Сарра Житомирская
Из архива И.И. Пущина. Письма Г.С. Батенькова
[img2]aHR0cHM6Ly9zdW45LTc0LnVzZXJhcGkuY29tL3MvdjEvaWcyL0pKUWVObEZRWk1aZll3Y0hsU1FFWGhWbTQ3V09GemR5U0FqN1AxTkJlRzZ6T3ZUeXRQcDVfdlh2MVJqZm4zM1dzYjRWM0Vad2lNLTM5WUpqbklHT1QxdjAuanBnP3F1YWxpdHk9OTUmYXM9MzJ4NDAsNDh4NjAsNzJ4OTAsMTA4eDEzNSwxNjB4MjAwLDI0MHgyOTksMzYweDQ0OSw0ODB4NTk5LDU0MHg2NzQsNjQweDc5OCw3MjB4ODk4LDEwODB4MTM0NywxMTE5eDEzOTYmZnJvbT1idSZjcz0xMTE5eDA[/img2]
С давних пор историки движения декабристов снова и снова обращаются необыкновенно содержательной и обильной переписке декабристов с И.И. Пущиным. И, однако, почти полувековые усилия учёных, публикаторов этого эпистолярного наследия, всё ещё далеко не исчерпали. Издана примерно треть выявленных писем декабристов к Пущину. Полученные и переплетавшиеся им погодно письма (в иные годы формировалось и по два переплёта) должны были составить за двадцать пять лет - с момента, когда в 1833-1834 гг. из Петровского Завода двинулась на поселение первая большая группа близких Пущину декабристов, и до смерти Пущина в 1859 г. - не менее 30 томиков.
Убедившись, что каждый томик содержал от 80 до 120 писем, мы можем предположить, что писем было не менее трёх тысяч. Но так как во всех хранилищах нет писем за 1830, 1833-1837, 1844-1846, 1848-1853 гг., т.е. приблизительно половины всей их массы, то пока исследователям доступны около полутора тысяч писем. Приняв письма декабристов хотя бы за половину этого числа, их количество можно определить цифрой 700-800 писем; издано же до сих пор чуть больше 250.
Между тем трудно переоценить значение этой переписки не только для истории декабристской каторги и ссылки в её биографическом и бытовом аспектах, для понимания роли декабристов в культурной традиции Сибири, но прежде всего для решения той важной задачи в исследовании жизни и деятельности декабристов после восстания, которая была так сформулирована академиком М.В. Нечкиной: вписать сибирский период жизни декабристов «в рамки огромной проблемы общественного движения и революционной борьбы России этих же лет». Нет такого декабристского эпистолярного комплекса, который более, чем переписка Пущина с «соузниками», позволил бы подойти к изучению этой проблемы во всей её широте и сложности.
Как ни важны для истории идейного развития декабристов сибирские письма Лунина или переписка таких корифеев декабристской мысли, как Якушкин и Фонвизин, они всё же остаются индивидуальным явлением, дающим право суждения о духовной биографии лишь их авторов. Не то с перепиской Пущина - этой энциклопедией сибирской каторги и ссылки 1830-1850-х гг. Именно она вводит во всю множественность судеб, действий, общественных реакций, исканий десятков декабристов, раскиданных в Сибири, на Кавказе, а потом - по всей России.
Именно она множеством живых свидетельств раскрывает и глубокие различия в образе жизни, круге интересов, стремлениях и цели тех, кого мы собирательно называем «декабристы в Сибири», и то, что всегда и истинно их объединяло, включая и общественную жизнь их времени, и что даёт историку право на эту собирательную терминологию. Нечто равное в этом смысле одному архиву Пущина можно было бы создать, лишь объединив архивы очень многих декабристов.
Хорошо известно особое положение Пущина в среде товарищей, определившееся уже в Петровском Заводе и сохранившееся не только на поселении, но даже после возвращения в Европейскую Россию. Никто, кроме Пущина, не сумел сохранить на десятилетия связи буквально со всеми товарищами в Сибири и на Кавказе. Пущин писал всем и все писали ему. Как глубоко, лично он был заинтересован в судьбе и делах каждого декабриста, показывают его собственные слова: «Как тюремная наша семья рассеялась, и как хотелось бы об них всех подробно всё знать».
