ученика Д.И. Еропкина (он работал в Пулковской обсерватории и был секретарем Академии по отделу изучения стратосферы). Она пишет о сыне. Письмо тяжелое, полное страданий. Я не знаю, что он сделал, что с ним случилось. Вижу только глубокое волнение за участь сына. У ней горячая надежда на Вас, Владимир Леонтьевич, как свидетеля большой работы ее сына в науке…

Д.И. Еропкина я знала с 12 лет. Он учился несколько лет в нашей курганской школе. Это был живой и пытливый ум… Его любовь к работе, необыкновенная начитанность, интерес к науке выделяли его из среды товарищей. Уже в те годы он читал необыкновенно много, уже двенадцатилетнего его занимали и Фламмарион и Кеплер. Знаю, что первые годы его ученья в университете дались ему тоже в трудах… Я не переставала следить за ним. Сведения по газетам, сообщения окружающих доносили весть о нем как о работнике, целиком ушедшем в науку. Я видела его дипломную работу, статьи в бюллетене Академии, заметку о его последнем труде (Озонирование неба) в «Известиях» 1935 года. Я верила в него, как большого будущего работника науки. Ваше слово веско. Вы знаете о его работоспособности. Вам судить его…».

Прошел год. Академик Комаров не помог. 15 декабря 1937 г. Зинаида Дмитриевна пишет: «Дорогая Любовь Васильевна! Вот уже 3,5 месяца, как мой бедный Митечка томится в совершенной изоляции. За все это время ни одной строчки не получила от него, кроме подписи на передаче! Пишу ему и открыточки с обратным ответом, посылаю деньги с обратной распиской и ничего ему, наверное, не передают, ответа не получаю. Пишу и толкаюсь во все двери, но толку мало. Из Москвы был запрос прокурору ЛВО, бываю у него раз в месяц на приеме, вылепилось, что враги Мити так ужасно мстят ему за то, что он, будучи ученым секретарем КИСО (коллегия по исследованию солнца), исключил их из числа членов. Сейчас вижу, что туберкулез ему обеспечен, т.к. сидит на северную сторону без света и воздуха, не говоря уже о психике.

Писала отчаянные письма Е.П. Пешковой (бывшая жена М. Горького). Она возглавляет помощь политзаключенным, но получила официальную бумажку, что надлежит мне обратиться к прокурору! Стараюсь поддерживать его питанием, посылаю все самое лучшее, не знаю, доходит ли? Каждый раз перед закупкой гоняю по больным по городу до 2 часов ночи, была на волосок от смерти - лежала под автобусом, к счастью, он остановился. Но ушиб был такой, что думала без паралича не обойтись. Знаю, случись что со мной, Митя совсем погибнет, потому что братья и невестки очень мало заботятся о нем! Кажется, писала Вам, что Комаров был здесь и не принял меня, хотя очень просила это сделать через жену его. Знакомые партийцы сейчас от всего и от меня открещиваются. Так и умрешь за правду, не добившись ее!».

Дмитрий Еропкин, названный в честь деда - декабриста, погиб в 1937 г. Сама Зинаида Дмитриевна прожила до 1956 г. До самой смерти она не порывала связи с Курганом, посылая и получая редкие весточки от Любови Васильевны Крючковой.

А.М. Васильева

[img2]aHR0cHM6Ly9zdW45LTQ5LnVzZXJhcGkuY29tL2ltcGcvd2VKNHd3NGRLM1pPdlduUmRNSi0wUVEySDhaa0Q0V3pyQlF1VkEvTlJNeTdaQXNralUuanBnP3NpemU9MTI2MHg4NTkmcXVhbGl0eT05NSZzaWduPTUzYTgyMzUxMTY2NTYyNmZjZjhlYzQ4NTYwYjZmYzRhJnR5cGU9YWxidW0[/img2]

Зинаида Дмитриевна Еропкина (рожд. Завалишина) с сыном Игорем. 1923-1924. Фотография. 9,5 х 13,5 см. Курганский областной краеведческий музей.

Ю.И. Еропкин

Воспоминания

Я родился первого июня 1912 г. в Сестрорецке, в семье служащих. Мой отец Иван Иванович Еропкин, 1870 г. рождения, родился в Рязани в дворянской семье, принадлежащей к роду Рюриковичей. Он окончил юридический факультет Московского университета. Сначала работал в суде, затем в Министерстве юстиции (в Санкт-Петербурге) в должности редактора уголовного отдела, а позже - начальника этого отдела. Он принимал участие в русско-японской войне (от начала до конца), будучи рядовым артиллеристом, имел ряд наград. В 1914 г., когда началась первая мировая война, отец уже имел большую семью (пятерых детей) и звание действительного статского советника и поэтому не подлежал призыву, но из патриотических убеждений добровольно пошёл на фронт. Он погиб в 1916 г. под Ригой в чине прапорщика артиллерии.

Моя мама Зинаида Дмитриевна родилась в 1876 г. в Москве. Её отец, декабрист Завалишин Дмитрий Иринархович (1804-1892 гг.), окончил Морской кадетский корпус, преподавал в нём и участвовал в кругосветном плавании на фрегате «Крейсер» под командованием М.П. Лазарева. Через правителя дел канцелярии российско-американской компании Рылеева К.Ф. познакомился с Северным обществом и вступил в него. Во время восстания на Сенатской площади он по делам общества находился в отпуске в Симбирской губернии.

Несмотря на то что он не участвовал в восстании, ему был вынесен суровый приговор. В донесении Следственной комиссии сказано: «Завалишин, 8-го флотского экипажа лейтенант, обвиняется в том, что: умышлял на цареубийство и истребление императорской фамилии, возбуждал к тому словом и сочинениями, принадлежал к тайному обществу со знанием сокровенной цели».

Он был осуждён по первому разряду, что означало отсечение головы, но по конфирмации приговорён в каторжную работу вечно, затем срок сокращён до 20 лет, затем сроки ещё сокращались, и в 1839 г. отправлен на поселение в Читу. В 1863 г. прибыл в Москву под «бдительный надзор». Женился на девушке, которая была моложе его на 47 лет и родила ему четырёх дочерей, третьей из которых была моя мама. Её трудовая деятельность началась в 15 лет, когда умерла бабушка, в 1890 г., а через два года умер и дедушка. Мама работала воспитательницей и преподавательницей иностранных языков в разных семьях.

Воспитанная на свободолюбивых идеях, Зинаида Дмитриевна примкнула к революционному движению. В конце 19 Века она участвовала в организации воскресных школ для рабочих и проводила в них занятия. В 1899 г. в связи с разгромом воскресных школ она была арестована и в течение нескольких месяцев находилась в Бутырской тюрьме. Оказавшись политически неблагонадёжной, она потеряла возможность получить высшее образование в России. В те годы она работала в клинике известного в то время офтальмолога профессора Крюкова, который поспособствовал её поездке на учёбу за границу.

Зинаида Дмитриевна обучалась в Сорбоннском университете, а проходила стажировку в клиниках Цюриха и Берлина, получив квалификацию врача-педиатра. В дальнейшем, вернувшись в Россию, она для получения российского диплома поступила на третий курс Женского медицинского института, который окончила в 1906 г., и стала работать врачом в Военно-медицинской академии.

В 1918 г., когда в Петрограде начался голод, организация «Союз городов» и Красный Крест создали детскую колонию (около 850 детей) для детей в возрасте от 5 до 16 лет. В этой колонии моя мама заняла должность старшего врача. Предполагалось, что колония выедет на Урал, чтобы в каникулы подкормиться и отдохнуть. Колония выехала специальным поездом в конце мая и в начале июня 1918 г. прибыла в Екатеринбург.

