[img2]aHR0cHM6Ly9zdW45LTgwLnVzZXJhcGkuY29tL2ltcGcvU2k0TENUZXF6RXNndVZYTTdoMVdxYVNCQjRHWEpJNEJMSWpwS3cvSzhjbFN0Ulk5TDQuanBnP3NpemU9MTEwMHgxNjAwJnF1YWxpdHk9OTUmc2lnbj0zNzJmNGQ2NDYzODUwMzM0NzhmOWIyYTVlYjIwYTkxYiZ0eXBlPWFsYnVt[/img2]

Максим Максимович Орлов. Портрет Иосифа Владимировича Гурко. 1863. Бумага, карандаш итальянский. 76,5 х 54,5 см. Тверская областная картинная галерея.

[img2]aHR0cHM6Ly9zdW45LTQ4LnVzZXJhcGkuY29tL2M4NTU0MjAvdjg1NTQyMDAyMS8xZGQ2Y2EvRloxaTV0M1Z0blEuanBn[/img2]

П. Геллер. Портрет Марии Андреевны Гурко (1838-1907), хозяйки усадьбы Сахарово (Тверской губернии).

На этом портрете Марии Андреевне, жене генерал-фельдмаршала и героя войны с турками Иосифа Гурко, 62 года, позади целая жизнь, полная счастливых мгновений и горьких минут, расставаний, ожиданий и радостных встреч.

Именно из-за неё, из-за Мари, любимец императора Александра Николаевича, его флигель-адъютант Иосиф Гурко попал в опалу на долгие шесть лет. Впрочем, ему было всё равно: он твёрдо вознамерился жениться, и ничьё мнение не могло изменить этого решения.

Чем же так не угодила 23-летняя графиня Мария Андреевна самому императору?

Потомок нескольких древнейших родов - русских и французских - Мари была старшим ребёнком в семье. Генеалогическое древо её отца, французского графа Салиас де Турнемира, уходило корнями в галло-римские времена. Род Турнемиров был известен в Оверни тем, что один из его представителей привёз из Крестового похода шип тернового венца Христа и выстроил достойный для хранения этой реликвии храм.

К XIX веку, правда, семейство разорилось, и граф Анри женился ради приданого на русской аристократке Елизавете Васильевне Сухово-Кобылиной.

Любви в браке не было, деньги жены француз быстро растратил, а вскоре за дуэль он был выслан вон из России. Жена с тремя детьми за ним не последовала. Чтобы содержать семью, она занялась писательским творчеством, и быстро обрела славу. Стала хозяйкой модного литературного салона, в закулисье которого и воспитывались её дети - две дочери и сын. Они знали лично Тургенева, Грановского, Огарёва. «Учились они кое-как, но никто не отказывал им в известной степени умственного развития, которое приобретали они, находясь постоянно в гостиной своей матери... В доме её царил порядочный хаос; воспитание детей было также нелегкою для нее обузой; она горячо их любила и, конечно, принесла бы для них всякие жертвы, только нельзя было требовать от нее постоянного внимания и руководства».

Но вскоре Елизавета Васильевна попала под влияние крайних либералов, стала ярой поборницей независимости Польши, за ней был установлен полицейский надзор. Её бунтарские настроения стали известны при Дворе, и именно это обстоятельство послужило причиной размолвки между Государем и его флигель-адъютантом Гурко из-за предстоящей женитьбы последнего.

«По заведённому порядку Гурко должен был явиться к государю, чтобы испросить позволение вступить в брак. Надо сказать, что Александр Николаевич относился к нему до этого времени с большою благосклонностью. Это выразилось и теперь, когда Гурко объяснил ему, в чём состоит его просьба.

- Очень, очень рад, - сказал государь, держа его за руку, - давно пора тебе обзавестись семьёй; искренно желаю тебе счастья; кто же твоя невеста?

- Дочь проживающей в Москве графини Салиас.

Невозможно себе представить, какая резкая перемена произошла в государе. Лицо его омрачилось, он быстро отдёрнул руку.

- Надеюсь, - произнёс он, - что дочь не разделяет образа мыслей своей матушки?

- Могу уверить ваше величество, - отвечал Гурко, - что об убеждениях графини Салиас я могу судить только по слухам; никогда не высказывала она их в моём присутствии...

Государь только махнул рукой и ушёл в свой кабинет...

Последствия доказали, что государь долго не хотел простить Иосифу Владимировичу его женитьбы».

Познакомились Гурко и Мари в Царском Селе, куда она приехала в гости к родственникам. И Иосиф Владимирович, ранее решивший для себя, что никогда не женится, быстро сделал предложение.

