© Nikita A. Kirsanov 📜 «The Decembrists»

User info

Welcome, Guest! Please login or register.

You are here » © Nikita A. Kirsanov 📜 «The Decembrists» » Мемуарная проза. » Записки декабриста Михаила Александровича Бестужева.

Записки декабриста Михаила Александровича Бестужева.

Page:   1 2

Posts 11 to 16 of 16

11

6. ПОЕЗДКИ ИЗ СЕЛЕНГИНСКА. ПОСЕТИТЕЛИ СЕЛЕНГИНСКА

[img2]aHR0cHM6Ly9zdW45LTUzLnVzZXJhcGkuY29tL2ltcGcvSFY0dldxcjNWczNsOHJ4aFhzaWxBcFpjaEY5XzRiQzNyV0xsZlEvZDJSYTRrOWV1cG8uanBnP3NpemU9MTM5OHg5NjEmcXVhbGl0eT05NSZzaWduPTM4OGExYzcxZDlmNDAwMjY0MzE4NjgwNTk0MTVjNzM1JnR5cGU9YWxidW0[/img2]

А.В. Харчевников. Дом М.А. Бестужева в Новом Селенгинске. Начало  XX в. Бумага, серебряно-желатиновый отпечаток. 12,9 х 8,8 см. Государственный исторический музей.

Первая поездка брата из Селенгинска была в Кяхту для приобретения средств существования посредством портретной живописи; с тою же целью он ездил в Иркутск и в Удинск. В Кяхте он прожил около пяти месяцев, в Иркутске около года. В бытность свою в Кяхте он хотел, чтоб и я туда приехал на праздник рождества, чтоб немного развлечься, и я, исполняя его желание, пробыл там около месяца.

Как в том, так и в другом городе мы были знакомы со всеми без изъятия и везде нас принимали с непритворным радушием. Ежели оставались какие-либо дома, не познакомившиеся с нами, то это было единственно от недостатка времени. В Иркутске брат был чаще в домах генерал-губернатора Руперта и губернатора Пятницкого, особенно в доме последнего.

Пятницкий был гостеприимный русский хлебосол, но вялый и ограниченного ума администратор. В его управление чиновники, через руки которых шли наши письма, посылки и деньги, обкрадывали нас бесстыдно, и он ничего не знал до тех пор, когда ему пришлось платить за растраченные деньги. Перед правительством он старался казаться бдительным, и его донесения в роде доносов много зла принесли нам. Сменен он был уже по злостному доносу на H.Н. Муравьева, на которого он доносил, что он стал на дружескую ногу со всеми государственными преступниками.

В Удинск брат ездил единственно по приглашению жены Руперта, чтоб кончить начатые портреты с ее детей и чтоб нарисовать еще один со старшей ее дочери Людмилы для жениха ее Александра Ильича Арсеньева. В проезд их в Кяхту мы виделись снова с ними и были приглашены на свадьбу в Петровский Завод, Брату было некогда ехать туда, и на свадьбе присутствовал один я.

Когда Петровским Заводом управлял Оскар Алек. Дейхман (прекрасный человек, познакомившийся с нами и гостивший у нас в Селенгинске), брат ездил туда раза три. Приставал он всегда у нашего товарища, и теперь (1861 год) там живущего Ивана Ивановича Горбачевского. Другой раз он ездил в Кяхту уже с сестрами, и в другой и последний раз перед смертью, в Иркутск - по вызову генерала Я.Д. Казимирского.

Когда в начале нашей селенгинской жизни был городничим добряк казак Скорняков, хлопоты по хозяйству ограничивали его поездки по окрестностям более для развлечения, нежели с более серьезной целью; потом, когда он был заменен отъявленным мерзавцем, иркутским квартальным Кузнецовым, тогда и эти поездки мы должны были делать с оглядкою, опасаясь его доносов, - не за себя, а за участвующих с нами, тем более, что на том времени вследствие донесения Пятницкого правительство предписало местным властям не дозволять нам всем отлучку от места жительства более 15-верстного расстояния.