Однако по приезде в Екатеринбург выяснилось, что Чехословацкий корпус, занимавший почти всю сибирскую дорогу, поднял восстание под командованием генерала Гайды и свергнул Советскую власть, в результате чего Урал оказался под властью Белой армии. Это имело тяжелые последствия для колонии, которая осталась без средств к существованию. С Петроградом связь была утеряна, а местные власти ещё не утвердились. Положение стало критическим - хоть пускай ребят по миру. Но вскоре в Сибири развернули кампанию помощи голодающим России американский Красный Крест и компания «АРА». В сложившихся условиях Красный Крест принял колонию на своё полное попечение.

Лето 1918 г. мы проживали недалеко от Екатеринбурга - в Миасе и Тургаяке. В дальнейшем миссия Красного Креста под руководством Барла Бремхолла приняла решение расселить колонию в разных городах Зауралья и Западной Сибири. Зиму с 1918 г. на 1919 г. наша группа в составе около 350 человек, включая всю нашу семью (мама и пятеро братьев), проживала в Курганском уезде в помещении селекционной станции на заимке. Хорошо запомнилось пребывание в карантине (в бывшей казарме) по случаю холеры в Миасе.

О жизни под Курганом наиболее яркие воспоминания связаны с устройством огорода и плотины на небольшой речке, протекавшей на территории колонии. На огороде с величайшим энтузиазмом трудились все от мала до велика. К сожалению, когда начал поспевать урожай, колония должна была покинуть заимки, и мы почти не воспользовались плодами своих трудов. Много радостей принесла плотина, построенная старшими ребятами на небольшой речке Утяк. Получился хороший водоем, в котором в жаркие летние дни все с наслаждением купались.

К сожалению, наше полезное и приятное пребывание на заимке внезапно прекратилось в один из августовских дней 1919 года. Отчётливо помню, как в этот день я прогуливался по территории колонии со своим товарищем Глебом Стратилатовым и на наших глазах стремительно подкатил тарантас. Из него вышел какой-то важный представитель и громогласно объявил подошедшей администрации нашей группы: «В 24 часа собраться и немедленно выехать в Курган!».

Как стало известно после, Красная Армия с боями приближалась к Кургану, и руководство миссии американского Красного Креста приняло решение перевезти колонию подальше на восток, чтобы она не могла оказаться во фронтовой полосе со всеми вытекающими из этого опасными последствиями для жизни детей.

По прибытии в Курган наша семья расположилась в доме местного доктора Успенского, который уже сам эвакуировался на восток. Мы уже начали погружаться в эшелон, когда нам сообщили, что наша мама заболела дифтеритом, и поэтому мы должны остаться в Кургане. Со слезами на глазах мы прощались со своими товарищами, имея слабую надежду, что мама скоро поправится и мы сможем нагнать колонию. Однако этому не суждено было случиться, и мы застряли в Кургане на целых 5 лет.

В дальнейшем уехавшая колония продвигалась все дальше и дальше на восток, пока не достигла Русского острова в Японском море, откуда на японском пароходе прибыла в США, в Сан-Франциско и далее в Чикаго, а затем в Нью-Йорк. Из Нью-Йорка, где пробыла некоторое время, в 1921 г. через Атлантику колония прибыла на советско-финскую границу.

Этим событиям посвящены очерки, опубликованные в газете «Правда» в сентябре 1972 г. и в апреле 1973 г. под названием «Одиссея детей революции» и «Завершение Одиссеи». После этого, в 1973 году, состоялась встреча колонистов с Барлом Бремхоллом в Доме дружбы с зарубежными странами (бывший Шуваловский дворец). При встрече он сообщил, что он уже дважды посещал Ленинград как турист, надеясь, что встретит кого-либо из своих питомцев.

Он обращался в ленинградский Красный Крест и в другие организации, чтобы узнать, нет ли каких-либо сведений о судьбе колонистов. Но куда бы он ни обращался, везде встречал нежелание заняться этим делом. Ему говорили, что был голод, гражданская война, и архивы не сохранились. Так продолжалось, пока корреспондент газеты «Правда» Стрельников не побывал в Сиэтле, городе, в котором проживал Барл Бремхолл, и не опубликовал в сентябре 1972 г. статью «Многоликий Сиэтл».

В редакцию «Правды», администрацию Ленинграда, в Красный Крест посыпались десятки и сотни писем бывших колонистов. В этой статье автор писал, что Бремхолл обращался к нему и рассказал обо всём, что ему было известно о создании колонии и судьбе её. После этого во всех организациях, куда обращался Бремхолл, отношение к этому вопросу изменилось, и оказалось, что архивы Красного Креста сохранились и в них были списки всех колонистов. Через некоторое время Грузинская студия документальных фильмов сняла фильм «Миссия», используя старые газеты, фотоальбомы, работая в музейных архивах Нью- Йорка и Сан-Франциско.

В 1972 г. я был приглашён в Музей истории Ленинграда, где намечено было собрать колонистов, бывших в это время в Петербурге. Выяснилось, что осталось в живых около 500 колонистов. Среди них были известные люди, например создатель и руководитель ансамбля «Хореографические миниатюры» Л. Якобсон, писатель Кантор, публицист Заводчиков и др. После этого мы встречались несколько раз, и в том числе была уже упомянутая встреча с Бремхоллом.

Вскоре после отъезда колонии из Кургана началась наша жизнь во фронтовом городе. Не раз приходилось спасаться от артобстрелов, скрываясь в подвалах. Перед тем как мы покинули Курган, местная администрация дала распоряжение спиртоводочному заводу сбросить в реку Тобол (на которой расположен Курган) запасы спирта. Можно было видеть, как целый день лился из трубы спирт, который тут же расхватало население города, заполняя им различные ёмкости.

Ко времени освобождения Кургана от Белой армии в городе и уезде почти не осталось врачей, и Зинаида Дмитриевна Еропкина взяла на себя обязанности главврача крестьянской больницы и организованной ею детской больницы, а также врача коммунальных столовых (помощи голодающим) миссий Нансена и АРА. Сложная эпидемическая обстановка, повальные эпидемии сыпного тифа и холеры требовали принятия срочных мер. Ревком организовал уездный отдел здравоохранения и при нём коллегию, председателем которой была назначена 3.Д. Еропкина. Для неё наступила пора беспокойных дней и тревожных ночей.

Кроме того, она постоянно контролировала состояние медицинской помощи в уезде. Этот героический период в жизни моей мамы заслуживает отдельного изучения и описания (он неплохо отражен в статье канд. мед. наук В. Видута в газете «Советское Зауралье» от 13.08.1978 года).

С занятием Красной Армией Кургана старший брат Всеволод (от первого брака 3.Д. Еропкиной) вступил в её ряды, и наша связь с ним оборвалась на долгие годы. Поэтому в дальнейшем, вплоть до нашего отъезда в Петроград, пойдёт повествование о четырёх братьях Еропкиных.

Мы быстро познакомились со своими сверстниками, в основном с детьми местной интеллигенции. Все мы увлекались спортом и даже создали своё Вольное спортивное общество (ВСО). В хорошую погоду после занятий в школе собирались за Тоболом в чистом поле, где играли в футбол и другие спортивные игры. Часто посещали местный стадион, наблюдая за занятиями взрослых, и кое в чем принимали участие сами. В Кургане я окончил пятилетнюю школу первой ступени.

В 1924 году наша семья возвратилась в Петроград. Так как оставленная нами квартира на Б. Пушкарской улице, где мы когда-то проживали с отцом, была разграблена и занята чужими людьми, то мы устроились в квартире наших тётушек, которые проживали на канале Грибоедова, дом № 132.

По приезде в Петербург я поступил в ту же школу, где учились переехавшие ранее два моих брата Игорь и Дмитрий. Это была замечательная школа, бывшая Реформаторская, теперь там школа-десятилетка при консерватории. Школа имела прекрасное здание, построенное незадолго до первой мировой войны.