«Семейная жизнь вполне его удовлетворяла, она была для него таким счастием, выше которого он ничего не желал для себя. С женой он жил душа в душу, обожал её, малейшая её прихоть была для него законом. Марья Андреевна с своей стороны платила ему такою же любовью», - писал Е.М. Феоктистов, домашний учитель семьи Салиас, знавший Марию с детства.

«Её письма так мало говорят мне об ее моральном настроении, - писал в разлуке с женой в письме своим друзьям И.В. Гурко. - Ради Бога, поддержите её морально. За каждый раз, что вы посетите мою жену, я, вернувшись, поклонюсь вам в ножки».

По словам современника, Мария Андреевна была человеком добрым, готовым помочь любому нуждающемуся. Единственное, что ей вредило, это резкие угловатые манеры, а также недостаток чувства такта. Однако эти недостатки «она искупала и нежною любовью к своему мужу и детям, и сердечною своею добротой».

У супругов Гурко было шестеро сыновей, двое из них продолжили военную карьеру отца.

Мария Андреевна пережила мужа на шесть лет и была похоронена рядом с ним в имении Сахарово.

Ещё когда она была жива, люксембургские селекционеры вывели новый сорт роз, который назвали в её честь - «Madame la Générale Gourko».

[img2]aHR0cHM6Ly9wcC51c2VyYXBpLmNvbS9jODU4NDMyL3Y4NTg0MzI1NTQvMjg5ZGUvSExnN0NicUdXYVkuanBn[/img2]

Неизвестный русский художник. Портрет Абрама Израилевича Перетца. Первая треть XIX в. Бумага, графитный карандаш. 11 х 8,5 см. Частное собрание.

Острый Перетц

Один мемуарист начала XIX века воссоздает в своих «Записках...» характерный диалог: «- А кто ж такой Перетц?» - «Перетц - богатый еврей, у которого огромные дела по разным откупам и подрядам и особенно по перевозке и поставке соли в казённые магазины». - «Ну... это должен быть именно тот, о котором говорят: где соль, тут и перец». О русско-еврейском общественном деятеле, крупном банкире и откупщике Абраме Израилевиче Перетце (1771-1833) и пойдёт здесь речь. Обыгрывая его фамилию с помощью омонима «перец», наш мемуарист разумел его природную «остроту», что на языке того времени означало: «способность душевная скоро понимать что, проникать во что... острота разума, понятия».

И действительно, Абрам Перетц изострил cвой разум ещё сызмальства - за изучением Торы и Талмуда. К этому его приобщил отец - раввин городка Любартова, что в Люблинской губернии, где и родился наш герой. Он получил традиционное еврейское образование сначала дома, а потом в ешиве; овладел светскими науками; свободно изъяснялся на немецком и русском языках. Но наиболее глубокое влияние на отрока оказал выдающийся талмудист, тесно связанный с кругом идей Хаскалы (еврейского Просвещения), главный раввин Берлина Гирш Лебель (1721-1800), приходившийся Абраму родным дядей. В берлинский дом последнего Перетц частенько наезжал, а потому был лично знаком со многими германскими маскилим. Подобно другим приверженцам Хаскалы, Перетц был против культурной обособленности еврейства и видел в усвоении европейского образования залог улучшения положения своих соплеменников.

В Берлине Перетц сблизился со своим просвещённым соотечественником - Йеошуа Цейтлиным (1742-1821), и этому знакомству суждено было сыграть огромную роль в судьбе юноши. Уроженец города Шклова, учёный-гебраист и тонкий толкователь Талмуда, Цейтлин был одновременно крупным купцом и управляющим светлейшего князя Г.А. Потёмкина, с которым часто вёл талмудические дискуссии. Друг светлейшего, он по воле своего покровителя получил титул надворного советника и имение Устье в Могилёвской губернии с 910-ю крепостными душами! В этом имении Цейтлин, как подлинный еврейский меценат, создал свой «бейт а-мидраш», который посещали талмудисты, пользуясь собранной хозяином уникальной библиотекой. Поддержку «еврейского помещика» получали и маскилим, среди них - известный писатель и педагог Менахем-Мендл Лефин, знаток ивритской грамматики Нафтали-Герц Шульман, раввин, астроном и популяризатор науки р. Борух Шик.

Цейтлин часто ездил в Берлин, и есть свидетельства, что он неоднократно навещал одного из основоположников движения Хаскала - философа Мозеса Мендельсона. Следует, однако, оговориться, что при всей близости взглядов немецких и русских маскилим между ними существовали и серьёзные идеологические различия. Первое поколение еврейских просветителей в России (и прежде всего, шкловские маскилим) по-прежнему находились под значительным влиянием раввинистической культуры, ярчайшим выразителем которой был тогда знаменитый Виленский гаон р. Элияу бен Шломо (1720–1797). По существу, многие из них объединяли в своем мировоззрении идеалы европейского Просвещения и еврейской интеллектуальной традиции.