Земли, отведенные нам под пашни и сенокос в Зуевской пади, отделены были от города в 15 верстах; вследствие такого распоряжения, если нам нужно было посмотреть, как пашут или косят работники, мы должны были писать просьбу на имя шефа жандармов, который должен был испросить у государя высочайшее разрешение на выезд. Чтобы высказать все неудобство подобных предписаний, мы написали просьбу к шефу жандармов, в которой просили испросить у государя милостивое разрешение съездить на собственный наш покос для того, чтоб выгнать табуны лошадей и стадо бурятского скота, вытравляющих наш покос. Просьба осталась без ответа, а распоряжение все-таки осталось во всей своей силе и давало оружие какому-нибудь квартальному делать нам притеснения на каждом шагу.

В доказательство тому, что может делать в России личный произвол самого мелкого чиновника, опирающегося на распоряжения правительства, из многочисленных неприятностей, деланных нам городничим, я приведу один пример. Ему неприятно было видеть, как ежедневно нас посещали почти все те лица, которые были в Забайкалье, а особенно проезжавшие в Кяхту, равно как все наши иркутские, удинские, кяхтинские, петровские и прочие знакомые; а особенно же было ему не по нутру являться по обязанностям службы или по требованию высших чиновников, постоянно останавливавшихся у нас.

В пьяно-дружеских беседах с почтмейстером Каковиным они придумали курьезные меры для прекращения подобных посещений. Каковин, опираясь на авторитет городничего, дал от себя предписание на станции, ведущие к Селенгинску, такого содержания: что «как известно де сделалось местному начальству о подозрительных посещениях господ государственных преступников Бестужевых разными лицами всех сословий, что совершенно противно видам правительства, то строжайше предписывается станционным смотрителям - запретить ямщикам возить к упомянутым гг. преступникам кого бы то ни было».

Знакомый нам жандармский генерал Вагапуло, возвращаясь из Кяхты, заехал к нам и со смехом рассказал нам, как ямщик не хотел слушать его приказаний везти его к нам; и тут же приехавший ревизор почтовой части в Восточной Сибири Неелов объяснил этот казус, показав снятое им со стены почтовой станции предписание его подчиненного. Потребовали к ответу и того, и другого; оба явились в пьяном виде. Гнев и буря - с одной, подлость и унижение - с другой стороны, доходившие до такой отвратительной сцены, что они оба чуть не на коленях вымаливали у нас прощение, и брат сжалился над ними и упросил начальников помиловать их. В благодарность мы должны были испытать еще горшие, но более осторожные их пакости.

12

7. ПЕРЕПИСКА С ПРИЯТЕЛЯМИ И ЗНАКОМЫМИ

Первое время нашей тюремной жизни в Сибири, когда мы могли сноситься с тем светом только через благодетельное посредство наших дам, естественно, что щадя и дорожа это последнее звено, связывавшее еще нас с жизнью, мы очень осторожно пользовались их предупредительными услугами и по возможности сокращали даже переписку с родными. Но, впрочем, нам тогда и не предстояла надобность увеличивать объем своей корреспонденции: исключая очень немногих примеров, все друзья, все приятели оказались «до черного лишь дня». Страх ли шпионства, опасение ли голубых... очей, боязнь ли, чтоб не заподозрили в -чувствах верноподданичества, но только никто не решался коснуться словом прокаженных покойников; а мы в свою очередь были слишком горды, чтоб унижаться, вызывая притворное сочувствие, а может быть, и обидное молчание на наши письма.

К тому же надо правду сказать: что нам могли писать, что мы могли отвечать, когда наши обоюдные письма должны были пройти через горнило III Отделения? Даже переписка наша с близкими родными, краткая и осторожная, где каждая фраза десять раз обдумывалась прежде, нежели была написана, чтоб, проходя первую цензуру Лепарского, не заставлять (что очень часто случалось) наших добрых дам переписывать снова наши письма, чтоб не подвергнуть родных и коменданта ответу (что тоже было не редко); эта переписка, говорю я, была так бледна, так безжизненна, носила такой пошлый отпечаток казенной официальности, что меня одолевала одурь всякий раз, когда я писал письма, и эту пытку брат Николай по обычной доброте постоянно брал на себя.