В годы нашего обучения напротив школы ещё сохранились стены бывшего Литовского замка, превращенного в царское время в тюрьму, в которой находились уголовники. Во время революции тюрьма была внутри подожжена, и все сидевшие в ней уголовники сбежали.

Вскоре после нашего переезда в Ленинград, 23 сентября 1924 года, нам пришлось быть свидетелями катастрофического наводнения. С высоты нашего дома, расположенного у моста (напротив русско-эстонской церкви), можно было наблюдать интересные, а подчас трагические эпизоды.

Хочу вспомнить учеников, постоянно учившихся в нашем классе с начала второй ступени и до выпуска:

1. Эдуард Звартау, хорошо игравший на скрипе, в дальнейшем - архитектор;

2. Дмитрий Давиденко, игравший неплохо на пианино, в дальнейшем, по окончании вуза, был инженером-конструктором по связи;

3. Александр Капитонов, мой друг, хорошо играл на гитаре, по окончании института стал инженером-кораблестроителем. Будучи студентами, мы с ним подрабатывали (как конструкторы) в вечернее время и по выходным на заводе ЛЭМЗ (Ленинградский электромеханический завод);

4. Борис Моисеев, радиотехник, увлекший меня и многих учеников радиолюбительством.

Д. Давиденко, Э. Звартау и я, к тому времени учившиеся в первом музыкальном техникуме игре на скрипке, частенько собирались и музицировали как трио. Надо сказать, что нашу школу, именовавшуюся тогда «34-я трудовая школа», закончил ряд известных лиц, в том числе хорошо известные артисты театра и кино, а именно: Бруно Фрейндлих и Алиса Фрейндлих, чтец Владимир Ларионов, телерадиокомментатор Ростислав Широких и др.

В 1928 году я окончил школу (девятилетку) и записался на бирже труда в секцию подростков, которая вскоре направила меня на завод «Электроаппарат» на должность ученика чертёжника.

После возвращения в Петроград наша мама Зинаида Дмитриевна заняла должность зав. отделом НИИ педиатрии, где долгие годы работала с известным педиатром профессором Туром. Затем она работала в больнице им. 25-го Октября, в больнице им. Урицкого и др. В общей сложности она проработала в больницах в течение пятидесяти лет. Во время Великой Отечественной войны она работала врачом-хирургом на Ладоге. С 1947 году Зинаида Дмитриевна работала в детских яслях и была активным врачом-консультантом в Ленинградском доме учёных им. Горького.

Мой старший брат Игорь Иванович родился в 1907 году. Он окончил консерваторию, занимался историей музыки, работал руководителем художественной самодеятельности. Был женат, имел сына, родившегося перед самой войной. Во время блокады жена и сын погибли. Он принимал участие в Великой Отечественной войне, был ефрейтором, несколько раз был ранен и погиб под Берлином в конце апреля 1945 года.

Следующий по старшинству брат Дмитрий родился в 1908 году. В 1924 году поступил в ЛГУ на физико-математический факультет, который закончил в 1928 году и стал аспирантом академика А.А. Белопольского, виднейшего астрофизика. Занятия в аспирантуре он совмещал с работой в Пулковской обсерватории.

Дмитрий Иванович был одним из первых в СССР исследователей атмосферного озона, его работы высоко ценились авторитетами в этой области в Англии, Франции, Швейцарии. Его фотохимическая теория образования озона была представлена Озонной конференции в 1936 году. Он занимался также исследованиями солнца и имел достижения в других областях мироведения, находящихся на стыке астрономии и геофизики.

В юности Дмитрий был связан тесной дружбой с Н.А. Козыревым (в будущем известный астроном) и В.А. Амбарцумяном (ставшим президентом Армянской АН). Все они составляли легендарную троицу, вокруг которой было немало мифов.

Дмитрий Иванович был чрезвычайно одаренным человеком и в других отраслях знаний. Увлекался философией, архитектурой, музыкой, балетом, был яркой и независимой личностью. К сожалению, его плодотворная деятельность была прервана в конце 1936 года.

Он вместе с большой группой ученых Пулковской обсерватории, был арестован и осужден по 58 ст. по сфабрикованному НКВД делу о контрреволюционном заговоре в обсерватории с целью свержения Советской власти. Он, как и его товарищи, был осуждён на 10 лет и оказался в Грязовецкой тюрьме Вологодской области.

Всего девять писем получила Зинаида Дмитриевна от сына. Он писал, что занимается английским языком, обдумывает книги по оптике, хотел бы изложить учение о свете с новой точки зрения. Он отправил на имя Сталина свои научные статьи с просьбой передать их в Академию наук: «О теории переменности звёзд» и «Об эволюции Солнечной системы». Писал, что старается бодро переносить своё несчастье, вспоминает деда, просит всех: «Берегите себя».

Так внук Дмитрия Иринарховича, названный в его честь, повторил судьбу деда. Но если дед, проведя в заточении 30 лет, вернулся и умер своей смертью, то внук по постановлению тройки УНКВД, без суда и следствия, в 1938 году был расстрелян. В те годы астрономическая наука понесла невосполнимые потери.

Научный сотрудник Пулковской обсерватории Н.Б. Орлова писала: «Даже сейчас, спустя полвека, тяжело смириться с той опустошающей для русской науки потерей, которой явилась насильственная смерть Дмитрия Ивановича Еропкина, не достигшего даже тридцатилетнего возраста».

Следующий мой брат, Борис Иванович, родился в 1910 году. Он окончил Ленинградский кораблестроительный институт. После окончания работы в засекреченном НИИ, занимался проектированием и строительством судов.

В годы Отечественной войны проектировал переоборудование гражданских судов для нужд обороны Ленинграда. С 1942 года на Дороге жизни приспосабливал речные суда для плавания по Ладоге. Затем работал на судоверфи им. Желябова в Устюжне главным конструктором и начальником техотдела. За коренные усовершенствования технологии деревянного судостроения в 1950 году ему была присуждена Государственная премия.

В 50-е годы Борис Иванович закончил Академию речного транспорта и стал работать в Регистре СССР, занимаясь вопросами безопасности движения судов и разработкой правил постройки судов. В 1960 году был членом делегации СССР на Международной конференции по обеспечению безопасности людей на море, проходившей в Лондоне, принимал участие в разработке международной конвенции. В последние годы, перед выходом на пенсию, работал в НИИ морского флота.

Выйдя на пенсию, Борис Иванович участвовал в работе Совета ветеранов Дороги жизни и занимался военно-патриотическим воспитанием молодёжи. Занимался изучением богатейшего мемуарного эпистолярного наследия Д.И. Завалишина для Восточно-Сибирского издательства. Он умер в 1995 году.

В 1929 году я предпринял попытку поступить в Политехнический институт, но не был принят в него из-за отсутствия свободных мест. Дело в том, что свободный прием был очень небольшой, и в первую очередь принимали в вузы по направлениям директивных органов - «парттысяча», «профтысяча» и др.

Я уволился с завода «Электроаппарат» и снова записался на биржу труда, которая в начале 1930-го года направила меня в ЛИТ (Ленинградский институт труда), занимавший здание, где ныне находится Радиоцентр. В этом Институте по научной системе профессора Гастева быстро готовили квалифицированных рабочих. Например, если в обычных ФЗУ обучали на токаря три года, то в ЛИТе - всего шесть месяцев, а на маляра и штукатура - три месяца. Вспоминается, что в ЛИТе очень яркой личностью был Александр Иванович Ушаков, преподаватель токарного дела. Он так заинтересовал нас, что мы слушали его объяснения, буквально затаив дыхание.