С самого начала своего знакомства с Перетцем Цейтлин испытал к нему особое душевное расположение, не покидавшее его потом до конца жизни. Быть может, по складу личности Абрам чем-то напомнил Цейтлину его самого в молодые годы: способности подающего надежды талмудиста сочетались в нём с деловой хваткой коммерсанта! И нет ничего удивительного, что Йеошуа решает породниться с Абрамом: он отдаёт ему в жёны свою дочь, красавицу Сару, которую за миниатюрность и малый рост прозвали Фейгеле (Птичка). В шестнадцать лет Перетц становится уже не только женатым человеком, но и правой рукой своего именитого тестя, с которым переезжает на жительство в Шклов. Однако даже рождение сына Гирша и дочери Цирл не сделало этот брак счастливым. Когда в конце XVIII века Абрам отправился в Петербург, где представлял торгово-финансовые интересы тестя, жена за ним не последовала. При ней остались и дети, и только в 1803 году, после бар-мицвы, Гиршу было разрешено переехать к отцу.

Перетц обосновывается в Петербурге в конце 1790-х годов и сразу входит в немногочисленную еврейскую общину, проживающую в столице вопреки законодательному запрещению, но с высочайшего ведома. Дела Абрама в Северной Пальмире пошли очень успешно: помогли старые связи с князем Г.А. Потемкиным и, конечно, острый ум и оборотистость. Он вскоре сделался известен как богатый откупщик и подрядчик по кораблестроению и даже много лет спустя был «долго памятен столице по своим достоинствам и по своим огромным делам». Перетц в товариществе с херсонским купцом Николаем Штиглицем заключил контракт с правительством на откуп крымской соли. Контракт сей обсуждался в Сенате и был собственноручно утверждён государем. Тогда же Павел I пожаловал ему титул коммерции советника.

Со временем окрепли связи Перетца с элитой высшего общества столицы. Особенно дружен он был с фаворитом Павла I графом И.П. Кутайсовым, а также с видными государственными мужами Е.Ф. Канкриным и М.М. Сперанским. Последний даже некоторое время жил в его доме на углу Невского и Большой Морской (ныне здание кинотеатра «Баррикада»). Говорят, что Перетц вёл «открытый дом», принимая у себя и потчуя «весь город», без различия чина, рода и племени.

Бытует мнение, что, перебравшись в Петербург, Перетц оторвался от еврейских корней. Факты, однако, позволяют поколебать это утверждение, ибо установлено, что Абрам тесно общался здесь с выдающимися представителями Хаскалы: Менахемом-Мендлом Лефиным и видным коммерсантом и общественным деятелем из Кёнигсберга, учеником Мендельсона Давидом Фридлендером.

Примечателен один эпизод, истолкованный историком Ю.И. Гессеном не в пользу Перетца, хотя на самом деле он свидетельствует как раз о заботе последнего о своих несчастных единоверцах. Известно, что Шклов принадлежал тогда бывшему фавориту императрицы Екатерины II графу С.Г. Зоричу, разорявшему и притеснявшему местных евреев. Те долго сносили оскорбления и побои (доходило и до этого!) графа-самодура, и только в 1798 году, когда их соплеменник Абрам Перетц cтал дружен с всесильным фаворитом царя И.П. Кутайсовым, выступили с обвинениями против своего притеснителя.

Трудно согласиться с Гессеном, что только «дела денежные сблизили Перетца с царским любимцем Кутайсовым», что «Перетц пользовался знакомством с влиятельными сановниками лишь в видах собственной выгоды», а о делах своего народа и не помышлял. По всей видимости, не Перетц, а Кутайсов, который «употреблял всякие уловки и интриги, чтобы приобрести Шклов у Зорича», воспользовался жалобой на графа в своих корыстных целях. Абрам же, выступивший в роли штадлана (еврейского ходатая), желал любым путем облегчить участь своих соплеменников, а потому и прибегнул к помощи сановного мздоимца.

Есть свидетельства, что Перетц размышлял о судьбах своего народа в исторической перспективе. Сохранились воспоминания литератора Ф.Н. Глинки о его беседах с сыном нашего героя, Григорием Перетцем, где тот поведал о сокровенных мыслях отца. «В одно утро, - рассказывает Глинка, - он [Григорий Перетц] очень много напевал о необходимости общества к высвобождению евреев, рассеянных по России и даже Европе, и поселению их в Крыму или даже на Востоке в виде отдельного народа; он говорил, что, кажется, отец его... имел мысль о собрании евреев; но что для сего нужно собрание капиталистов и содействие ученых людей и проч. Тут распелся он о том, как евреев собирать, с какими триумфами их вести и проч. и проч.

