© НИКИТА КИРСАНОВ

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » © НИКИТА КИРСАНОВ » «Пока сердца для чести живы...» » О.И. Киянская. «Пестель» (ЖЗЛ).


О.И. Киянская. «Пестель» (ЖЗЛ).

Сообщений 11 страница 20 из 23

11

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

РЕВОЛЮЦИОНЕР И РЕВОЛЮЦИЯ

Глава 10. ГЕНЕРАЛ ВИТГЕНШТЕЙН: «ПЕСТЕЛЬ ВЕЗДЕ БУДЕТ НА СВОЕМ МЕСТЕ»

Поручик Николай Басаргин, заметивший в мемуарах, что Пестель «скорее искал сеидов, нежели товарищей», никогда не задумывался о том, а зачем, собственно, Пестелю были нужны такие «сеиды». Зачем ему был нужен, например, сам Басаргин? Ведь его роль в тайном обществе сводилась исключительно к участию в «дружеских спорах». Он, как и большинство других членов управы, был всего лишь штабистом, адъютантом генерала Киселева, никогда в жизни не командовал ни одним солдатом и не имел никакого представления о путях реализации радикальных идей в жизнь.

Документы свидетельствуют: «тульчинская молодежь» была Пестелю интересна. Он недаром образовывал членов своей управы, давал им книги, заставлял рассуждать о прочитанном, пытался укрепить свой авторитет в их среде: в случае своей победы ему было очень важно иметь умных и лично преданных соратников. Однако, признав необходимость силовых действий для захвата власти и внедрения своих идей в жизнь, он делал ставку отнюдь не на свою управу. Реальная ставка была сделана на конкретную военную силу - 2-ю армию.

Историк Сергей Чернов, суммируя большое количество следственных материалов, восстановил «концепцию переворота», замышлявшегося Пестелем на юге. Анализируя документы, Чернов пришел к выводу: переворот должен был осуществиться вне зависимости от того, состояли или нет в заговоре командиры отдельных воинских частей. Армейское руководство в лице главнокомандующего и начальника штаба должно было или поддержать революцию, или подвергнуться аресту и уйти с политической сцены. «Головка армии» переходила таким образом в руки Пестеля и его единомышленников. «Из нее в недра армии начальникам крупных частей идут приказы. Их исполнение обеспечивается не только воинскою дисциплиною, но и военною силою тех частей, начальники которых примкнули к заговору».

Чернов справедливо утверждал, что переворот мыслился Пестелю прежде всего как «война» - «с диктаторской властью полководца, которому целиком подчиняются все военные и гражданские власти до момента полного упрочения победы». Правда, исследователь довольно скептически оценивал этот план, называя его построение «военно-бюрократическим» и «нежизненным». Конечно, если исходить только из показаний декабристов на следствии, скепсис Чернова вполне обоснован. И Пестель, и многие другие главные действующие лица заговора на следствии достаточно подробно повествовали о собственных планах произвести военную революцию. Но показаний о том, как конкретно они эти планы собирались реализовывать, практически нет. А без этого все их тактические размышления предстают пустыми разговорами.

В самом деле, откуда у Пестеля возникла уверенность в том, что он способен организовать поход 2-й армии на Петербург? Ведь люди в его чинах армиями не командуют и приказы о начале движения не отдают. Для того чтобы в нужный момент добиться одновременного выступления всех армейских подразделений, агитировать солдат и офицеров «за революцию» бесполезно. Армия в целом все равно не пойдет за революционным диктатором. Она пойдет только за легитимным командующим. При этом, коль скоро законность самого похода может вызвать и неминуемо вызовет сомнения, этот легитимный командующий должен быть хорошо известен и лично популярен среди офицеров и солдат. Пестель такой известностью и популярностью явно не обладал. Кроме того, для начала большого похода одного приказа о выступлении мало.

Необходима кропотливая предварительная работа по подготовке дорог, складов с продовольствием, мест для отдыха солдат. Все это невозможно организовать без содействия местных - военных и гражданских - властей. Но военные и гражданские власти, точно так же, как и солдаты, могли подчиниться только легитимным приказам тех, кто имел право эти приказы отдавать. Все это - элементарные законы движения армии, которые Пестель, конечно, хорошо знал. И ответ на вопрос о конкретном плане военной революции можно найти, только анализируя служебную деятельность руководителя Южного общества.

* * *

Назначая в мае 1818 года главнокомандующим 2-й армией 50-летнего генерала от кавалерии графа Петра Витгенштейна, император, безусловно, учитывал тот факт, что этот генерал был одним из самых прославленных русских полководцев. В 1812 году Отдельный корпус под его командованием остановил наступление наполеоновских частей на столицу России, за что сам Витгенштейн получил почетное прозвище «спаситель Петрополя». Современники утверждали: «Он защитил Псков и Петербург, неизгладим подвиг его в памяти потомства, отселе всякий русский произносить будет имя его с благодарностью».

Витгенштейн был хорошо известен не только в России. Репутацией незаурядного полководца он пользовался и в европейском общественном мнении. Назначая его на новую должность, император конечно же надеялся, что Витгенштейну благодаря его репутации и его опыту удастся справиться с проблемами, одолевавшими армию в послевоенные годы. И практически сразу же по прибытии нового главнокомандующего к армии огромное влияние в тульчинском штабе приобретает ротмистр Павел Пестель - начальник его канцелярии. Даже в Петербург из 2-й армии просочились слухи, что Пестель «все из него (то есть Витгенштейна. - О.К.) делает» и что без участия «графского адъютанта» в штабе не принимается ни одно серьезное решение.

Практически вся военная служба Пестеля, за исключением лишь первых ее нескольких месяцев, прошла на виду у Витгенштейна. В его подчинении Пестель прослужил в общей сложности 12 лет. Семь с половиной лет (1813-1821) он был адъютантом графа, потом еще несколько месяцев (с марта по ноябрь 1821 года) служил при его штабе, покинув адъютантскую должность. Став в ноябре 1821 года полковым командиром, Пестель вплоть до своего ареста в конце 1825 года продолжал службу в армии Витгенштейна. И все эти годы главнокомандующий покровительствовал ему. Не последнюю роль в установлении этой симпатии сыграло внешнее сходство судьбы Пестеля с ранним этапом карьеры Витгенштейна.

Родившийся в городе Переяславле Полтавской губернии, Витгенштейн был подданным России во втором поколении. Как и Пестель, он вынужден был сам прокладывать себе дорогу в жизни; как и Пестель, был по вероисповеданию лютеранином. Подобно своему начальнику, Пестель был человеком безусловной личной храбрости и сильной воли. Витгенштейн мог убедиться в этом в ходе заграничных походов 1813-1814 годов, которые его адъютант проделал бок о бок с ним. Пестель оказался лично предан графу: оставался рядом с ним как во время триумфа, так и в минуты неудач.

Назначенный после смерти Кутузова командующим всей союзной армией, Витгенштейн потерял эту должность после поражений под Люценом и Бауденом. И несмотря на то, что отец в 1813 году советовал будущему декабристу покинуть Витгенштейна, сын не послушал его и сохранил верность своему генералу. Кроме того, Пестель был человеком феерического таланта - и это Витгенштейн не мог не оценить. «Он на все годится: дай ему командовать армией или сделай каким хочешь министром, он везде будет на своем месте» - так главнокомандующий отзывался о своем адъютанте.

Собственно, в том, что в 1818 году влияние Пестеля в тульчинском штабе стало практически безграничным, не было ничего необъяснимого. Витгенштейн к моменту назначения был уже добрым, усталым и, в общем, пожилым человеком. Пожилым не столько по возрасту, сколько по представлениям о своем месте в мире. Несмотря на все регалии, Витгенштейн был человеком весьма небогатым. Хотя за ним и числилось «в Санкт-Петербургской, Витебской и Подольской губерниях крестьян мужеска пола 1000 человек», семья, состоящая из него самого, его жены и восьмерых детей, жила более чем скромно по меркам того времени. Поэтому генерал с радостью принял назначение во 2-ю армию: кроме того, что новая должность подтверждала особое расположение государя, она способна была обеспечить ему самому безбедное существование, а его детям широкую дорогу в жизни. Однако прежнего исключительного положения в военной иерархии это назначение возвратить уже не могло.

Хорошо знавший Витгенштейна Николай Басаргин вспоминал: «Во время командования второю армиею он жил более в своем поместье, находившемся в 70 верстах от Тульчина, и с увлечением занимался хозяйством, уделяя неохотно самое короткое время на дела служебные. Вообще все его любили, и он готов был всякому без исключения делать добро, нередко даже со вредом службе». Проблемы же, которые предстояло решать, требовали постоянного внимания и контроля. И когда выяснилось, что решение большинства из этих проблем вполне по плечу 25-летнему ротмистру Пестелю, главнокомандующий с легким сердцем переложил их на плечи своего старшего адъютанта, начальника собственной канцелярии.

«Витгенштейновы дружины», как называл 2-ю армию Пушкин, были расквартированы на юго-западе России: в Киевской, Подольской, Херсонской, Екатеринославской и Таврической губерниях, а также в Бессарабской области. Они состояли из двух пехотных корпусов (16 пехотных и восьми егерских полков в составе четырех пехотных дивизий), девяти казачьих полков, одной драгунской дивизии, нескольких артиллерийских бригад и пионерных батальонов; всего во 2-й армии числилось около 100 тысяч человек. Это войско было очень небольшим по сравнению с расквартированной в западных российских губерниях 1-й армией, в состав которой входило пять пехотных корпусов, не считая кавалерии и артиллерии.

Естественно, что и сам император, и высшее военное командование сосредоточивали свое внимание прежде всего на 1-й армии. Между тем 2-я армия к моменту назначения Витгенштейна представляла из себя довольно жалкое зрелище. «Нигде столько не марается бумаги и не выдумано рапортов, как у нас. Ничто не соображено ни со способностями, ни с силами человеческими. У нас солдат для амуниции, а не амуниция для солдата. У нас солдат шагу не ступит без принужденной выправки. Офицеры не знают обязанностей». «Офицеров почти нет. Если выбросить негодных, то пополнять будет некем. Какой источник? Из корпусов и от производства унтер- офицеров?! Что за корпуса! Что за народ, идущий служить в армию унтер-офицерами! Из 1000 один порядочный!» - такими словами характеризовал состояние армии генерал-лейтенант Иван Сабанеев, командир 6-го пехотного корпуса.

2-я армия была пограничной: прикрывала протяженную границу с находившимися под протекторатом Турции дунайскими княжествами - Молдавией и Валахией. Отсюда - целый ворох пограничных проблем: контрабандные перевозки товаров, незаконные переходы границы, приграничный шпионаж. Когда же в 1821 году вспыхнуло восстание молдавских и валашских греков против Турции, война с турками очень многим современникам представлялась весьма близкой. Граница в любой момент могла стать линией фронта, а 2-я армия - ударной силой русского вторжения на Балканы. Существовала и опасность другого рода: вооруженные турки могли проникнуть на русскую территорию.

* * *

Особой проблемой была борьба с коррупцией в среде армейского командования. Собственно, эта проблема для российского войска была не новой. Но в ходе войны 1812 года, заграничных походов и последующей послевоенной неразберихи она сильно обострилась. Набить потуже собственный карман стремились все - от нищего армейского офицера до генерала. Особенно коррумпированной оказалась служба снабжения армии - интендантство. Возглавлялась эта служба генерал-интендантом. Должность генерал-интенданта была в армии одной из ключевых. Согласно принятому в 1812 году «Учреждению для управления большой действующей армией» «должность» генерал-интенданта состояла также в «исправном и достаточном продовольствии армии во всех ее положениях съестными припасами, жалованьем, одеждою, амунициею, аптечными веществами, лошадьми и подводами». Генерал-интендант напрямую подчинялся главнокомандующему армией, занимал второе - после главнокомандующего - место в армейской иерархии. Это второе место он делил с начальником армейского штаба.

Для осуществления своих обязанностей генерал-интенданту был положен большой штат сотрудников. Начальник службы армейского снабжения имел доступ к большим деньгам: именно он составлял армейский бюджет. В 1820-х годах снабжение армии хлебом и фуражом осуществлялось централизованно, на бюджетные деньги. Армия имела постоянные армейские магазины - склады, из которых близлежащие воинские части получали продовольствие. Генерал-интендант отвечал за своевременное заготовление хлеба и фуража, за заполнение армейских магазинов. Заполнялись же магазины прежде всего с помощью открытых торгов, к которым приглашались все желающие. Правильная организация торгов, заключение контрактов («кондиций») с поставщиками по выгодным для казны ценам, контроль за исправностью поставок - все это входило в зону ответственности генерал-интенданта.

Генерал-интендант лично отвечал и за устройство дорог, по которым могла двигаться армия, был обязан устраивать вдоль этих дорог продовольственные пункты. Его значение во много раз возрастало в случае начала военного похода. Согласно тому же «Учреждению...» при объявлении военного положения генерал-интендант автоматически становился генерал-губернатором всех губерний, в которых были расквартированы армейские части. 2-й армии с генерал-интендантами явно не везло. Проворовавшиеся чиновники смещались один за другим, но к искоренению злоупотреблений это не приводило. Более того, армейская коррупция расцветала все сильнее, постепенно опутывая армейское начальство.

В январе 1817 года, за два с половиной года до назначения Витгенштейна главнокомандующим, был снят со своего поста «исправляющий должность» армейского генерал- интенданта чиновник 5-го класса Порогский - «за разные злоупотребления». Собственно, Порогский пострадал из-за своего подчиненного, «комиссионера 12 класса» Лукьянова. Лукьянов был разжалован в рядовые «за ложное донесение своему начальству о состоянии в наличности провианта, порученного ему к заготовлению, о ценах производимой им покупки оного, растрату казенной суммы, фальшивое записывание оной по книгам в расход и прочие в делах изъясненные поступки». Лукьянов оказался «несостоятельным» в финансовом отношении - и поэтому растраченные им казенные деньги, 6922 рубля 20 '/2 копейки, было признано необходимым взыскать с Порогского.

Тем же указом генерал-интендантом был назначен статский советник Степан Жуковский. Как «способнейший чиновник» на эту должность он был выбран лично императором. Жуковский попытался наладить интендантскую часть во 2-й армии. Но столкнулся с практически непреодолимыми преградами - в лице главнокомандующего армией генерала от кавалерии Леонтия Беннигсена и его начальника штаба генерал-лейтенанта Александра Рудзевича. В мае 1817 года Жуковский писал начальнику Главного штаба князю Петру Волконскому: «Я пагубен здесь и вреден для службы; вреден потому, что образ отношений ко мне начальства имеет влияние на моих подчиненных и на весь ход дел интендантских».

«Когда управление армии в болезненном состоянии подобно телу, можно ли исцелить, не истребив болезни? Главнокомандующий слабый может ли иметь повиновение, душу порядка? Начальник штаба, имеющий связь родства с подрядчиком, может ли быть равнодушен к делам подрядческим? Генерал-интендант малочиновен и беден, может ли иметь приличное званию его уважение и содержание? Корпусные командиры и проч., под слабым начальством, могут ли быть в границах порядка? Интендантство без шефа и верховного правительства может ли быть верным блюстителем правительственного интереса?»

Жуковский утверждал, что главный коррупционер во 2-й армии - генерал Рудзевич, действительно состоявший в родстве с одним из армейских поставщиков. Для того чтобы искоренить коррупцию в армии, Жуковский потребовал особых полномочий и независимости от главнокомандующего, но не получил их. Беннигсен, узнав о письме Жуковского к Волконскому, просил императора прислать в армию независимого ревизора - для расследования состояния армейского интендантства. В армию был прислан полковник Павел Киселев, «друг» Александра I, имевший «особую доверенность» со стороны государя. Через несколько лет именно Киселев сменит Рудзевича в должности начальника армейского штаба. Киселев, проводя ревизию, обнаружил, что Жуковский в своих обвинениях во многом прав.

Однако и сам генерал-интендант оказался не без греха. Жуковский погорел на махинациях с поставками армейского продовольствия. Как правило, основными поставщиками провианта для армии были местные богатые евреи - купцы 1-й гильдии. Они жестко конкурировали между собою за право поставки и внимательно следили за тем, чтобы конкуренция была честной, чтобы армейское начальство не отдавало предпочтение тому или иному поставщику по «личным мотивам». Поскольку речь шла о больших деньгах, каждый из них в случае малейшей «обиды» был готов подать донос на генерал-интенданта.

В начале 1818 года один из армейских поставщиков, «Заславский купец 1-й гильдии» Гилькович, написал донос на Жуковского. Гилькович обвинил его в том, что он, вступив в сговор с «купцом 1-й гильдии Гальперсоном», предоставил ему исключительное право на поставку продовольствия для воинских частей. И от этого казна потерпела значительные убытки. Обвинения Гильковича подтвердились: согласно заключению Аудиториатского департамента, Жуковский «лучше предпочел поставщика Гальперсона и выгоду его, нежели пользу казны, и в сем обоюдном желании поставку провианта на весь 1818 год, простирающуюся до 4-х миллионов рублей, отдал Гальперсону по высоким ценам, без заключения контракта и соблюдения тех правил, какие на сей предмет законом установлены».

От действий Гальперсона и Жуковского казна потеряла 120 тысяч рублей. В ходе расследования выяснилось также, что в истории с Жуковским замешан главнокомандующий Беннигсен. Именно он утвердил заключенные с Гальперсоном «кондиции», получив за это от купца взятку в 17 тысяч рублей. Беннигсен был вынужден уйти в отставку «по состоянию здоровья», и его место занял Витгенштейн. Справедливо опасаясь наказания, смещенный главнокомандующий уехал в свой родной Ганновер, так и не сдав дела своему преемнику. И первое, что сделал Витгенштейн, приняв армию,  - сместил Жуковского с должности генерал-интенданта и начал расследование его деятельности. Но вскоре оказалось, что простым смещением интенданта дело поправить сложно.

Преемник Жуковского, генерал-майор Карл Стааль, принял интендантство в ноябре 1818 года; в декабре же следующего, 1819 года он тоже был смещен. Причем смещение это сопровождалось очередным большим скандалом. Отставка Стааля была тесно связана с «делом Жуковского». Расследуя по поручению нового главнокомандующего деятельность Жуковского и только еще готовясь сменить его в должности, Стааль подал Витгенштейну рапорт, в котором утверждал: «кондиции с Гальперсоном заключены вопреки всем законным постановлениям». На этом основании Стааль предлагал «решительно уничтожить» эти «кондиции». Стааль утверждал: обличая Жуковского, он «исполняет долг не только предназначенному ему новому званию, но и по долгу присяги государю своему и самой чести».

Однако спустя несколько месяцев, уже утвердившись в новой должности, он повторил ошибку своего предшественника. В феврале 1819 года Стааль тоже написал «партикулярное» письмо к князю Волконскому, в котором утверждал, что его предшественник ни в чем не виноват - он просто пал жертвой клеветы и интриг. Повторяя обвинения Жуковского, он - в качестве главного коррупционера и взяточника в штабе - называл Рудзевича. Документы свидетельствуют: генерал Александр Рудзевич действительно был одним из самых опытных армейских интриганов. Занимавший при Беннигсене пост начальника армейского штаба, он сохранил свой пост и в первые месяцы командования Витгенштейна. Более того, когда Витгенштейн принял армию, Рудзевич сумел стать близким ему человеком, всячески помогал войти в курс армейских проблем. Правда, о своей роли в армейской коррупции при Беннигсене начальник штаба предпочитал не распространяться.

В письме Петру Волконскому Стааль сообщал, что рапорт с обвинениями Жуковского он составил «по наговорам начальника главного штаба армии», который не дал ему «случая видеться и объясниться с Жуковским». Более того, Стааль утверждал, что, «познакомившись лично с бывшим генерал-интендантом Жуковским», понял, что тот - «рачительный и деятельный чиновник». Рудзевича же он характеризовал в письме как человека «властострастного», имевшего к тому же «беспокойный нрав». Содержались в письме нападки и на самого Витгенштейна, якобы попавшего, как и прежний главнокомандующий, в зависимость от Рудзевича. «Пришлите сюда генерал-интендантом человека ничтожного и прикажите следовать слепо приказаниям начальника, и мир восстановите, и его будут хвалить», - утверждал Стааль. Он просил у Волконского «особенной доверенности» - для того чтобы до конца изобличить всех мздоимцев в армейском штабе.

Волконский переслал письмо Стааля императору Александру I; император же, в полном соответствии с крылатой фразой «разделяй и властвуй», отправил это письмо обратно во 2-ю армию, к Витгенштейну. Витгенштейн получил «именное повеление» Александра - разобраться во всем случившемся. Естественно, что реакция Витгенштейна была весьма бурной и однозначно негативной по отношению к Стаалю. Витгенштейн доверял Рудзевичу и утверждал в рапорте к императору, что «сей генерал во всех отношениях отличный и Вашему величеству с той стороны известен». Жуковского же главнокомандующий твердо считал казнокрадом. Витгенштейн негодовал на Стааля за его «партикулярное и секретное письмо, посланное мимо начальства».

После письма Стааля и переписки главнокомандующего с императором стало ясно, что в армии снова грядут большие перемены. И они не заставили себя ждать. В феврале 1819 года генерал Рудзевич потерял свою должность. Правда, его не отправили в отставку и даже повысили: назначили командиром 7-го пехотного корпуса во 2-й армии. Его прямое участие в растратах доказать не удалось, но все равно он навсегда потерял доверие императора. На его место был назначен нелюбимый Витгенштейном Киселев - бывший ревизор, произведенный в генерал-майоры.

Киселев имел в армии репутацию человека неподкупного, и с этой точки зрения выбор императора был вполне объясним. Правда, своего места лишился и Стааль. Витгенштейну, которому пришлось разбираться во всей этой штабной грязи, были необходимы лично преданные сотрудники. Сотрудники, не навязанные, подобно Киселеву, «сверху», а выбранные им самим. Конечно же сотрудники эти не должны были быть связаны и со старой администрацией Беннигсена. Отсюда - резко возросшее влияние на штабные дела ротмистра Павла Пестеля. Причем влияние Пестеля на Витгенштейна было столь велико, что могло сравниться лишь с влиянием на него нового армейского генерал-интенданта Алексея Юшневского, сына близкого приятеля главнокомандующего. В декабре 1819 года Юшневский сменил на этой должности Карла Стааля.

* * *

Доверие со стороны главнокомандующего Пестель умело использовал для своей конспиративной деятельности. «По способностям своим» ротмистр «скоро начинал получать явный перевес мыслям не только в главной квартире, но и в армии», - утверждал на следствии Николай Комаров. И конкретизировал свое показание: «Во время объездов на смотры войск, сопутствуя графу, имел случай скоро ознакомиться в армии и составить связи потом; имея при том и по занятию своему в составлении отчетов и записок об успехах в полках по фронтовой части, значительное влияние на полковых и батальонных командиров, он умел в свою пользу извлекать из всего выгоды, для достижения преднамеренной цели в распространении своего образа мыслей».

Благодаря влиянию Пестеля на главнокомандующего под непосредственным начальством ротмистра оказалась и вся штабная армейская служба, многих офицеров которой он вовлек в заговор. В сферу конспиративной деятельности «витгенштейнова адъютанта» сразу же попал начальник армейского штаба генерал-лейтенант Рудзевич. Николай Комаров утверждал, что «витгенштейнов адъютант» «постоянно пользовался» расположением Рудзевича - и «тем еще более умножал вес свой в армии». По словам же сменившего Рудзевича Киселева, его «предместник» находился у Пестеля «в точном подданстве». Оба эти мнения полностью подтверждаются сохранившимися до наших дней письмами Рудзевича к адъютанту главнокомандующего.

Письма эти охватывают период с 1819 по 1822 год. «Для меня, - утверждал Рудзевич, - всегда приятны были письма ваши - но вы вздумали лишить меня сего удовольствия - вам известны правила также мои - известно и то, кого я люблю и уважаю, то где бы он ни был, всегда одинаково к нему буду. - Итак, не грешно ли вам, любезный Павлик, что вы начали забывать меня». Очевидно, Пестель не всегда считал нужным отвечать на послания генерал-лейтенанта, и поэтому в другом письме Рудзевич добавлял: «Человек по сердцу есть дело великое, а потому я также имею право требовать от вас, любезный Павел Иванович, не забывайте того, кто вам всею душою предан».

Историки, анализирующие эти письма, были впоследствии шокированы их тоном. 42-летний генерал-лейтенант, постоянно и неискренне «изъявляющий преданность» 25-летнему ротмистру, производил странное впечатление.

Из текста этих писем между тем выясняется, что, зная о влиянии Пестеля на главнокомандующего, генерал-лейтенант обращался к нему с просьбами о помощи. Приняв на свои плечи груз армейских проблем, Пестель по поручению Витгенштейна стал одним из главных следователей по «делу Жуковского». И исполнял эти обязанности «хотя с излишнею злостию, но всегда с умом». По просьбе главнокомандующего он составил и специальный доклад по этому «делу» - для передачи императору Александру. Естественно, что ему была вполне ясна вся сложность положения Рудзевича. В своих письмах к генералу Пестель требовал чистосердечного рассказа о том, что происходило в штабе до приезда Витгенштейна. Скорее всего, в ответ на откровенность Рудзевича ему было обещано заступничество перед главнокомандующим. Из писем Рудзевича видна его кровная заинтересованность в дружбе с адъютантом Витгенштейна.