Немного позднее он писал Е.А. Энгельгардту: «А почтовый день у меня просто как в каком-нибудь департаменте. Непременно всякую почту пишу и получаю письма. Сношения с родными, друзьями утешительны. Надобно быть в Сибири, чтобы настоящим образом понять эту отраду <...> Судьба меня балует дружбой, мною не заслуженной. Сколько около меня товарищей, которые лишены даже родственных сношений: снятые эполеты всё уничтожили, как будто связи родства и дружбы зависят от чинов и прочих пелендрясов».
Кроме свойственного Пущину чуткого внимания ко всем товарищам по тайным обществам и сибирской судьбе, он был связан с ними и вследствие своей роли казначея малой декабристской артели, в течение долгих лет оказывавшей материальную помощь неимущим декабристам. И потому голосом всей декабристской ссылки звучат слова о нём Н.Д. Фонвизиной: «Он был душою всей нашей ватаги государственных преступников <...> - и уже, конечно, всем своим товарищам соузникам и однокашникам, как их называли, был самый верный товарищ, а некоторым особенно горячий друг и брат».
Очевидно, таким образом, как важно при изучении всех проблем, связанных с историей декабристов в Сибири, с участием их в общественной жизни 1840-1850-х гг., опираться на всю дошедшую до нас переписку Пущина. Но так как опубликована не полностью и нет пока перспективы осуществления такого единого обширного издания, реально возможный путь - постепенно публиковать неизданные письма декабристов к Пущину. Среди них комплексы писем Е.П. Оболенского, Г.С. Батенькова и других. Заполнить в какой-то мере этот пробел призвана и настоящая публикация, знакомящая читателя с хранящимися в отделе рукописей Библиотеки им. Ленина (ф. 243, 1.14) письмами Г.С. Батенькова (1793-1863).
Обширная литература, посвящённая Батенькову, в последнее время пополнилась работами, ещё не решившими все загадки, оставленные его жизнью потомству, то, по крайней мере, прояснившими взгляд на неё и в значительной степени устранившими многие накопившиеся недоразумения. В круг документов, привлекаемых для исследований о Батенькове, входит понемногу и его переписка за 17 лет, прожитых им после выхода из Петропавловской крепости (1846-1863). Однако необходимо полное знакомство с нею для обоснованного суждения о мировоззрении Батенькова к концу его жизни - из всех декабристов, доживших до событий 1850-1860-х гг., продвинувшегося едва ли не далее всех.
Потребность в глубоком и документально-обоснованном анализе поздних взглядов Батенькова, составляющих одно из крайних звеньев в развитии передовых идей от дворянской революционности к следующему этапу русской общественной мысли, становится, таким образом, самоочевидной. Но и до сих пор литературное и эпистолярное наследие Батенькова используется избирательно. Это объясняется (хотя и не может быть оправданием) и большим объёмом самого наследия, и особыми трудностями его прочтения, вызванными не только сложностью мышления, стиля и почерка декабриста, но и специфическими условиями создания важной части его текстов и, наконец, отсутствием фундаментального научного их издания.
В результате многое ускользает даже от самых внимательных исследователей. Так, в частности, известен далеко не весь богатый материал, содержащийся в письмах Батенькова. За завесой иллюзии о широкой известности архива Пущина прошёл, например, незамеченным тот факт, что письма Батенькова к Пущину, наличие которых давно отмечено в печати, почти не привлекались в исследованиях о нём.
После двадцатилетнего одиночного заключения Батенькова его знакомство с Пущиным возобновилось сразу после прибытия в Томск. 15 июня 1846 г. Пущин сообщал Я.Д. Казимирскому: «Недавно Батенькова привезли из Петропавловской крепости в Томск и дали 500 рубю сер. на обзаведение. ОН ко мне писал с Шаховским несколько слов, я ему тотчас ответил длинной грамоткой». Увиделись же декабристы впервые после многолетней разлуки лишь в 1849 г., когда Пущин получил разрешение выехать для лечения на Туркинские воды близ Иркутска и по дороге заехал в Томск.
Можно думать, что более или менее регулярная переписка между ними продолжалась до самой смерти Пущина в 1859 г. Однако во всех частях раздробившегося по разным хранилищам архива Пущина, кроме единственного публикуемого ниже письма 1847 г., нет писем ни 1840-х, ни начала 1850-х.: в ЦГАОР (ф. 1705) хранится 6 писем за 1854 г. и 10 писем за 1857 и первую половину 1858 г., 4 письма за вторую половину 1858 г. хранятся в ОПИ ГИМ (ф. 282, ед. 292). В настоящей публикации даются преимущественно письма 1855 г., богатого событиями большого общественного значения, волновавшими обоих корреспондентов.