Мне помнится, что на все сие говорение я сказал: Да, видно, вы хотите придвинуть преставление света? Говорят, что в Писании сказано (тогда я почти не знал еще Писания), что когда жиды выйдут на свободу, то свет кончится». Что ж, действительно, в Священную книгу Глинка не заглядывал! Зато искушенный в изучении Торы Абрам Перетц твердо знал радовавшие его сердце пророчества: «...возвратит Г-сподь, Б-г твой, изгнанников твоих, и смилуется над тобою, и снова соберет тебя из всех народов... И приведет тебя Г-сподь, Б-г твой, в землю, которой владели отцы твои, и станешь ты владеть ею...» (Дварим, 30: 3, 5).

Нелишне отметить, что мысль о создании еврейского государства была навеяна Абраму все тем же Йеошуа Цейтлиным. Последний ранее внушил ее Г.А. Потёмкину, который даже разработал проект: после победы в войне над турками собрать всех иудеев вместе и поселить на территории освобождённой Палестины. И это были не только слова - светлейший князь для воплощения в жизнь сего дерзкого плана начал формирование состоявшего из одних евреев Израилевского конного полка и даже выделил для его обучения специального офицера. И хотя проект этот остался нереализованным, он, по-видимому, продолжал будоражить просвещённые еврейские умы.

[img2]aHR0cHM6Ly9zdW45LTY4LnVzZXJhcGkuY29tL3MvdjEvaWcyL19FOTg2V2NNUmYtRnJFaUN2dkhqakNXZzktakM3ZHlzRTBzMHhJNl9feWhDcm5RNW9yX2hINlJjSWNnNHk1dXl6UExWM0xHNUo3ZDRGYzNoWkdCRDUyNC0uanBnP3F1YWxpdHk9OTUmYXM9MzJ4NDUsNDh4NjcsNzJ4MTAwLDEwOHgxNTEsMTYweDIyMywyNDB4MzM1LDM2MHg1MDIsNDgweDY2OSw1NDB4NzUzLDY0MHg4OTMsNzIweDEwMDQsMTA4MHgxNTA2LDEwODJ4MTUwOSZmcm9tPWJ1JmNzPTEwODJ4MA[/img2]

Шульц. Портрет Абрама Израилевича Перетца, гравюра. 1830-е. Бумага, литография. 432 х 310 мм. Государственный музей изобразительных искусств имени А.С. Пушкина.

Но в своем отношении к евреям Перетц был избирателен: как истый миснагед, он резко отрицательно относился к хасидизму и его лидерам, считая, что те завоёвывали свой авторитет только благодаря невежеству и суеверию массы. Как зять талмудиста и ревнителя знаний Йеошуа Цейтлина и как светски образованный человек, он не мог не питать неприязни к религиозному движению, которое не придавало учёности первостепенного значения.

Когда в 1802 году, уже при Александре I, для составления законодательства о евреях был создан Еврейский комитет, Абрам Перетц был одним из немногих евреев, приглашённых участвовать в его заседаниях. Вместе с ним в качестве еврейских экспертов в работе Комитета участвовали известный откупщик Нота Ноткин и литератор Йеуда-Лейб Невахович (1776-1831). Однако, если Ноткин подавал проекты об улучшении положения единоверцев, а Невахович выступал в печати против распространения в русском обществе антиеврейских предрассудков, то роль Перетца как защитника прав евреев была не столь заметна. Как это ни странно, но о трудах Абрама на благо еврейства лучше всего рассказывают его враги. «Сперанский, - пишет сенатор-юдофоб Г.Р. Державин, - совсем был предан жидам, чрез известного откупщика Перетца, которого он открытым образом считался приятелем и жил в его доме».

Да, именно М.М. Сперанский был в Комитете одним из деятельных сторонников гуманного отношения к евреям. По его мнению, иудеи нуждались не в наказаниях и ограничениях, а, напротив, в том, чтобы им давали больше прав и возможностей, дабы, получая образование и доступ к промышленности и торговле, они могли бы применять свои способности к пользе Отечества и отвыкать от паразитического и непроизводительного труда. «Как можно меньше запретов и как можно больше свободы!» - так сформулировал Сперанский политику империи по отношению к евреям. И Перетца по праву называли «еврейским помощником Сперанского» в этом деле. Между тем отношения их часто изображались и изображаются превратно. Так, совсем недавно протоиерей Лев Лебедев заявил: «Очень богатый еврей Перетц дал крупную взятку Сперанскому, и, приняв её, сей государственный муж сообщил делу такой оборот».