Пестель был единственным человеком, способным уверить нового главнокомандующего в «безграничной преданности» к нему начальника штаба «по доброй его душе, отличным качествам и достоинству». Пестель мог также объяснить своему патрону, что все обвинения против Рудзевича были вызваны лишь «интригами и злобой» и что виноват во всем «жук говенный» - бывший генерал-интендант Жуковский. Впоследствии, когда Пестель перестанет быть адъютантом главнокомандующего и получит под свою команду полк, а Рудзевич окажется его корпусным командиром, тон этих писем не изменится. Пестель все равно будет пользоваться практически безграничным доверием Витгенштейна.

Рудзевич писал: «Мерзавцам, алчным во всех отношениях до корыстолюбия, мог ли честный человек им нравиться - конечно нет! Я был бич для них лично одною персоною моею; но не властью начальника главного штаба. Они меня боялись, это правда - но и делали, что хотели, и я остановить действия их зловредные не мог». «Вот в каком положении я находился, любезный Павел Иванович, - все знал, все видел, что делается, но не имел власти, или, лучше сказать, не хотел компрометировать ту власть, которой с полною доверенностию вверяется благосостояние даже и целого государства. Винили меня, и, может быть, и теперь еще находят меня виноватым царедворцы царя; что почему я не доносил о злоупотреблениях, какие происходили у нас.

Скажите, можно ли было требовать от меня быть Гильковичем (управляющий у генерала Беннигсена, один из «доносителей» на армейское начальство. - О.К.) и можно ли, чтобы я был в том чине доносчиком наравне с жидом. Вот за что я терпел, а может быть и теперь еще обращаю на себя гнев монарший несмотря на то, что дали мне корпус». Но «любезный Павлик» позволял себе сомневаться в полной «чистоте» и «невинности», а также и в откровенности бывшего начальника штаба. И Рудзевич был вынужден приводить подробности о штабной коррупции и о своей роли во всей этой истории.

Ходу этим признаниям Пестель не дал. Однако письма Рудзевича хранил тщательно, не уничтожив их даже перед арестом. Ясно, что он, до самого конца просчитывавший возможности вооруженного выступления, всерьез рассчитывал на помощь или, по крайней мере, нейтралитет своего корпусного командира. Письма же эти могли стать страшным оружием против генерала - в том, конечно, случае, если бы Рудзевич попытался в чем-то помешать заговорщикам.

В 1819 году власть любимого адъютанта главнокомандующего оказалась сильно ограничена. Ограничена стараниями генерала Киселева, нового начальника армейского штаба, «желавшего и скоро успевшего отобрать смотровую часть и другие отрасли по управлению в штабе от Пестеля». Но корпусного командира Рудзевича Пестель продолжал крепко держать в своих руках. Не подозревая того, «на крючке» у своего адъютанта оказался и Витгенштейн.

В 1820 году в тайное общество был принят 20-летний сын главнокомандующего, Лев Петрович. Витгенштейн-младший, окончивший, как и Пестель, Пажеский корпус, числился, подобно Пестелю, в Кавалергардском полку, но служил в Тульчине в штабе своего отца.

12

Глава 11. ГЕНЕРАЛ КИСЕЛЕВ: «ПЕСТЕЛЯ ПОЧИТАЛ ЧЕЛОВЕКОМ УМНЫМ, НО БЕЗНРАВСТВЕННЫМ»

Совершенно по-другому складывались отношения Пестеля с генерал-майором Павлом Дмитриевичем Киселевым. Историки спорят: был или не был Киселев в курсе дел Южного общества в целом и Пестеля в частности? Документы свидетельствуют: Киселев о тайном обществе не только знал - он ему, несомненно, сочувствовал. По меткому замечанию Пушкина, «о заговоре кричали по всем переулкам»; не знали о нем только «полиция и правительство». Отечественные исследователи давно эту фразу откорректировали: выяснилось, что и правительство, и полиция о заговоре знали тоже. Более того, даже запертые в глухой деревне Смоленской губернии родители Пестеля имели представление о том, что «во II армии есть злоумышленники» и что их сын с этими самыми «злоумышленниками» связан.

Анонимный доносчик на Киселева в 1826 году справедливо утверждал, что для раскрытия тайного общества в главной квартире 2-й армии достаточно было бы «и ленивого любопытства». Известно, что Киселев читал «Русскую Правду», покровительствовал многим участникам заговора. В 1822 году он позволил своему адъютанту Бурцову уничтожить случайно попавший в руки армейского командования список заговорщиков.

Вообще южных декабристов и Киселева объединяла не только личная симпатия, но и общность взглядов. Начальник штаба был убежденным вольнодумцем: и в России, и в армии ему многое не нравилось. Судя по его обширной переписке, он был яростным противником военных поселений и «неприятелем» Аракчеева, восхищался «прекрасной» речью Александра I при открытии в 1818 году Польского сейма: царь объявлял «дарованную» им Польше конституцию предшественницей конституции российской.

Следует заметить, что и Пестель, воздействуя на только что вступивших в общество тульчинских заговорщиков, призывал их «постигнуть» «речь, произнесенную в Варшаве к представителям народным». В тульчинской библиотеке Киселева были труды французских просветителей, Бентама, Адама Смита и Макиавелли - Пестель изучал труды тех же авторов.

Перу Киселева принадлежит один из поданных царю проектов отмены крепостного права. В этом проекте Киселев убеждал императора Александра, что «гражданская свобода есть основание народного благосостояния» и что «желательно было бы распространение в государстве нашем законной независимости на крепостных земледельцев, неправильно лишенных оной». Конечно, в легальном проекте не могло быть никаких намеков на возможность силового решения крестьянского вопроса.

Однако и Пестель справедливо утверждал на следствии, что большая часть его «записок» «таким образом составлена была, что можно их было даже правительству показать». Но несомненно и то, что сам Киселев формально в тайном обществе никогда не числился. И в повседневных взаимоотношениях с декабристами исходил не из идейных соображений и симпатий, а из постоянно меняющейся ситуации в армейском штабе. В штабной игре начала 1820-х годов Киселев был в целом не «за» и не «против» декабристов. Быстро понявший штабную конъюнктуру и научившийся плести штабные интриги, он неизменно играл за себя.

* * *

Взаимоотношения Киселева с Пестелем начались со скандала, едва не стоившего заговорщику его адъютантской должности. Получив в Тульчине приказ о смене начальника штаба, главнокомандующий Витгенштейн подал в отставку. Объясняя причины своего поступка, он написал императору разгневанное письмо. «Назначение господина Киселева в начальники штаба 2-й армии, - писал Витгенштейн, - столь же чувствительно меня огорчает, сколь и оскорбительно для меня быть должно, не потому, что генерал Киселев не заслуживает сего места, ибо я никак не могу сомневаться в его способностях, как скоро он есть собственный выбор Вашего величества, но потому, что его назначение удостоверяет меня в совершенной потере как милости, так и доверенности Вашей, Всемилостивейший Государь».

Знамением недоверия со стороны императора Витгенштейн считал тот факт, что Киселев «был прислан некоторые дела исследовать при прежнем главнокомандующем», а значит, его новое назначение и «удаление» Рудзевича «подадут, конечно, мысль не только армии, но и всему свету, что он (Киселев. - О.К.) ныне здесь находиться будет уже не для временного, но для постоянного надзора». Резкий тон письма удивил Александра I, не принявшего отставку Витгенштейна. Удивление скользит в строках «высочайшего рескрипта» - ответа на возмущенное послание главнокомандующего.

Император оправдывался перед генералом, всячески расхваливая Киселева: «Я смело отвечаю, что лучшего вам помощника по сей (штабной. - О.К.) части быть не может». Александр советовал Витгенштейну не обращать внимания на светские сплетни и парировал выпад насчет «постоянного надзора» со стороны Киселева: «Остается мне заметить вам насчет предположения вашего, что генерал-майор Киселев назначен мною, дабы иметь во второй армии надсмотрщика, - сие несходно ни с моими правилами, ни с моими понятиями, кои довольно мною ясно доказаны в долгое продолжение времени, чтобы не быть известными всем».

В конце письма император добавлял, что Витгенштейн может не сомневаться в его доверии - без этого доверия главнокомандующий «и пяти минут» не остался бы на своем посту. Киселев, выезжая из Петербурга на новое место службы, не знал о переписке Витгенштейна с царем. Он узнал о ней уже в пути, из сообщений своих хорошо информированных петербургских друзей - генерал-майоров Арсения Закревского и Алексея Орлова. Первый из них был в 1819 году дежурным генералом Главного штаба армии, а второй - командиром лейб-гвардии Конного полка. Орлов сообщал Киселеву, что обращение главнокомандующего к императору инспирировано его адъютантом - Павлом Пестелем.

История с «негодованием» Витгенштейна действительно во многом была делом рук Пестеля. Решительность адъютанта в данном случае объяснялась просто: Пестель не хотел терять свое влияние. И конечно, его поведение не могло не оскорбить нового начальника штаба. Пестель и Киселев были однополчанами по Кавалергардскому полку, примерно равными по возрасту, принадлежали к одному светскому кругу. Но когда в начале мая 1819 года Киселев появился наконец в Тульчине, главнокомандующий, совершенно «неожидаемо» для нового начальника штаба, принял его милостиво и ласково. Очевидно, «рескрипт» Александра успокоил его. Витгенштейн выразил «сожаление о всем том, что он вынужден был писать» против его назначения. Иными словами, Витгенштейн и Киселев договорились.

Такой поворот дела оказался малоприятным для Пестеля, которому пришлось расплачиваться за свою интригу. Очевидно, что реакция Киселева на поступок Пестеля была более чем бурной. Очевидно также, что этот момент оказался критическим в карьере декабриста. Из его переписки с отцом мы узнаем, что именно тогда - в середине мая 1819 года - любимый адъютант Витгенштейна решил сменить место службы, стать начальником штаба у генерал-лейтенанта графа Ивана Витта, того самого, дочери которого он через два года сделает предложение. Генерал Витт руководил военными поселениями юга России.

Правда, отношения Киселева с Пестелем быстро наладились. Оба осознали, что друг без друга им не обойтись. Пестель увидел, что царский «друг» прибыл в армию «всерьез и надолго», понял, что его в любом случае лучше иметь в союзниках, чем во врагах. У него хватило ума и такта уйти с первых ролей в штабе - предоставив их честолюбивому генерал-майору. «Все дела, на имя начальника моего (Витгенштейна. - О.К.) приходящие, идут ко мне и через меня», - с удовлетворением писал Киселев Закревскому вскоре после приезда в Тульчин. С другой стороны, Киселев не имел никакого опыта штабной работы. У него в армии не было ни единомышленников, ни друзей, зато было много тайных недоброжелателей, недовольных его назначением. Недовольны были и штабные чиновники, которые готовили ему «бурю», существовала и «генеральская оппозиция» новому начальнику, которую возглавлял Рудзевич.

Киселев быстро понял, что без помощи некогда всесильного «графского адъютанта» ему очень трудно будет стать полноценным начальником штаба. И он решил забыть все свои обиды на Пестеля. Началось «странное сближение» царского любимца и будущего декабриста. Уже через два месяца после своего приезда в Тульчин Киселев писал Закревскому по поводу Пестеля: «Я личностей не знаю и забываю прошедшие до приезда моего действия, о которых известился я, но отдавая справедливость способностям его, я полагаю услужить тем государю». В этом же письме Закревский уведомляется о том, что «из всего здешнего синклита он (Пестель. - О.К.) один и совершенно один, могущий с пользою быть употреблен - малый умный, с сведениями, и который до сих пор ведет себя отлично хорошо». Правда, как явствует из той же переписки Киселева с Закревским, сближение с Пестелем не проходило гладко. Так, например, резкий срыв произошел в конце лета - начале осени 1819 года.

В августе Закревский получает сообщение о том, что Киселев ценит в Пестеле «не душевные качества», но «способности ума и пользу, которую извлечь можно». «Впрочем, о моральности не говорю ни слова», - добавляет начальник штаба. В октябре отзывы Киселева становятся гораздо более резкими: «Он (Пестель. - О.К.) действительно имеет много способностей ума, но душа и правила черны, как грязь; я не скрыл, что наша нравственность не одинакова, и как ему, так и графу (Витгенштейну. - О.К.) без дальних изворотов мнение мое объяснил». Конкретный повод написания этого письма неизвестен, но скорее всего Пестель в это время как- то попытался интриговать против Киселева в пользу его «предместника» Рудзевича.

Именно к этому времени относится серьезный разлад в отношениях Киселева и Рудзевича. Однако разлад этот вскоре прошел, и вместе с тем восстановились взаимоотношения Киселева и Пестеля. И уже в ноябре начальник штаба сообщает Закревскому: «Должно сказать, что он (Пестель. - О.К.) человек, имеющий особенные способности и не корыстолюбив, в чем я имею доказательства. Вот достаточно, по мнению моему, чтобы все прочее осталось без уважения». В воздаяние «покорства» Пестеля, потерявшего «совершенное в делах влияние», Киселев дает адъютанту, отправляющемуся в Петербург вместе с Витгенштейном, рекомендательное письмо к самому Закревскому.

В декабре 1819 года, во время пребывания Пестеля в Петербурге, между ним и Киселевым завязывается оживленная и вполне доверительная переписка, продолжавшаяся до середины 1823 года. И страстно не любившему «графского адъютанта» дежурному генералу Главного штаба оставалось только пенять своему другу: «До меня слухи доходят, что тебя в армии не любят и что ты свободное время проводишь большею частию с Пестелем. Не веря сему, я желал бы знать от тебя истину. Неужели ты не укротил порывчивый свой нрав, о котором тебе несколько раз писал по приезде твоем в Тульчин, и какая связь дружбы тебя соединила с Пестелем, зная характер и нравственность его, о коих ты ко мне не раз писал».

«Истина» же состояла в том, что Киселев и Пестель стали ближайшими сотрудниками. У начальника штаба и старшего адъютанта главнокомандующего оказалось много общих дел. Они оба были заинтересованными в том, чтобы 2-я армия стала надежной и боеспособной. Неопытный в штабной работе, но честолюбивый и полный желания сделать карьеру Киселев поначалу стремился оправдать царскую доверенность, Пестелю же сильная армия была нужна для будущей революции.

* * *

Конечно, сейчас уже невозможно в полной мере восстановить все служебные связи и общие дела Пестеля и Киселева. Однако можно с уверенностью говорить, что главными в их совместной армейской деятельности были три сферы: реформаторская, учебная и военно-полицейская. Армейская реформа постоянно занимала воображение Киселева; причем виделась она ему как часть общегосударственных реформ. Вообще 2-я армия была для Киселева отличной школой: деятельность начальника штаба научила его мыслить в общегосударственных масштабах. Но обучение не проходило гладко, давалось с большим трудом. «Я себя убью дьявольской военной работой; продолжаю только потому, что надеюсь привести все в порядок и тогда отдохнуть», писал начальник штаба Закревскому. Разбросанные в частных письмах и официальных рапортах отрывочные мысли Киселева о том, какой в идеале должна быть армия, он не успевал привести в систему. И Пестелю выпало на долю стать основным помощником начальника штаба в деле разработки военной реформы.

В архиве сохранилось множество записок декабриста, посвященных военной реформе. Из этих записок выясняется, что «Витгенштейнов адъютант» талантливо обосновывал практические начинания Киселева, теоретически «укрупнял» его идеи, формулировал - на основе киселевских предположений - задачи масштабных военных преобразований. Приехав во 2-ю армию, Киселев нашел, что в ней очень слабо поставлена квартирмейстере кая служба. Дело доходило до того, что в штабе не оказалось точных карт размещения войск. Начальник штаба взялся за дело и уже через четыре месяца рапортовал Закревскому, что «квартирмейстерские офицеры объезжают уезды, описывают их и исправляют несуществующую, можно сказать, дислокационную карту».

Пестель же обосновывал теоретически значение подобной службы в армейской жизни: «Квартирмейстерский разряд (словом «разряд» он обозначал часть военного управления. - О.К.) есть та отрасль Главного штаба, в которой собираются и хранятся все сведения, нужные для военного времени и для действия противу неприятеля, производятся все ученые работы по военной части, исполняются все распоряжения для укрепления мест, для лучшего устройства движения войска и составляются все записки по сим предметам. По сему и можно сказать, что квартирмейстерский разряд есть исполнительная отрасль Главного штаба в отношении ученых предметов и действий против неприятеля». Еще хуже обстояло дело с экспедиционным отделом штаба - армейским дежурством. Когда Рудзевич был снят со своего поста и заменен Киселевым, вместе с ним был переведен на другую должность и дежурный генерал 2-й армии, генерал-майор Игнатьев.

Служба дежурного генерала фактически развалилась, многие ее сотрудники не соблюдали дисциплину, саботировали приказы начальника штаба. Штабное дежурство «более чем в жалком положении, - сообщал Киселев Закревскому. - Чиновники плохи, а устройство еще хуже и бестолочь ужасная». Как свое большое достижение представлял начальник штаба тот факт, что через некоторое время после его назначения «дежурство учреждено и в 7 часов утра все на местах и за работою». Пестель же разворачивал практическую деятельность генерала в теоретическое положение, обосновывая важность этого раздела штабной работы: «Главное дежурство есть та отрасль Главного штаба, в которой производятся все дела, имеющие ход и действия от лица главнокомандующего и начальника главного штаба, в которую поступают все дела и бумаги, на их имя входящие, и в которой изготовляются и пишутся все бумаги и дела, за их подписанием исходящие».

Весьма занимала Киселева и проблема полевого аудиториата - военного суда. Судные дела годами лежали без движения, солдаты и офицеры по много месяцев дожидались решения своей участи, при этом, конечно, справедливость торжествовала далеко не всегда. Начальник штаба приложил руку и к этой сфере практической деятельности. «Судные дела приводятся к окончанию и останутся только текущие», - писал он Закревскому.

О необходимости реформы военно-судной части Пестель писал и размышлял очень много: «Ни одна отрасль правления не действует столь сильно на благоустройство и благоденствие войска, сколько судебная. На благоустройство действует она тем, что, принуждая карательными постановлениями всех и каждого к исполнению своих обязанностей, соделывает все постановления действительными и заставляет исполнять оные с положительной точностью. На благоденствие действует она тем, что состояние, честь и самая жизнь всех и каждого в полной мере от нее зависит и она участь людей совершенно решает».

«Весьма бы было полезно учредить при армии постоянный и непременный полевой аудиториат, дабы тем облегчить обязанность главного начальства армии в отношении к сей части военного управления, и тем усилить или утвердить положительность и беспристрастие в ходе и действии военного суда», - пишет Пестель. Все эти и подобные положения, собранные вместе, как раз и составляли проект военной реформы Киселева и Пестеля.

Суть той ее части, которая касалась непосредственного штабного управления армией, состояла в том, чтобы, по мысли Киселева, в армии не было «частей управления», находящихся вне сферы его компетенции. «Начальник Главного штаба должен быть начальником всех», - писал он Закревскому. «Объявить начальника Главного штаба армии средоточием всего военного управления в отношении к войскам, армию составляющим» - так формулировал эту мысль Пестель. Реформаторские притязания и самолюбие Киселева, таким образом, могли быть вполне удовлетворенными. В мае 1821 года, при личной встрече с императором в Слониме, начальник штаба подал ему «записки» «о военном устройстве и о тех предметах, которые требуют нового постановления».

Можно с уверенностью предположить, что это были те самые записки, копии и черновики которых остались в бумагах Пестеля. О том, что декабрист писал свои военно-теоретические работы, рассчитывая на то, что они попадут в руки царя, свидетельствует, например, близкий к Пестелю майор Николай Лорер. Однако эти «записки» постигла печальная участь: царь отдал их Ивану Дибичу - начальнику штаба 1-й армии, который через несколько месяцев выдал их как свой собственный труд. «Два года я сидел, думал, подал и вижу, что остался в дураках», - сетовал по этому поводу Киселев.

Важной сферой совместной работы Пестеля и Киселева было улучшение боеспособности армии. Самым главным из дошедших до нас фактов такого рода стала организация учебного батальона при армейском штабе. Батальон этот был необходим: к концу 1810-х годов российские вооруженные силы все еще никак не могли прийти в себя после войны с Наполеоном.

В армейских частях не было никакого единообразия: ни в военной форме, ни в вооружении, ни в подготовке солдат и офицеров. В учебный батальон приглашались представители всех армейских полков; предполагалось, что им преподадут основные «правила службы». Эти правила вернувшиеся из учебного батальона военнослужащие должны были распространить среди своих товарищей. Дело было поставлено на широкую ногу: при батальоне были организованы юнкерские и ланкастерские школы, школы для горнистов, барабанщиков и писарей. Командирам армейских частей разного уровня предписывалось составлять подобные учебные команды в своих подразделениях. Естественно, что не все подчиненные Витгенштейна приветствовали это начинание: оно добавляло им немало хлопот. В частности, резко против выступал генерал Рудзевич. Но все же победа в данном случае осталась за Киселевым.

Начальник штаба очень гордился этим своим начинанием и писал Закревскому о том, что в деле организации батальона «все стремится к усердию к достижению дела». Немало сил на его организацию положил и Пестель. Он, в частности, составил весьма понравившийся Киселеву приказ о создании батальона; он же сам принимал участие в обучении солдат. В своих записках адъютант главнокомандующего многократно теоретически обосновывал важность такого рода учебных заведений для армии, в его библиотеке присутствовали и всякого рода пособия для рекрутских и ланкастерских школ.

* * *

Но все же самым важным полем совместной работы Киселева и Пестеля оказалась не военная реформа и даже не организация учебного батальона. Много сил и времени они отдали на то, чтобы поставить на должный уровень полицейскую службу в армии. «Полиция в армии необходима», «дух времени заставляет усиливать часть сию», - писал Киселев Закревскому.

Для реализации своего замысла начальник штаба вместе с корпусным командиром Иваном Сабанеевым составил и подал по команде особый проект об учреждении тайной полиции. Проект был отклонен, и в июле 1821 года Киселев организовал такую полицию на свой страх и риск - без согласования с высшим командованием. «Тайные розыски» сразу же стали приносить свои плоды: полиция «много обнаружила обстоятельств, чрез которые лица и дела представились в настоящем виде».

Составленное в 1823 году под руководством Киселева новое «Положение об учреждении при 2 армии Высшей полиции» поразительным образом перекликается с размышлениями Пестеля, изложенными в составленной в начале 1820-х годов «Записке о государственном правлении». Правда, если Киселев планировал подобный орган лишь для 2-й армии, то Пестель, называвший тайную полицию Вышним Благочинием, - для всей России.

Как и в случае с военными реформами, Пестель теоретически обосновывал, укрупнял идеи начальника штаба. Высшая армейская полиция должна существовать «в непроницаемой тайне», действия ее необходимо «поставить в совершенную неизвестность от тех лиц, над коими она обязана иметь свой надзор», - гласит киселевское «Положение». «Вышнее Благочиние требует непроницаемой тьмы», необходимость же соблюдения тайны в данном случае «происходит от усилий зловредных людей содержать свои намерения и деяния в самой глубокой тайне, для открытия которой надлежит употребить подобное же средство, состоящее в тайных розысках», - утверждает Пестель.

Согласно «Положению» действиями полиции руководит директор, который «состоит в главном штабе армии под собственным распоряжением главнокомандующего» и исполняет свои функции с помощью специально организованной канцелярии, действующей в «строжайшей тайне». Пестель же поручает Вышнее Благочиние «единственно государственному главе сего приказа, который может оное устраивать посредством канцелярии, особенно для сего предмета при нем находящейся»; «образование канцелярии по сей части должно непременно зависеть от обстоятельств, совершенно быть предоставлено главе и никому не быть известным, кроме ему одному и верховной власти». Киселев считает, что в тайные агенты следует вербовать «людей благородных и по хорошему воспитанию способных быть верными орудиями для отвращения зла, а не бесчестными клеветниками, годными только для размножения оного».

«Для тайных розысков должны сколь возможно быть употреблены люди умные и хорошей нравственности; от выбора сего наиболее зависит успех в приобретении сведений и содержание оных в надлежащей тайне», - вторит ему Пестель. Характерно, что сферы деятельности органов сыска Пестель и Киселев тоже представляют себе в общем одинаково. Одна из главных сфер - слежка за «настроением умов». «Нет ли между войсками ропота, вредных мыслей и тайных сходбищ? Не возобновляются ли уничтоженные масонские ложи и нет ли суждений о делах политических?.. В чьем доме чаще сходятся в приметном количестве офицеры?» - эти вопросы, по мнению Киселева, должны составлять «предметы наблюдения» тайных агентов.