Корреспонденция наша с поселенными нашими соузниками была еще тягостнее. Кроме того, что наши письма совершали чудовищные путешествия в 14 000 и более верст, чтоб пройти через III Отделение, тогда как мы жили чуть не о бок друг друга, очень часто случалось, что после полугодового ожидания мы вместо ответа получали запрос на какую-либо, по им мнению, темную фразу или намек, а комендант - выговор. Кажется, все было придумано, чтоб отбить охоту к письму, и надо было родиться Луниным, который находил неизъяснимое наслаждение дразнить «белого медведя» (как говорил он) (т. е. местные власти), не обращая внимания на мольбы обожавшей его сестры (графини Уваровой) и на лапы дикого зверя (т. е. сибирское начальство), в когтях которого он и погиб в Акатуе.

Корреспонденция с мест нашего поселения сделалась несколько вольготнее, потому что наши родные, а за ними вслед и знакомые попытались посылать письма прямо через почту. Но и тут все зависело от лиц, местную власть исполнявших. Перед смертью брат очень часто переписывался с адмиралом Рейнеке и архитектором И. И. Свиязевым. Полагаю, что в посланной коллекции вы найдете их письма. Он также писал к астроному Струве, но ответа не получил.

В бытность брата Николая в Иркутске до приезда сестер он виделся со всеми жившими там нашими товарищами. С Горбачевским, как я уже вам упомянул выше, мы видались довольно часто или у нас в Селенгинске, или у него в Петровском Заводе. Вскоре по приезде сестер нас посетил Ив. Ив. Пущин с Марьей Казимировной Юшневской. Он под предлогом болезни выпросился из Ялуторовска, где он был поселен вместе с Басаргиным, Оболенским, Якушкиным, Спиридовым, Матвеем Муравьевым и m-me Янтальцевой (уже вдовою), на Забайкальские Туркинские воды - единственно с целью повидаться с товарищами.

Потом нас посетил Сергей Григор. Волконский, его жена Мария Николаевна, его сын и замужняя дочь (теперь замужем за Кочубеем). Потом Трубецкой, и когда дочь его Александра Сергеевна вышла за генерала Ребиндера, кяхтинского градоначальника, то и княгиня, жена его Катерина Ивановна с дочерьми (Зинаидою и Александрою) и сыном (Иваном). Впоследствии Трубецкой и Ребиндер с женою всегда бывали у нас проездом в Иркутск и обратно, точно так же и Волконский с сестрою (женою маршала двора) и Молчанов с женою (Еленою Серг., рожд. Волконскою).

Переписывались мы со многими из наших товарищей. Брат чаще - с Трубецким, Волконским, Поджио, Пущиным, Горбачевским, Батеньковым и Бечасновым; я - со Штейнгейлем, Бечасновым, Трубецким, Волконским, Горбачевским и Пущиным.

13

8. ВЕСТЬ О КОНЧИНЕ НИКОЛАЯ I. - СМЕРТЬ НИКОЛАЯ БЕСТУЖЕВА

Надо прибавить, что брат Николай был очень аккуратен в своей корреспонденции и поддерживал ее исправно, тогда как я, признаюсь вам, был неисправимый ленивец.

Известие о смерти императора Николая Павловича пришло в Иркутск во время пребывания брата там, и потому я не могу сообщить вам подробности первого впечатления этого события на моего брата. По его возвращении в Селенгинск (в апреле перед пасхою 1855 года), в то время, когда он уже носил в груди зародыш смерти, печальный и молчаливый, он несколько раз повторял мне, когда речь падала на критическое положение России:

- Что выльется из нашего нового царя (Александра II) - богу известно одному; но, говорят, он добр и, следовательно, не захочет идти по следам своего батюшки. Он не захочет окончательно погубить Россию, продолжая войну, как это бы сделал его отец из личного самолюбия (?), воображая себя молотом европейской политики, кующим цепи по своему произволу. -

Успехи и неудачи Севастопольской осады eго интересовали в высочайшей степени. В продолжение семнадцати долгих ночей его предсмертных страданий я сам, истомленный усталостью, едва понимая, что он мне говорил почти в бреду, должен был употреблять все свои силы, чтоб успокоить его касательно бедной погибающей России. В промежутки страшной борьбы его железной крепкой натуры со смертью он меня спрашивал:

- Скажи, нет ли чего утешительного (о Севастополе)?