По окончании ЛИТа я был направлен на завод № 4 им. Калинина, где проработал токарем до октября 1930 года. Работа токаря в инструментальной мастерской завода мне нравилась, и я решил проработать год на заводе (заодно увеличить стаж), а в следующем 1931 году вновь подать заявление в вуз.

Однажды брат Дмитрий пришёл с газетой и обратился ко мне: «Зачем тебе ждать целый год? Вот смотри, объявлен дополнительный приём в Горный институт. Подавай туда заявление». Я стал отказываться, говоря, что Горный институт - это не Политехнический институт. «Какая разница, и тут, и там будешь изучать прикладную науку, а по окончании получишь диплом инженера, и везде будешь иметь дело с механизмами». Я согласился, думая про себя, что все равно откажут.

Послушав брата, я все-таки подал заявление и документы в Горный институт и только в октябре пошел туда, чтобы забрать документы. Каково же было мое удивление, когда на стенде приемной комиссии прочитал: «Зачислить кандидатом при представлении справки о рабочем стаже». Тогда я представил справку от ЛИТа и с завода. Вскоре на том же стенде я прочёл, что принят на обогатительное отделение.

Горный институт в то время перешел на новый метод обучения - НПО (непрерывного производственного обучения). Согласно этому методу студенты дважды в год проходили практику - зимой и летом. Весь курс был рассчитан на четыре года обучения. В промежутке между практиками мы обучались в институте по так называемому «лабораторно-бригадному методу»: в бригады назначали самых слабых студентов с тем, чтобы сильные подтягивали слабых. Таким образом, отводилось по 2,5 месяца на учёбу в институте и на практику.

На первом курсе, наряду с общеобразовательными предметами (высшая математика, физика и др.), читал общий курс обогащения профессор Сергей Ефимович Андреев. Это был блестящий лектор, запомнившийся на всю жизнь. Он вернулся из командировки в США, где ознакомился с последними достижениями теории и практики обогащения полезных ископаемых.

Ведущим предметом на первых двух курсах была высшая математика, которую читал преподаватель Каплун. У многих студентов уровень подготовки был недостаточен, и, естественно, при лабораторно-бригадном методе было трудно получить хорошие результаты обучения. Однажды Каплун заявил: «Хорошо усвоили предмет только студенты Дмитриев, Еропкин и Лурье».

Итак, позанимавшись в течение первых 2,5 месяцев, наша бригада отправилась на практику в Москву. Там мы работали на минералодробильном заводе, расположенном недалеко от Андрониевского монастыря, а также на флотационной установке на шоссе Энтузиастов, д. 130, где обогащали алиберовский графит.

На этом предприятии мы познакомились с Михаилом Арнольдовичем Эйгелесом, который работал техруком. Он ознакомил нас с технологией получения из месторождения корундов Семз-Бугу «минугников» (шлифовальных порошков), особенностями технологии обогащения и фильтрации графита.

Летнюю практику мы проходили на Карсакпайской обогатительной фабрике в Карагандинской области Казахстана. Туда выехала большая группа студентов (около 20 человек), и при этом всем нашлась работа, т. к. фабрика расширялась и реконструировалась. Начальником фабрики в том период был Иван Алексеевич Стригин, будущий начальник Балхашской фабрики, затем заместитель наркома и, наконец, первый заместитель министра цветной металлургии, когда министром был Пётр Фаддеевич Ломако.

Иван Алексеевич Стригин был исключительно культурным, высококвалифицированным и эрудированным специалистом в области обогащения руд, запомнились почти ежедневные рейды его по фабрике с ближайшими сотрудниками - главным механиком Даманиным и помощником Орловым. Во время этих рейдов подмечались недостатки в работе (если таковые были), принимались необходимые решения, тут же давалась команда по их исправлению. Несмотря на огромную занятость, Иван Алексеевич находил возможность заниматься со студентами, которые с интересом слушали его лекции.

Следующая практика (зимняя) уже на втором курсе института состоялась на только что пущенной Пой Апатитовой фабрике в году Хибиногорске. Мы были распределены по сменам и различным переделам в качестве помощников. Мне довелось работать на секции флотации, оборудованной машинами «Макинтош», другая секция была оборудована машинами «Фаренволд». В это время на фабрике проводились промышленные испытания под руководством сотрудников Механобра - Петра Дмитриевича Трусова и Костантина Ивановича Каухова по замене во флотации апатита олеиновой кислоты торфяной смолой.

По окончании теоретической части второго курса я перешёл на третий. Мне выдали справку, что я являюсь студентом 3-го курса, и с этой справкой я поехал на очередную практику на Урал, в трест «Урал-асбест». Сначала мы приехали в город Баженов, где находятся основные рудники, фабрики и Управление треста. Это Управление назначило меня на рудник «Спартак», находившийся недалеко от станции Режа. Добираться туда надо было поездом и потом со станции на попутной подводе.

Когда я был представлен директору рудника Александру Максимовичу Панову, он посмотрел на мою справку и воскликнул: «Да вы уже на три четверти инженер, у нас как раз нет техрука рудника. Вы бы не согласились занять эту должность?». Я сказал, что для того, чтобы дать ответ, я должен детально ознакомиться с рудником и фабрикой. В ответ на это директор вызвал и. о. техрука, начальника горного цеха Анатолия Ивановича Бубенцова, и сказал, чтобы он подробно рассказал обо всём хозяйстве предприятия и показал его.

На другой день, детально ознакомившись со всеми цехами, я решил, что можно согласиться. К этому склоняло, что предприятие небольшое, имеется несколько разрезов, один из них затоплен. Бурение производится вручную, вывоз взорванной массы из разрез - на грабарках, фабрика работает по старому русскому способу (обогащение на неподвижных наклонных плоскостях), все механизмы на фабрике работают с помощью трансмиссии от паровой машины. Машина старая, порядочно изношенная (фирма «Генрих Ланц» в Мангейме, производство 1912 года.) Следует отметить, что рудник закупил дизель, который прибыл на место с наладчиком с завода.

К тому времени, когда я окончил практику на «Асбесте», закончил своё существование и метод обучения НПО. Вскоре было введено дипломное проектирование, ликвидирован лабораторно-бригадный метод и курс обучения продлён до 5 лет.

На зимнюю практику я попал в трест «Апатит», где познакомился с Антоном Сергеевичам Щетининым. Оказалось, что мы окончили одну и ту же школу, но он обучался на немецком отделении и поэтому хорошо знал немецкий язык. Он работал некоторое время в Механобре, затем перевелся в трест «Апатит», и там его вскоре назначили начальником только что введенной в строй Опытно-эксплуатационной ловчорритовой фабрики.

Ловчоррит - это редкоземельный титановый силикат, содержит около 12 % суммы окиси редких земель и до 2 % двуокиси тория. Фабрика работала по гравитационно-магнитной технологии. Полученный коллективный ловчоррито-эгириновый концентрат на сухом магнитном сепараторе разделялся на ловчорритовый концентрат и эгириновый продукт.

А.С. Щетинин не имел законченного высшего образования (он некоторое время обучался на заочном отделении ЛГИ), но по уровню знаний, по своей квалификации и умению организовать работу он на голову превосходил многих молодых и даже опытных специалистов.

На третьем курсе, в 1933 году, уже никакой практики не было, и я со своим другом А.К. Лаврентьевым приняли приглашение А.С. Щетинина в каникулы приехать к нему с целью подработать и повысить свою квалификацию.

Приехав в Хибиногорск, мы сразу включились на испытательной станции в ударную работу по получению первой тонны ловчорритового концентрата, который нужно было срочно отправить на завод «А» в Царицыно Дачное (под Москвой), где должны были извлекать из него полезные компоненты. Здесь мы впервые встретились с проблемой разделения титано-силикатов и эгирина (силикат железа из группы пироксенов). Приехали несколько журналистов, которые освещали эту ударную работу, среди них выделялся Лев Ошанин, в будущем известный поэт.