По мнению же Пестеля, «тайные вестники» должны «узнавать, как располагают свои поступки частные люди: образуются ли тайные и вредные общества, готовятся ли бунты, распространяются ли соблазн и учение, противное законам и вере, появляются ли новые расколы, и, наконец, происходят ли запрещенные собрания и всякого роду разврат». Как видно из сопоставления этих двух документов, они близки не только по содержащимся в них идеям, но и по форме выражения этих идей. Уместно предположить, что «Положение об учреждении при 2 армии Высшей полиции» - плод совместного творчества начальника штаба и «витгенштейнова адъютанта».

Очевидно также, что та часть «Записки о государственном правлении», где Пестель повествует об образовании Вышнего Благочиния, написана под непосредственным влиянием военно-полицейских идей Киселева. Пестель не только теоретически разделял взгляды начальника штаба на организацию полиции. Он еще и сам довольно активно работал в роли «тайного вестника» - причем, конечно, не рядового шпиона, а организатора подобной работы. И эту работу, как и деятельность по подготовке армейских реформ, Пестель не оставил, даже уйдя в конце 1821 года из штаба.

Пестель был хорошо осведомлен о всякого рода контрабандистах, орудующих в крае, прекрасно знал, кто из военнослужащих им пособничает. Когда он стал командиром Вятского полка, то сразу же потребовал от Киселева замены одного из замешанных в контрабанде офицеров - подполковника Каспарова. Вообще очевидно, что именно борьба с контрабандой была основным полем его военно-полицейской деятельности. Из переписки Пестеля с родителями выясняется, что в 1825 году ему было даже поручено вести некое дело о контрабанде, находившееся под личным контролем «государя и великого князя». Обсуждая с сыном эту сторону его деятельности, мать предостерегала его от излишней строгости в выполнении обязанностей.

Сетуя на то, что сын не приехал домой летом 1825 года, она писала ему: «Не могу тебе высказать, мой дорогой друг, как я огорчена, когда подумаю, что ты мог провести месяца два с нами и что мы лишились этого счастья из-за плутовства этих несчастных контрабандистов. Но все- таки я думаю в то же время, что они попадут в твои руки, и что ты, судя преступление по всей беспристрастной строгости закона, пощадишь отдельных лиц со всей гуманностию человека и христианина к своему ближнему, не обращая внимания ни на какие расчеты чисто мирские». «Бог да руководит тебя в решении этого дела, которое тебе поручено. Оно тебе будет стоить немалых хлопот, потому что жиды и контрабандисты умеют очень ловко запутать дело. Прими все меры предосторожности и будь построже, потому что это именно от тебя требуется, иначе ты будешь виноват. Да поможет тебе Бог в этом трудном деле», - советовал сыну Пестель-старший. Иван Борисович надеялся, что успешное выполнение задания принесет сыну генеральский чин.

В сферу деятельности Пестеля входил и надзор за проведением следствия в отношении провинившихся военнослужащих. Так, в 1821 году он писал Киселеву о некоем «офицере Акинке», попавшем под следствие. Суть этой истории неизвестна, но из письма следует, что по заданию начальника штаба Пестель вел параллельное, неофициальное расследование. И информировал начальника штаба, что, хотя «не имел возможности собрать все подробности о преступлении и о следствии», все же считает, что офицера «необходимо наказать довольно строго, чтобы это произвело впечатление, однако же без разглашения этого дела слишком публично».

Активно занимался Пестель и наблюдением за «настроением умов» и поведением офицеров 2-й армии. Из его переписки с Киселевым известно, например, о том, что на всех без исключения офицеров 2-й армии Пестель вел секретную картотеку. А начальник штаба, санкционировавший подобные занятия, пользовался этими материалами в своей практической деятельности. Впоследствии, приняв под команду Вятский полк, Пестель постарался удалить из него не только контрабандиста Каспарова, но и всех неблагонадежных младших командиров. Естественно, что вся эта работа была бы невозможна без целого штата специальных осведомителей. И именно их действий справедливо опасался в 1825 году капитан Аркадий Майборода, подавая донос на своего командира.

Причем тот же Майборода считал, что Пестель вербовал своих агентов прежде всего из среды местных евреев. Очевидно, что военно-полицейская деятельность была доя Пестеля непосредственно связана с деятельностью заговорщика. Она способна была упрочить его положение в штабе, предоставляла доступ к секретной штабной информации, открывала возможность получать сведения о настроениях в солдатской и офицерской среде. Поэтому свои обязанности «тайного вестника» Пестель исполнял совершенно бестрепетно. По крайней мере, никаких угрызений совести не видно из датированного 1822 годом письма Пестеля к Киселеву.

В этом письме Пестель обвинял в «вольнодумстве» майора Вятского полка Гноевого: «Он даже опасен для действительной службы, так как он ее всегда критикует. Конечно, верно, что действительная служба немного хлопотлива и очень утомительна. Это заставляет офицеров самих по себе держаться подальше от нее. Поэтому надо стараться уничтожить это нерасположение к службе, приохочивая к ней и служа для других примером. Он же, напротив, только и делает, что разглагольствует против этой службы. Если бы он был более образованным и просвещенным, я счел бы его за карбонария». Не известно, был ли Гноевой на самом деле вольнодумцем. Известно только, что он был в числе недовольных назначением Пестеля полковым командиром. Но Киселев в вопросах офицерского «вольнодумства» Пестелю доверял.

Его действия не вызывали морального протеста в начальнике штаба - Гноевой вскоре был убран из полка. А сам Киселев в том же 1822 году писал Закревскому по поводу другого «вольнодумца», капитана князя Федора Шаховского: «Отставьте Шаховского и удалите от военной службы всех тех, которые не действуют по смыслу правительства - все они в английском клубе безопасны, в полках же чрезмерно вредны. Дух времени распространяется повсюду и некоторое волнение в умах заметно. Радикальные способы к исторжению причин вольнодумства зависят не от нас; но дело наше не дозволять распространяться оному, укрощать сколько можно зло. Неуместная и беспрерывная строгость возродит его, а потому остается зараженных удалять и поступать с ними, как с чумными: лечить сколько возможно, но сообщение воспрещать».

Вполне естественно, что эти «мнения» Киселева не распространялись на самого Пестеля. Зато в лице начальника штаба Пестель - до 1823 года - имел мощную поддержку; пожалуй, это был главный результат всей штабной деятельности декабриста. Поддержка эта выражалась прежде всего в том, что Киселев не давал хода доносам на руководителя Южного общества. Так, например, в 1822 году командир Уфимского пехотного полка полковник Добровольский написал Киселеву письмо, в котором прямо обвинил Пестеля в принадлежности к тайному обществу. Но письмо это не имело никаких последствий.

* * *

Документы свидетельствуют: до 1823 года Пестель вполне доверял Киселеву, безусловно мыслил его собственным союзником. Составляя для генерала программу армейских реформ, он предлагал «вручить» начальнику штаба «полное начальство над интендантскою, полицейскою, инженерною, артиллерийскою и всеми прочими частями управления». Если бы император утвердил это положение, сподвижник Пестеля генерал-интендант Юшневский по службе оказался бы подчиненным Киселева. Очевидно, что удачное сотрудничество с Киселевым было для Пестеля важнее, чем служебная независимость Юшневского. «Пестеля почитал человеком умным, но безнравственным», - утверждал Киселев в начале 1826 года, после ареста Пестеля.

Действительно, штабная деятельность руководителя Южного общества высокой нравственностью не отличалась. Однако нравственностью не отличалась и деятельность самого Киселева: либеральные убеждения не мешали ему плести интриги и организовывать тайную полицию для слежки за инакомыслящими. И личные качества начальника штаба не были тайной для близко знавших его людей, в том числе для Пушкина. Поэт считал Киселева «временщиком», для которого «нет ничего священного», «придворным», которому ровно ничего не стоят все его «обещанья».

«Он из числа тех людей, которые дружатся со свободой, обнимают ее с намерением после оковать ее в свою пользу, чего они, однако же, никогда не дождутся: явятся люди побойчее их, которые будут собирать плоды с их преступного посева» - такими словами характеризовал начальника штаба 2-й армии злой, но проницательный современник Филипп Вигель. Ни в одном дошедшем до нас документе, написанном рукой Киселева, ни в одном его частном письме нет ни слова о том, что начальник штаба готов был поддержать русскую революцию. Более того, переписка Киселева рисует его верным подданным, который, несмотря на вольнолюбивые взгляды, главным делом своей жизни считает служение монарху и оправдание высочайшего доверия.

Однако верный подданный, по-настоящему заботящийся о «здоровом духе» вверенных ему войск, вряд ли будет обсуждать в кругу офицеров-заговорщиков «Русскую Правду» - проект государственного переустройства после победы военной революции. Вряд ли он будет и покровительствовать членам политического заговора, класть под сукно доносы на них, давать им возможность уничтожать компрометирующие документы. Не случайно заговорщики знали начальника штаба как человека, который «более приносил обществу (тайному. - О.К.) пользы, нежели вреда». А император Александр I, чьей дружбой Киселев особенно гордился, и вовсе считал его «секретным миссионером» тайных обществ.

Вернее другое: по авторитетному замечанию того же Пушкина, дважды зафиксированному в дневнике его друга Александра Тургенева, некоторые высшие российские сановники и военные, в том числе и Киселев, «все знали и ожидали: без нас дело не обойдется». Киселев «ожидал» итога конспиративной деятельности Пестеля, при этом по возможности стараясь не компрометировать себя прямыми связями с тайным обществом. Анонимный доносчик в 1826 году утверждал, что Киселев и такие, как он, зная о заговоре, умело «удерживали себя на черте неприкосновения». Начальник штаба помогал заговорщикам тогда, когда результаты этой помощи не могли вредить его карьере. Если же помогать им значило ставить под сомнение собственную «благонадежность» - покровительство Киселева прекращалось.

«Каждый век, каждый народ имел несколько знаменитых мужей, коих гений предшествовал времени, раскрывал сокрытые для прочих тайны будущего и был для сограждан своих водителем и подпорою. Но века проходят, все тлеет, а гений их живет и научает нас жить. Подражать им есть добродетель; но каждому мнить, что он рожден, чтобы занять место сих блистательных украшений человечества - есть химера вредная, для людей пагубная и заключающая в себе бедствия беспредельные», - писал Киселев в своем дневнике.

Действия генерала в 1820-х годах позволяют предположить: он не относил себя к разряду «каждых» и был уверен, что рожден для великого поприща. Собственную судьбу генерал соотносил с судьбой Наполеона. История же наполеоновской жизни свидетельствовала: великим человеком легче всего было стать в эпоху великих исторических потрясений и революций.

13

Глава 12. АЛЕКСАНДР ПУШКИН: «ПЕСТЕЛЬ ПРЕДАЛ ЭТЕРИЮ»

Самый яркий и самый известный эпизод служебной деятельности Пестеля в штабе армии - его бессарабские командировки. В первой половине 1821 года подполковник Пестель, по его собственным словам, «употреблен был в главной квартире 2-й армии по делам о возмущении греков и по сим же делам был трикратно посылан в Бессарабию, представив тогда начальству две большие записки о делах греков и турок». Для того чтобы правильно понять смысл, который вкладывал сам Пестель в свои бессарабские командировки, необходимо прежде всего представить себе историческую ситуацию, на фоне которой они происходили.

Еще в XV веке турки завоевали Константинополь, Балканы и Адриатическое побережье Средиземного моря. На этих землях была основана Османская империя (Оттоманская Порта) - мощная сверхдержава, под контролем которой оказались, в частности, важнейшие для международной торговли проливы из Черного в Средиземное море. Последующие 400 лет прошли под знаком постоянного противоборства - дипломатического и военного - Османской империи с европейскими государствами, в том числе и с Россией. В частности, русское правительство всегда волновала судьба подчиненных Порте и сопредельных России дунайских княжеств Молдавии и Валахии. Княжества эти в начале XVIII века Россия включила в сферу своих национальных интересов.

Согласно заключенному после Русско-турецкой войны 1768-1774 годов Кючук-Кайнарджийскому мирному договору Молдавии и Валахии предоставлялась автономия, а России - право официального покровительства им. По принятому султаном «в разъяснение» Кючук-Кайнарджийского мира торжественному заявлению (хатти-шерифу) никто из турецких должностных лиц не имел права пересекать границы княжеств; положение это в полной мере относилось и к вооруженным силам. Однако территория княжеств по-прежнему входила в состав Османской империи, и вполне естественно, что Россия тоже не имела права вводить туда свои войска.

Впоследствии все эти положения несколько раз подтверждались договорами России с Турцией. С XVI века покоренные народы Балканского полуострова вели с Османской империей национально-освободительную борьбу. В XVIII веке, когда начался естественный процесс ослабления и разложения сверхдержавы, борьба усилилась. Россия, особенно в эпоху правления императрицы Екатерины II, эту борьбу активно поддерживала и использовала в своих целях. Национально-освободительная борьба продолжалась и в XIX веке. И одним из ее эпизодов как раз и стал вспыхнувший в начале 1821 года мятеж молдавских и валашских греков, поддержанный восстанием в самой Греции. Именно эти события и дали начало греческой освободительной революции.

Одну из главных ролей в событиях 1821 года играл 29-летний генерал-майор русской службы князь Александр Константинович Ипсиланти - личность, оставившая заметный след не только в русской, но и в мировой истории. По национальности Ипсиланти был греком - сыном эмигрировавшего в Россию господаря (правителя) Молдавии (1799-1802) и Валахии (1802-1806). Семья будущего руководителя греческих повстанцев была очень богатой: ее владения в России и Турции приносили годовой доход в 120 тысяч рублей.

Несмотря на свое происхождение, князь Ипсиланти был человеком Александровской эпохи и декабристского мировоззрения. С 14 лет воспитывавшийся в России и учившийся в петербургском Педагогическом институте, греческий аристократ был связан с русскими людьми общностью карьеры российского военного, а также тесным боевым братством. С 1808 года он служил в кавалергардах, принимал участие в Отечественной войне и заграничных походах. Был кавалером нескольких боевых орденов и золотой шпаги «За храбрость». В августе 1813 года, в бою под Дрезденом, Ипсиланти потерял правую руку. В 1816 году был назначен флигель-адъютантом, в 1817 году стал генерал-майором и командиром гусарской бригады. Русскими офицерами были и трое его младших братьев - Дмитрий, Георгий и Николай.

Среди друзей и знакомых Александра Ипсиланти - множество знаменитых людей первой четверти XIX века. Князь лично знал императора Александра I, дружил с Денисом Давыдовым, был знаком с Пушкиным. Он постоянно вращался в кругу южных вольнодумцев, был для них безусловно своим. Правда, разделяя общие для многих аристократов тех лет вольнолюбивые мечтания, Ипсиланти желал свободы не столько для России, сколько для своей родины, которой он считал Грецию. Поэтому он не был членом декабристских организаций, а весной 1820 года вступил в греческое тайное общество Филики Этерия (в переводе с греческого - «Дружеское общество»). В России эту организацию часто называли Гетерией.

Этерия возникла на два года раньше Союза спасения, в 1814 году, и не в столице, а на окраине России - в Одессе. Типологически Этерия была очень близка к российским тайным обществам. Ее создатели, как и создатели первого декабристского союза, заимствовали формы своей деятельности у масонских лож. В обществе было принято несколько степеней «посвящения», прием в Этерию и переход в более высокую степень сопровождались заимствованными у масонов сложными обрядами и клятвами. Подобно Союзу благоденствия, до конца 1810-х годов Этерия занималась лишь мирной пропагандой идей освобождения Греции от власти турок.

Правда, в отличие от декабристов члены Этерии принимали в свои ряды не только дворян, но и негоциантов, и даже крестьян. Вступив в Этерию и благодаря своему происхождению сразу же заняв в ней лидирующие позиции, Ипсиланти решительно отверг идею пропаганды и занялся подготовкой вооруженного восстания. Прекратился прием «простых людей» в организацию, упростилась ее структура. Был принят устав Этерии, построенный на началах строгой военной дисциплины и безусловного подчинения приказам единого лидера - самого Александра Ипсиланти. Касса общества сосредоточилась в руках Ипсиланти, он занялся покупкой оружия. В Кишиневе была организована тайная типография. К началу 1821 года руководитель Этерии уверился, что его структура готова к реальному действию.

Вечером 22 февраля 1821 года Ипсиланти в сопровождении нескольких сторонников, в том числе своих братьев Николая и Георгия, перешел пограничную реку Прут. Оказавшись в молдавском городе Яссы, где его уже ждали и куда стали стекаться его многочисленные сторонники, Ипсиланги провозгласил начало восстания. Переход князя через границу вызвал в русском обществе бурю восторга. В высшем свете собирали деньги для восставших греков, многие русские дворяне стремились вступить в войско Ипсиланти. «Дело» греков сразу же воспели российские вольнолюбивые поэты. Вильгельм Кюхельбекер написал знаменитую «Греческую песнь»:

Века шагают к славной цели;
Я вижу их: они идут!
Уставы власти устарели;
Проснулись, смотрят и встают
Доселе спавшие народы: О радость!
Грянул час, веселый час свободы!


Ему вторил Федор Глинка:

Чья кровь мутит Эгейски воды?
Туда внимание, народы:
Там, в бурях, новый зиждут мир!
Там корабли ахейцев смелых,
Как строи лебедей веселых,
Летят на гибель, как на пир!
Там к небу клятвы и молитвы!
И свирепеет, слыша битвы,
В Стамбуле грозный оттоман.


В обществе распространялись слухи, что император Александр I собирается послать в помощь Ипсиланти войска под командованием генерала Алексея Ермолова - знаменитого «проконсула Кавказа». По этому поводу сочинил стихотворение Кондратий Рылеев:

Наперсник Марса и Паллады!
Надежда сограждан, России верный сын,
Ермолов! Поспеши спасать сынов Эллады,
Ты, гений северных дружин!
Узрев тебя, любимец славы,
По манию твоей руки,
С врагами лютыми, как вихрь, на бой кровавый
Помчатся грозные полки -
И цепи сбросивши панического страха,
Как феникс молодой,
Воскреснет Греция из праха
И с древней доблестью ударит за тобой!..


Подвигом Ипсиланти восхищался и Пушкин. «Первый шаг Ипсиланти прекрасен и блистателен! Он счастливо начал. - 28 лет, оторванная рука, цель великодушная! Отныне и мертвый или победитель он принадлежит истории», — писал он. Пушкин называл Ипсиланти «великодушным греком», а его «дело» воспел, в частности, в стихотворении «Война»:

Война!.. Подъяты наконец,
Шумят знамена бранной чети!
Увижу кровь, увижу праздник мести;
Засвищет вкруг меня губительный свинец!
И сколько сильных впечатлений
Для жаждущей души моей:
Стремленье бурных ополчений,
Тревоги стана, звук мечей
И в роковом огне сражений
Паденье ратных и вождей!
Предметы гордых песнопений
Разбудят мой уснувший гений.


Поэт, живший тогда в ссылке в Кишиневе, внимательно следил за происходившим в княжествах. В начале мая 1821 года через «молодого француза», который отправлялся в Грецию, он передал для Ипсиланти письмо. Пушкин всерьез обдумывал возможность присоединиться к отряду мятежного князя и сообщал лицейскому другу Антону Дельвигу: «Скоро оставляю благословенную Бессарабию; есть страны благословеннее. Праздный мир не самое лучшее состояние жизни».

Однако и сам Ипсиланти, и те, кто ему сочувствовал в России, прекрасно понимали, что он не сможет победить регулярную турецкую армию во главе греческих «патриотов» и русских добровольцев, плохо вооруженных и зачастую не имевших никакого понятия о военном деле. Победить он мог в одном случае - если бы Россия оказала ему военную помощь. Понимал это и Пушкин. «Важный вопрос: что станет делать Россия; займем ли мы Молдавию и Валахию под видом миролюбивых посредников; перейдем ли мы Дунай защитниками свободных греков и врагами их врагов?» - размышлял он.

Реальной силой, на которую возлагали свои надежды сторонники Ипсиланти, была 2-я армия. Шансы на российскую военную поддержку у Ипсиланти были - восторг по поводу его поступка разделяли и крупные российские военачальники начала XIX века. Так, например, генерал Киселев писал: «Ипсилантий, перейдя за границу, перенес уже имя свое в потомство. Греки, читая его прокламацию, навзрыд плачут и с восторгом под знамена его стремятся. Помоги ему Бог в святом деле; желал бы прибавить и Россия». Греческий мятежник был старым и довольно близким другом Киселева, и начальник армейского штаба очень надеялся на то, что император Александр поддержит восставших греков. Киселев был безусловным сторонником военного вторжения 2-й армии в княжества.

* * *

Однако главным из тех, на кого возлагал свои надежды Ипсиланти, был командир 16-й пехотной дивизии генерал- майор Михаил Орлов. Его дивизия входила в состав 6-го корпуса 2-й армии. Именно эта дивизия несла пограничные обязанности, части ее были расквартированы по берегу пограничной реки Прут. Дивизионный штаб располагался в Кишиневе. Генерал-майор Орлов был хорошо известен современникам. Герой Отечественной войны, подписавший акт о капитуляции Парижа, а затем выполнявший сложные дипломатические поручения в Скандинавии, участник литературного общества «Арзамас» и близкий приятель Пушкина, в начале 1810-х годов - любимец государя, а впоследствии один из самых ярких лидеров декабризма, он был человеком незаурядным. Получив дивизию, Орлов практически сразу же завоевал доверие нижних чинов отменой телесных наказаний и гуманными приказами. Жестокие офицеры, тиранившие солдат, были отданы под суд и понесли наказание. При полках стали организовываться ланкастерские школы.

Орлов, и до того весьма известный в кругах вольнолюбиво настроенных современников, стал в начале 1820-х годов кумиром солдат своей дивизии. Дивизию же эту Орлов рассматривал как ударную силу будущей русской революции, а себя видел единственным и безусловным лидером этой революции. Для Орлова были характерны не только незаурядность и вольнолюбивые взгляды, но и непомерное честолюбие и властолюбие, странные даже для эпохи всеобщего поклонения Наполеону. Они привели генерала к явно преувеличенному представлению о собственных силах и влиянии в обществе и армии. «Высокого роста, атлетических форм, весьма красивый, он имел манеры, которые обличали в нем в высшей степени самолюбие» - таким запомнился Орлов его ближайшему соратнику, декабристу Владимиру Раевскому. От мнения Раевского немногим отличается и мнение близкого друга Орлова, генерал-майора Дениса Давыдова - знаменитого поэта-партизана, придерживавшегося весьма радикальных для той эпохи воззрений.

Сравнивая российский деспотизм с «крепостью», которая неминуемо должна быть разрушена, Давыдов писал Киселеву, что Орлов «идет к крепости по чистому месту, думая, что за ним вся Россия двигается». Между тем на самом деле за ним никого нет. Когда в начале 1821 года в Москве собрался последний съезд Союза благоденствия, Орлов предложил на нем свои знаменитые «неистовые меры» для немедленной подготовки революции. Согласно воспоминаниям участника съезда Ивана Якушкина, «меры» эти состояли в том, чтобы, во-первых, «завести тайную типографию или литографию, посредством которой можно было бы печатать разные статьи против правительства и потом рассылать по всей России», а во-вторых, «завести фабрику фальшивых ассигнаций, чрез что, по его мнению, тайное общество с первого раза приобрело бы огромные средства и вместе с тем подрывало бы кредит правительства».

Согласно же поданному императору доносу на Союз благоденствия, Орлов на Московском съезде «ручался за свою дивизию, требовал полномочия действовать по своему усмотрению; настаивал на учреждении невидимых братьев, которые бы составили центр и управляли всем; прочих предлагал разделить на языки (по народам: греческий, еврейский и проч.), которые бы как лучи сходились к центру и приносили дани, не ведая кому»; разговор шел также «о заведении типографии в лесах, даже делании там фальшивых ассигнаций, для доставления обществу потребных сумм». Услышав несогласие со своими «мерами», Орлов покинул съезд. Однако идея стать единоличным лидером будущей революции не покинула его. Убежденность в собственном лидерстве и вера в свое влияние на людей одушевляли Орлова всегда: и в тайном обществе, и вне его.

Согласно свидетельству мемуариста Филиппа Вигеля, приехав в Кишинев, к месту своей службы, Орлов «нанял три или четыре дома рядом и стал жить не как русский генерал, а как русский боярин. Прискорбно казалось не быть принятым в его доме, а чтобы являться в нем, надобно было более или менее разделять мнения хозяина. Домашний приятель, Павел Сергеевич Пущин (генерал-майор, командир бригады в дивизии Орлова. - О.К.), не имел никакого мнения, а приставал всегда к господствующему. Два демагога, два изувера, адъютант К.А. Охотников и майор В.Ф. Раевский ... с жаром витийствовали». «На беду, попался тут и Пушкин, которого сама судьба всегда совала в среду недовольных». Одним из посетителей кишиневского дома Орлова оказался Александр Ипсиланти.