14

9. ДОМ И МОГИЛА Н.А. БЕСТУЖЕВА В СЕЛЕНГИНСКЕ

[img2]aHR0cHM6Ly9zdW45LTUwLnVzZXJhcGkuY29tL2ltcGcvSVdyc0M1VFQ3N0RDVkVlaU9VbUQ2NmdrWXlJM0EySk5oa19wd0EvQ2VYakVyaG1sdkUuanBnP3NpemU9MTQwM3g5NjYmcXVhbGl0eT05NSZzaWduPTE0ODhmMjdlYzQ3NWQ0ZGQ3ZGJlYzE5MzBkNGI5MDAxJnR5cGU9YWxidW0[/img2]

А.В. Харчевников. Дом Н.А. Бестужева в Новом Селенгинске. Начало  XX в. Бумага, серебряно-желатиновый отпечаток. 12,9 х 8,8 см. Государственный исторический музей.

Единственно из желания исполнить просьбу вашу, я прилагаю оба рисунка в ущерб моего самолюбия, потому что по ним вы можете судить о моем крайнем невежестве в этой отрасли искусств. В родительском доме я получил очень хорошие основные начала рисования у того же самого профессора живописи (Финеева), как и брат Николай и сестры, но, поступив в корпус, я не только не подвинулся вперед ни на волос, но и забыл, чему учился прежде. Вышедши из корпуса, я был разлучен службою с братом, который еще мог бы пробудить во мне охоту к живописи, а впоследствии развлечение и служба сделались помехою хотя врожденной, но неразвитой склонности.

Брат, нарисовавший акварелью так много прелестных видов Читы и Петровска, не оставил ни одного Селенгинского, хотя имел твердое намерение сделать их несколько и даже часто приготовляя все необходимое для исполнения. Уверенность, что это всегда можно сделать, была причиною, что ничего не было сделано. Один из политических преступников, поляк, человек очень хорошо знакомый с нами, но имя которого я забыл (мы были знакомы со всеми поляками Забайкалья), в бытность его у нас так прельстился прекрасною картиною местности, открывавшейся с утеса горы, которая высится тотчас за нашим домом, что снял вид, в котором наш дом помещен на втором плане, а на первом очень оригинально изображена отвесная скала, на которой он сидел.

Сам брат выбрал удобный камень для занятия, сам устроил ему складной столик, укрепил зонтик от палящих лучей солнца (у нас летом невыносимые жары), наблюдал за ходом рисунка почти целый день до заката солнца, и, чтоб не терять времени на еду, сам носил ему в судках обед и чай. Художник дал слово брату прислать с него копию, но почему-то не сдержал слова. Это обстоятельство было тоже не последнею из причин, почему брат надеялся и без своих трудов иметь превосходный вид. Этот вид, равно как и имя художника, вы можете увидеть в интересном альбоме с текстом, изданном камергером Булычевым.

С разрешения ген. губернатора польский художник сопровождал членов сенаторской ревизии на Лену, в Якутск, в Охотск, Камчатку и проч., снял множество видов этих местностей и продал их Булычеву, которым (вместе с неподражаемой верностью в рисунке сибирской флоры и птиц, работы нашего товарища Петра Ив. Борисова 2-го) посланы оригиналы в Лондон, где они были награвированы на стали и в Петербурге изданы в виде альбома.

Для пояснения моего жалкого рисунка я должен уведомить вас, что дом первый слева (где мы теперь живем и где жили сестры) стоит на скале, едва прикрытой слоем земли. Где нарисована беседка, тут сделан нами деревянный сруб, и место выровнено под сад. Второе здание - это маленький флигель, где жил и умер брат Николай; а третье, двухэтажное здание - это дом, где я после женитьбы жил с семейством.

Он теперь (1861 год) продан, равно как и огромная мастерская, не поместившаяся на рисунке справа, и будут свезены летом в новый город. Перед моим домам на круче берега разбит сквер, а колонны и оба балкона до самой крыши летом закрывались зеленью хмеля, плюща и других вьющихся растений. Этот дом был построен и отделан прочно и изящно, выштукатурен снаружи, как и все наши здания.