Беспочвенность подобного утверждения показал ещё в XIX веке весьма осведомлённый барон М.А. Корф, который отметил: «Сперанский действительно состоял в близких отношениях к Перетцу... но, несмотря на все наши старания, мы не могли найти ничего достоверного ни о происхождении этих отношений, ни об их значении... Всего вероятнее, что наш государственный человек поддерживал эту связь потому более, что в огромных финансовых знаниях Перетца он почерпал те практические сведения, которых, и по воспитанию, и по кругу своей деятельности, не мог сам иметь. Впрочем, связь с Перетцем... славившимся своим коммерческим умом, ни для кого не могла быть зазорною».

В этой связи находит свое объяснение факт, из которого Ю.И. Гессен вывел умозаключение о незначительном участии Перетца в деле эмансипации евреев. Ученый обратил внимание на два посвящения, предпосланные книге Неваховича «Кол Шават бат Иеуда» («Вопль дщери иудейской»; Шклов, 1804): одно было адресовано «защитнику своего народа» Ноткину, другое - «коммерции советнику» Перетцу. Отсюда следовал вывод, что Ноткин занимался исключительно делами еврейскими, в то время как Перетц сосредоточился на собственных финансах и торговле. Но ведь можно предположить и иное: наиболее яркой чертой личности Перетца был именно его финансовый гений, что и отразилось в тексте посвящения. И, понятно, это вовсе не исключало его доброй заботы о своем народе, иначе стоило ли вообще посвящать ему книгу?

Подобно тому как Йеошуа Цейтлин заслужил полное доверие Потёмкина, так и Перетц, следуя примеру тестя, завязывает дружеские отношения с виднейшим реформатором начала XIX века Сперанским, который, как и «великолепный князь Тавриды», отличался симпатией к евреям. Те несколько лет, которые он провёл в постоянном контакте со своим еврейским другом, генерировали не одну, а целый поток идей. В их числе и финансовая реформа 1810-1812 годов, которая, как считалось, во многом обязана своим успехом «наставлениям банкира Перетца» (он разработал основной её план).

Во время Отечественной войны 1812 года Перетц вложил всё своё состояние в организацию продовольственного снабжения русской армии; однако казна задерживала платежи, и он вынужден был объявить себя банкротом. Имущество его было распродано за полтора миллиона рублей, хотя его претензии к казне, так и не рассмотренные, составляли четыре миллиона.

В 1813 году Перетц принимает лютеранство. Причиной этого драматического шага называют прежде всего его разочарование в вышедшем из-под пера Еврейского комитета «Положении о евреях» (1804), где в результате возобладал не проект Сперанского, а всё те же принудительные и ограничительные меры, за кои ратовали другие сановники. Это окончательно подорвало веру Перетца в возможность эмансипации российских евреев. Возможно, впрочем, что Абрам Израилевич крестился, чтобы вступить в брак по сильной любви с девицей-христианкой Каролиной де Сольбр (1790-1853) (первая жена Сара к тому времени умерла). Во всяком случае, женитьба на де Ломбор состоялась сразу же после его крещения (от этого брака он имел потом четырёх сыновей и пять дочерей).

Как же воспринимали окружающие обращение нашего героя в христианство? Вот что рассказывает в связи с этим литератор Н.И. Греч об отношениях нашего героя с неким П.Х. Безаком: «...Богатый откупщик Перетц, жид, но человек добрый и истинно благородный, зная ум, способности и опытность Безака, предложил ему место помощника по конторе, с жалованьем по 20 тысяч в год, и, сверх того, подарил ему каменный дом. Безак решился принять эту должность, поправил своё состояние и испортил всю карьеру званием жидовского приказчика. Подумаешь, как несправедливы суждения света! Что тут дурного и предосудительного? Но это не принято, и дело конченое». Парадоксально, что «жидовским приказчиком» Безака стали аттестовать в 1815 году, то есть тогда, когда Перетц уже обрядился в христианские одежды и формально «жидом» уже не был.

А что сами евреи? Сохранилось такое заявление хасидов, не простивших Перетцу его враждебности к хасидскому движению: «А что касается доносчика Перетца, да будет проклято его имя, то его низость стала всем известна, когда он, к стыду и позору миснагедов, переменил религию». Знаменательно также, что в большинстве дошедших до нас экземпляров уже упомянутой нами книги Неваховича посвящение Перетцу оказалось странным образом вырезано. Это, по-видимому, также косвенно свидетельствует об отношении евреев к его отступничеству.

И только Йеошуа Цейтлин не порывал связь со своим бывшим зятем даже после его крещения и второй женитьбы. Он не только упомянул Абрама в своем завещании, но и признал за ним право приобретения своего имения Устье. Как видно, глубокая духовная связь между ними выдержала все испытания временем.