Близкий к семье Ипсиланти современник событий, греческий историк И. Филимон рассказывал: «Находясь с Орловым в дружеских отношениях и будучи вполне уверенным в его либеральных чувствах, Ипсиланти откровенно объяснил ему, в чем заключались его цели относительно Греции, и усиленно добивался, чтобы тот со всеми войсками, которыми командовал, участвовал в переходе через Прут. Из этого определенно вытекало, что Ипсиланти посредством этого шага делал виновным либо императора перед султаном в нарушении договоров, либо Орлова перед императором в неподчинении. В результате последовало бы, в первом случае, объявление войны со стороны Турции, а во втором - объявление вне закона Орлова». Филимон считал, что соглашение между двумя генералами было достигнуто. При этом, когда Орлов выразил опасения, что его могут сместить, «Ипсиланти их рассеял, предложив, что он сам немедленно перейдет за Дунай с греками, Орлов же с русскими вступит в княжества как самостоятельный начальник. Но какой-то несчастный случай расстроил этот план.

На Орлова был написан донос, его тотчас же отстранили от командования авангардом и отправили в Петербург». В целом это свидетельство подтверждается и другими источниками, например, воспоминаниями Вигеля о том, что дом Орлова в Кишиневе «перед своим великим и неудачным предприятием» нередко посещал «русский генерал князь Александр Ипсиланти» со своими единомышленниками. Однако в частностях греческий историк явно ошибается. Так, например, приказ об отстранении Орлова от командования дивизией последовал через два года и три месяца после начала мятежа в княжествах. Причиной же этого отстранения послужили отнюдь не переговоры с Ипсиланти, а следственное дело майора Владимира Раевского, занимавшегося с ведома своего дивизионного начальника революционной агитацией в солдатской среде.

Вряд ли стоит разделять и уверенность Филимона в том, что Орлов был готов к самостоятельным действиям на территории княжеств. Опытный военный, он не мог не понимать, что для того, чтобы развернуть дивизию к походу, было необходимо немалое время, и приготовиться к вторжению в княжества в полной тайне от корпусного командира и армейского начальства было невозможно в принципе. Если же эти приготовления стали бы известны, то они привели бы к немедленной отставке Орлова задолго до того, как его войска начали бы переходить границу. Генерала, невзирая ни на какую популярность, ожидали бы арест и военный суд.

О том, что Орлов хотел помочь грекам, но не собирался без приказа входить в княжества, сам он, например, писал в частном письме: «Ежели бы 16-ю дивизию пустили на освобождение, это было бы не худо. У меня 16 тысяч человек под ружьем, 36 орудий и 6 полков казачьих. С этим можно пошутить». Вернее другое: и Орлов, и Ипсиланти были уверены, что император Александр поддержит восстание и отдаст 2-й армии приказ о вторжении в княжества. И тогда Орлов, командир пограничной дивизии, которая первой войдет в княжества, получит шанс проявить себя, возможно, даже и в каких-то самостоятельных действиях. И вернется в Россию «спасителем греков». При этом, конечно, значительно увеличивались его шансы стать руководителем революции в России.

Очевидно, во многом следствием этой договоренности стало письмо Ипсиланти к царю, написанное через два дня после перехода границы. В нем мятежный князь объяснял мотивы своего поступка и просил Александра I о военной помощи. Документы свидетельствуют: у Орлова и Ипсиланти был и некий «запасной вариант»: уговорить начальство 2-й армии войти в княжества не для поддержания «дела греков», а для защиты мирного населения от мести турок. По этому поводу Орлов переписывался с Киселевым; правда, впоследствии эта переписка была уничтожена. А Ипсиланти через своих гражданских сторонников в Молдавии и, в частности, через молдавского господаря, участника Этерии Михаила Суццо инспирировал обращение дворян и духовенства за помощью лично к Витгенштейну, минуя царя.

* * *

Начало выступления Ипсиланти застало официальные власти приграничных районов врасплох. Никакой положительной информации о событиях в Яссах у властей не было. Из России в Молдавию начался массовый исход этнических греков. В Бессарабии появились первые беженцы: молдаване и валахи, опасавшиеся мести турок. При этом было неясно, является ли «предприятие» князя его собственной инициативой, или он действовал по согласованию с императором Александром. Многие склонялись к тому, что сам генерал-майор никогда не решился бы на такую авантюру. «Определенно, что Россия со всем этим согласна и я очень боюсь, что скоро она официально примет участие во всей этой истории», - доносил австрийский агент в Одессе через четыре дня после перехода Ипсиланти границы.

Доходило до курьезов: новороссийский генерал-губернатор Ланжерон, как и все, не понимавший, что происходит, 24 февраля обратился с письмом к самому Ипсиланти. В письме он прямо спрашивал греческого мятежника о том, поддерживает ли его российский монарх и следует ли самому Ланжерону продолжать выдавать паспорта всем желающим присоединиться к восстанию. «Его Величеству императору обо всем известно и ваше превосходительство ничем не рискует, выдавая паспорта всем, кто желает присоединиться ко мне и возвратиться к себе на родину», - отвечал Ипсиланти. И Ланжерон, в целом сочувствовавший грекам, продолжил выдачу паспортов - о чем впоследствии очень пожалел.

Кажется, единственным, кто не потерял голову, оказался главнокомандующий 2-й армией генерал Витгенштейн. Никакой радости по поводу происходившего, а тем более сочувствия к Ипсиланти, он не испытывал, на обращение молдавских дворян и духовенства сначала никак не отреагировал и приказа армии придвинуться к границе не отдал. Витгенштейн решил не принимать никаких самостоятельных действий и дождаться решения вопроса «на высшем уровне» - чем вызвал раздражение горячо сочувствовавшего грекам Киселева. Однако и верховной российской власти, и властям местным - военным и гражданским - была нужна прежде всего достоверная информация о происходящем в княжествах. Только на основании достоверных сведений они могли принимать решения, от которых в итоге зависели судьбы войны и мира в Европе. И сбор этой информации был доверен подполковнику Павлу Пестелю.

В первой половине 1821 года Пестель действительно трижды ездил собирать сведения о событиях в Молдавии и Валахии, по итогам этих поездок он предоставлял своему начальству несколько обширных донесений и писем. Первая, самая важная для «дела греков» командировка Пестеля состоялась между 26 февраля и 8 марта 1821 года - то есть через несколько дней после начала «предприятия» Ипсиланти. Представленное Пестелем по итогам командировки донесение содержало первые более или менее достоверные сведения о происходивших в княжествах событиях. Донесение это, дошедшее до наших дней, позволяет судить о позиции руководителя Южного общества в «деле греков».

Подполковник собирал сведения в Кишиневе, опрашивая о деятельности Ипсиланти должностных лиц российских приграничных районов. Однако только официальным сбором информации он не ограничился. Опытный военный разведчик, он нелегально, «переодетым» перешел границу с Турцией, пробрался в Яссы, где встретился и поговорил с самим Ипсиланти, объехал окрестные города и - согласно некоторым сведениям - побывал даже в областях, пограничных с Турцией. Командировка эта была очень опасной: в случае разоблачения русский лазутчик, пойманный «без мундира» на чужой территории, не должен был ждать помощи от своего правительства. Он неминуемо был бы казнен турками. Можно с большой долей уверенности предположить, что предприятие Ипсиланти вызывало у Пестеля сочувствие и симпатию - и здесь его позиция мало чем отличалась от позиции Пушкина, Орлова или Киселева. Ипсиланти и Пестель были давно знакомы, в 1810-х годах они оба состояли в одной масонской ложе, Ипсиланти, как и Пестель, в прошлом служил в кавалергардах.

Есть свидетельства, что впоследствии в беседах с членами тайного общества Пестель «выхвалял» «упорное действие» греков «к восстановлению своего отечества». Однако никакие личные отношения и симпатии не нашли отражения в тексте донесения подполковника. Не нашли они отражения и в частном письме к Киселеву по итогам командировки. Тексты эти - блестящий образец официально-делового стиля эпохи 1820-х годов. Они поражают своей основательностью и в то же время лаконичностью. Какие бы то ни было выводы, а тем более рекомендации в адрес властей в них отсутствуют. На первый взгляд они - только лишь талантливое изложение собранных сведений. Однако подобраны и сгруппированы описываемые факты совершенно определенным образом.

В обоих документах акцент сделан отнюдь не на освободительной стороне деятельности вождей восставших. «Если существует 800 тысяч итальянских карбонариев, то, может быть, еще более существует греков, соединенных политическою целию... Сам Ипсиланти, я полагаю, только орудие в руках скрытой силы, которая употребила его имя точкою соединения», - пишет Пестель в письме Киселеву. В официальном донесении эта фраза отсутствует, однако сообщается, что российский генеральный консул в Валахии назвал «карбонарием» Тудора Владимиреску - «сторонника» Ипсиланти, который, воспользовавшись смутой в княжествах, убивал и грабил валашских бояр.

Конечно, слово «карбонарий» в данном контексте - метафора, обозначающая участника общеевропейского революционного заговора. Пестель передает содержание прокламации Владимиреску, подтверждающее именно революционный, а не освободительный характер его действий: «Он (Владимиреску. - О.К.) объясняет, что поступок его не имеет целию возмущение противу Порты, но одно только сопротивление злодеяниям валахских бояр и различных чиновников, употребляющих во зло свою власть». При этом в донесении подробно повествуется о жестоких расправах восставших греков с мирными турецкими обывателями. Пестель рассказывает, например, о том, как в городе Галац греки убивали турок, «которые все сбежались в дом начальника турецкой полиции. Греков было около 600 человек, а турок только 80. Битва продолжалась 4 часа и наконец все турки были истреблены. Греков же убито 12 человек, ранено 6. Дом, служивший туркам защитою, был во время перестрелки зажжен греками, от чего несколько соседних лавок и амбаров также соделались добычею пламени».

Подобным же образом происходило избиение турок греками в Яссах, а потом и во всей Молдавии, и «число таковых погибших простирается до 200 человек». Естественно, что подобные действия повстанческих отрядов вызвали панику среди обывателей, и прежде всего не поддерживавших Ипсиланти и боявшихся мести турок молдаван. Обыватели «пришли к нашей границе для перехода в Бессарабию, желая сим способом отвратить от себя бедствия, нераздельные с каждым возмущением», - пишет Пестель. Проблема беженцев стала, таким образом, весьма острой для России. Однако, если бы это донесение Пестеля состояло только из перечисления этих и подобных фактов, его в общем можно было бы принять за объективный, хотя и чуть-чуть тенденциозный отчет о командировке. Но заканчивается донесение небольшой информационно-аналитической частью.

Пестель поясняет, что он имеет в виду, называя Ипсиланти «орудием в руках скрытой силы». «Что же касается до возмущения греков и поступков Ипсилантия и Владимирески, то оные могут иметь самые важные последствия; ибо основаны на общем предначертании давно сделанном, зрело обдуманном и всю Грецию объемлющем. Я однако же за достоверность сведений, по сему предмету мною собранных, не ручаюсь положительным образом, хотя и имеют они вид самый основательный. Со времени последнего возмущения греков в Морее, столь неудачно для них кончившегося, составили они тайное политическое общество, которое началось в Вене особенным старанием грека Риги, потерявшего потом свою голову по повелению Порты. Сей ужасный пример не устрашил его сообщников. Их было тогда 40 человек.

Сие общество составило несколько отделений в Вене, Париже, Лондоне и других знаменитейших городах». «Всем обществом управляет тайная верховная управа, коея члены никому из прочих собратиев неизвестны. Само общество разделяется на две степени. Члены низшей именуются гражданами; члены второй правителями. Каждый правитель имеет право принимать в граждане. Сии граждане никого из членов общества не знают, кроме правителя, их принявшего. Сей же правитель никого не знает, кроме граждан, которых сам принял, и того другого правителя, коим он был принят. Из граждан же в правители поступают члены общества не иначе, как по предварительному разрешению верховной управы, которое доходит к гражданам посредством частных правителей, составляющих беспрерывную цепь от граждан до верховной управы».

«Ипсилантий показывал Суццо список сих правителей, коих число простирается до 200 тысяч человек. Каждый же из них имеет 4, 5 и даже 6 граждан. Из сего явствует, что политическое сие общество чрезвычайно многочисленно. Шесть месяцев тому назад был Ипсилантий избран верховною управою в ее полномочные и в главные начальники всех греческих войск. О сем избрании было все Общество извещено, а посредством оного и вся Греция. При нем же, равно как и при прочих начальниках, находятся советники, от верховной управы назначенные, с коими они должны совещаться и коих мнение обязаны они принимать во уважение». «Возмущение, ныне в Греции случившееся, есть произведение сего тайного общества, которое нашло, что теперешнее время соединяет все обстоятельства, могущие содействовать успеху их предприятия».

Пестель прав, когда пишет о неполной достоверности собранных им данных о структуре и действиях греческого общества. В частности, он смешивает две организации с одним названием. Этерия, к которой принадлежал Ипсиланти, не была продолжением одноименной организации, существовавшей, по некоторым сведениям, в Вене в 1790-х годах. Именно эта, венская Этерия и возникла «стараниями» греческого публициста-республиканца Ригаса Велестинлиса, впоследствии действительно казненного турками. Современная же Пестелю Этерия образовалась, как уже было сказано, в 1814 году в Одессе. Явно преувеличенными представляются и утверждения о всеевропейском характере греческого заговора.

* * *

8 марта 1821 года это донесение легло на стол Киселеву - активному стороннику военной помощи грекам. Видимо, начальник штаба некоторое время колебался, что с этой бумагой делать: отправлять ли ее «наверх» или нет. Только на следующий день, 9 марта, донесение Пестеля все же ушло в Лайбах, где император Александр I тогда находился, участвуя в конгрессе Священного союза. Для Александра сведения Пестеля оказались первым (не считая полученного несколькими днями ранее письма самого Ипсиланти) положительным известием о происходящем в Молдавии и Валахии. «Говорили, что когда государь прочитал это ясное изложение дела (донесение Пестеля. - О.К.) и передал Нессельроде, то сей последний будто бы просил государя назвать ему дипломата, который так красно, умно, верно сумел описать настоящее положение Греции и христиан на Востоке, и будто бы государь, улыбнувшись, сказал: “Не более и не менее как армейский полковник (Пестель в тот момент был подполковником. - О.К.). Да, вот какие у меня служат в армии полковники!”» - вспоминал Николай Лорер.

Вряд ли можно считать простой случайностью тот факт, что через пять дней после отправки этого донесения из Тульчина император написал Ипсиланти раздраженное письмо, в котором утверждал, что «подрывать устои Турецкой империи позорной и преступной акцией тайного общества» - «недостойно». «Россия, - писал император, - как она об этом заявляла и заявляет, имеет твердое намерение поддерживать постоянные отношения мира и дружбы» с Турцией. Сам генерал-майор, который «дал увлечь себя революционным духом, распространившимся в Европе», терял русское подданство, увольнялся со службы и лишался всех боевых наград. Кроме крушения надежд восставших на военную помощь Александра I это донесение имело и другие последствия. Главнокомандующий Витгенштейн наотрез отказался самостоятельно вводить войска в княжества. Из России был выслан попросивший политического убежища молдавский господарь Суццо, у которого турки вырезали всю семью.

Сам же Ипсиланти - бывший кавалергард, аристократ, генерал-майор, привыкший командовать обученными и беспрекословно подчиняющимися ему солдатами, - оказался предводителем народного бунта. При этом бунт происходил не в самой Греции, а на чужих территориях, у населения которых были веские причины относиться к грекам враждебно. Так, например, согласно сведениям, полученным в штабе 2-й армии в июне 1821 года, «Федор Владимиреско вошел в сношение с турками, которые обещались сделать его владетелем Валахии, если он будет противником Ипсилантия. По сему он издал прокламацию к народу, освобождающую оный от платежа податей, и пригласил всю чернь грабить имущество бояр и умерщвлять их... Туркам, прибывшим в Бухарест, доставлял он хлеб и скот, и, приведя в опустошение всю Валахию, принудив жителей удалиться, он лишил Ипсилантия способов долее в сей стране оставаться.

Видя вероломство Владимиреска и ожесточенный его поступками, Ипсилантий успел лишить его жизни, и фирман Порты, найденный по умерщвлении его, доказал, что действительно он был в сношении и назначался владетелем Валахии». Размер «грабительства» в княжествах к лету 1821 года действительно превысил все мыслимые пределы. И Ипсиланти, называвшему себя главнокомандующим греческим войском, пришлось решать такие вопросы, которые обычно входят в компетенцию атамана разбойничьей шайки. Казнь же Владимиреску привела к резкому падению авторитета бывшего генерал-майора, расколу и деморализации его отрядов.

Естественно, возникает вопрос о том, зачем Пестелю понадобилось представлять русско-греческое тайное общество отраслью всемирного революционного заговора. Ответ очевиден: если бы император Александр вступился за «дело греков», объявив войну Турции, он снова стал бы в глазах и России, и Европы царем-освободителем. Пестелю, готовившему революцию и убийство императора, это было не нужно. Декабрист не мог не понимать также, что если война в помощь революционной Греции все же начнется, то она сделает весьма призрачными надежды на революцию в России. Начав свою деятельность «по делам греков и турок» в чине подполковника Мариупольского гусарского полка, Пестель в марте 1820 года был переведен тем же чином в Смоленский драгунский полк, потеряв при этом должность адъютанта главнокомандующего.

В случае начала военных действий против турок максимум, на что он мог рассчитывать - это на должность командира эскадрона в Смоленском полку. На руководящие должности в штабе 2-й армии пришли бы другие люди, а следовательно, все, что ему с таким трудом удалось сделать для подготовки военного переворота в России, неминуемо рухнуло бы. Составляя донесение, подполковник спасал дело своей собственной жизни - свою тайную организацию. Однако на случай собственного прихода к власти Пестель оставлял за собой право на «маленькую победоносную войну» с турками, способную принести немалые политические дивиденды. Декабрист Александр Поджио показывал на следствии, что Пестель предполагал после прихода к власти «объявить войну Порте и восстановить Восточную республику в пользу греков».

Эта мера, по его мнению, была способна погасить недовольство десятилетней диктатурой Временного верховного правления. Справедливость показания Поджио подтвердил сам Пестель. Хранившийся в его бумагах и написанный им собственноручно документ «Царство Греческое» представлял собой проект послевоенного устройства европейской части Турции - под российским «покровительством». Неизвестно, знал ли Пестель о переговорах Ипсиланти с Михаилом Орловым. Однако после его донесения Орлову пришлось расстаться со своими честолюбивыми мечтаниями стать «спасителем греков» и единоличным лидером русской революции. Но и самому Пестелю его донесение обошлось очень дорого: укрепив его положение в армейском штабе, оно сильно «подмочило» репутацию организатора Южного общества.

* * *

Орлов занял по отношению к Пестелю непримиримую позицию. По долгу службы он и его единомышленники общались с Пестелем во время командировки и, конечно, сразу же узнали о содержании отправленной к царю бумаги. «Генерал Орлов со мною прекратил все сношения с 1821 года», - показывал Пестель на следствии. Естественно, что Кишиневская управа Союза благоденствия не вошла в состав вновь образованного Южного общества и продолжала действовать отдельно. Более того: можно с уверенностью говорить, что именно по инициативе Орлова секретное донесение Пестеля было предано гласности. Орлов благодаря своей должности одним из первых получил в руки копию этого донесения.

Сохранилось письмо командира 16-й дивизии к собственной невесте, Екатерине Николаевне Раевской, дочери прославленного генерала 1812 года Н. Н. Раевского. Письмо датировано 9 марта 1821 года. Уверяя невесту в «вечной любви», Орлов просит ее распространить в Киеве, а потом отправить в Москву записку «со всеми подробностями Валахского возмущения», в которой сведения изложены «день за день».

Очевидно, Екатерина Раевская хорошо справилась со своей задачей. Многие современники оказались в курсе содержания этого донесения. И уже 10 июня 1821 года князь Петр Волконский, начальник Главного штаба армии, раздраженно писал руководителю своей канцелярии: «Дошло до меня, что будто на сих днях в одном доме в Санкт-Петербурге видели и читали донесение подполковника Пестеля о греческом восстании, которое прислано к нам было от Киселева в Лайбах. Уведомите меня, где сии бумаги хранятся, на чьих руках и не давали ли по какому-либо случаю их читать. Кому именно, и кто именно давал оные. Я прошу вас, чтобы сего рода бумаг у нас никто не видал, и нужно бы для них иметь особый шкап за ключом, который должен быть только у вас одних, и вообще сделать, чтобы нашей канцелярии бумаг никто не видал, о чем строго подтвердить всем чиновникам, и чтобы даже не рассказывали об оных; потому что много охотников выведывать и потом разносить слухи с прибавлением».

В канцелярии Главного штаба было проведено внутреннее расследование, и подозрения пали на «журналиста 8-го класса» Птицына. Именно Птицын лично отвечал за хранение присланных из штаба 2-й армии документов о греческом восстании. Однако чиновник утверждал, что никому читать этих бумаг не давал, и истинных виновников утечки секретной информации так и не нашли. Текст же первого бессарабского донесения Пестеля разошелся по всей стране: с ним был знаком Николай Греч, в столичных архивах хранится множество копий этого документа. Подобную копию историки обнаружили даже в Казани.

Пестель пытался принять меры к тому, чтобы нейтрализовать последствия действий Орлова. В мае того же, 1821 года он активно участвовал в основании знаменитой кишиневской масонской ложи «Овидий». Обладавший высокой степенью шотландского мастера и правом создавать новые масонские мастерские, Пестель лично открыл работы этой ложи. Среди ее участников оказались близкие друзья и соратники Орлова: генерал Пущин и майор Раевский. Кроме того, в ее состав входил бывший молдавский господарь Михайл Суццо. С самого основания ложи ее действительным членом был и Пушкин. Очевидно, ложа «Овидий» была важна Пестелю именно как противовес тайной кишиневской организации Орлова. Однако дела службы требовали постоянных разъездов подполковника по Украине и Бессарабии; практически руководить ложей «Овидий» он не смог.

* * *

Вторая командировка Пестеля состоялась между 28 марта и 14 апреля, а третья - между 18 мая и началом июня 1821 года. Они проходили в иной, более благоприятной для сбора информации обстановке: нет никаких сведений, что подполковнику снова пришлось рисковать жизнью, переходя турецкую границу. Составленные же им по итогам второй и третьей командировок документы по характеру во многом противоположны первому донесению и первому письму. Написанные в тот момент, когда император Александр уже отказал в помощи Ипсиланти, когда поражение греческого мятежника было, в общем, предрешено, а вопрос немедленной войны с Османской империей оказался снят с повестки дня, эти документы содержат гораздо более сочувственные по отношению к грекам формулировки.

Кажется, что главная задача, которую пытался решить Пестель, составляя их, - это задача оправдаться перед Киселевым, а заодно и перед общественным мнением, за первое «антигреческое» донесение. Во втором донесении о «тайном обществе греков» упоминается вскользь, акцент делается лишь на том, что константинопольские лидеры Этерии предали Ипсиланти, спасая свои богатства. Подробно рассказывается о репрессиях турок против греков и мирного населения княжеств.

Утверждается, что, разуверившись в помощи России, молдавские бояре - которые «думают, по-видимому, гораздо более о своей корысти и собственной выгоде, нежели о благе общем», - решили искать покровительства и защиты у Австрии. Делается вывод о слабости государственного устройства Порты, а следовательно, и о невозможности для турецкого султана быстро собрать значительное войско для победы над восставшими. Пестель берет под защиту и Суццо, в первом донесении объявленного безусловным сторонником Ипсиланти. Со слов самого молдавского господаря сообщается, что он был «простым зрителем возмущения князя Ипсилантия».

В частном письме к Киселеву от 25 мая подполковник выражается еще определеннее: «Итак, глаза и ожидания всех обращены к России, которая во все времена и среди всех предшествующих событий всегда показывала себя твердой защитницей греков и доказала свое бескорыстие среди всех обстоятельств и особенно с блеском со времени 1812 года. Греки, получив урок в том неодобрении, которое Его Величество высказал по поводу поведения повстанцев, все же надеются увидеть прибытие русской армии не в помощь инсургентам и гетеристам, но для отмщения за поруганную религию. Алтари осквернены, договоры в презрении и самые священные и законные интересы Империи (России. - О.К.) не признаются и попираются. Греки и другие христианские подданные Порты возлагают свои надежды на ошибки турецкого правительства и от их последствий ожидают спасения».

Стиль этого письма уже не официально-деловой, а скорее возвышенно-публицистический. Автор его в данном случае выступает не как военный разведчик, а как обычный вольнодумец эпохи 1820-х годов, «либеральствующий» офицер. Стоит заметить, что в тот момент, когда это письмо писалось, регулярная турецкая армия уже входила в княжества - и Пестелю это было прекрасно известно. Менее чем через месяц турки разбили отряды бывшего российского генерал-майора. Сам Ипсиланти, спасая свою жизнь, был вынужден бежать в Австрию, где его тут же арестовали и посадили в тюрьму как государственного преступника. Большинство его сторонников были впоследствии казнены, а в Османской империи начался фактический геноцид по отношению к христианскому населению.