Письма Батенькова, в большей своей части хорошо разъясняемые сохранившимися встречными письмами Пущина и другой перепиской декабристов в это же время, содержат несколько смысловых рядов, требующих подчас крайне вдумчивого прочтения. Мы попытались помочь в этом читателю, комментируя не только легко разъясняемые факты, но и образный, изобилующий лишь ему одному свойственными метафорами и неожиданными ассоциациями строй мыслей Батенькова.
Первый ряд сведений - жизнь самого Батенькова в Томске, его хозяйство, быт, окружение; второй, характерный для писем декабристов вообще - дружеская перекличка, знаменитое «слу-шай!», знаменовавшее по словам Батенькова, «свои сторожевые посты и неусыпное бодрствование», вести о всех членах декабристской «семьи», о детях в Сибири и Европейской России, о встречах с новым поколением.
Здесь особенно примечательны критерии оценок: «княжеская простонародность» А.С. Трубецкой-Ребиндер, в её муже-чиновнике признаки «малолетства» (ещё декабристский термин: «малолетними» Пущин называл близких ему по духу детей своих друзей-декабристов, лицеистов поздних выпусков, одним словом, всю молодёжь, чьи умонастроения и встречи с которыми радовали его в Сибири и после), глубокое чувство, с которым Батеньков пишет о почти не знакомой ему дочери Волконских: «Верно мы, имея несколько отрадных часов в жизни, передали ей восполнение наших страданий, чтоб весь крест предстал в вечность бездоимочно».
Но ещё большее внимание привлекают, конечно, те отклики на политическую современность, которыми изобилуют эти письма. Ощущение близкого исторического и идейного перелома сквозит в письме 1847 г.: «Время течёт быстро. Тянет нас и туда, куда не хочем. Необходимо какое-то обновление мыслей. Всё средневековое приближалось к концу. <...> Кажется, тут при нас вечность и совершает свой оборот».
Письма 1855 г. полны мыслями о смысле Крымской войны. Позиция Батенькова, пожалуй, самая зрелая и трезвая из всего того, что писали об этом тогда другие декабристы. Он видит и глубинные причины войны («залечатся от революции до того, что и здоровья на Земле не будет»), и решительно отстраняется от заинтересованности в её исходе. («Нам не для чего слишком предаваться объективному жару. Всяко вопрос войны и её интересы не наши. Дело идёт меду Кромвелем, Бонапартом и Чингисовыми наследникам при посредстве Махиавеля»). Вместе с тем его не оставляет горькое патриотическое чувство, заставляющее принимать близко к сердцу поражения русских войск и гибель русских солдат.
Особенно значим в этих размышлениях взгляд на судьбы Европы («Война и даже 14 гарантий едва ли успокоят тревожный мир, ищущий выхода из тысящелетней своей оболочки, постепенно умирающей, гниющей...») и на место России в сложном процессе середины XIX в., процессе «брожения для нового продукта». В символике этого письма (15 июня 1855 г.) поставлены в своеобразной связи все главные современные вопросы, а те ответы на них, которые даёт старый декабрист, вводят его воззрения в круг наиболее передовых идей времени.
Особый сюжет в письмах 1855 г. составляет смерть Николая I, первые впечатления нового царствования, доходящие до Сибири, надежды на амнистию, которыми полны письма из России, глубокий скепсис по отношению к ним декабристов, за десятилетия изгнания изверившихся в подобных чаяниях.
«Тяжело, Михеевна, настоящее время, - заключает Батеньков одно из своих писем, где убедительно доказано, что ожидание коренных изменений противоречит «всем принятым формам, всему действующему слову», - и нужны чудеса, чтоб оно направилось».
Двенадцать писем Г.С. Батенькова, каждое из которых расширяет знания о необычайно богатом и сложном внутреннем мире этого выдающегося человека, - не только новый источник; они ещё и доказательство того, как необходимо издать всё написанное Батеньковым.
Письма подготовлены к печати и откомментированы Н.В. Зейфман.