О последних годах жизни Перетца сведений нет. Известно, что он нищенствовал. В письме, написанном на иврите в 1822 году своему родственнику Соломону Цейтлину, Абрам жаловался: «Мои дела в ужасном состоянии, и я ни на кого не могу положиться, кроме нашего небесного Отца, который даёт пропитание каждому и всем нам. Надеюсь, что Он не оставит меня на посмеяние моим врагам». Последнее упоминание о нём содержится в завещании Л. Неваховича 1830 года, где тот назначил Перетца своим душеприказчиком. Абрам Израилевич Перетц умер в Петербурге не ранее 1833 года.

Расскажем о некоторых его потомках. Старший сын Григорий (1788-1855; Гирш) - участник декабристского движения. Получил воспитание в цейтлинском имении - в Устье. С 1803 года жил у отца в Петербурге. В 1809 году поступил на государственную службу в чине титулярного советника, а в 1820 году был принят в тайную организацию, примыкавшую к Союзу благоденствия. По его предложению паролем организации стало слово «херут» (на иврите - «свобода»). Несмотря на то что Григорий в 1822 году отошел от общества, после подавления восстания декабристов он был осуждён на пожизненную ссылку и лишь в конце 1840-х годов получил разрешение поселиться в Одессе.

Другой сын Перетца, Александр (1814-1872), горный инженер, сыграл видную роль в промышленном развитии Урала, был в 1861-1866 годах начальником Корпуса горных инженеров. Младший сын, Егор (1833-1899), cтал статс-секретарём Государственного совета (с 1872 года), в 1878-1883 годах - Государственным секретарём, затем членом Государственного совета. Представитель либеральной бюрократии и сторонник реформ, он в своих мемуарах (изданных уже в советское время) коснулся и дискуссий в Государственном совете по еврейскому вопросу. Известен и правнук Перетца Владимир Николаевич (1870-1935) - литературовед, академик Российской АН (с 1914 года), член Украинской АН (с 1919 года). Среди его многочисленных трудов имеются исследования о «жидовствующих» и о влиянии средневековой еврейской литературы на русскую. Ученицей и женой последнего являлась замечательный исследователь древнерусской литературы, доктор филологии Варвара Павловна Андрианова-Перетц (1888-1972).

Ныне имя Абрама Перетца в исторической литературе упоминается редко и почти забыто. Но подлинное долголетие оно обрело в уже известном нам каламбуре «Где соль, тут и Перетц», властно ворвавшемся в городской фольклор Петербурга.

[img2]aHR0cHM6Ly9wcC51c2VyYXBpLmNvbS9jODU4NDMyL3Y4NTg0MzI1NTQvMjg5ZTgvRy03NU9QSHBIMkkuanBn[/img2]

Александр Абрамович Перетц (23.02.1814 - 6.09.1872, СПб., Волковское лютеранское кладбище), служил по горному ведомству; женат на Елизавете Густавовне фон Беттихер (12.02.1821 - 31.10.1905, СПб., Волковское лютеранское кладбище). 1860-е. Фотобумага, фотопечать чёрно-белая. 9,5 х 5,5 см. Златоустовский городской краеведческий музей.

Перетц крупного помола

В мае 1859 года знаменитый одесский уголовник, домушник Петр Перетц, сын единственного декабриста-еврея, готовил побег из одесской тюрьмы. Он подпилил оконную решетку, с воли ему принесли веревку. Ночью он спустился на тюремный двор, добрался до ворот, и там его застрелил караульный. В том же месяце его дядя, петербургский чиновник Егор Перетц, получил повышение по службе - позже он станет государственным секретарем и действительным тайным советником, статским генерал-лейтенантом, и будет награжден орденом Святого Александра Невского. Брат домушника Петра в том же месяце устроился учителем. У Григория Перетца была репутация отчаянного либерала, но через несколько лет он устроится в жандармское управление, станет одним из лучших секретных сотрудников, дослужится до чиновника по особым поручениям.

Едва ли эти люди знали, что они – потомки выходцев из Испании. Их предки жили там еще при римлянах, а род, к которому они принадлежали, был много древнее дома Романовых. Прародители Пэрэцев пришли на Иберийский полуостров в античности. Их клан уцелел при вестготах, выжил при мусульманах, некоторое время благоденствовал после реконкисты (освободительной борьбы христиан Пиренеев против мусульманских завоевателей. - Прим. ред.). На семейном гербе был изображен лев, стоящий на задних лапах. Хуан Пэрэц был финансистом королевы Изабеллы, это он убедил ее поддержать экспедицию Христофора Колумба, никому неизвестного генуэзца, обещавшего открыть новый морской путь в Индию.