* * *

Именно на фоне бессарабских командировок подполковника Пестеля происходило его общение с сосланным в Кишинев Пушкиным. Они были знакомы давно - видимо, с начала 1810-х годов, когда Пушкин еще учился в Царскосельском лицее, а Пестель уже успел повоевать и был поручиком гвардейского Кавалергардского полка. По крайней мере, 17 мая 1814 года среди посетителей лицея зарегистрирован Иван Борисович Пестель «с фамилией», а в декабре 1815 года в лицей приезжал и Павел Пестель - уже без семьи.

9 апреля 1821 года в Кишиневе Пестель и Пушкин встретились как старые приятели. Комментируя эту встречу в своем дневнике, поэт пишет: «Утро провел с Пестелем; умный человек во всем смысле этого слова. Mon cœur est matérialiste, говорит он, mais ma raison s’y refuse*. Мы с ним имели разговор метафизический, политический, нравственный и проч. Он один из самых оригинальных умов, которых я знаю». Этот отзыв вполне доброжелателен: подполковник сумел заинтересовать поэта нестандартностью философских и политических суждений. Пушкин тогда еще не знал о содержании первого «антигреческого» донесения Пестеля.

Однако вскоре Пушкин - завсегдатай кишиневского дома Михаила Орлова и близкий друг семьи Раевских - получил в собственные руки копию этой бумаги. И хотя общение Пушкина с Пестелем на этом не прервалось, отношения между ними стали весьма напряженными. На одном из званых обедов между ними едва не произошло открытое столкновение. По воспоминаниям одного из присутствовавших на обеде, Ивана Липранди, «Пушкин, как бы не зная, что этот Пестель сын Иркутского губернатора (ошибка мемуариста, Иван Пестель был генерал-губернатором всей Сибири. - О.К.), спросил: “Не родня ли он сибирскому злодею?”». Пестель с трудом сдержал эмоции.

Впоследствии Пушкин резко изменит свое отношение к Ипсиланти и его восстанию. И напишет, что греческий мятежник «был лично храбр, но не имел свойств, нужных для той роли, за которую взялся так горячо и неосторожно. Он не умел сладить с людьми, которыми принужден был предводительствовать. Они не имели к нему ни уважения, ни доверенности». Но антипатия поэта к Пестелю все равно оказалась стойкой.

В записных книжках приятельницы поэта Александры Смирновой-Россет сохранилась любопытная запись, относящаяся к осени 1826 года - времени коронации Николая I, когда декабрист уже был казнен. Смирнова воспроизводит беседу только что вернувшегося из Михайловского и милостиво встреченного новым царем Пушкина с великим князем Константином Павловичем: «Говоря о Пестеле, великий князь сказал: “У него не было ни сердца, ни увлечения; это человек холодный, педант, резонер, умный, но парадоксальный и без установившихся принципов”. Искра (прозвище Пушкина. - О. К.) сказал, что он был возмущен рапортом Пестеля на счет этеристов, когда Дибич послал его в Скуляны. Он тогда выдал их. Великий князь ответил: “Вы видите, я имею основания говорить, что это был человек без твердых убеждений”».

*Сердцем я материалист, но мой разум этому противится (фр.).

Несмотря на то, что в тексте явная ошибка: генерал Дибич никакого отношения к командировкам Пестеля не имел, эта запись передает мнение Пушкина точно. Точность эта подтверждается дневниковым рассказом самого поэта в позднем, петербургском дневнике 1833 года: «Странная встреча: ко мне подошел мужчина лет 45 в усах и с проседью. Я узнал по лицу грека и принял его за одного из моих кишиневских приятелей. Это был Суццо, бывший Молдавский господарь. Он напомнил мне, что в 1821 году был я у него в Кишиневе вместе с Пестелем. Я рассказал ему, каким образом Пестель обманул его и предал Этерию - представя ее императору Александру отраслию карбонаризма. Суццо не мог скрыть ни своего удивления, ни досады».

Конечно, предать Этерию в полном значении этого слова Пестель не мог - поскольку сам в ней не состоял и обязательств перед Ипсиланти не имел. Однако в целом приведенные выше свидетельства хорошо отражают репутацию, которую подполковник - в результате своей разведывательной деятельности в Бессарабии - заслужил среди своих современников. После возвращения из «бессарабских командировок» Павел Пестель напишет отцу, что в армии его стали считать «шпионом графа Аракчеева». Иван Пестель, опытный интриган, уже потерявший к тому времени пост генерал-губернатора Сибири, в ответном письме успокаивал сына: «Это так подло, так низко, что надо быть лакейской душой, чтобы выдумать подобные низости».

На репутацию Павла Пестеля не могли повлиять даже последовавшие через несколько лет после его бессарабских командировок трагические события 1825 года. И даже вынесенный Пестелю смертный приговор не изгладил из памяти современников его позицию в «деле греков».

14

Глава 13. ГЕНЕРАЛ СИБИРСКИЙ: «ПЕСТЕЛЬ НАДЕЛАЛ ПО ПОЛКУ МНОГО НЕХОРОШЕГО»

На фоне «бессарабских командировок» происходила настойчивая борьба за назначение Пестеля командиром полка. Естественно, согласуясь с горячим желанием самого Пестеля, ее вели Витгенштейн и Киселев. Собственно, борьба за полк началась задолго до командировок, в ноябре 1819 года. В тот самый момент, когда Пестель вынужденно отошел на вторые позиции в штабе, предоставив первые Киселеву. Именно тогда для воплощения в жизнь плана переворота заговорщику стала необходима реальная военная сила, способная в решительный час заставить армейский штаб подчиниться его воле.

После же истории с донесением царю о действиях Ипсиланти Пестель потерял значительную долю своего влияния в среде «вольнодумцев». И получить полк стало для него вообще единственным шансом возглавить будущую революцию. Пестель был назначен полковым командиром ровно через два года после начала этой борьбы. Историки считали, что, добиваясь для Пестеля повышения, Витгенштейн и Киселев с трудом преодолели личную неприязнь к нему императора Александра.

Действительно, Александр I знал Пестеля лично и очень не любил. Возможно, эта «нелюбовь» была связана с громкой отставкой его отца, возможно, причина была в осведомленности Александра I о деятельности тайных обществ. Однако документы свидетельствуют, что царское недружелюбие не оказало решительно никакого влияния на карьеру Пестеля. Ничего жестокого или противозаконного по отношению к «витгенштейнову адъютанту» Александр не предпринимал.

Пестель был молод не только по возрасту, но и по числу лет, проведенных в службе, у него вовсе отсутствовал строевой командирский опыт - и это не давало ему формального права на занятие должности командира полка. Более того, постепенно отступая под натиском начальства 2-й армии, император все же дал Пестелю и чин, и полк, и сделал это в обход всех существующих правил. Документы позволяют восстановить хронологию событий, приведших в итоге к назначению Пестеля полковым командиром.

В ноябре 1819 года главнокомандующий Витгенштейн открывает кампанию по производству 26-летнего ротмистра Кавалергардского полка Павла Пестеля в следующий чин и получению им должности полкового командира. В гвардейских частях чины майора и подполковника отсутствовали - следовательно, следующим был для Пестеля чин полковника. Находясь в Петербурге, Витгенштейн пишет представление на своего адъютанта, адресованное начальнику Главного штаба князю Петру Волконскому.

Прося представить Пестеля в полковники «за отличие», главнокомандующий поясняет: «Отличался как в продолжение войны, так и после оной особенным усердием и способностями, при исполнении всех поручений, на него возложенных». Очевидно, тогда же состоялась личная встреча Витгенштейна с царем, и он просил назначить Пестеля «в полковые командиры кавалерийского полка». Предчувствуя отказ императора или уже зная об этом отказе, не дожидаясь формального ответа Волконского, Витгенштейн 2 декабря 1819 года подает новую просьбу: «Адъютанта моего, кавалергардского ротмистра Пестеля 1-го, прошу перевесть в Мариупольский гусарский полк подполковником с оставлением на время еще при мне».

Переходя из гвардии в армию, становясь подполковником, Пестель оказывался старшим офицером среди мариупольцев после полкового командира. И приобретал шанс когда-нибудь получить этот полк под свою команду. 5 декабря 1819 года Волконский сообщает Витгенштейну о том, что «высочайшего соизволения» на производство и назначение Пестеля «не последовало». Витгенштейну объясняется, что «в Кавалергардском полку находится шесть человек ротмистров, которые старее его, Пестеля». Имелось в виду старшинство не по возрасту, а по «числу лет, проведенных в настоящем чине»: шесть офицеров-кавалергардов имели вполне законное право стать армейскими подполковниками раньше Пестеля.

6 декабря 1819 года Александр все же дает свое «соизволение» на перевод Пестеля из Кавалергардского в Мариупольский гусарский полк с чином подполковника и подписывает соответствующий приказ по армии. 4 марта 1820 года вернувшемуся из Петербурга в Тульчин Витгенштейну отправляется извещение о том, что «государь император повелеть соизволил» «подполковнику Пестелю считать старшинство свое наравне с ротмистрами Кавалергардского полка». Возражение царя о «служебном превосходстве» над Пестелем шести ротмистров-кавалергардов снимается им же самим. Очевидно, из уважения к Витгенштейну. После этого хлопоты о производстве Пестеля несколько утихают - до конца 1820 года.

15 декабря 1820 года Витгенштейн снова пишет на имя Волконского представление на Пестеля: «Адъютанта моего, в недавнем времени переведенного в Мариупольский гусарский полк подполковника Пестеля» назначить командиром Томского пехотного полка вместо отправившегося в отпуск «для излечения ран» полковника Назимова. 29 января 1821 года Волконский, находившийся тогда вместе с Александром I на конгрессе в Лайбахе, отвечает от имени императора отказом: «Его величество, приемля в соображение, что господин Пестель находился в пехоте в весьма малых чинах, а с того времени и доныне состоит в должности адъютанта, и, вероятно, не мог узнать хорошо службы пехотной, высочайше отозваться соизволил, что по мнению его величества надлежало бы подполковнику Пестелю определиться наперед в полк к старшему, ежели он со временем желает быть командиром полка».

17 февраля 1821 года обиженный Витгенштейн посылает Волконскому письмо, в котором сквозь обычные обороты канцелярской речи той эпохи скользят неподдельные ноты разочарования и гнева: «На отношение вашего сиятельства касательно назначения подполковника Пестеля командиром Томского пехотного полка честь имею ответствовать, что я никогда бы сего представления не сделал, если бы не был совершенно уверен в том, что подполковник Пестель способен командовать полком самым отличным образом, особенно теперь, когда он при учебном баталионе находился с самого сформирования оного.

Но так как его величеству угодно, чтобы он предварительно определился в полк к старшему, то и объявил я ему о сем высочайшем отзыве, вследствие чего, согласно его желанию, и представляю о переводе его из Мариупольского гусарского полка в Смоленский драгунский, прося при том ваше сиятельство доложить Государю Императору, что когда будет его величеству угодно назначить со временем Пестеля в какую-либо должность, то я ручаюся, что он всегда оправдает доверенность начальства и нынешнее мое о нем ходатайство». 20 марта 1821 года следует высочайший приказ о переводе Пестеля в Смоленский драгунский полк, в котором он опять же становится старшим среди офицеров после полкового командира. Правда, в Смоленский полк он так и не прибывает: уезжает собирать сведения о восстании в Греции.

В начале мая 1821 года эстафету просьб за Пестеля у Витгенштейна принимает Киселев. При личной встрече в Сло- ниме с императором Александром, возвращающимся из Лайбаха, начальник штаба просил за Пестеля, мотивируя свою просьбу успешными «бессарабскими командировками» подполковника. Очевидно, ему удается добиться принципиального согласия императора. 17 мая 1821 года следует устное «высочайшее повеление» назначить Пестеля командиром Вятского пехотного полка, а командовавшему полком полковнику Кромину приказано «состоять по армии». 19 мая 1821 года князь Волконский отправляет соответствующий документ на имя главнокомандующего Витгенштейна.

23 мая 1821 года Киселев, очевидно, выполняя волю императора, составляет собственноручную записку о «достоинствах» кандидата в полковые командиры: «Подполковник Пестель, имея от меня многократно поручения, до службы относящиеся, с отличием всегда исполнял оные. В недавнее время три раза был посылаем в Турецкую границу и в полной мере оправдал сделанное ему доверие. Я полагаю справедливым пожаловать наградою чиновника сего. Считая старшинством по Кавалергардскому полку, производство его не отдалено - а потому ускорить несколько оное можно, его назначив командиром Вятского полка. Фронтовую пехотную службу он знает твердо, и я осмеливаюсь ручаться за исправность полка, ему вверенного».

30 мая 1821 года на подпись императору подносится Высочайший приказ о производстве Пестеля. Однако, согласно документам, «артикул о нем вымаран и отмечено карандашом повременить». 2 июня 1821 года Закревский официально сообщает Киселеву: «При подношении приказа по разным предметам на высочайшее утверждение артикул об обоих г.г. Пестеле и Кромине уничтожен и поведено о сем повременить». Казалось бы, все усилия Витгенштейна и Киселева пропали даром. Однако именно в этот момент в игру вступает сам Пестель - довольствовавшийся до того лишь ролью «стороннего наблюдателя» во всей этой истории.

Командир Вятского пехотного полка полковник Павел Кромин, как и Пестель, окончил Пажеский корпус, а значит, обладал свойственными практически всем выпускникам честолюбием и упрямством. Он принял этот полк под свою команду в начале 1821 года. По авторитетному свидетельству военного историка Л. Плестерера, Вятский полк был дан ему «на исправление, ввиду худого его состояния. Булгарский (командир полка до Кромина. - О.К.) не сумел искоренить из него те злоупотребления и ту распущенность, которые были последствием десятилетнего пребывания полка в походах». Однако, как свидетельствует тот же Плестерер, «задача эта оказалась не по силам и Кромину».

Вообще, Кромин имел во 2-й армии дурную репутацию. Комментируя его назначение в полковые командиры, Киселев писал Закревскому: «Зачем дали [полк] Кромину, которого нигде иметь не желали?» Кромин, однако, имел весьма высоких покровителей: в 1810-1815 годах он служил адъютантом у московского генерал-губернатора Ростопчина и у военного министра Барклая де Толли, его поддерживали и Закревский, и князь Петр Волконский. И даже сам император в общем благоволил Кромину: Александр I был «восприемником» детей полковника «от купели».

Для Пестеля и стоявшего за его спиной армейского начальства Кромин был очень сильным противником. Как показали события мая 1821 года, симпатия к Кромину перевесила в сознании императора симпатию к «личному другу» Киселеву. Стало ясно, что просто так государь Кромина не снимет и Вятский полк Пестелю не отдаст. Единственно возможным способом удаления командира вятцев была его серьезная компрометация в глазах императора. Документы дают возможность предположить: Пестель и Киселев сумели скомпрометировать Кромина. И именно это обстоятельство привело к назначению Пестеля командиром Вятского полка.

3 июня 1821 года, на следующий день после составления официального извещения о нежелании государя сместить Кромина, князь Волконский отправляет командиру 4-го пехотного корпуса со штабом в Киеве, генералу от кавалерии Николаю Раевскому секретное предписание. Содержание его было следующим: «Дошло до сведения государя императора, что командир Вятского пехотного полка полковник Кромин во время проезда через Киев к своему полку вел себя в сем городе неприлично не только званию полкового командира, но и офицера и имел какую-то историю по карточной игре. А потому его величество и поручает вашему высокопревосходительству о таковом предосудительном поступке Кромина сделать строжайшее и подробное исследование. Монаршую волю сию имея честь сообщить вашему высокопревосходительству к надлежащему истолкованию, покорнейше прошу по окончании оного исследования не оставить меня уведомлением для доклада его величеству».

Раевский начал расследование, в ходе которого выяснилось, что «история» с Кроминым действительно имела место в январе 1821 года, когда полковник только еще получил назначение к вятцам и ехал к новому месту службы через Киев. Выяснилось также, что дело было не в карточной игре. Кромин взял в долг у некоего отставного титулярного советника Щиткова 750 рублей, потом не захотел их отдавать, и в результате произошла банальная драка. В ходе драки Щитков первый «ударил его, Кромина», а полковник, «ухватив Щиткова за грудь», бил его «кулаком по носу, так что от ударов показалась кровь». Однако «выяснение отношений» все же закончилось миром: «напоследок они оба дали один другому руки».

Вполне закономерен вопрос о том, каким образом известие об этой «истории» «дошло до сведения» императора. Естественно, что ни Кромин, ни Щитков не были заинтересованы в том, чтобы это дело получило огласку, и никуда друг на друга не жаловались. Свидетелями драки были еще четыре человека: трое крепостных и отставной солдат Иркутского гусарского полка Николай Маевский, находившийся у Кромина «в услужении». Понятно, что эти свидетели не могли напрямую поделиться увиденным с Александром I. Ни участники, ни свидетели этой истории не могли дать о ней знать и графу Витгенштейну, вдруг оказавшемуся «партикулярно» в курсе дела.

Однако из материалов следствия выясняется любопытная подробность: вскоре после «истории» отставной солдат Маевский перешел от Кромина «в услужение» к генерал- майору Михаилу Орлову. Орлов же, общавшийся с Пестелем в ходе его бессарабских «командировок» и до 1822 года переписывавшийся с Киселевым, - единственный, кто был способен сообщить им компрометирующие Кромина сведения. В том, что и Пестель, и Киселев были вполне в курсе всей этой истории и, более того, знали о существовании специального «доклада» императору о поведении командира Вятского полка, сомнений быть не может. Этот «доклад» как самая вероятная причина снятия Кромина с должности упоминается в письме Пестеля к Киселеву, датированном концом 1821 года. Безусловно, именно они ввели в курс дела графа Витгенштейна.

Более того, в июне 1821 года, во время летних лагерей, Киселев поставил в известность о существовании «доклада» и самого Кромина, присовокупив при том, что на его место уже назначен другой человек. Логично предположить, что «доклад» был составлен если не лично Пестелем и Киселевым, то по крайней мере с их ведома и одобрения. При этом бумага давно была отослана «наверх», в царское окружение. Видимо, до поры этот документ придерживали, надеясь на успех личной беседы Киселева с императором и пытаясь не прибегать к крайним мерам. И только после того, как император «повременил» с заменой Кромина на Пестеля, «докладу» был дан ход.

Однако Александр I согласился на замену Кромина далеко не сразу. В Петербурге материалы расследования Раевского были получены в середине августа 1821 года. Судьба Кромина была уже предрешена, однако государь опять решил «повременить» и не отдал приказ о его снятии. 4 октября 1821 года Волконский направляет Витгенштейну отношение, в котором по результатам «исследования» Раевского излагает суть «происшествия» с Кроминым. «Его императорское величество высочайше повелеть соизволил обстоятельство сие представить рассмотрению вашего сиятельства», - пишет он. 28 октября 1821 года Витгенштейн отвечает на отношение Волконского.

Стараясь ускорить замену Кромина Пестелем, он не без некоторого злорадства сообщает: «Долгом почитаю сказать, что хотя партикулярные слухи и дошли до меня о сем происшествии, но как господин Кромин высочайше назначен был командиром полка в то время, когда представляем был другой, то и оставил я оные без дальнейшего исследования. Не взирая на сие, всегдашнее мнение мое было, что офицеру не токмо помрачившему звание свое подобным ему поступком, но даже впавшему в некоторые сомнения по поводу оного, не свойственно и вместе неосторожно поручать какую-либо часть в управление, а тем паче еще полк; ибо нигде дух и свойство начальника не имеет столь сильного и прямого влияния на подчиненных, как в занятии сей должности.

Излагая таковое понятие мое о сем предмете, я почитаю весьма полезным без всякого дальнейшего исследования удалить полковника Кромина от командования полком, и если угодно будет его императорскому величеству, то уже по исполнении сего произвести исследования законным порядком, которое, впрочем, не полагаю особенно нужным, ибо гласность сего происшествия может быть предосудительна и обидна вообще для звания и места, им ныне занимаемого». В делах штаба 2-й армии сохранился черновик этого отношения Витгенштейна к Волконскому, написанный почерком Пестеля. Именно этот документ и решил наконец дело в его пользу. 1 ноября 1821 года Пестель произведен в полковники. 15 ноября 1821 года Пестель получает под свою команду Вятский пехотный полк.

17 ноября 1821 года Волконский извещает Витгенштейна о том, что император «высочайше повелеть соизволил: во уважение засвидетельствования вашего об отличной службе и способностях Смоленского драгунского полка полковника Пестеля, назначить его полковым командиром Вятского пехотного полка на место Кромина, а сего отчислить по армии, случившееся же с ним происшествие в Киеве исследовать непременно законным образом во всей подробности».

9 декабря 1821 года Киселев составляет последнее во всей этой истории отношение к Волконскому: «За производство и назначение Пестеля благодарю ваше сиятельство и уверяю, что государь в нем будет иметь офицера хорошего и усердного». Так 28-летний Павел Пестель «не в срок» становится полковником и полковым командиром. Следствие же по делу Кромина тянулось долго: в 1826 году он, как офицер, «подвергшийся преступлению», был в административном порядке сослан в действующую армию на Кавказ.

* * *

Размышляя о Пестеле - полковом командире, дореволюционные историки называли его «негодяем» и «изувером- доктринером», «запарывавшим своих солдат». Эта оценка восходит к показаниям капитана Вятского полка, доносчика Аркадия Майбороды: «Полковник Пестель то ласкал рядовых, то вдруг, когда ожидали покойного императора в армию, подвергал их жестоким и, вероятно, незаслуженным наказаниям. “Пусть думают, - говорил, - что не мы, а высшее начальство и сам государь причиною излишней строгости”». Но знакомство с полковыми документами подобный взгляд на Пестеля опровергает. В отношении солдат он вовсе не был «изувером-докгринером». «Телесное наказание должно быть употреблено в одних случаях самой крайности, гласил его приказ по полку, отданный 7 октября 1822 года, - когда все прочие средства истощены и оказались истинно совершенно недостаточными. За непонятливость наказывать есть грех и безрассудность. Ленивый же и упрямый пеняет на себя одного, если побоям подлежать будет».

Однако, как явствует из этого же текста, и филантропом в отношении солдат Пестель не был тоже. Безусловный противник всякой агитации среди нижних чинов, он считал, что «солдат всегда должен быть безгласен и совершенно безгласен, исключая того случая, когда на инспекторском смотре его начальники опрашивают о претензиях». В отношении солдат он был очень строгим - но в то же время и справедливым начальником. Солдат, по его мнению, должен следовать за своим командиром беспрекословно, не спрашивая, зачем и куда его ведут, - и палки в Вятском полку призваны были создать атмосферу безусловного подчинения приказам командира.

Использование палок, никак не связанное с «высочайшими» смотрами, подкреплялось и целым рядом других дисциплинарных мер. Так, первое, что сделал Пестель, приняв полк, - он перетасовал солдат в ротах и батальонах: «все должностные нижние чины, мало-мальски не удовлетворявшие своему назначению, были смещены и заменены другими, более подходящими. Последовали... и переводы нижних чинов; многие неспособные и малоумеющие были переведены во 2-й батальон (резервный. - О.К.), из которого в 1-й и 3-й батальоны переводились хорошие по фронту нижние чины» - и такие переводы впоследствии практиковались неоднократно.

Перетасовка солдат преследовала не столько фрунтовые, сколько дисциплинарные цели: таким образом рвались старые связи, солдаты оказывались в новом для себя коллективе, под начальством нового офицера. Приказом по полку были созданы специальные сыскные команды - для поиска многочисленных дезертиров. Поощрял полковник и доносительство: за поимку каждого беглеца была назначена награда в один рубль. Кроме того, Пестель велел отослать от полка всех женщин, состоящих в незаконной связи с нижними чинами, - видимо, их присутствие казалось командиру важным фактором расстройства дисциплины.

Для того чтобы полк был готов участвовать в будущей революции, солдаты должны были быть хорошо обучены военному делу. Вятский же полк до Пестеля считался одним из самых слабых во всей армии по строевой выучке. Поэтому очень много сил Пестель отдал «шагистике»: его приказы по полку полны замечаний о порядке стрельбы и построении ротных шеренг, состоянии амуниции и обучении музыкантов.

В своем стремлении довести полк до желаемого совершенства командир вятцев брал уроки у командира 17-й пехотной дивизии генерал-лейтенанта Сергея Желтухина - известного всей армии фрунтовика и палочника, изобретателя учебного «желтухинского» шага. Генерал по просьбе полковника лично осматривал полк. Судя по сохранившейся переписке Пестеля с Желтухиным, командир полка был действительно благодарен генералу за помощь. И Пестель оказался талантливым учеником Желтухина.

Впоследствии, узнав об аресте Пестеля, перепуганный Желтухин проявил чудеса распорядительности. Он, в частности, провел фантастическое по своей глупости «следственное действие»: повальный обыск у офицеров и солдат своей дивизии. Очевидно, до генерала дошли слухи о поисках «Русской Правды» - при обыске искали «какую-то книжку». В результате корпусный командир Сабанеев вообще отстранил Желтухина от производства следствия в его дивизии - по «нескромности, мстительному и недоверчивому характеру» генерал-лейтенанта. Сабанеев резонно рассудил, что «подобное поручение человеку его свойств сделается всем известным» и заговорщики наверняка примут меры к уничтожению компрометирующих документов.