Незаметно завершился 1933 год, и мы перешли на 4-й курс, на котором должна была быть преддипломная практика. В эти годы мы прослушали лекции по основным предметам, которые читали крупные специалисты: К.Ф. Белоглазов, Д.А. Шведов, О.С. Богданов, П.Д. Трусов и другие.

Должен упомянуть об одном событии 1934 года - Чрезвычайной сессии Академии наук СССР, посвящённой освоению производительных сил Севера. На этой сессии наиболее ярким было выступление академика А.Е. Ферсмана. После его выступления я был заражён пафосом освоения Севера и решил по окончании института обязательно посвятить себя работе на Кольском полуострове, о котором так красочно говорил академик А.Е. Ферсман. Поэтому естественно, что я попросил послать меня на преддипломную практику на Ловчорритовую фабрику, где работал мой друг А.С. Щетинин.

На пятом курсе, в 1935 году, мы занимались в основном дипломным проектированием. Моим руководителем был Константин Александрович Разумов, опытнейший технолог и проектировщик, к тому же ранее занимавшийся флотацией редкоземельных минералов. Темой проекта я избрал: «Совершенствование существующей технологии обогащения ловчорритовых и апатито-сфеновых руд».

На пятом курсе нам пришлось защищать дипломные проекты, и в июне Государственная квалификационная комиссия присудила моему проекту оценку «отлично», а мне - звание горного инженера.

После короткого отдыха я в соответствии с решением комиссии по распределению, с учётом моей просьбы, отправился в трест «Апатит», где меня послали на Ловчорритовую фабрику. Учитывая, что я уже имел опыт исследований руд, перерабатываемых на фабрике, меня назначили начальником НИС фабрики.

Работая на фабрике, мы не забывали в редкие свободные дни совершать лыжные походы. Особенно запомнился поход через долину Кукисвум к озеру Пай-Куньявр. В этом походе мы видели на одном из клонов нечто вроде просеки, проделанной пылевидной снежной лавиной.

Кстати, нам пришлось пережить печальные результаты снежных лавин в Кировске. (После убийства С.М. Кирова в 1934 г. Хибиногорск был переименован в Кировск.) Первый страшный обвал снежной лавины произошёл 5 декабря 1935 года, когда 100 тыс. куб. м. снега обрушилось на посёлок с горы Юкспор, смяв два двухэтажных деревянных дома. Мне пришлось принимать участие в раскопках по извлечению трупов погибших людей (погибло 88 человек).

Второй более грандиозный обвал с горы Ай-Куайвент-горр произошел прямо напротив нашей фабрики 25 декабря 1935 года. Тогда сошло 200 тыс. куб. м. снега. По какой-то счастливой случайности на пол пути к фабрике лавина разделилась и буквально за несколько метров до ограды остановилась.

Большая неприятность возникла в связи с недостачей руды на складе. Дело в том, что склада как такового не было, а просто грузовики сваливали руду на свободную площадь.

Наступил 1937 год. К сожалению, А.С. Щетинин уже почти год как был призван в армию, и мне пришлось все неприятности преодолевать одному, исполняя обязанности начальника фабрики. Вскоре начались повальные аресты «врагов народа». Мне некоторые сотрудники фабрики сообщили, что недавно назначенный начальник комбината редких металлов (в него входил ловчорритовый рудник и фабрика, опытный фосфорный завод и кислородная установка), видимо, желая отличиться перед НКВД, старался получить от них соответствующие показания на меня.

В это время в связи с недостачей руды меня вызвал Павел Иванович Городецкий, работавший главным инженером комбината «Апатит» (тогда был создан вместо треста «Апатит» комбинат с несколькими управлениями). Павел Иванович был выдающимся горным инженером, под его руководством модернизирован Апатитовый рудник, в результате чего резко повышена его производительность и получен большой экономический эффект.

Когда я вошёл к нему в кабинет, он сочувственно посмотрел на меня. До него, видимо, дошли сведения о происках против меня руководства комбината редких металлов. Первое, что он сделал, - это прекратил начатое против меня «дело» о недостаче руды. Далее он предложил мне перейти в Управление комбината «Апатит» на должность старшего инженера производственно-технического отдела.

Была ещё одна причина. Дело в том, что занимавший эту должность Григорий Савельевич Стрельцын, как и многие другие сотрудники, был арестован, и судьба его была неизвестна, хотя уместно вспомнить, какое впечатление Г.С. Стрельцын производил на окружающих, как это было описано И.И. Катаевым:

«Вы только посмотрите, как идёт выступать Стрельцын, молодой инженер по исследовательским работам - вечная техническая оппозиция и наскок. Он выходит на трибуну, чёрный, горячий, взвихрённый, в больших очках и с полминуты молчит, ехидно улыбается. Он предвкушает удовольствие, с каким покроет тезисы докладчика. И кроет».

Возможно, что его привычка к непримиримости, к оппозиции и наскокам сыграла роль в том, что он был подвергнут аресту одним из первых. Я проработал под руководством П.И. Городецкого один год. Мне пришлось заниматься вопросом строящейся нефелиновой фабрики. Павел Иванович командировал меня в Москву в Главхимпром и другие московские организации для решения ряда вопросов, снабдив меня письменными рекомендациями для моих действий.

После работы в производственно-техническом отделе меня перевели на апатито-нефелиновую фабрику, где я проработал ещё один год в качестве заместителя начальника технического отдела. Следует также отметить, что, помимо всех вышеуказанных обязанностей, я по совместительству вёл занятия в местном Горнохимическом техникуме по физике и по предмету «Опробование и испытания полезных ископаемых».

В начале 1939 года я уволился с комбината «Апатит» и, приехав в Ленинград, поступил в институт Механобр в лабораторию флотации. Обязанности начальника лаборатории временно исполнял Эдуард Александрович Вестфаль. Начальник лаборатории Николай Васильевич Зашихин ещё находился в длительной командировке в Китае.

Шёл 1940-й год, время было тревожное. После Мюнхенских соглашений Германия напала на ряд европейских стран и частично их оккупировала, а за визитом Молотова в Берлин последовало соглашение Молотова-Риббентропа, после которого Советский Союз развернул военные действия против Финляндии в 1939 году.

Промышленные испытания на Запорожской алюминиевом заводе мы начали весной 1941-го года, а закончили в июне, значительно улучшив результаты, достигнутые в процессе полупромышленных испытаний. Директор комбината «Апатит» Василий Михайлович Борисов попросил меня доложить о результатах промышленных испытаний в воскресенье 22 июня 1941-го года.

В этот печально памятный день мы, затаив дыхание, слушали выступление Молотова о нападении Германии на нашу страну. Оформив протокол совещания, я и представитель ВАМИ Михаил Александрович Вознесенский (кстати, инициатор всех работ по кианиту) выехали в Ленинград, несмотря на то, что Борисов уговаривал меня остаться и перейти на постоянную работу в комбинат.

[img2]aHR0cHM6Ly9zdW45LTM0LnVzZXJhcGkuY29tL2M4NTQyMTYvdjg1NDIxNjUxMS9mMDA4My9jVEItOGt4R1RCOC5qcGc[/img2]

Борис Иванович Еропкин. 1938.

Работа в Механобре после Великой Отечественной войны

Вернувшись в Механобр после почти шестилетнего перерыва, я многое подзабыл и чувствовал себя неуверенно. Никогда не забуду помощи в восстановлении моей квалификации, которую мне оказали Александр Сергеевич Конев, Николай Васильевич Зашихин, Василий Александрович Рундквист и другие ведущие специалисты института.