Глубокий овраг или лощина (по-сибирски буерак) отделяла нас от дома Торсона и его мельницы. Этот глубокий буерак мы частью засыпали и сровняли, чтоб проезд через него сделать удобным; но эта засыпь почти каждое лето смывается или размывается бурливым потоком после каждого проливного дождя. Когда, по сибирскому выражению, пойдет буерак - картина прекрасная, особенно ночью. Во тьме при раскатах грома по окрестным горам, при беспрестанной ослепительной молнии пенистый буерак, как чешуйчатая змея, спускается, извиваясь, с кручи холмов и утесов, шипит и прыгает, глотая песок и каменья, и, добежав до насыпи, бросается вниз, со злобы распрыснувшись в пену и брызги.

15

10. КАКОГО РОДА ИНСТРУКЦИЯ БЫЛА ДАНА ВЛАСТЯМ ДЛЯ ПОСЕЛЕННЫХ ДЕКАБРИСТОВ

[img2]aHR0cHM6Ly9zdW45LTQ3LnVzZXJhcGkuY29tL2ltcGcva2VqTjFfTmpJMU0zZUh3b1BCckxrUHVPdWpEVDBnM3pyWE81ZVEvVDltcVpzd0FyVnMuanBnP3NpemU9MTE2M3g5MzkmcXVhbGl0eT05NSZzaWduPTI1NWNkMDIxNzYzMWMzNmRlNDMzMDZjZDExMjNlMjFjJnR5cGU9YWxidW0[/img2]

А.В. Харчевников. Дом К.П. Торсона в Новом Селенгинске. Начало  XX в. Бумага, серебряно-желатиновый отпечаток. 12,9 х 8,8 см. Государственный исторический музей.

Подлинных инструкций мы не могли читать, потому что они содержались в величайшей тайне, но что они существовали, и уж вовсе не в сахарном вкусе, это мы могли знать по неустанно возмутительно гнусным придиркам, как только эти инструкции попадали в руки злых людей или глупо верноподданных чиновников. Это испытали большая часть наших товарищей, это и мы видели воочию. Во время оно, да может быть и теперь в России в этом бумажном царстве все зависит от того, к кому попадет та или другая бумага.

К хорошему - будет хорошо, к худому - так худо, как и в бумаге не требуют. Для примера я вам сопоставлю две личности. Доброго нашего коменданта Лепарского и злодея Бурнашева, начальника Нерчинского рудника, в который первоначально присланы были Волконский, Трубецкой, Оболенский, Артамон Муравьев, двое Борисовых и Якубович. Этот зверь, прочитав инструкцию, врученную ему фельдъегерем, с негодованием, пожимая плечами, сказал:

- Вот как пишутся Инструкции... Все хорошо, все хорошо, а вот на конце закорючка: «наблюдать за их здоровье м»... Что же это такое? Без этой закорючки я бы их в два месяца всех вывел в расход, а теперь - прошу действовать со связанными руками...

И, несмотря на «связанные руки», он запер их в тесную, темную, грязную каморку на съедение всех родов насекомых и буквально задыхавшихся от смраду. О пище я уж не говорю, да она им и на ум не шла. Единственная их отрада - было время, когда их выводили, чтоб опустить в шахту на несколько десятков сажен под землю. Если б не приехал комендант Лепарский, объезжавший по высочайшему повелению край для избрания места под постройку каземата, Бурнашев точно, несмотря на закорючку, вывел бы их скоро всех в расход.

В противоположность возьмем прекрасную личность Лепарского. Всякий другой генерал, русский, немец, поляк, но не Лепарский, хотя он был истым поляком, с драконовыми инструкциями, дающими ему неограниченную власть над судьбою подчиненных ему преступников, не в состоянии был бы сохранить настолько хладнокровие и терпение, чтоб выдерживать ежедневно, ежечасно бурные столкновения с сотнею горячих голов, раздражительных, с неугомонившимся самолюбием и поставленных в неестественное, напряженное состояние.

Половина из нас была бы расстреляна, другая, еще того хуже - была бы обречена на более постыдное наказание. Лепарский имел необыкновенный дар владеть собою - был столько добр и мягко уклончив, что почти всегда несколько простых, но прямо идущих к сердцу слов утишали бурю и волнение, как масло, вылитое на поверхность бунтующих волн, уничтожает волнение. Часто при посещении каземата, когда его окружали недовольные чем-либо и осыпали его градом упреков и укоризн, даже похожих на брань, он с кротостью говорил:

- Messieurs, je vous en prie, grondez moi en français... les soldats peuvent vous entendre.