«Фрунтовые» усилия Пестеля не пропали даром. В октябре 1823 года на Высочайшем смотре 2-й армии Вятский полк оказался одним из лучших - и его командир получил от императора три тысячи десятин земли. В Вятском полку не было ни одного ротного командира, который бы не соглашался с дисциплинарными мерами полковника, отказывался бить своих солдат. Особой жестокостью отличался командовавший 6-й мушкетерской ротой капитан Урбанский.

В начале 1826 года солдат этой роты Павел Игнатьев принес жалобу на Урбанского за то, что во время ротного учения «за сбитие с ноги» капитан приказал унтер-офицеру Васильеву бить его палками. «А сей, взявши палки, хотел только бить, - то капитан Урбанский, увидевши, тотчас подбежал к нему, спросил, зачем тонкие палки, и, вырвав оные ему из рук, заставил других унтер-офицеров бить его оными, после того приказал ломать таковые из плетня унтер-офицерам Ткаченку и Ермолаеву». Вырванными из плетня палками рядовой получил 500 ударов.

По итогам следствия капитану Урбанскому было предложено оставить службу. Вообще, отношения Пестеля с офицерами Вятского полка немногим отличались от его взаимоотношений с солдатами - с той только разницей, что офицеров он, конечно, не бил. Так же, как и нижних чинов, Пестель постоянно перетасовывал ротных командиров. К концу 1825 года в ротах вообще не осталось ни одного «своего» командира: большинство из них были переведены в другие полки или вовсе оказались в отставке, а на их место были приглашены новые. К подбору кадров Пестель подходил очень серьезно: каждый офицер, служивший в полку, должен был быть обязан своей карьерой лично ему.

Конечно, такая политика многим из подчиненных Пестеля не нравилась. Но командир не принимал никаких советов от офицеров: протестовавшие становились первыми кандидатами на удаление из полка. Так, например, произошло с майором Гноевым - видимо, в 1822-1823 годах именно он возглавлял офицерскую оппозицию новому командиру. Путем настойчивых просьб, адресованных Киселеву, Пестель добился своего: в марте 1823 года майор Гноевой был переведен в другой полк. Другие офицеры, державшие его сторону, получили отставку - и этим обстоятельством полковник остался очень доволен. Пестеля смущало только то, что «оставшихся больше, чем следовало бы». «Я желал бы нового массового увольнения», - признавался он в письме к Киселеву.

Переведенный в 1824 году в Вятский полк член тайного общества майор Николай Лорер был очень удивлен теми порядками, которые он там застал. Будучи личным секретарем Пестеля по делам общества, он мог позволить себе критику в адрес своего патрона и не стеснялся открыто не соглашаться с пестелевской «системой командования полком». Он утверждал, что солдаты «не знают и не любят» командира, а офицеры просто боятся его. Судя по мемуарам Лорера, Пестель не рассердился на честного майора: его слова он просто пропустил мимо ушей. Конечно, полковник прекрасно знал, что действительность была вовсе не таковой, как ее представлял себе мало искушенный в делах военного управления Лорер.

Атмосфера безусловного подчинения и личной зависимости подчиненных от командира сделала свое дело: Вятский полк к концу 1825 года представлял собой прекрасно обученную, сплоченную вокруг командира войсковую единицу. Пестель рассчитывал на свой полк в качестве ударной силы будущей революции - именно вятцы должны были прийти в Тульчин, арестовать главную квартиру 2-й армии и тем дать сигнал к восстанию. Надежды Пестеля на свою команду были вполне обоснованными. Несмотря на крайнюю жесткость командира в отношениях с подчиненными, в полку его все же любили и готовы были пойти за ним куда угодно. Пестель был для солдат хорошим начальником, суровым, но справедливым.

* * *

После казни Пестеля Высшая полиция 2-й армии установила за Вятским полком наблюдение. И секретные агенты доносили по начальству о том, что «все нижние чины и офицеры непременно жалеют Пестеля, бывшего их командира, говоря, что им хорошо с ним было, да и еще чего-то лучшего ожидали, и только стоит вспомнить кому из военных Пестеля, то вдруг всякий со вздохом тяжким и слезами отвечает, что такого командира не было и не будет». Солдаты передавали друг другу слова любимого командира, якобы сказанные им перед смертью, «что он, Пестель, что посеял, то и взойти должно, и взойдет впоследствии непременно».

Правда, о том, что же собирался их командир «посеять» и что впоследствии должно «взойти», у солдат были весьма смутные представления. Многие из них, например, были уверены, что полковник собирался с их помощью «резать» окрестных «жидов». «Один рядовой говорил: “ежели бы был с нами Пестель, то мы бы всех евреев вырезали”. То же говорили еврею Ицку четыре рядовые 1 гренадерской роты, при возвращении с караула из Каменец-Подольска», - сообщали агенты.

Самый известный пример личной преданности нижних чинов к Пестелю - история его денщика, рядового Вятского полка Степана Савченко. От него следователи пытались добиться сведений о круге конспиративных знакомств полковника, о том, какие разговоры велись в квартире Пестеля, где и кем спрятаны его «тайные бумаги». Денщика допрашивали в Тульчине, а потом отослали в Петербург, в ведение Следственной комиссии, и заключили в Петропавловскую крепость. Но закованный в кандалы Савченко в показаниях просто перечислял известных ему офицеров - которые «ходили» к Пестелю по долгу службы. Он утверждал, что, узнав о смерти императора, командир полка «едва ли мог дышать от скорби».

Савченко давал показания и о том, что незадолго до ареста Пестель в кругу своих друзей сожалел «о смерти покойного государя» и пил «за здоровье императора Константина Павловича». Зная и имена тех, кто прятал бумаги Пестеля, и место, куда ее должны были спрятать, денщик, несмотря на «расспросы и внушения», «отрекался неведением и прибыл в совершенном запирательстве». Впоследствии Степана Савченко перевели на службу в один из полков Кавказского корпуса.

Остались верны уличенному в «преступных намерениях» командиру и офицеры Вятского полка. Ярчайший пример тому - следствие по делу об офицерской дуэли, которое велось при полку с 1825 по 1828 год. В марте 1825 года, еще при Пестеле, подпоручик Вятского полка Григорьев убил на дуэли поручика того же полка Скибицкого. Полковой командир тут же подал начальству рапорт о случившемся, было наряжено следствие. Руководил следствием полковник Леман - командир Пермского пехотного полка, участник заговора и приятель Пестеля.

Расследование было долгим: Григорьев всячески изворачивался, желая преуменьшить свою вину. Офицеры - секунданты и свидетели дуэли - тоже не желали подводить сослуживца и давали уклончивые показания. В апреле 1826 года, когда стало ясно, что Пестель будет осужден, и осужден сурово, Григорьев заявил, что драться со Скибицким его заставил бывший полковой командир. Пестель, узнав о ссоре двух офицеров, якобы сказал подпоручику: «Ежели ты не разделаешься благовидною манерой и не окончишь всего до 6 часов, то я тебя тогда своим пистолетом в лоб».

По словам Григорьева, полковник Леман, связанный с Пестелем «отношениями» по тайному обществу, специально не давал ему возможности рассказать на следствии правду. Однако офицеры-свидетели, узнав о поведении подпоручика, перестали его защищать - и «за присягою объявили все противное показанию Григорьева и к его обвинению». В частности, они стали настаивать на том, что в дуэли виноват именно Григорьев, нанесший Скибицкому оскорбление, ударив его по лицу, а бывший полковой командир тут совершенно ни при чем. В результате подпоручик Григорьев был разжалован в солдаты и сослан на Кавказ.

В декабре 1825 года, исполняя приказ арестовать Пестеля, начальство 2-й армии не решилось сделать это непосредственно в Линцах - месте квартирования полкового штаба. И эта нерешительность в данном случае вполне обоснована. Командира надо было изолировать от преданных ему подчиненных, в противном случае попытка его ареста могла закончиться самым непредсказуемым образом.

Из мемуаров Лорера известно, что опасность выхода полка из повиновения понимал сам главнокомандующий Витгенштейн. Пестель был вызван в армейский штаб в Тульчин и именно там 13 декабря 1825 года взят под стражу. После ареста Пестеля его подчиненных стали спешно переводить в другие полки. Однако перевести всех и сразу было невозможно. И когда новый командир вятцев, подполковник Ефим Толпыго, попытался вытравить в полку «дух Пестеля», то против него сразу же сложилась объединенная солдатско-офицерская оппозиция.

«Все вообще офицеры и нижние чины ужасно не терпят нового командира, - доносил правительственный агент, - ругают его за глаза, называя глупым, дураком, грубияном и иными словами». А штабс-капитан Горлов не стеснялся даже вслух говорить о том, что «прежде из него (то есть подполковника Толпыго. - О.К.) душа выйдет, нежели из нас дух Пестеля». В конце 1826 года подполковник Толпыго умер. Причина его смерти была банальной: запущенное рожистое воспаление ноги, переросшее в гангрену. Однако солдаты и офицеры были уверены, что новый командир был убит оставшимися на свободе союзниками Пестеля - по этому поводу даже производилось особое расследование.

* * *

Историки до сих пор должным образом не поставили и, соответственно, не исследовали вопрос о финансировании деятельности тайного общества. Между тем многие свидетельства - и в том числе показания заговорщиков - повествуют о том, что этот вопрос был одним из ключевых во все годы существования тайных обществ. Заговорщики хорошо понимали, что бесплатно революцию в стране произвести невозможно. О том же, из каких средств ее оплачивать, декабристы стали размышлять задолго до 1825 года, еще со времен Союза благоденствия.

Пестель в начале 1820-х годов призывал участников общества платить ежегодные взносы в зависимости от уровня достатка. Однако подавляющее большинство членов Тульчинской управы Союза жили только лишь на жалованье. Затея Пестеля провалилась. На Московском съезде 1821 года предприимчивый Михаил Орлов предлагал завести фальшивомонетный станок. Идея эта была с негодованием отвергнута. В Северном обществе разговоры о необходимости собирать деньги воплотились в практические действия.

Стараниями Сергея Трубецкого у общества появилась касса, составленная из «посильных» взносов участников организации. Впоследствии Рылеев показывал: «Скоро по вступлении моем в общество мне объявлено было, что каждый член оного по возможности обязан каждогодно вносить в кассу общества несколько денег. Я тогда же внес за себя кажется 500 рублей, да за Александра Бестужева 200 рублей; Трубецкой их принял от меня на квартире Митькова. Когда же по назначении меня в Думу (в конце 1824 года. - О.К.) я спросил Никиту Муравьева и Оболенского, где касса общества и как она велика, то они мне отвечали, что она у Трубецкого и, кажется, им истрачена».

По признанию Евгения Оболенского, эта сумма составляла около 10 тысяч рублей. Однако Трубецкой, как и многие другие северяне, был человеком очень богатым: тратить эту сумму у него не было никакой необходимости. На следствии он признал, что хранил у себя общественные деньги; правда, по его подсчетам, касса общества насчитывала 5 тысяч рублей. Конечно, для финансирования войск этих денег было явно недостаточно, но на подкуп мелких чиновников ее вполне могло хватить.

В Южном обществе, судя по показаниям его участников, подобной кассы не было. Но и южные конспираторы размышляли над финансовой стороной будущего революционного похода. Так, Сергей Муравьев-Апостол передал на следствии разговор подпоручика Полтавского полка Бестужева-Рюмина со своим командиром Василием Тизенгаузеном. Речь шла о том, что «решительные действия» необходимо начинать летом 1826 года. Тизенгаузен был уверен, что «идти без денег - это восстанавливать против себя народ». Как-то он спросил у Бестужева: «В случае действия и движения на Москву где возьмем деньги для продовольствования войск?» Бестужев отвечал: «В казначействах их довольно».

«Полковник Тизенгаузен возразил, что он никогда не согласится на употребление таковое денег, не принадлежащих обществу. На что Бестужев отвечал, что если ждать, пока общество соберет довольно денег, чтобы содержать оными войска, то действия никогда не начнутся, что в казначействах деньги народные, что мы действуем в его пользу и что, следственно, деньги сии могут быть употреблены без зазрения совести». Тизенгаузен, не соглашаясь с подпоручиком, предложил иной путь: чтобы «каждый член продал все, что имеет, и отдал деньги для употребления по надобностям общества». «Я же для такого благого дела, каково освобождение отечества, пожертвую всем, что имею, ежели бы и до того дошло, чтоб продавать женины платья», - сказал он.

Впрочем, этот жаркий спор так ничем и не кончился: Васильковская управа, в которой числился Тизенгаузен, не предприняла никаких реальных шагов в деле финансовой подготовки переворота. Пестель же, в отличие от Сергея Муравьева, Бестужева-Рюмина и Тизенгаузена, предпочитал в данном случае не рассуждать, а реально заниматься приобретением денег для «общего дела». Поскольку южный лидер был беден и жил на жалованье, основным источником финансирования своего дела он избрал именно полковые - казенные и артельные - суммы.

Прежде чем углубиться в махинации с полковыми деньгами, Пестель попытался получить нужную ему сумму относительно безопасным путем: он потребовал деньги от своего предшественника по командованию полком. Первое, что сделал Пестель, приняв полк, - он обвинил полковника Кромина в финансовой нечистоплотности. «Кромин за весь этот год только ограбил полк, - писал он Киселеву сразу же после вступления в должность. - Он положил себе в карман более 30 000 рублей и ничего не сделал, решительно ничего».

Это утверждение Пестеля дало повод нескольким поколениям историков рассуждать о том, что, приняв команду над вятцами, лидер заговора обнаружил в полку «вопиющие беззакония». Однако документы подобную точку зрения опровергают. Кромин не был растратчиком - по крайней мере в таких размерах, о которых Пестель сообщал Киселеву. Для окончания счетов со своим предшественником Пестель потребовал посредников - и главным из них, по его мнению, должен был стать командир 1-й бригады 19-й пехотной дивизии генерал-майор Сергей Волконский.

Подчинивший всю свою жизнь делу революции и долгу революционера, генерал-майор, конечно, подтвердил бы любые «претензии» своего неформального лидера. Однако Пестель в данном случае явно переоценил свое влияние: вместо Волконского в Вятский полк был прислан другой посредник. Каким было его заключение, неизвестно. Но сумма долга Кромина оказалась в итоге в несколько раз меньше, чем писал Пестель. И Киселев, несмотря на всю свою симпатию к новому командиру вятцев, не стал заводить против Кромина формальное следствие - за неимением доказательств его растрат. По ведомостям 1826 года бывший командир оставался должным своему полку всего 1900 рублей. Убедившись, что со своего предшественника ему многого получить не удастся, Пестель оставил эти попытки - и занялся собственными денежными операциями.

В январе 1826 года капитан Вятского пехотного полка Аркадий Майборода отправил члену Следственной комиссии генералу Чернышеву рапорт, состоящий из семи пунктов. Первый пункт конкретизировал его показания о тайном обществе, остальные шесть обвиняли бывшего командира Вятского полка в служебных преступлениях: «Нижние чины Вятского пехотного полка не получили следующего им удовлетворения от полковника Пестеля по нижеследующим статьям:

а) оба действующих баталиона не получили кожаных краг по сроку мундиров 823-го года;

б) оба же действующих баталиона не получили натурою за 824-й год летних панталонов;

в) нижние чины всего полка от полковника Пестеля не получили за 825-й год рубашечного и подкладочного холстов;

г) не построены нижним чинам всего полка зимние панталоны по сроку мундиров 825-го года;

д) в бытность в отпуску полковника Пестеля командующий полком майор Гриневский в лагерное время 824-го года за всеми выгодами, кои нижние чины там имели, приобрел от порционной суммы економии 3000 р., которые по возвращении из отпуска полковника Пестеля взяты от майора Гриневского, но в пользу економии нижних чинов из оных денег нисколько не поступило;

е) с 1-го генваря 824-го года и по день выступления полка в лагерь нижним чинам всех 3-х баталионов жителями, у коих они квартировали, уступлен почти весь провиант, за который полковник Пестель присвоил сию сумму себе, ибо ротам нисколько не выдал».

Сообщая следствию эти сведения, Майборода, естественно, хотел придать больше веса своему первому доносу - о тайном обществе. Но в данном случае капитан поступил неосторожно: он не знал всех тонкостей финансовых операций Пестеля, а кроме того, о многом был вынужден умолчать, чтобы не запутаться самому. В результате пять из шести пунктов его доноса оказались, как было установлено впоследствии, чистым вымыслом.

Однако этот донос Майбороды имел важные последствия. В Тульчине по этому поводу началось отдельное следствие. Разбирательство это тянулось очень долго: начавшись в феврале 1826 года, оно надолго пережило главного обвиняемого. В конце 1827 года фамилия Пестеля всплыла и в связи с ревизией деятельности Киевской губернской администрации. Вятский полк был расквартирован в Киевской губернии, и речь шла о взятках, которые командир полка давал секретарю киевского гражданского губернатора, известному всей губернии лихоимцу Жандру. Взамен Пестель получал возможность незаконных операций с казенными земскими средствами. Окончательное же «решение» всех связанных с финансовой деятельностью Пестеля проблем последовало лишь в 1832 году.

Эти следственные дела рисуют нам облик лидера Южного общества с совершенно неожиданной стороны. Впечатляет не сам факт денежных претензий полка к своему командиру - подобные претензии были обычным делом при смене полкового начальства. Впечатляет сумма, на которую были заявлены казенные и частные «претензии» на Пестеля. По самым приблизительным подсчетам она составляла около 60 тысяч рублей ассигнациями. По тем временам это были немалые деньги. Анализируя финансовое состояние Вятского полка после ареста Пестеля, Л. Плестерер утверждал, что в растратах был виноват не столько полковой командир, сколько подчиненные ему офицеры.

На Пестеля же списали все претензии только потому, что он не мог оправдаться. «Участие в государственном заговоре поставило последнего в такое положение, что всякое обвинение, подымавшееся против него, принималось на веру», - писал Плестерер. Однако вряд ли подобное утверждение справедливо: «принимать на веру» такого рода обвинения было совершенно не в традициях эпохи.

Здесь показателен пример бывшего командира Ахтырского гусарского полка полковника Артамона Муравьева. Артамон Захарович Муравьев был одним из главных заговорщиков, впоследствии его осудили на 20 лет каторги. Летом 1826 года новый полковой командир полковник Куликовский обвинил государственного преступника в растратах. И потребовал от его родственников 88 тысяч рублей. Сестра Артамона Муравьева была замужем за министром финансов графом Егором Канкриным, после осуждения родственника Канкрин стал опекуном его детей.

Куликовскому казалось, что министр, желая замять скандал, без разговоров даст ему денег. Но Канкрин денег не дал - и началось официальное разбирательство. Проверял «претензии» Куликовского корпусный командир генерал-лейтенант Рот - командир 3-го пехотного корпуса, один из активных противников декабристов. Рота в сочувствии к осужденному заговорщику упрекнуть было сложно. Однако «претензии» Куликовского не подтвердились. И в своем рапорте главнокомандующему 1-й армией графу Остен-Сакену Рот отмечал, что требование нового полкового командира нельзя принять «иначе как за весьма неосновательное, что и должно оставить его в сем отношении на весьма нехорошем замечании у начальства». Куликовский вскоре был отставлен от своей должности, а с Артамона Муравьева были сняты все обвинения в служебных преступлениях.

Ситуация в Вятском полку была совершенно другой, и Пестель был действительно виноват в полковых растратах. Даже если гипотетически предположить, что он был бы оправдан по делу о тайных обществах, он по результатам этих расследований неминуемо лишился бы полковничьих эполет и надел солдатский мундир: в 1820 году за растрату в два раза меньшей суммы был разжалован из полковников в рядовые известный декабрист Флегонт Башмаков, за получение взятки в 17 тысяч рублей лишился своей должности главнокомандующий 2-й армией Беннигсен.

Растраты в армии, в том, конечно, случае, если они становились известны начальству, карались очень жестоко. Сразу оговорюсь: полковник Пестель не был банальным расхитителем казенных средств. Хорошо известно, что он нередко жертвовал для полка и собственные деньги. Просто Пестель не делал различия между собственными и полковыми суммами. А поскольку полковые суммы были на несколько порядков больше его собственных, то и «расход» по полку оказался на несколько порядков выше «прихода». Нужды заговора, как показало время, требовали больших затрат.

Финансовая деятельность Пестеля в полку была практически бесконтрольной. Созданный в 1811 году специальный орган - Государственный контроль - был не в состоянии проверить отчетность каждой воинской части. Командир же 18-й пехотной дивизии, имевший право финансовой ревизии в полках, по ряду причин (о которых речь ниже) вовсе не был заинтересован в разоблачении полковника. Естественно, не требовал отчета от Пестеля и армейский генерал-интендант Юшневский.

В армии еще со времен Петра I существовал и так называемый «внутренний», офицерский контроль за финансовой деятельностью полкового начальства. Однако к середине 1823 года офицерский состав Вятского полка был почти полностью обновлен, и вновь принятые на службу офицеры, считавшие Пестеля своим личным благодетелем, не являлись для него серьезной помехой. Согласно архивным документам, все операции Пестеля с полковыми суммами делились на две части: внешние, проведенные с участием посторонних лиц и организаций, и внутренние, касавшиеся только Вятского полка.

Главными для Пестеля оказались операции внешние: они способны были принести полковому командиру наибольший доход. Операции эти были однотипными: используя свои связи, не останавливаясь перед дачей взяток, Пестель ухитрялся по два раза получать от казны средства на одни и те же расходы. Первый известный случай такого рода относится к маю 1823 года. Тогда командиру вятцев было выдано из Киевской казенной палаты 4915 рублей - «за купленные им материалы для сооружения экзерцицгауза, склада и конюшен для полковых лошадей». А несколько месяцев спустя - 6 сентября 1824 года - на те же нужды Пестель снова получил внушительную сумму: 3218 рублей 50 копеек. Естественно, что не все вырученные деньги достались полковнику: тысячу рублей ему пришлось отдать секретарю киевского губернатора Жандру в качестве взятки.

Второй случай подобного рода относится к 1825 году. В этой новой ситуации Пестель учел не только субъективный фактор алчности государственных чиновников, но и объективную неразбериху в системе армейского довольствования. Согласно законам Российской империи, и в том числе «Учреждению для управления большой действующей армией», снабжение войск обмундированием, снаряжением и деньгами для его приобретения осуществлялось централизованно. За снабжение отвечал особый государственный орган - комиссариат (комиссариатский департамент Военного министерства), в задачу которого входило также обеспечение армейских чинов жалованьем.

Исполнительными структурами комиссариата были комиссариатские депо, которые, в свою очередь, состояли из комиссариатских комиссий, ведавших конкретными статьями армейского довольствия. После окончания войны 1812 года пехотные армейские корпуса были прикреплены к определенным - ближайшим к местам их дислокации - комиссариатским комиссиям, и только из этих комиссий обязаны были получать амуницию и деньги. Отношения армейских соединений с этими комиссиями регулировались высочайшими указами: последний перед назначением Пестеля на должность командира полка такой указ датирован декабрем 1817 года. Согласно ему, входивший тогда в состав 22-й пехотной дивизии Вятский полк должен был получать средства из расположенной в украинском городе Балта Балтской комиссариатской комиссии. Однако два года спустя произошли крупное переформирование и передислокация войсковых частей, и Вятский полк оказался уже в составе 18-й пехотной дивизии. Закон же, как это нередко случалось в России, изменить забыли: хозяйственное довольствование полка стало производиться как из Балтской, так и из Московской комиссариатской комиссии. Это привело к страшной путанице и благодаря отсутствию контроля создало широкое поле для всякого рода злоупотреблений.

Согласно материалам расследования по Вятскому полку, «отпущенные комиссией московского комиссариатского депо амуничных и в ремонт за 1825 год 6000 рублей» были выданы полку незаконно, «потому что на таковую потребность на тот год отпустила и Балтская комиссия». Та же Балтская комиссия отпустила полку в 1825 году «несвоевременно и по ее произволу» 5 тысяч рублей - «в счет жалованья» полковым чинам. Выплата произошла на несколько месяцев раньше установленного законом срока, и у следователей не осталось сомнений в том, что «произвол» этот был лишь частью аферы, подобной двум предыдущим.

Если бы полковник Пестель не был арестован в середине декабря 1825 года, в срок жалованье было бы выдано снова. Тогда, по мнению следователей, эти деньги остались бы вне поля зрения «инспектора, осматривающего полк». Только благодаря этим трем однотипным операциям - 1823 и 1825 годов - Пестель получил «чистыми» 14 218 рублей 50 копеек. Однако подобной - внешней - схемой добывания денег полковник не ограничился. Полк сам по себе был крупной армейской финансовой единицей и способен был дать многое своему командиру. И этими внутренними резервами Пестель тоже сумел в полной мере воспользоваться. Собственно, подобные действия - стань они известны в самом полку - не оказались бы ни для кого неожиданностью.