Особо хотел бы подчеркнуть помощь, которую оказал Н.В. Зашихин. Под руководством и при содействии Н.В. Зашихина из лаборатории флотации (а затем лаборатории и отдела цветных металлов) вышли 10 кандидатов технических наук, из которых трое потом стали докторами наук.

В 1950 году я впервые прикоснулся к проблеме обогащения руд Джезказгана. Я был командирован на Карсакпайскую фабрику с целью проведения испытаний проектной схемы для Джезказганской фабрики. В 1958 г. я был переведён из лаборатории цветных металлов в лабораторию редких металлов и назначен начальником лаборатории.

В этой лаборатории мною был проведён ряд теоретических и технологических исследований. Изучение совместно с Э.М. Коваль влияния щелочных модификаторов на флотацию лопарита, эгирина и нефелина привело к созданию эффективной технологии по флотации шламов гравитации лопаритовой руды.

Когда мы поженились с Евгенией Бенедиктовной (в Москве) и она поехала со мной в Ленинград, то пришлось жить в маленькой квартире без удобств (с печным отоплением и керосинками), т. к. во время войны в дом на канале Грибоедова (где до войны мы проживали все вместе с братьями и их женами) попала бомба. В нём была обрушена стена, и лестница висела снаружи.

Тогда мой брат Борис, который был в Ленинграде во время блокады, получил небольшую квартиру в старом доме в этом же районе, где могла проживать только его семья с двумя детьми и мама. Поэтому нам с женой выделили маленькую комнатку 8-9 кв. м с условием, что мы будем искать себе жильё. Через несколько лет жена поехала к родителям в Москву в отпуск, где родился сын, и хотела там остаться, устроившись на работу.

Мы договорились, что по окончании заочной аспирантуры и защиты кандидатской диссертации я переберусь в Москву, т. к. не было никакой надежды получить комнату от Механобра, который надстроил тогда два этажа в доме на ул. Маяковского. Кстати, там получил большую квартиру тогдашний директор Д.С. Неустроев, к которому должна была приехать его семья из Свердловска.

Когда я был в Москве после командировки в Зыряновск и зашёл к А.В. Троицкому, чтобы узнать, смогу ли я получить здесь подходящую работу, он обещал мне помочь, правда, пока не обещая жилья. Евгения Бенедиктовна была счастлива, что она опять будет жить в родной Москве, рядом с родными, друзьями, с Большим театром и МХАТом, куда она бегала в школьные годы очень часто. Однако, несмотря на то, что ей была обещана работа в МПС, все пошло иначе.

Когда я приехал в Ленинград и сказал, что буду перебираться на работу в Москву, т. к. здесь нет перспективы получить жильё, то судьба распорядилась в мою пользу. Д.С. Неустроев предложил занять в его квартире две комнаты Доливо-Добровольскому с перспективой в дальнейшем получить всю его квартиру (кажется, 4 комнаты). Таким образом, комната в огромной квартире (на В. О., 11 линия), где жил Доливо-Добровольский, освободилась, и мне предложили её занять.

Это была когда-то барская квартира из 12-ти комнат, а потом заселённая множеством людей (25-28 человек) с одной ванной, с дровяным отоплением и кухней с тремя плитами, но в доме было паровое отопление. В нашей сорокаметровой комнате я мог прокатиться на велосипеде, т. к. вначале мебели было мало. В больших комнатах были камины (у нас из зеленого мрамора), так что мы могли купать возле него своего сына.

Прожили мы там 12-13 лет, и всё-таки хотелось иметь отдельную квартиру, но т. к. многие механобровцы жили в меньших по метражу комнатах, то в построенных Механобром домах на Гаванской ул. 16 и позже на Весельной ул. давали квартиры более нуждающимся, и просить квартиру было неудобно.

И только когда нуждающихся удовлетворили, я получил квартиру - малогабаритную распашонку 38 кв. м полезной площади, так что мы не смогли в ней расположить свою мебель, но зато это была отдельная квартира, а большего от Механобра ожидать не приходилось.

В дальнейшем, когда отец моей жены смог уйти на пенсию (а работал он в Государственном проектном институте «Тяжпромэлектропроект» в должности руководителя отдела), родители Евгении Бенедиктовны решились переехать в Ленинград, чтобы быть поближе к дочери и внуку.

Кроме того, к этому времени мы приобрели дачный участок, и все дружно взялись строить дом. Таким образом, мы впоследствии съехались с ними путём обменов и получили квартиру в «сталинском» доме, где живём до сих пор. Хотя родители уже ушли от нас в мир иной, но мы будем их помнить вечно.

В 1961 г. я был назначен заместителем директора института по научной работе и возглавил научную часть. Работая как в лаборатории редких металлов, так и на новой должности, я не прерывал своих исследований, посвященных полиметаллическим рудам Джезказгана с целью повышения показателей обогащения и стабилизации процесса.

Были выполнены теоретические исследования, в результате которых разработан критерий, характеризующий процесс разделения свинцовых и медных минералов. Особенности разделения коллективных медно-свинцово-цинковых концентратов и флотации медистых песчаников стали предметом моей докторской диссертации, которую я успешно защитил на Учёном совете Ленинградского горного из 25 мая 1978 года.

Мною было подготовлено 10 кандидатов наук (аспирантов и соискателей), диссертационные работы которых были посвящены решению актуальных проблем обогащения руд цветных и редких металлов. Вскоре за успешную подготовку научных кадров высокой квалификации мне присвоили звание профессора.

Помимо работы в лаборатории, я был назначен Госметаллург-комитетом членом межведомственной комиссии по редким металлам, для заседаний в которой приходилось довольно часто выезжать в Москву. В соответствии со знаменитым приказом № 10 от 5 января 1973 Года Минцветметом на меня была возложена личная ответственность за работу комплексных бригад Механобра по совершенствованию технологии на ведущих фабриках отрасли.

За год работы комплексных бригад института на курируемых предприятиях были существенно повышены показатели обогащения, что позволило получить экономический эффект 10 млн. руб. в год (в ценах 1980 года).

Следует особо остановиться на выполнении научных и общественных обязанностей, возложенных на меня как председателя Совета НТО цветной металлургии института Механобр и члена правления областного Совета НТО цветной металлургии.

Шёл 1966 год. К этому времени в капиталистических странах упорядочилась организационная работа по созыву Международных конгрессов по обогащению полезных ископаемых.

Первый конгресс, в котором принимала участие советская делегация, состоялся в 1957 году в Стокгольме. На этом конгрессе высокую оценку получил доклад А.С. Конева и Л.Б. Дебривной о разработанной ими технологии коллективной флотации полиметаллических руд с разделением коллективного концентрата на основе десорбции собирателя сернистым натрием с поверхности минералов, последующего их сгущения, промывки и селективной флотации.

Однажды собрались у меня в кабинете члены президиума Совета НТО института - О.С. Богданов, М.Ф. Локонов и я. Обсудив положение в НТО, мы решили, что дело чести нашего поколения выпустить новый справочник по обогащению руд и подготовить организацию на базе нашего института Международного конгресса.

Надо отметить, что ранее неоднократно делались предложения об организации Международного конгресса в СССР, однако эти предложения не были достаточно подготовлены и отвергались первым заместителем министра И.А. Стригиным. Мы трое вошли в состав инициативной группы, руководителем которой (по согласованию с областным Советом НТО) был назначен я.

Наши предложения нашли благожелательный отклик во всех инстанциях. Итогом было успешное проведение восьмого Международного конгресса по обогащению полезных ископаемых в 1968 году, в котором участвовали свыше 2000 учёных и специалистов более сорока стран.

Что касается вопроса, обсуждавшегося на первом заседании инициативной группы, издания советского справочника по обогащению полезных ископаемых, то он был подготовлен в тот же период, и первое издание справочника вышло в свет в 1974 году.