Или:

- Messieurs, venez chez moi et alors vous pouvez me gronder même en russer.

Так точно было и с нами на поселении. Первые годы нашего поселения в Селенгинске мы были в непосредственной зависимости от городничего, казацкого офицера Скорнякова. Он был из школы губернатора Трескина, несправедливо заклейменного бесславием взяточника. Трескин был хороший администратор и умел выбирать людей для исполнения своих административных планов.

Скорняков находился при нем как бессменный ординарец в чине зауряд-хорунжего и назначен им городничим в наш городок. Прямой, честный, строгий, любивший немного покутить, жил с нами в тихих ладах и оказывал столько услуг и одолжений, что мы всегда воспоминали время его управления с теплым чувством благодарности. Он ни словом, ни делом никогда не делал нам даже слабых намеком на инструкцию, хотя она у него была, мы это знали и знали, что она написана не розовою водою.

Его сменил квартальный офицер иркутской полиции Кузнецов, и тогда-то мы узнали, что значит инструкция в руках подобного мерзавца, который делал пакости без всякого повода, единственно из любви к искусству делать пакости. Вот в его-то управление мы с братом должны были сжечь бумаги, могшие нас компрометировать. Наглость его полицейских придирок дошла до того, что он не позволял нам даже отлучаться из места жительства далее 15-верстного расстояния, как гласила инструкция.

Нас до того взбесила эта бессмысленная наглость, потому что земля, отведенная нам для пашен и сенокосов, была удалена от нас более чем на 15 верст. Даже хладнокровный, терпеливый брат Николай был рассержен и согласился на мое предложение - написать просьбу к Бенкендорфу для доклада государю, как значилось в вышеупомянутой инструкции, следующего содержания.

«Ваше высокопревосходительство! Известились мы, что в наши пашни, засеянные пшеницей, разломав изгороду, ворвались двадцать голов рогатого скота и стад овец числом более 50 и начали травить почти созрелую жатву. Но так как по инструкции, объявленной селенгинским г-ном городничим, нам не позволяется ехать далее 15 верст, а пашни отстоят от нас более 16 верст, то мы в необходимости нашлись обратиться к вашему превосходительству со всепокорнейшею просьбою доложить государю императору для получения милостивого разрешения ехать на пашню, чтобы выгнать скот».

Мы хотели нелепостью этой бумаги доказать, как глупо его распоряжение, и никак не думали, чтоб он дал ход нашей просьбе, но мы ошиблись, предполагая в нем более благоразумия и менее подлости. Бумага, как мы после узнали от преданного нам письмоводителя, отправлена к Бенкендорфу как доказательство его верноподданнической службы в точном исполнении инструкции. Ответа мы не получили, и, вероятно, была головомойка дураку-плуту, потому что он уже более нас не удерживал в заколдованном кругу.

16

11. РИСУНКИ НА ПИСЬМАХ, ВИДЫ ПЕТРОВСКА И СЕЛЕНГИНСКА

[img2]aHR0cHM6Ly9zdW45LTc1LnVzZXJhcGkuY29tL2ltcGcvUEplVWkzR3A3WUxzX29XdkFoVHBEaFNMclAxU01XUUdHSEp0ckEvSjV2SFEycVdpd2suanBnP3NpemU9MTEyOHgxOTAwJnF1YWxpdHk9OTUmc2lnbj03YmEwMDBkNDhkNTQwY2M1YmExMDNlYTU1YThiNzBmOSZ0eXBlPWFsYnVt[/img2]

Неизвестный фотограф. Портрет Михаила Александровича Бестужева. Репродукция 1920-х с фотографии Левицкого 1870-х. Картон, желатино-серебряная печать. 17,3 х 11,8 см. Государственный исторический музей.

Когда наши тюрьмы в Петровском Заводе были готовы, летом 1829 года нас повезли из Читы на новоселье. Все число содержащихся в Читинском остроге было разделено на две партии. Первая вверена плац-майору Лепарскому, племяннику коменданта, а вторую, сопровождал сам Лепарский.

Нас вели степями, на которых заблаговременно были разбиваемы юрты прислугою из бурят. Сначала переходы мы делали небольшие, верст 15, 20, а потом более и более, но во всяком случае руководствовались приказанием коменданта ставить юрты при чистых речках и красивых местоположениях. И точно... были местности восхитительные. Эти-то местности и переносил на бумагу гуашью один из наших товарищей, И.В. Киреев.