После того как испанские короли обрушились на евреев, для Пэрэцев настали тяжелые времена. Некоторых из них сожгли, другие бежали в Латинскую Америку - одним из их потомков был Хосе Марти, их кровь течет в жилах бывшего генерального секретаря ООН Хосе Переса де Куэльяра. Другая ветвь рода отправилась на Восток. Евреям неплохо жилось на землях Речи Посполитой, и Пэрэцы осели в Замостье, а потом перебрались в городок Левартов. Там они превратились в Перетцев и утратили связь со своими корнями.

Им удалось уцелеть в страшном для евреев польской Украины XVII веке, они пережили ужасы хмельничины и казацкий геноцид. В конце XVIIIвека Израиль Перетц был раввином в  Левартове, и у него подрастал сын, юноша, подававший большие надежды, умница и знаток Талмуда. Когда сыну исполнилось 18 лет, раввин отправил его в Пруссию к брату, главному раввину Берлина. Там он должен был закончить свое образование - кроме талмудической мудрости юный Перетц учился светским наукам и основательно напитался идеями Просвещения.

А потом в доме дяди появился гость, богатый купец Иошуа Цейтлин из отошедшего к России Шклова. Он был откупщиком и финансистом Потемкина, занимающимся поставками для армии. За обедом он разговорился с Абрамом Перетцем. Юноша был умен и образован, прекрасно держался. У Цейтлина не было сыновей, которым он мог бы передать дело, он подыскивал мужа для любимой дочери Сары и не гнался за богатством.

В тот день Иошуа Цейтлин пообещал молодому человеку многое: руку дочери, состояние и карьеру. Абрам Перетц не хотел быть раввином, его привлекал шум большого мира - в общем, из Берлина они уехали вместе. Сара Цейтлин была редкой красавицей, за изящество и непосредственность ее прозвали «фейгеле» - «птичка». Абрам Перетц так и не сумел ее полюбить, он не был счастлив в браке. Зато дела, которые проворачивал тесть, пришлись ему по душе: сперва Абрам Перетц у него учился, но вскоре он его обогнал.

Через несколько лет он уехал из Шклова, тесть выхлопотал для него разрешение жить в столице. В Петербурге Абрам Перетц занялся большими делами, в том числе и подрядами на крымскую соль. Этот бизнес был чрезвычайно выгодным, и Абрам так плотно взял его в свои руки, что в деловом Петербурге появилась поговорка: где соль, там и Перетц. Он купил дворец знаменитого князя Куракина, друга Павла I, бывшего посла во Франции, прозванного парижанами «бриллиантовым принцем». Полдома у него арендовал петербургский военный губернатор Петр Пален: Абрам Перетц считал его опорой трона, цепным псом императора Павла. Он и не подозревал, что Пален стоит во главе заговорщиков и они собираются в его доме.

[img2]aHR0cHM6Ly9zdW45LTc2LnVzZXJhcGkuY29tL3MvdjEvaWcyL3VtNzN4VVdfVk5MVmJxZm5CLWQ3ZWVCZkxKMExBVXRkdWs1azVtc0RDYmE4RVQtSjVyMnhPV1k5NmhFQ0REc1JCbGFjdzhLYzQxY2RtOUdyQm5wX1ZQZDIuanBnP3F1YWxpdHk9OTUmYXM9MzJ4NTAsNDh4NzUsNzJ4MTEyLDEwOHgxNjksMTYweDI1MCwyNDB4Mzc1LDM2MHg1NjIsNDgweDc1MCw1NDB4ODQ0LDY0MHgxMDAwLDcyMHgxMTI1LDEwMjR4MTYwMCZmcm9tPWJ1JmNzPTEwMjR4MA[/img2]

Hirsch Marten (Фотограф). Александр Абрамович Перетц. Архив А.Ф. Кони. Европа, Австро-Венгрия, Богемия истор. область, г. Карлсбад. Начало 1870-х. Фотобумага чёрно-белая, картон, фотопечать. 14,6 х 10,2 - фот., 16,5 х 10,6 - пасп. Институт русской литературы (Пушкинский Дом) Российской академии наук.

После убийства императора, когда новый царь выслал Палена из столицы, Перетц сдавал несколько комнат незначительному молодому чиновнику - но тот был так умен, что они подружились. Судьба ведет людей путями, которые ведомы только ей - этим чиновником был будущий государственный секретарь Михаил Сперанский, второй человек после царя, главный российский либерал. Абрам Перетц внес свой вклад в его реформы. К началу XIX века победоносные екатерининские войны совершенно расстроили финансы империи, инфляция была чудовищной, бумажные ассигнаты стремительно обесценивались.