В феврале 1970 года я был награждён председателем Центрального правления НТО цветной металлургии Д.С. Микуленко почётной грамотой «За активную работу в научно-техническом обществе цветной металлургии».

Особо следует остановиться на седьмом Международном конгрессе в Нью-Йорке в 1967 году. На этот конгресс было представлено от СССР рекордное количество докладов - 11. Причём в одном из циркуляров конгресса было сказано, что предварительный просмотр советских докладов показал их высокий научный уровень.

Я был назначен Госметаллургкомитетом руководителем советской делегации и выехал в Москву, имея уже в кармане чек в банк «Манхеттен» для оплаты расходов, связанных с поездкой на конгресс. Я был автором (совместно с соавторами) ведущего доклада в области теории и технологии обогащения полиметаллических руд и готовился выступить с ним на конгрессе.

По прибытии делегации в Москву все мы были приглашены в Государственный комитет по координации научно-исследовательских работ, руководитель которого академик А.М. Самарин буквально ошарашил нас. Он заявил нам, что американская сторона якобы подвергла дискриминации советскую делегацию и поэтому комитет отказывается посылать нас на конгресс.

Был выдуман фальшивый предлог, будто бы комитет получил неожиданное уведомление, что нашу делегацию не допустят для осмотра передовых американских фабрик. Поэтому нам дали визу только на конгресс, т. е. на срок 9 дней.

В действительности дело обстояло иначе. В одном из первых циркуляров Оргкомитет сообщил, что на предприятия США будут допущены делегации тех стран, которые в дальнейшем (срок не был указан) допустят посещение аналогичных предприятий в своих странах. Это уведомление Оргкомитета конгресса осталось без ответа. Таким образом, налаживающееся сотрудничество с Комитетом по проведению Международных конгрессов по обогащению руд было сорвано.

Напрасно я совместно с И.Н. Плаксиным убеждали Самарина в том, чтобы для поддержания связи с Международным комитетом по проведению конгрессов послали хотя бы нас двоих в Ныо-Йорк. Самарин остался непреклонен. Так наши бюрократические организации не допустили сближения и налаживания контактов с иностранными специалистами важнейшей отрасли промышленности.

В 1982 году я был награждён Почётной грамотой Министерства цветной металлургии СССР и ЦК профсоюза работников металлургической промышленности за плодотворную долголетнюю работу в цветной металлургии и в связи с 70-летием со дня рождения.

В 1981 году я (совместно с О.С. Богдановым) начал проводить исследования по применению газообразного азота и антиоксидантов в селективной флотации. Впервые показано, что азот может найти применение не только при обогащении молибденовых руд для снижения расхода сернистого натрия и подобных ему реагентов (что уже давно известно в практике флотации этих руд), но и при обогащении медноникелевых, полиметаллических и медно-цинковых руд.

Когда в стране началась кампания по приватизации, институт был поделён на восемь акционерных обществ, каждое со своим штатом технических и коммерческих директоров, главных бухгалтеров, начальников плановых отделов и т. д. с высокими окладами (сравнению со средним), с множеством сотрудников с одинаковыми функциями, но явно не загруженных работой.

В своём решении Совет ветеранов войны и труда института Механобр от 24 ноября 1993 года по итогам встречи с директором института посчитал абсурдным создавшееся положение, поскольку оно приводит к расточительству, недопустимому в условиях острого дефицита средств, предложил вернуться к традиционной структуре, предусматривающей три части - научную, проектную и экспериментально-конструкторскую - с общим отделом управления.

Наше предложение не было принято. Дирекция форсировала приватизацию. В упомянутом решении Совета ветеранов мы также отметили: «недопустимым является то, что о бедственном положении института директор не ставит в известность вышестоящие инстанции и не обращается к ним за помощью».

Одновременно с Советом ветеранов в КУГИ обратилась инициативная группа в составе около 30 ведущих сотрудников от всех частей института. В обращении было сказано: «Сейчас идёт откровенная распродажа основных фондов института, что стало возможным вследствие дезинформации коллектива при приватизации». Инициативная группа обратилась в КУГИ с просьбой отменить приватизацию. Эта просьба не была удовлетворена.

Итоги приватизации были печальны: численность сотрудников резко сократилась с 2500 человек (с базовыми отделами на некоторых передовых предприятиях) до 350-400 человек. Одни сотрудники были уволены, другие ушли сами, в том числе относительно молодые, и организовали на стороне карликовые акционерные общества. Экспериментальная база научно-исследовательских отделов сохранилась лишь частично.

Следует отметить, что усилиями исполняющего обязанности директора Г.Т. Сазонова удалось закрепить представительство Механобра в Международном научном комитете по организации конгрессов. С этой целью, с соответствующим ходатайством, он командировал меня на очередное заседание Комитета по конгрессам, которое состоялось в 1989 году в городе Дрездене. Ранее представительство СССР в указанном Комитете было возложено на профессора О.С. Богданова, который по состоянию здоровья не смог продолжать эту работу.

В Дрездене на заседании мне удалось убедить членов Комитета по конгрессам, что Механобр, как организация международного значения, обязательно должен быть представлен в Комитете по организации конгрессов. В результате я был официально утверждён представителем СССР в Международном научном комитете конгрессов по обогащению полезных ископаемых и пребывал в этой организации вплоть до закрытия 17-го Международного конгресса в Дрездене в октябре 1991 года.

После окончания этого Конгресса на заключительном заседании Комитета я передал свои полномочия новому директору Механобра В.А. Арсентьеву.

Заключение

Подводя итоги моей деятельности в Механобре, хочу отметить, что успехи в работе являлись не только результатом моего личного труда, они были бы немыслимы без трудового вклада коллектива, которым я руководил. Я в основном занимался разработкой и освоением технологии обогащения руд цветных и редких металлов, хотя, конечно, когда было необходимо, приходилось занимать и другими рудами.

Основные мои работы были посвящены флотационному процессу, хотя, например, свои первые исследования я начал с изучения гравитационного и магнитного обогащения ловчорритовых и сфеновых руд. В должности заместителя директора я отвечал за разработку и освоение технологии обогащения не только цветных и редких, но и чёрных металлов.

[img2]aHR0cHM6Ly9zdW45LTEwLnVzZXJhcGkuY29tL2ltcGcvZ0hXRmFGUWJKQ1ptaVF4S200aG04QzI0dV9XWEpZcU93Yk9XSmcvZ2JhRmdMaGZNQWcuanBnP3NpemU9MTA2MngxMzU0JnF1YWxpdHk9OTUmc2lnbj1iNjVlYWNmYjc3ZTAyYjkxN2Q2NjhhYmFjODI0MGFhYyZ0eXBlPWFsYnVt[/img2]

Дмитрий Иванович Еропкин. 1930-е.

Н.Б. Орлова

Внук декабриста Д.И. Завалишина Дмитрий Еропкин

«Ему присуща та доля научного фанатизма, без которой немыслим искатель всякой истины»
Академик А.А. Белопольский (из характеристики Д.И. Еропкина)

В августе 1989 г. стала известна более или менее достоверная дата гибели молодого талантливого учёного, внука декабриста Д.И. Завалишина, Дмитрия Ивановича Еропкина. Он был расстрелян 20 января 1938 г. после более чем годичного заключения в тюрьмах НКВД. Судьбу Еропкина безусловно усложнили свойственные ему откровенность и бескомпромиссность, столь неуместные в те мрачные годы и столь редко встречающиеся теперь.