По прибытии нашем в Петровский каземат, когда прорублены были в наших стойлах конюшенные окна и когда я, переходя от ремесла к ремеслу, занялся золотых дел мастерством, Киреев просил меня сделать из звена его кандалов кольцо и крестик для отсылки к своим родным. Надо вам сказать, что мысль делать кольца из желез, в которых мы были закованы в Чите, - мне первому пришла в голову. Вы вправе спросить: откуда мы взяли звенья от желез, когда их сняли с нас в Чите вследствие милостивого манифеста. (Обратите внимание на милостивый манифест, который только и ограничивался этой милостью. Как милость, нас избавили от оков - когда надеть их на нас запрещал закон им же, при восшествии на престол подтвержденный).

Кто хотел, каждый отпилил от цепей заблаговременно несколько колец или звеньев и хранил при себе. Мы с братом первые отослали сестрам и братьям шесть колец черных, подложенных китайским золотом. Посланные кольца пропали бесследно, и мы должны были послать снова столько же. Между тем наши дамы пожелали иметь такие же. Кяхтинские и иркутские дамы, знакомые нашим дамам, пожелали иметь такие же; их мужья и братцы пожелали иметь такие же - одни из тщеславия, другие - из доморощенного либерализма. Одним словом, этот священный залог, эмблема нашего страдания за истину, сделалась пошлым украшением каждой кяхтинской львицы, каждого дэнди из Иркутска.

Мы, будучи не в силах удовлетворить вопиющим просьбам, отказались удовлетворять их, хотя этим же занимались человек около шести из наших товарищей. Тогда за этот доходный промысел принялись петровские слесаря, как поступают в Риме с поддельными каменьями, и продавали модникам и модницам железные кольца почти на вес золота.

Возвратимся к Кирееву.

Я для него сделал очень миленькое дамское колечко, подложенное китайским золотом, и крестик, оправленный в то же золото. Он спросил, чем ему отплатить мне?

- Нарисуй мне двенадцать маленьких копий с твоей коллекции так, чтобы они могли служить фронтисписом для писем.

Ежели вы припомните, тогда существовала мода украшать письма литографированными видами, и я не боялся возбудить подозрения правительства, наклеивая их на свои письма к родным, интересовавшимся описанием нашего перехода из Читы в Петровск. К ним я присоединял описательный текст. Вероятно, вы найдете некоторые из них в числе прочих, присланных мною к вам.

Что же касается до видов Селенгинска, то я должен откровенно сознаться: их не было.

В продолжение всего времени нашего пребывания в Селенгинске брат несколько раз принимался за эти виды, откладывал окончание картины по недосугам, зная, что всегда успеет кончить, время длилось. Он, как страстный охотник, ходил по горам, лазал по скалам и, найдя point(le vue, откуда вид города или нашей фермы был более живописен, уничтожал первую работу, начинал, снова откладывал, работа затягивалась - жар охлаждался, и так повторялось до пяти разов.

Был с нами знаком один поляк - позабыл его имя - даровитый пейзажист, которого граф Амурской брал с собою на Амур, в Охотск, в Камчатку, в Якутск. И он оставил великолепный альбом видов этих местностей. Он пожелал пополнить коллекцию роскошным пейзажем, представлявшимся с Каменной горы, примыкавшей почти вплоть к нашему дому. Вместе с братом выбрал удобный point de vue, уселся под навесом с кистью и до поздних сумерек не сошел с места, пока не набросал великолепного пейзажа, в котором на первом плане справа - отвесная гранитная скала, из-за которой виден наш дом. Селенга, острова и старый город с древнею церковью. Он предлагал подарить брату копию, но брат отклонил его предложение, говоря, что найдет еще лучшую точку для пейзажа. И точно, нашел, и начал, и почти кончил, но работа опять затянулась.

Куда девался, или куда он девал этот пейзаж, я не могу сказать, но его не нашел я в его портфеле с другими видами Читы и Петровского Завода. Из восьми видов Читы у него осталось три; из шести видов Петровского осталось только три - все он раздарил. Мы жили на дороге между Иркутском и Кяхтою. La crème delà société обоих городов считали каким-то священным долгом знакомиться с нами, да и все значительные лица обеих столиц, приезжавшие в Забайкалье, тоже; так что буквально нам редко случалось проспать целую ночь в постели, чтоб ночью не разбудил нас почтовый колокольчик для приема и знакомых и незнакомых гостей.