Армия была привычна ко всякого рода хищениям: «пользование разными экономиями и остатками» вполне находило себе объяснение в «нищенском содержании офицеров, малом обеспечении их в старости и, самое главное, в полной неуверенности в завтрашнем дне», - справедливо считает Л. Плестерер. По количеству хищений Вятский полк в конце 1810-х годов занимал одно из первых мест, что, по словам Плестерера, являлось «последствием десятилетнего пребывания полка в военных походах». Действия Пестеля были подобны действиям нескольких его предшественников - с одной, правда, оговоркой. Те, кто командовал полком до него, предпочитали делиться вырученными деньгами с ротными командирами, он же решительно замкнул на себе всю финансовую систему полка.

Летом 1822 года, через полгода после вступления в должность, Пестель провел свою первую - беспрецедентную по тому времени - перетасовку командиров рот. Из двенадцати таких командиров один был вовсе отрешен от командования, один остался при своей роте, а десять других получили приказ «поменяться» ротами и «сдать дела» друг другу. При этом все командиры подписали акт следующего содержания: «Мы, нижеподписавшиеся, ротные командиры Вятского пехотного полка, свидетельствуем, что все счеты между ротами, нами командуемыми, совершенно окончены по 1 августа сего 1822-го года и как мы, так и нижние чины наших рот никакие не имеем претензии на другие роты... а если впоследствии какие-нибудь откроются претензии или недоконченные расчеты, то мы обязуемся оные уже сами удовлетворить».

Постоянная перетасовка и многочисленные увольнения ротных и батальонных командиров дали свои результаты: все финансы перешли под непосредственный контроль Пестеля, хищения на ротном уровне почти прекратились. Естественно, что у командира полка появилась большая свобода для маневра. И в этом смысле весьма показательна история с солдатскими крагами - первый и единственный подтвердившийся пункт финансовых обвинений капитана Майбороды.

Отвечая на запрос по этому поводу, сделанный военным министром Татищевым, Пестель писал: «В 1823-м году откупил я у нижних чинов краги, прослужившие сроки, по 50 копеек за пару. Цену сию назначили сами нижние чины без предварительного с моей стороны объявления о цене. Не купив новые краги, перебрав откупленные яко материал, составил я из них всех надлежащий комплект на срок 1823-го года, так что нижние чины имели в течение всего срока весьма отличные краги. Без таковых хозяйственных распоряжений, составляющих позволительную економию, известно самому начальству, что нельзя содержать полки в отличном состоянии».

Однако следствие установило, что Пестель в данном случае говорил неправду. Выяснилось, что не сами солдаты пожелали продать свои краги, но их заставили сделать это ротные командиры - естественно, по приказанию полковника. При этом нижние чины получили по 30-40 копеек за пару краг, в то время как «полковник Пестель получил из комиссии Балтского комиссариатского депо того же года марта 23-го деньгами за каждую пару по 2 рубля 55 копеек». Эта «позволительная економия», не зафиксированная ни в одной из ротных экономических книг, составила, по подсчетам следователей, 3585 рублей 80 копеек.

«Касаться собственности солдатской, да еще без их согласия, полковник Пестель не имел никаких прав, - а потому оправдание его по сему предмету не может иметь место, и нижних чинов беспрекословно следует удовлетворить не отпущенными за краги деньгами» - таков был общий вывод следствия.

Приняв полк, Пестель начал решительную борьбу с взаимными денежными «претензиями» солдат и офицеров. Он строжайше запретил солдатам давать офицерам деньги взаймы. Кроме того, он стал контролировать все вычеты из солдатского жалованья: об этих вычетах ему предоставлялись специальные ведомости. Однако сам он вовсе не считал себя обязанным следовать собственным приказам. Правда, он не брал у солдат взаймы, однако имел обыкновение удерживать у себя как солдатские, так и офицерские деньги. Естественно, не давая при этом никаких объяснений своим подчиненным.

Так, например, следователи выяснили, что «3-й мушкетерской роты фельдфебель Павлов» объявил о «неполучении 634 рублей, которые ему должны были выбывшие из полку офицеры, и деньги те у офицеров удержаны»; такую же «претензию» на своего командира - в размере 290 рублей - заявил и рядовой той же роты Прокофьев. 60 рублей, «вычтенных с вышедшего в киевский гарнизон подпоручика Середенки, которые взяты полковником Пестелем», потребовал - и в конце концов получил - унтер-офицер Швачка. Четыре тысячи рублей полковник забрал «из вычтенных за офицерские чины и разным чинам вычтенных при жаловании долгов для уплаты по принадлежности». 195 рублей жалованья должен был получить переведенный из Ямбургского уланского полка поручик Кострицкий. Поручик, однако, в Вятский полк не прибыл - но деньги эти возвращены не были.

Для того чтобы иметь возможно более полное представление как об официальной, так и о конспиративной деятельности Пестеля, очень важно понять, как и на что он расходовал вырученные от финансовых операций немалые суммы. Совершенно очевидно, что ко всякого рода «материальным благам» Пестель был равнодушен. Большого доверия заслуживает рассказ майора Лорера об образе жизни своего командира: «Он жил открыто. Я и штабные полка всегда у него обедали. Квартиру он занимал очень простую», «во всю длину его немногих комнат тянулись полки с книгами». Лореру в данном случае можно верить: будучи верным помощником Пестеля по тайному союзу, он не был замешан в его денежные дела - а значит, не был заинтересован в том, чтобы скрыть правду.

Кроме того, из составленных в 1826 году описей вещей «государственного преступника Пестеля» следует, что все его «имущество» состояло только из дорожного экипажа с четверкой лошадей, столового серебра и нескольких полок с книгами. «В течение времени моего командования Вятским полком понес я чрезвычайно много издержек, и все это в пользу полка единственно», - утверждал полковник Пестель в рапорте военному министру Татищеву. И в этом утверждении была немалая доля истины. Он часто жертвовал для полка собственные деньги; при проведении расследования было установлено, в частности, что в 1824 году, когда Московская комиссариатская комиссия не успела к сроку выдать в полк полотно на панталоны, Пестель, чтобы успокоить солдат, выплатил им по 50 копеек на человека из своих денег. Вся сумма составила тогда 587 рублей. И примеры подобного рода не единичны.

Приняв полк «совершенно расстроенный», Пестель через четыре года оставил его «весьма богатым по хозяйственной части» - и с этим были согласны все, даже самые пристрастные следователи. Но все же не на полковые издержки уходила большая часть денег, вырученная от «позволительной економии» полковника. Никогда не забывавший о своей роли лидера заговора, Пестель не жалел денег на нужды своей организации. Конечно, далеко не все «статьи расходов», связанные с конспиративной деятельностью руководителя Южного общества, сейчас можно восстановить. Однако документы, обнаруженные в Российском государственном военно-историческом архиве, утверждают: львиную долю расходов Пестеля составлял подкуп высших военных чинов, непосредственных начальников полковника.

* * *

Послевоенные судьбы «генералов 1812-го года» - трагические судьбы людей, переживших свое время. Умевшие храбро, не щадя собственной жизни, сражаться с врагом, они, в большинстве своем, не могли органически войти в жесткую систему «шагистики» и военных поселений, оказались плохими администраторами и хозяйственниками. Их военные таланты оказались в мирное время ненужными, и они либо постепенно сходили с исторической сцены, либо становились легкой добычей всех тех, для кого они были интересны лишь постольку, поскольку контролировали крупные военные соединения или имели доступ к большим деньгам. Таковы были судьбы генералов Беннигсена и Рудзевича, таковой же оказалась и судьба генерал-лейтенанта князя Сибирского, командира 18-й пехотной дивизии, в состав которой входил Вятский пехотный полк.

Александр Сибирский происходил из знатного рода потомков Кучума - знаменитого царя Сибири. Род этот, прежде очень богатый, к началу XIX века обеднел - и это обстоятельство оказалось роковым для князя. Сибирский был храбрым офицером. Родившись в 1779 году, он успел проделать кампании 1805-1807 годов, повоевать в Швеции и Финляндии и, конечно, был участником Отечественной войны и заграничных походов. Постоянное и многолетнее участие в военных действиях принесло князю не только заслуженную репутацию храбреца и многочисленные боевые награды. Несколько раз Сибирский был тяжело ранен.

Собственно, таких ранений было три: согласно его послужному списку, в 1805 году под Аустерлицем он «получил три раны в левую ногу», в 1812-м, при штурме Полоцка, был контужен уже в правую ногу, а через полгода после этого, в сражении под Рейхенбахом, «от разорванного ядра» был ранен «правой руки в локоть и бок». В результате этого последнего ранения правая рука генерала оказалась парализованной. Сам же он стал подвержен «лихорадочным припадкам», происходившим, по свидетельству медиков, от того, «что еще скрытые костные обломки в ране находятся». Иными словами, в 35 лет генерал Сибирский стал инвалидом - и вся последующая его жизнь представляла собой цепь безуспешных попыток вылечиться. Для лечения нужны были немалые деньги, которых у него не было. И для того, чтобы добыть их, Сибирский готов был использовать любые доступные средства.

«Ваше сиятельство милостивый государь! Представляя вашему сиятельству письмо на высочайшее имя его императорского величества, и с оного вам копию, приемлю смелость просить покровительства вашего, дабы я мог уже отправиться в Москву, по прежде поданной мною просьбе об увольнении меня на год до излечения ран, а ходатайством вашим у государя императора не лишить меня средств лечения, а наиболее содержания себя, жены и детей моих, не имея ничего, кроме жалованья.

К кому более прибегнул я, как не к вашему сиятельству, вы, который имеет случай доставлять средства пособия страждущим служащим, почему покорнейше прошу вашего сиятельства исходатайствовать от всемилостивейшего государя для меня аренду в Курляндии на 12-ть лет, - уверяясь в милостивом вашем расположении и к предающему себя под покровительство ваше. Имею честь быть всегда с глубочайшем почтением и таковою же преданностию вашего сиятельства милостивого государя покорнейшим слугою князь Александр Сибирский. Октября 9 дня 1816-го года. Митава».

Это письмо, обращенное к генералу Беннигсену, - лишь одно из череды подобных писем, которыми князь буквально бомбардировал начальство в середине 1810-х годов. Его мольбы не остались напрасными: в 1815 году, по распоряжению императора, Министерство финансов выдало ему беспроцентную ссуду в 20 тысяч рублей сроком на 10 лет. Впоследствии, в 1820-х годах, он получил от императора в собственность 4 тысячи десятин земли, уважена была и его просьба о предоставлении аренды.

Конечно, все эти меры были способны серьезно поправить его финансовые дела. Однако для того, чтобы вступить во владение землей и в права аренды, надо было, согласно закону, ждать много лет. Князь же ждать не мог - лечение ему было необходимо постоянно. Когда же в 1825 году истек срок предоставления кредита, денег для погашения долга у него не оказалось. Финансовые затруднения князя были хорошо известны полковнику Пестелю. Отечественную войну и заграничные походы Сибирский провел при Витгенштейне, а став командующим 2-й армией, Витгенштейн принял на себя и хлопоты по многочисленным просьбам своих подчиненных. Естественно, что все дела подобного рода не могли миновать и Пестеля - могущественного адъютанта главнокомандующего.

На допросе в Следственной комиссии хорошо осведомленный в делах тайного общества подпоручик Бестужев-Рюмин признавал, что заговорщики твердо верили в поддержку восстания силами 18-й пехотной дивизии, «которую надеялся увлечь Пестель со своим полком». О природе этих надежд историки никогда не задумывались; между тем только двое из шести полковых командиров этой дивизии (Пестель и командир Казанского пехотного полка полковник Аврамов) состояли в тайном обществе. И надежда на всю дивизию в целом могла возникнуть лишь в одном случае: если заговор готов был поддержать князь Сибирский - дивизионный командир. Ясно, что пятидесятилетний генерал-лейтенант, всю свою жизнь верой и правдой служивший царю и отечеству, ни при каких условиях не мог стать сознательным союзником Пестелю и его друзьям.

Очевидно, и не рассчитывая на это, командир Вятского полка избрал другой способ воздействия на своего начальника - финансовый. В феврале 1826 года, когда Пестель уже был арестован, а в Вятский полк в связи с доносом Майбороды была прислана специальная ревизия, Сибирский написал письмо в Москву. Адресатом письма был некто Заваров, мелкий чиновник, финансовый агент князя. Письмо это было вскрыто на почте, и его содержание оказалось достойным того, чтобы обратить на себя внимание высшего армейского начальства.

«Мне непременно надо 15 тысяч рублей, дабы быть покойным и отделаться от неприятностей, - писал Сибирский своему финансовому агенту. - Вы не знаете, может, что Пестель уже лишился полка, и он наделал по полку много нехорошего, много претензий на нем. И естьли ты, любезный, не поторопишься собрать сию сумму, то я могу лишиться дивизии. Бога ради, присылкою денег ты спасешь меня; хотя я и разорюсь, но что делать, честь моя не постраждет». В ходе расследования, проведенного в штабе корпуса, оказалось, что в июле 1825 года князь Сибирский взял из артельной кассы Вятского пехотного полка 12 тысяч рублей - весьма внушительную сумму, и деньги эти были выданы князю лично Пестелем.

Дата выдачи этих денег тоже, конечно, была не случайной: именно в июле 1825 года Сибирский получил из Министерства финансов требование о немедленной выплате предоставленной в 1815 году ссуды. Предпринимая комбинацию с артельными деньгами, Пестель и Сибирский позаботились о соблюдении внешних приличий. Сибирский написал «повеление» «о получении сей суммы» и о том, что деньги эти предназначены для «определения» в ломбард. Правда, за полгода, прошедшие до ареста полковника, он ни разу не поинтересовался судьбою этих денег, впоследствии же ведавшая подобными вкладами экспедиция сохранной казны Санкт-Петербургского опекунского совета отозвалась полным неведением о них.

После этого Пестель вполне реально мог рассчитывать если не на поддержку, то на лояльность своего дивизионного командира. Расписка Сибирского в получении этих денег хранилась в полку - и Бестужев-Рюмин, скорее всего, говорил правду о надеждах заговорщиков на 18-ю пехотную дивизию. Очевидно, что не только князь Сибирский пал жертвой «финансовой политики» Пестеля. Согласно документам, командир бригады генерал-майор Кладищев вынужден был в июне 1827 года внести 6 тысяч рублей в счет амуничных денег Вятского полка.

По некоторым сведениям, Пестеля и Кладищева связывали не только «деловые отношения», но и личная дружба. У Пестеля и его бригадного генерала была возможность постоянного ежедневного общения: штаб бригады, как и штаб Вятского полка, находился в местечке Линцы. Таким образом, к концу 1825 года Пестель мог быть полностью уверен в собственном полку, а также и в том, что дивизионный и бригадный командиры не смогут эффективно противиться будущей революции. Были у него и свободные деньги - по крайней мере, для того, чтобы начать военную революцию.

15

Глава 14. «ПЕСТЕЛЬ ТРЕБОВАЛ, ЧТОБЫ МОРДВИНОВ ДРАЛСЯ»: ПОЧЕМУ В 1823 ГОДУ НЕ ПРОИЗОШЛА РУССКАЯ РЕВОЛЮЦИЯ

Анализируя служебную деятельность декабристов, и в первую очередь лидеров заговора, трудно, практически невозможно противостоять давно укоренившимся в русской культуре представлениям об эпохе 1820-х годов. Согласно этим представлениям, время декабристов - это время романтического героизма, жертвенности и честности. «Декабрист в повседневной жизни» представляется нам смелым и решительным оратором, проповедником, смысл жизни которого - донести до людей собственные идеи. Представления эти ошибочны в самом своем основании.

Декабристы стремились разрушить «государственный быт России»; делать это методами убеждения было бесполезно. Коль скоро декабристы хотели победить, они должны были принять правила игры, существовавшие в реальном русском обществе и реальной русской армии. Правила же эти не несли в себе совершенно ничего героического и рыцарственного. Армия тех лет - это место постоянных интриг, неумеренного казнокрадства, доносов. Естественно, что те члены тайного общества, которые обладали в армии хоть какой- нибудь действительной властью, во всем этом участвовали.

И чем лучше им удавалось вписаться в повседневный военный быт, тем больше у них было шансов реализовать свои идеи. Приняв в 1821 году должность полкового командира, Пестель по-прежнему с напряженным вниманием следил за ситуацией в Тульчинском штабе. Более того, его роль в штабных интригах после 1821 года резко активизируется. Правда, лично участвовать в штабных интригах, не присутствуя в Тульчине, Пестелю было достаточно сложно. И задача непосредственной подготовки армии к революции легла на плечи alter ego Пестеля, сопредседателя Директории генерал-интенданта Юшневского.

* * *

Алексей Петрович Юшневский был на семь лет старше Пестеля, к 1821 году он уже стал мудрым и опытным чиновником. Выходец из круга провинциального дворянства средней руки, окончивший с серебряной медалью Благородный пансион Московского университета, он состоял на службе с 1801 года. И до 1823 года успел сделать многое: за его плечами, например, была деятельность в Бессарабии во главе правительственной комиссии по исследованию положения болгарских переселенцев. В 1806-1812 годах, спасаясь от войны, из Болгарии через Молдавию и Валахию на русскую территорию, в Бессарабию, перешли несколько тысяч болгарских семей.

После войны им было предоставлено право вернуться на родину. Однако мало кто из переселенцев этим правом воспользовался. Болгария, как и многие другие европейские страны, была занята Турцией, и переселенцы боялись мести своих правителей. Интересы переселенцев вошли в противоречие с интересами местных помещиков и местных властей. Помещики и власти не только не помогали болгарам, но и всячески стремились распространить на них феодальную зависимость - поскольку те обосновались на частных землях.

Крепостного права в российском понимании этого слова в Бессарабии не было, однако крестьяне, живущие на помещичьей земле, обязаны были исполнять в пользу хозяина многочисленные повинности. Болгары, не желая эти повинности исполнять, бросали нажитое имущество и пытались уйти с частных земель на земли казенные. Однако их стали возвращать обратно силой. Переселенцы писали жалобы военному и гражданскому начальству и даже самому императору. Они просили позволения выбрать собственное самоуправление и составить «особое войско на правах донских казаков». С положением болгар нужно было срочно разбираться, иначе дело вообще могло закончиться бунтом.

Приехав в Бессарабию и вникнув в положение дел, Юшневский решительно принял сторону переселенцев. Он утверждал, что насильственное возвращение болгар на частные земли незаконно, как незаконны и попытки помещиков закрепостить их. «Таковые претензии помещиков не могли бы быть и приняты, ибо переселенцы перешли из-за Дуная не по их приглашению и водворены без их иждивения», - утверждал он. В итоге местным помещикам не удалось закрепостить переселенцев - последним было позволено переселиться на казенные земли и завести у себя подобие самоуправления.

Очень многие из «людей 1820-х годов» - и декабристы, и недекабристы - считали крепостное право «позором» и тормозом в развитии страны. Но большинство ограничивалось лишь разговорами о вреде «крепостного состояния» в разных его проявлениях, о желательности его ограничения и отмены; на решительные действия против «позора крепостничества» мало кто мог отважиться. Юшневский же лично спас от феодальной зависимости несколько тысяч человек - и в связи с этим его участие в заговоре декабристов представляется вполне обоснованным и логичным.

Членом Союза благоденствия Алексей Юшневский стал во второй половине 1819 года - практически одновременно с назначением на должность генерал-интенданта 2-й армии. Звезда Юшневского-заговорщика взошла в 1821 году. Своим исключительным авторитетом второго человека в армии он поддержал образование Южного общества, не согласившись с роспуском тайной организации на московском съезде. И вполне логичным в контексте предшествующих событий оказалось избрание Юшневского - вместе с Пестелем - директором, руководителем Южного общества. Обоим членам Директории была вручена «полная власть над членами».

За годы чиновничьей службы Юшневский приобрел те качества, которых не было в Пестеле: крайнюю осторожность и разборчивость в средствах для достижения цели, нежелание идти на неоправданный риск, умение разбираться в людях. Единомышленники запомнили его как «добродетельнейшего республиканца», «стоика во всем смысле слова», никогда не изменявшего «своих мнений, убеждений, призвания», «умом и сердцем» любившего свое отечество. «Ровность его характера была изумительная», - вспоминал о нем один из его знакомых. Анализируя деятельность Юшневского, историки отмечали его «спокойный разум осторожного политика».

В Директории Пестель и Юшневский прекрасно дополняли друг друга. Статус обоих южных директоров был равным, равными были и их полномочия. Как установило следствие, полномочия эти состояли «в надзоре за исполнением установленных обществом правил, в сохранении связи между членами и управами, в назначении председателей по управам, в принятии членов в бояре и в присоединении к Директории новых членов или председателей». При этом отношения южных директоров строились на взаимном доверии.

Пестель и Юшневский договорились «действовать в случаях не терпящих отлагательства именем Директории без предварительного между собою сношения, в полной уверенности, что другой член подтвердит его действие». Все годы существования заговора они были единомышленниками и верными соратниками. Вообще, согласно справке, составленной по итогам следствия над Юшневским, он «разделял все злодейские замыслы общества, знал о всех преступных его сношениях, действиях и связях и как начальник сего общества одобрял оные».

Юшневский полностью одобрял «Русскую Правду» с ее идеей республики и диктатуры, был активным сторонником цареубийства. Более того, он помогал Пестелю в работе над «Русской Правдой», редактируя программный документ Южного общества. Этот документ вполне отвечал политическим воззрениям Юшневского - отмена крепостного права декларировалась в нем в качестве неотложной меры. Правда, Юшневский не был теоретиком заговора. В отличие от Пестеля он не стремился стать в случае победы заговорщиков военным диктатором. Пестель видел его на должности министра финансов в новом правительстве. Вообще он казался многим декабристам как на юге, так и в Петербурге фигурой чисто декоративной, важной Пестелю лишь по тому уважению, которым он пользовался во 2-й армии как генерал-интендант.

Собственно, в тайном обществе Юшневский действительно играл вторую роль; ни о каких самостоятельных, не согласованных с Пестелем его инициативах историкам не известно. Более того, за все время пребывания в тайном обществе он принял в заговор только лишь одного нового члена. Даже его младшего брата Семена, чиновника канцелярии главнокомандующего Витгенштейна, в тайное общество принял Пестель - без ведома генерал-интенданта. При этом, согласно показаниям самого Семена Юшневского, генерал-интендант, узнав о его вступлении в заговор, не попытался противостоять Пестелю, не удержал брата «от необдуманного и пагубного шага».

Вообще до конца 1825 года Юшневский ни разу не позволил себе публично не согласиться с какой-либо инициативой Пестеля - по крайней мере, сведений об этом не сохранилось. Но в деле реальной подготовки революции Юшневский был фигурой ключевой и знаковой. Очевидно, что именно этим он и был интересен Пестелю. Без Юшневского все планы непосредственного вооруженного выступления оказывались пустыми разговорами. Казалось бы, в связи с назначением Юшневского генерал-интендантом перед заговорщиками открывались головокружительные финансовые возможности.

Юшневский, получивший право распоряжаться деньгами армейского бюджета, мог, подобно своим предшественникам, понимать это право «расширительно». И тратить казенные деньги на нужды заговора. Подтверждение этому найти нетрудно: в 1828 году, через два года после ареста и осуждения, на Юшневского был наложен огромный начет по интендантству - больше 300 тысяч рублей; эти деньги предстояло выплачивать родственникам осужденного. Но в 1839 году начет на Юшневского был снят и бывший интендант оказался совершенно оправданным в служебных преступлениях.

«Первое чувство, произведенное во мне известием о разрешении от начета, было - удивление. В положении моем я считал это несбыточным. Благоговею перед правосудием, оправдавшим беззащитного!» - писал сам Алексей Юшневский оставшемуся на свободе брату Семену. И если власти посчитали возможным официально оправдать каторжника в служебных преступлениях - значит, начет действительно был ошибочным. А Юшневский, будучи честным чиновником, не наживался на продовольственных подрядах и не присваивал казенных денег - пусть даже и для благородной цели революции в России. Для этой самой цели интендант использовал не украденные из казны деньги, а свое служебное положение.

Как установило следствие, ни один из чиновников интендантского ведомства 2-й армии, кроме самого генерал-интенданта, в заговоре не состоял. Юшневский был крайне осторожен и не желал, чтобы в его собственном ведомстве подозревали о его тайной деятельности. Он хорошо помнил печальную участь генерал-интенданта Жуковского. Его предшественник, ни в коей мере не будучи заговорщиком и пользуясь поддержкой главнокомандующего Беннигсена, все равно пал жертвой доноса. Начало же революции неминуемо должно было привести к перераспределению провианта и к большим тратам, и возможность подобного доноса на себя Юшневский не мог не учитывать. Поэтому генерал- интендант вообще сократил до минимума свой штат, старался вести самостоятельно все свои дела. Всеми силами Юшневский старался оградить себя и от контроля со стороны вышестоящих начальников. Особая проблема - взаимоотношения Юшневского с главнокомандующим и начальником штаба 2-й армии.

Главнокомандующий очень любил своего генерал-интенданта: в 1826 году на допросе Юшневский покажет, что Витгенштейн был для него «благотворителем», а сам он всегда пользовался «безусловною доверенностию» престарелого генерала. Главнокомандующий знал Юшневского не только как дельного чиновника, но и как сына своего близкого друга. В годы службы во 2-й армии генерал-интендант постоянно получал награды и повышения - «в воздаяние отличноревностной и усердной службы».