По совету Перетца Сперанский предложил выкупать бумажные деньги, заменяя их серебром, ни один государственный расход не мог быть осуществлен без соответствующего ему источника дохода, базой финансового оздоровления страны стала продажа государственных земель и новые налоги. Сперанский покровительствовал Абраму Перетцу: при нем тот занялся большими государственными проектами. Перетц строил корабли для Черноморского флота, со стапелей его верфи сходили и транспорты, и боевые фрегаты. Это требовало огромных затрат (линейный корабль, к примеру, обходился в весомую долю государственного бюджета), но было очень выгодно: казна хорошо платила.

Когда Сперанский попал в опалу и был отправлен в ссылку, обороты Перетца не слишком пострадали. Монополию на крымские соляные озера он потерял, но по-прежнему торговал солью. В войну 1812 года Абрам Перетц вложил все свое состояние в поставки продовольствия для армии. Это стало главной ошибкой его жизни: финансы империи 1812 год добил, такого покровителя, как Сперанский, у него больше не было, платить еврею казна собиралась в последнюю очередь. Точнее говоря, она и вовсе не собиралась этого делать.

Государство было должно ему четыре миллиона, по тем временам деньги считались огромными, и их можно было потратить и на другое. Надо было восстанавливать сожженную Москву, заново отстраивать Смоленск, помещики из разоренных французами областей ходили в лаптях и побирались, огромных денег требовал проект Нижегородской ярмарки - до Перетца ли тут с его четырьмя миллионами?! Министр финансов велел его претензии не удовлетворять, иски к Перетцу суды принимали. В результате он обанкротился и все его имущество пошло с молотка.

Впереди была долгая, унылая жизнь, бедность, странная женитьба на лютеранке, забвение. Вспомнили о нем в 1825 году при очень скверных обстоятельствах. Его старший сын Гирш, Григорий Перетц, был арестован по делу декабристов. Он был одним из создателей Союза благоденствия, в Северное общество не входил. Перед тем как декабристы вывели солдат на Сенатскую площадь, Перетц, служивший в канцелярии петербургского военного губернатора Милорадовича, предупредил об этом своего начальника. А тот решил, что это бредни, и едва не отправил Перетца на гауптвахту - чтобы тот не тревожил людей перед коронацией. После того как мятеж был разгромлен, его все-таки арестовали. Перетц отвечал на вопросы следователей, другие люди давали показания на него.

В подготовке мятежа и цареубийства он уличен не был, зато всплыли другие обстоятельства. После того как в России должна была установиться новая форма правления, Перетц-младший планировал великий исход живших в Российской империи евреев. Они должны были отправиться на Землю обетованную и воссоздать Израиль. Об этом рассказывал частый собеседник Перетца, декабрист Глинка: «Перетц очень много напевал о необходимости общества к высвобождению евреев, рассеянных по России и даже Европе, и к поселению их где-нибудь в Крыму или даже на Востоке в виде отдельного народа...»

Глинке казалось, что это отголоски других, давних планов, и здесь не обошлось без Абрама Перетца. Когда Сперанский был царским фаворитом, Перетц-старший пользовался большим влиянием. В то время еще ощущалась инерция идей екатерининского царствования с их огромными и часто реализуемыми планами. Царица присоединила земли с семью миллионами новых подданных, население империи выросло почти на треть. Это было бледной тенью того, что не было сделано: Екатерина собиралась воссоздать Византийскую империю. Стамбул должен был превратиться в Константинополь, трон базилевсов предназначался ее младшему внуку, поэтому цесаревича и нарекли Константином. Владевшую исторической Иудеей Турцию царица и ее советники обрекли на гибель и разрушение - на этом фоне новый Исход вовсе не казался безумием.

Но к 1825 году вдохновенные потемкинские химеры забылись, пришло время трезвых и ограниченных бюрократов. Идеи Перетца ставили их в тупик. Особенно не нравилось им то, что по его предложению паролем Союза благоденствия некоторое время было ивритское слово «херут» - свобода. Все это было не очень понятно и крайне подозрительно, и Перетца сослали в Пермь под строжайший полицейский надзор. Там он впал в нищету, заболел эпилепсией - путь наверх занял всю оставшуюся жизнь.

Исход не состоялся. Перетцы остались в России - среди сыновей откупщика был и директор Технологического института, и видный чиновник горного ведомства. Государственный секретарь Егор Перетц считался образцом честного и дельного чиновника. А о домушнике Петре одесские бандиты рассказывали легенды и в ХХ веке: во время юбилея градоначальника он обчистил его дом, освободив графа Федора Алопеуса от всех имевшихся в нем золотых и серебряных вещей.