Дмитрий Иванович Еропкин родился 16 (29) августа 1908 г. на станции Горская близ Петербурга в дворянской семье, в которой был вторым из четырёх сыновей. Его отец Иван Иванович Еропкин (1870-1916) принадлежал к одному из древнейших родов России, который ведёт происхождение от Владимира Мономаха. Мать Еропкина, Зинаида Дмитриевна (1876-1956), была дочерью декабриста Дмитрия Иринарховича Завалишина и унаследовала от него бунтарский дух и проницательный ум. С ранней юности она занималась революционной пропагандой, была среди организаторов вечерних и воскресных школ для рабочих и сама преподавала в них.

Своё детство Дмитрий Еропкин провёл в Петербурге-Петрограде, где в 1916 г. начал посещать гимназию Лентовского. Однако в мае 1918 г. он вместе с матерью и братьями был эвакуирован из Петрограда в составе колонии петроградских детей, и после четырёхмесячного путешествия по охваченной гражданской войной стране семья Еропкиных оказалась в Кургане, где в своё время отбывали ссылку многие декабристы.

В Кургане Митя снова начал ходить в школу. Его учительницей была Любовь Васильевна Крючкова, и между ней и ее учеником возникла глубокая взаимная привязанность, которую Дмитрий Иванович пронёс через годы. Сохранился дневник Д.И. Еропкина, относящийся уже к его университетским годам, который написан в форме писем к Любови Васильевне.

Вернувшись в Петроград в 1923 г., Дмитрий Еропкин завершает школьное образование и в 1924 г. поступает на астрономическое отделение физико-математического факультета Ленинградского государственного университета. Из его чудом сохранившихся юношеских записок следует, что математика и астрономия были избраны им вследствие его интереса к философии как инструменты познания мира.

В течение первого курса Еропкин не мог всецело отдавать себя учёбе, так как был вынужден совмещать занятия с работой истопника. На втором курсе он стал получать стипендию и необходимость подрабатывать отпала. Чрезвычайно плодотворными были летние практические занятия в Ташкентской обсерватории в 1927 и 1928 гг., в результате которых появляются его первые научные работы.

В феврале 1929 г. Дмитрий Еропкин заканчивает университет и становится сотрудником Астрономического института, а в 1930 г. поступает в аспирантуру Академии наук по специальности «астрономия», после окончания которой работает в Пулковской обсерватории.

Друг Еропкина тех лет, востоковед А.Н. Болдырев, говорит о нём так: «Это был человек дельный, преданный науке, остроумный, предприимчивый - всегда в движении, поиске, планах, проектах... Чувствовалась его большая одарённость».

Он был учёным-романтиком и совершенно не интересовался социальными вопросами. Одной из причин отсутствия восторженности Дмитрия Ивановича перед рядом явлений современной ему общественной жизни была, помимо его прирождённой самоуглублённости, принадлежность к кругу, сильно пострадавшему от жестоких мер советской власти.

Уже в 1918 г. были погублены без предъявления каких-либо реальных обвинений многие близкие к семье Еропкиных люди, в том числе А.И. Бестужев-Рюмин, комендант Мариинского театра, общественные деятели И.Н. и С.Н. Ленины. Позже, в 1935 г., много волнений пережил Дмитрий Иванович в связи с высылкой семьи В.К. Станюковича (сына известного писателя К.М. Станюковича).

К этой семье принадлежала молодая девушка Татьяна Владимировна Станюкович, с которой Еропкин мечтал связать свою судьбу. Сохранились письма Дмитрия Иванович к Татьяне Владимировне в ссылку и её воспоминания о нём. Эти письма, воспоминания, а также подробный очерк жизни и научной деятельности Д.И. Еропкина опубликованы в сборнике «На рубежах познания Вселенной. 1991 г.» (историко-астрономические исследования), «Наука», 1992.

Арестован Дмитрий Иванович Еропкин был 5 декабря 1936 г., в день принятия сталинской Конституции. На следствии ему были предъявлены обвинения по статье 58, пп. 6, 8, 11 (шпионаж, террор, антисоветская организация). Следует отметить, что арест Еропкина был произведён в период массовых арестов учёных Пулковской обсерватории и все они были осуждены Военной коллегией Верховного Суда СССР 25 мая 1937 г. «за принадлежность к антисоветской террористической организации».

В тюрьме г. Грязовца Вологодской области Еропкина ждал последний подарок судьбы: соседом его по камере был молодой ленинградский физик Лев Соломонович Полак. Молодые люди читали друг другу стихи, лекции по любимым предметам, разучивали тексты на английском языке и т. п. К сожалению, это продлилось недолго: в январе 1938 г. комиссией по «очистке» тюрем Полак был отправлен в этап, а Еропкин приговорён к расстрелу.

Даже сейчас, спустя полвека, тяжело смириться с той опустошающей для русской науки потерей, какой явилась насильственная смерть Дмитрия Ивановича Еропкина, не достигшего даже тридцатилетнего возраста.

Единственным утешением является то, что горячая душа этого человека ярко оживает при прикосновении к его письмам и статьям и заставляет вспомнить слова поэта, призвавшего

...Поднять бокал
Во здравье мёртвых, а верней, незримых,
Издалека от нас неотделимых.

Всего девять писем успела получить Зинаида Дмитриевна Еропкина из грязовецкой тюрьмы, что в Вологодской области, от сына своего Мити... Короткие выдержки из них скажут вам о многом...

«2.09.37. Дорогая мамочка!.. Утром я делаю гимнастику, затем занимаюсь английским языком. Заниматься наукой очень трудно из-за отсутствия специальных научных книг... Иногда читаю популярные лекции по астрономии и слушаю - по физике...».

«16.09.37. ...Написал недавно в Москву, в НКВД, заявление с просьбой разрешить мне получить насколько книг по специальности... Прошу тебя в следующем письме сообщить мне точные цифры о расстоянии, массе, периоде вращения спутников Юпитера и Сатурна. Все эти данные можно найти в «Курсе астрофизики» часть 2-я... Напиши их на отдельном листке и пришли мне. Хотелось бы также получить текст теорем, сформулированных мною по теории переменных звёзд и озону. Теоремы были в записях и переписаны на машинке в портфеле».

«16.10.37. ...Прочёл вчера снова «Отцы и дети» Тургенева - чарующее впечатление. Я даю уроки русского языка и буду «прорабатывать» это произведение. Занимаюсь физикой. Обдумываю написание книги по оптике. Хотелось бы изложить учение о свете с новой точки зрения... Сейчас я с увлечением набрасываю курс диоптрики и обсуждаю эту область науки, очень интересную с точки зрения новейшей физики...».

«11.11.37. ...В начале этого месяца отправил на имя И.В. Сталина две написанных здесь научных статьи с просьбой передать для опубликования президенту Академии наук. Одна - по теории переменных звёзд, другая - об эволюции Солнечной системы...».

...Продолжать научные работы очень трудно. Хотя начатые мною научные работы по окончании имели бы большое государственное значение. Они касаются состава атмосферы, условий распространения радиоволн и поглощения света. Если бы мне дали возможность работать по специальности, я бы принёс много пользы родине. Имела ли ты ответ из комиссии по амнистии или прокуратуры?»

«3.01.38. ...Берегите себя. Не надо калечить себя, свою нравственную чистоту...».

Свидетельство о смерти

Гражданин Еропкин Дмитрий Иванович умер 20 января 1938 года (тысяча девятьсот тридцать восьмого года) в возрасте 29 лет, о чём в книге регистрации актов о смерти 1955 года декабря месяца 26 числа произведена запись за № 155. Причина смерти - расстрел.

Место смерти г. Вологда, республика РСФСР. Место регистрации: г. Грязовец, ЗАГС, Вологодская обл. Дата выдачи 15 ноября 1989 г., 11-ОД №303240.

За семь лет научной работы Дмитрий Иванович Еропкин опубликовал 53 научные статьи в ведущих международных и отечественных журналах. Две статьи, написанные в лагере, опубликованы не были.

1995 г.