На память почти каждый просил чего-нибудь, и вот мы с братом без оглядки раздавали все, что случалось под рукою: китайские редкостные вещицы, и монгольских бурханов, и бинокли доморощенных бурятских оптиков, и туземные редкие минералы, и, наконец, рисунки, и виды работы брата. Если б все, что мы таким образом разбросали, собрать воедино, обставилась бы богатая коллекция замечательных предметов, но мы не тужили, надеясь пополнить убыток снова, и по отъезде из Сибири я не увез почти ничего, а что и увез, то здесь подарил Н.Г. Керцели, старому собирателю подобных редкостей.

Я вам это пишу, чтоб пояснить исчезновение из коллекции братних видов. Теперь я посылаю вам: три вида Читы, три вида Петровского Завода, план и фасад Петровской тюрьмы и три портрета поразительного сходства, работы брата Николая. Первый - коменданта Лепарского, второй - плац-майора Лепарского, его племянника, третий - Ребиндера, преемника коменданта Лепарского, и присоединяю еще четвертый, тоже очень похожий - плац-майора нового коменданта Ребиндера, подполковника Казимирского.

Последний замечателен тем, что был невольною причиною смерти брата Николая. Он был, честный, прямой и благородный человек, и все его любили и уважали. С братом он сблизился особенно, и брат уважал его. Впоследствии, когда он был назначен, уже в генеральском чине, окружным начальником жандармов в Восточной Сибири, когда объезжал Забайкалье, - всегда останавливался у нас, - а брат, посещая Иркутск, - у него.

В 1854 году осенью он писал к брату, что непременно посетит нас. Трижды он приезжал к Байкалу и трижды возвращался назад по причине бурь, очень постоянно свирепствующих на Байкале. Он отложил поездку и просил брата приехать в Иркутск, так как ему хочется душевно повидаться с ним. Брат поехал, пробыл в Иркутске месяца три и возвратился уже по мореставу, т. е. когда Байкал покрылся льдом. Во время пребывания в Иркутске он захватил простуду, но крепкий его организм не дал ему на это обратить должного внимания.

Возвращаясь домой, его обычная доброта еще более усилила болезнь. Дело было так. В бытность его в Иркутске он случайно столкнулся с Н.В. Киренским, которого мы знали только по письмам из Якутска. В этом городе брат Александр первое время жил у его отца и самого Н.В. Киренского учил по-французски. Брат Николай нашел и его и семейство в жалком положении, близком к нищете. Он тотчас бросился к H.Н. Муравьеву и просил дать какое-либо место Киренскому.

Муравьев назначил его городничим в Селенгинск. Собравшись в дорогу, брат зашел к Киренскому и нашел его в большом горе: семейство большое, а повозка одна. Недолго думая, брат предложил свою, а сам уселся с ямщиком на козлах. К пущей беде, на половине Байкала малютки захотели есть. На голый лед бросили ковер, и при ветре достаточно было провести полчаса на льду, чтоб окончательно доконать себя. По возвращении он долго перемогался, но сильное нервическое воспаление, наконец, его свалило на одр болезни, с которого он перешел в могилу...

1 Выше сказано: «В октябре 1839 года».

2 Примечание Елены Александровны Бестужевой: «Это ошибочно показано: нам в первый раз было оповещено, что государь император, по некоторым причинам и для собственной нашей пользы, к отъезду для жительства с братьями не соизволяет. А уже после трех лет, - когда в 1846 году скончалась матушка, после тяжкой ее болезни, тогда нарочно поехала я в Петербург и выхлопотала себе и сестрам позволение ехать к братьям в Сибирь на добровольное вечное с ними заключение» Е. Б. (1862 г. СПб.).

3 Выше сказано, что Струве послал Бестужеву латунь, которая дошла до него после смерти. Примечание И.И. Свиязева (1864 год).

Page:   1 2

You are here » © Nikita A. Kirsanov 📜 «The Decembrists» » Мемуарная проза. » Записки декабриста Михаила Александровича Бестужева.