Взаимоотношения Юшневского с Киселевым были совсем другими. Между начальником штаба и генерал-интендантом установилась стойкая взаимная неприязнь, тем более сильная, что по своему служебному положению они были совершенно независимы друг от друга. Ситуация осложнялась тем, что Витгенштейн по-человечески недолюбливал Киселева.

Главнокомандующий помнил обиду, нанесенную ему снятием Рудзевича, Юшневский же был назначен на должность генерал-интенданта по его собственной просьбе. И одна из первостепенных задач Киселева состояла в том, чтобы поколебать «доверенность» Витгенштейна к своему интенданту. В частной переписке начальник штаба неоднократно отмечал «слабости» Юшневского на интендантском посту. «Юшневский - человек правил строгих, но не знает ремесла своего, слаб с подчиненными и не умеет преодолеть затруднения, от сей части нераздельные», - писал он Закревскому. Но до поры до времени он вынужден был мириться со «слабостями» интенданта: главнокомандующий стоял за него горой. Киселев должен был - коль скоро он хотел пользоваться «благорасположением» Витгенштейна - активно помогать Юшневскому.

Вообще, если не считать мелких стычек с начальником штаба, первые два года интендантской деятельности Юшнев- ского прошли спокойно. Никаких серьезных нареканий на генерал-интенданта не было; казалось, армия после бурной «деятельности» Порогского, Жуковского и Стааля могла вздохнуть спокойно. В сентябре 1820 года по представлению Витгенштейна генерал-интендант получил очередной чин - статского советника. Юшневский и Киселев вместе работали над составлением истории Русско-турецких войн конца XVIII века: для этой истории Юшневский писал статистическую часть, Киселев же взял на себя общее редактирование. Но наступил 1823 год - и ситуация в штабе резко изменилась. Причем хрупкий баланс нарушили сами декабристы, неверно рассчитавшие ситуацию и явно переоценившие свое влияние и свои возможности.

* * *

Давно замечено, что начало 1823 года - совершенно особый период в жизни Южного общества, период резкой активизации деятельности заговорщиков. В январе этого года в Киеве состоялся съезд южных руководителей. Это был самый важный съезд в истории общества: ни на одном совещании ни до, ни после него столь масштабные решения не были обсуждаемы и принимаемы. При этом и форма проведения съезда была непохожа на большинство других декабристских совещаний. Вместо разговоров «между Лафитом и Клико» было организовано официальное заседание с формальным голосованием по обсуждавшимся вопросам. На съезде кроме Пестеля и Юшневского присутствовали Сергей Волконский, Василий Давыдов, Сергей Муравьев- Апостол и юный, только недавно принятый в заговор Михаил Бестужев-Рюмин.

Согласно показаниям Бестужева-Рюмина и Давыдова, Пестель, председательствовавший на съезде, «торжественно открыл заседание» и предложил на обсуждение несколько теоретических вопросов: относительно введения в России республиканского правления, формы будущих демократических выборов («прямые» или «косвенные»), планировавшегося после революции передела земельной собственности, религиозного устройства будущего государства. Говорили и о тактических установках будущей революции: Пестель утверждал, что «действие» надо начинать в Петербурге «яко средоточии всех властей и правлений» и что задача Южного общества состоит в «признании, поддержании и содействии» петербургским революционерам.

Возражая ему, Сергей Муравьев снова предлагал немедленные и решительные действия на юге. Главный вопрос, который Пестель поставил перед участниками съезда - вопрос о цареубийстве в случае начала революции. Бестужев-Рюмин показывал: «Пестель спросил потом у нас: согласны ли мы со мнением общества о необходимости истребления всей императорской фамилии. Мы (имеются в виду сам автор показаний и его друг Сергей Муравьев-Апостол. - О.К.) сказали, что нет. Тут возникли жаркие и продолжительные прения: Муравьев в своем мнении устоял, а я имел несчастие убедиться доводами Пестеля».

Сведения эти подтверждал и Сергей Муравьев: «Мнения членов были: Пестеля, Юшневского, В. Давыдова, князя Волконского: истребить всех. Бестужева: одного государя. Мое: никого». Несмотря на «жаркие и продолжительные прения» по вопросу о теоретической возможности «истребления» императорской фамилии, Пестель заставил собравшихся рассмотреть этот вопрос и в практической плоскости. Он вынес на обсуждение свой проект разделения будущего революционного действия на «заговор» и «собственно революцию».

«Заговор», по мнению Пестеля, должен быть осуществлен особым «обреченным отрядом» людей, формально не принадлежавших к обществу. Целью этого «заговора» было цареубийство, а возглавить «обреченный отряд» мог бы, по мысли руководителя Южного общества, его старый приятель Михаил Лунин - человек, известный своей решительностью и отвагой. «Ежели бы такая партия была составлена из отважных людей вне общества, то сие бы еще полезнее было», - показывал на следствии сам Пестель.

Совершенное в столице цареубийство должно было стать сигналом к началу «собственно революции» - революционного выступления армии. Анализируя повестку дня киевского съезда 1823 года, нельзя не увидеть в ней целый ряд нелогичных моментов. Так, например, согласно идеям того же Пестеля, после победы революции надлежало установить многолетнюю диктатуру Временного революционного правления - а не проводить выборы. Не имело практического смысла и обсуждение вопроса об «обреченном отряде»: людей, готовых в него войти, у Пестеля не было, а с Михаилом Луниным он, служа в Тульчине, много лет не виделся. Цареубийство же как необходимый элемент революционного плана было принято уже давно, при образовании в 1821 году Южного общества.

Главная задача проводившего съезд Пестеля была вовсе не в обсуждении совершенно неактуальных проблем. Задача была в другом: добиться единства главных участников заговора. Как и за несколько лет до этого, во времена Союза спасения, Пестель с помощью голосования за цареубийство цементировал свою организацию. Сергей Волконский, один из ближайших друзей Пестеля, посвященный во многие его планы, впоследствии писал в мемуарах: южная Директория использовала обсуждение проектов цареубийства как «обуздывающее предохранительное средство к удалению из членов общества; согласие, уже не дававшее больше возможности к выходу». И здесь логично задать вопрос о том, почему именно в начале 1823 года Пестелю понадобилось подобным образом цементировать свою организацию.

Ответ можно найти, анализируя служебную деятельность другого южного директора - Юшневского. В самом начале 1823 года, очевидно, за несколько дней до киевского съезда, генерал-интендант составил и отправил в Петербург, в Главный штаб, смету армейских расходов на 1823 год. Для содержания 2-й армии Юшневский запросил сумму в 10 миллионов 600 тысяч рублей. И эта сумма оказалась на 1 миллион рублей больше, чем та, которой армия «довольствовалась» в 1822 году. Бюджет увеличивался, несмотря на то, что закупки продовольствия для армии на 1823 год оказались на редкость удачными для казны. Составляя такой бюджет, Юшневский, очевидно, надеялся на «своих людей» в окружении императора.

В Петербурге бюджет поддержал начальник Главного штаба князь Петр Волконский. Юшневского, скорее всего, одушевляла надежда на то, что Александр I подпишет бюджет, не читая его. Но бюджет внимательно прочитал граф Аракчеев - главный недруг Петра Волконского в царском окружении. И император получил этот документ уже с комментариями Аракчеева. Судя по резкой и мгновенной реакции царя и последовавшими за этим событиями, предполагаемое увеличение бюджета показалось чрезмерным. И в данном случае возмущение царя можно понять: в 1823 году не намечалось ни войны, ни передислокации крупных подразделений. Экономика страны была в тяжелейшем кризисе, вызванном постоянными войнами начала XIX века. За полгода до представления сметы Александр I особым рескриптом объявил «необходимость в уменьшении государственных расходов на 1823 год». По военному ведомству в целом эти расходы должны были, по мысли императора, уменьшиться на 37 миллионов рублей.

Неосторожные действия генерал-интенданта, сразу же попавшего под подозрение в «злом умысле», можно, конечно, попытаться объяснить заботой о нуждах армии. Однако вряд ли Юшневского настолько волновали армейские нужды, что ради них он был готов даже вступить в прямой конфликт с царем. Вернее другое: именно в 1823 году южные заговорщики планировали начать военную революцию. Для движения армии требовались деньги - и Юшневский попытался их добыть вполне легально, путем увеличения бюджета.

Если принять эту версию, то тогда понятна и настойчивость Пестеля, заставившего участников киевского съезда обсуждать цареубийство и формально голосовать за него. Главные деятели тайного общества, не посвященные в «план 1823 года», должны были, не задумываясь, подцержать революцию. Собственно, после киевского съезда иного выбора у них не осталось. Выступить против действий Пестеля и Юшневского они просто не могли - за согласие на цареубийство всем им грозила смерть. 1823 год - год резко возросшей активности эмиссаров Пестеля в Петербурге.

В феврале этого года, сразу же после съезда, в столицу отправляются сразу два его участника - Сергей Волконский и Василий Давыдов. Некоторое время спустя вслед за ними едет не участвовавший в съезде, но весьма информированный в делах общества князь Александр Барятинский. Все трое эмиссаров имели при себе письма Пестеля к Никите Муравьеву. Никиту Муравьева, своего старинного друга, южный лидер пока еще считал собственным единомышленником в столице. По показанию князя Барятинского, Пестель поручил ему устно передать Никите Муравьеву, что южные заговорщики «непременно решились действовать в сей год».

От Муравьева Пестель потребовал «решительного ответа»: «могут ли и хотят ли» северяне «содействовать нашим усилиям». Документы позволяют выяснить и конкретные детали разработанного Пестелем плана. Руководитель Директории считал, что начинать должны столичные заговорщики - без них попытка поднять войска приведет к бесполезному кровопролитию. «Приступая к революции, - показывал он, - надлежало произвести оную в Петербурге, яко средоточии всех властей и правлений». Изоляция или даже убийство царя вне столицы ничего, по мнению Пестеля, не решали: реальная власть все равно оставалась в руках старой петербургской администрации. Эта администрация смогла бы двинуть на восставшие части значительные военные силы. И исход событий в таком случае спрогнозировать было бы трудно.

Другое дело - если бы столичная администрация оказалась парализованной, занятой проблемами, связанными с подавлением центрального восстания. 2-я армия, по замыслу Пестеля, должна была двинуться на Петербург, демонстрируя поддержку восстания и угрожая тем, кто захочет ему воспротивиться. При благоприятном стечении обстоятельств такой ход событий привел бы к быстрому коллапсу и победе заговорщиков. «Наше дело в армии и губерниях было бы признание, поддержание и содействие Петербургу », - показывал Пестель на следствии. Однако план этот провалился.

Никита Муравьев испугался активности южных эмиссаров. Император Александр I не утвердил бюджет. Петр Волконский потерял свою должность - и на его место назначили генерала Ивана Дибича, с которым у заговорщиков никаких связей не было. У самого же генерал-интенданта начались крупные служебные неприятности. Император отправил во 2-ю армию ревизора - непосредственного начальника Юшневского «по провиантской части», директора провиантского департамента Военного министерства генерал-провиантмейстера Андрея Абакумова.

Андрей Иванович Абакумов - личность, незаслуженно забытая в истории. Происходивший «из купеческих детей города Торопца», он начал службу в 1787 году с чина унтер-офицера гвардейского Преображенского полка, вскоре затем перешел в статскую службу. Абакумов оказался на редкость талантливым человеком: не будучи по происхождению дворянином, не имея никаких связей, рассчитывая только на себя, он к 1815 году дослужился до чина статского советника; должность директора провиантского департамента он получил в 1816 году.

Среди современников Андрей Абакумов пользовался славой толкового и честного чиновника, «мастера своего дела». Собственно, именно ему русская армия обязана «правильной» организацией тыловой службы. Абакумов слыл и талантливым финансистом: весной 1823 года он едва не был назначен российским министром финансов. И назначение это не состоялось во многом потому, что директор провиантского департамента в этот момент отсутствовал в столице, исполняя ревизорские функции во 2-й армии.

В феврале 1823 года Абакумов получил приказ императора «немедленно отправиться» во 2-ю армию, где «войти в подробное рассмотрение тех оснований, по которым составлена смета генерал-интендантом Юшневским». Миссия Абакумова должна была оставаться тайной для начальства 2-й армии - до самого момента его приезда в Тульчин. С собой Абакумов вез высочайший указ на имя главнокомандующего. В этом указе император требовал от Витгенштейна «воспользоваться всеми способами» для уменьшения расходов и объяснял, что генерал-провиантмейстер послан во 2-ю армию «собственного для облегчения» трудов главнокомандующего в деле уменьшения расходов.

Правда, император не хотел, чтобы Абакумов действовал через голову Витгенштейна - и поэтому в указе настоятельно советовал главнокомандующему самому дать генерал-провиантмейстеру поручение расследовать историю с составлением бюджета. «С возвращением генерал-провиантмейстера я ожидаю донесения вашего о тех распоряжениях, которые по сему сделаны вами будут, и повторяю полную уверенность мою в испытанной попечительное вашей о пользах государственных, которую всегда с удовольствием в вас вижу», - писал император Витгенштейну. Абакумов все же не удержал в тайне цель своей поездки. Юшневский, видимо, быстро оценивший последствия своего поступка, к его приезду уменьшил - совершенно безболезненно для армии - смету почти на полтора миллиона рублей. Но, несмотря на это, миссия директора провиантского департамента вызвала в штабе Витгенштейна бурю эмоций.

Особенно недоволен приездом Абакумова оказался даже не сам Юшневский, а начальник штаба генерал Киселев. Абакумов отнимал у него реальную возможность «научить» генерал-интенданта его «ремеслу», доказать главнокомандующему свое безусловное первенство в штабе. Киселеву казалось, что ревизорские функции, предоставленные не ему, - свидетельство недоверия к нему со стороны императора. «Удобнее было бы пригласить меня заняться частию, мне неподведомственной, узаконить приглашение сие постановлением и возложить на меня ответственность, которой не боюсь и которую, конечно, оправдал бы, сколько человеку честолюбивому оправдать ее можно», - писал он Закревскому. И добавлял, что имеет право на царское доверие, потому что честен и «не скупает» имений «за границею».

Киселев сообщал Закревскому, что не хочет сотрудничать с Абакумовым и собирается выйти в отставку. Неадекватная реакция Киселева весьма озадачила Закревского. Удивление сквозит в его ответе Киселеву: «Не понимаю, почему ты принимаешь к сердцу командировку в вашу армию Абакумова, тогда как интендантское управление не принадлежит к кругу твоих занятий и нет нужды тебе сего добиваться, ибо такая канальская часть, что мудрено и самому деятельному и честному человеку за них отвечать, ибо основано все на воровстве».

Абакумову понадобился месяц, чтобы разобраться с бюджетом. Он «изыскал средства» к сокращению расходов еще на полтора миллиона рублей, чем вызвал новый взрыв негодования начальника штаба. Вообще же выводы о состоянии интендантства, которые сделал Абакумов, оказались весьма благоприятными для Юшневского. Незнатному и нечиновному директору провиантского департамента не было никакого резона ссориться с могущественным главнокомандующим. Витгенштейн же вовсе не собирался наказывать своего интенданта, которого любил и которому доверял.

В рапорте императору Абакумов отмечал энергичную деятельность генерал-интенданта по составлению интендантских отчетов, его рачительность в деле сохранения казенных средств, «исправность» поставщиков продовольствия для армии. Киселеву пришлось смириться с тем, что высокое мнение главнокомандующего о своем интенданте в ходе ревизии не изменилось. Для того чтобы спасти репутацию Юшневского в глазах императора, главнокомандующий решился на весьма рискованный поступок.

Отправляя императору подлинник рапорта Абакумова, он приложил к нему и свою «докладную записку» следующего содержания: «Имея счастие поднести при сем таковое донесение генерал-провиантмейстера Абакумова в подлиннике на высочайшее вашего императорского величества благоусмотрение, приемлю смелость, для поощрения генерал-интенданта вверенной мне армии 5-го класса Юшневского к дальнейшему усердию в прохождении многотрудной его должности, всеподданнейше испрашивать у вашего императорского величества всемилостивейшего пожалования его чином 4-го класса».

Предприятие Витгенштейна увенчалось успехом - очевидно, император был доволен сокращением бюджета и не хотел обижать главнокомандующего. Юшневский, согласно высочайшему приказу, стал действительным статским советником, «особой 4-го класса». При этом он - согласно Табели о рангах - сравнялся в чине с генерал-майором Киселевым, а также и с самим Абакумовым. Но несмотря на заступничество Витгенштейна, в глазах высшего военного начальства генерал-интендант потерял прежнюю репутацию безупречного чиновника. За его действиями стали пристально следить - и делали это в обход Витгенштейна. Обстоятельства заставили Юшневского стать еще осторожнее и прекратить эксперименты с армейским бюджетом.

* * *

К середине 1823 года опасность, которую несла заговорщикам штабная деятельность Киселева, оказалась намного значительнее уже принесенной им пользы. Пестель понимал, что «интриги» Киселева напрямую угрожают Юшневскому, обозленный начальник штаба просто ждет случая, чтобы скомпрометировать генерал-интенданта в глазах главнокомандующего или высшей власти. Из человека, на которого можно было «иметь виды», Киселев превращался в открытого врага. Но деятельностью Киселева были недовольны не только Пестель и Юшневский.

Против начальника штаба активно интриговал злой и мстительный генерал Рудзевич - вокруг него и сложилась антикиселевская «генеральская оппозиция». В эту оппозицию вошли начальники крупных воинских соединений: дивизий и бригад. Киселева в армии считали выскочкой, «ловким царедворцем». Генерал-майорский чин он получил лишь в 1817 году, и тем самым император нарушил принцип старшинства. Согласно этому принципу Рудзевича на посту начальника армейского штаба должен был сменить следующий по числу лет пребывания в должности генерал-лейтенант. Или, на крайний случай, самый старший в армии генерал-майор.

Штабные чиновники, в большинстве своем связанные с командой Беннигсена, нового начальника штаба тоже очень не любили. Недолюбливающий Киселева главнокомандующий на действия этой оппозиции смотрел сквозь пальцы. У Пестеля после истории с бюджетом не осталось выбора: он открыто примкнул к «генеральской оппозиции». 24 июня 1823 года состоялось событие, потрясшее не только армию, но и все русское общество. Генерал-майор Киселев убил на дуэли генерал-майора Мордвинова, бригадного командира 2-й армии.

Самый полный на сегодняшний день источник, описывающий эту знаменитую дуэль, - мемуары Николая Басаргина, адъютанта Киселева, его доверенного лица и единственного свидетеля всей этой истории, оставившего воспоминания. Причина дуэли была чисто служебной. Подполковник Ярошевицкий, командир Одесского пехотного полка, входившего в бригаду Мордвинова, был человеком «грубым, необразованным, злым», «дерзко и неприлично» обращался с офицерами и солдатами. Ярошевицкий подвергся остракизму со стороны своих подчиненных. На дивизионном смотре офицер Одесского полка Рубановский избил своего командира прямо перед строем - за что был арестован и вскоре сослан в Сибирь.

«Частным образом» Витгенштейну и Киселеву стало известно, что подполковник был избит с согласия всех офицеров и что его негласно поддерживал Мордвинов. После этого «генерал Киселев, при смотре главнокомандующего, объявил генералу Мордвинову, что он знает все это и что, по долгу службы, несмотря на их знакомство, он будет советовать графу, чтобы удалили его от командования бригадой». Мордвинов вскоре действительно потерял свою должность. Это и стало причиной конфликта: Мордвинов обвинил Киселева в «нанесении будто бы ему оскорбления отнятием бригады» и вызвал его на дуэль. Секундантом Киселева был Иван Бурцов. По свидетельству Басаргина, «Мордвинов метил в голову, и пуля прошла около самого виска противника. Киселев целил в ноги и попал в живот». Мордвинов был убит.

Ни для кого в штабе не было секретом, что «негодование» Мордвинова на Киселева явилось следствием интриги. На смертном одре незадачливый генерал сознался, что «был подстрекаем в неудовольствии своем» Рудзевичем и кругом близких к нему людей. От современников не укрылся и тот факт, что в интриге против Киселева вместе с Рудзевичем участвовал и Пестель. «Злой гений Пестель требовал, чтобы Мордвинов дрался», - читаем в автобиографических записках Александры Смирновой-Россет, доброй знакомой Киселева.

Степень соответствия этого свидетельства истине оценить сложно: сама мемуаристка не имела ко всей истории ровно никакого отношения. Но обращает на себя внимание тот факт, что в середине 1823 года резко прерывается переписка между Киселевым и Пестелем, начавшаяся еще в 1819 году. Тогда же прерывается и переписка Киселева с Рудзевичем, продолжавшаяся с 1817 года. Сам Киселев был уверен, что историю с Мордвиновым Рудзевич инициировал на самом деле с помощью Пестеля. Участники «генеральской оппозиции» ждали, что начальник штаба либо сам будет убит, либо за убийство своего подчиненного отправится в отставку.

Пестеля в данном случае устраивал любой поворот событий. Тем более что на эту должность у заговорщиков была своя кандидатура. Историки отмечали, что в качестве возможного главнокомандующего революционной армией Пестель видел генерал-майора Сергея Волконского. Это мнение кажется справедливым: среди южных заговорщиков Волконский был самым знатным, самым влиятельным, имел самый большой боевой опыт. Кроме того, князь был прославленным генералом, любимым и уважаемым в армии. Но к 1823 году князь командовал всего лишь одной из трех бригад в составе 19-й пехотной дивизии - и его шансы легитимно возглавить армию были минимальны. Иное дело - если бы удалось убрать Киселева с должности начальника штаба. Киселев был генерал-майором, следовательно, по армейским законам сменить его в должности должен был человек, носивший такой же чин.

Причем новый начальник штаба должен был быть старшим «по числу лет, проведенных в звании» среди всех генерал-майоров 2-й армии. Критериям же этим князь Сергей Волконский в 1823 году вполне соответствовал. По принципу старшинства он был первым претендентом на место Киселева. Если бы Волконскому удалось заменить собою Киселева, для штабных заговорщиков сложилась бы уникальная ситуация. И начальник штаба, и генерал-интендант не просто оказывались в курсе существования заговора, но и были его руководителями. И тогда именно Волконский мог бы вполне легально стать тем человеком, который и повел бы армию на столицу. Его популярности и опыта вполне хватило бы на это.

По совершенно справедливому замечанию историка и писателя Якова Гордина, «в данном случае столкновение двух генералов (Киселева и Мордвинова. - О.К.) было лишь острием большой борьбы - борьбы, в конечном счете, за власть над 2-й армией. А власть над 2-й армией была могучим фактором во всеимперской политической игре, ставка в которой была головокружительно высока».

После смерти Мордвинова Киселев сложил с себя полномочия начальника штаба и стал ждать решения собственной судьбы императором. Император же, неожиданно для «генеральской оппозиции», принял в данном случае сторону Киселева. Согласно мемуарам Басаргина, он известил начальника штаба, «что вполне оправдывает его поступок и делает одно только замечание, что гораздо бы лучше было, если бы поединок был за границей». Интрига против Киселева окончилась ничем - если не считать смерти Мордвинова.

* * *

Моральное состояние Пестеля после этой истории можно охарактеризовать одним словом - усталость. И подготовка к восстанию, и последовавшая затем «генеральская дуэль» потребовали от него максимального напряжения сил. Устал и Юшневский. Конец 1823 года и следующий 1824 год - это время, когда их активность в штабе явно идет на спад. Между тем штабная ситуация требовала постоянного напряженного внимания. И как только это внимание ослабло, у обоих южных директоров начались крупные служебные неприятности. Осенью 1823 года проходили очередные торги по закупкам продовольствия для армии.

Уставший и потерявший бдительность Юшневский не сумел должным образом соблюсти казенную выгоду, найти приемлемые цены на провиант. Право поставок было отдано первому попавшемуся купцу - генерал-интендант не захотел сравнивать предложенные им цены с ценами других поставщиков. После заключения контракта Юшневский быстро понял, что допустил ошибку. Испугавшись расследования, он «покаялся» Витгенштейну.

Главнокомандующий, «дабы оные (известия о поставках на 1824 год. - О.К.) не дошли до высочайшего сведения в превратном виде», написал письмо начальнику Главного штаба армии Дибичу, сменившему в должности Петра Волконского. В письме главнокомандующий подтвердил правильность действий своего интенданта и собственное одобрение этих действий. История эта, наверное, снова сошла бы с рук генерал- интенданту, если бы в апреле 1824 года Витгенштейн не уехал в «дозволенный отпуск» и его обязанности не стал исполнять генерал-лейтенант Сабанеев. Получив приказ Дибича разобраться в истории с поставками, он рапортовал в столицу следующее: «Пробегая предварительно все сие дело, нахожу в нем многие ошибки, вовлекшие казну в убыток до 100 тысяч рублей и более».

Летом 1824 года Пестелю тоже пришлось пережить много неприятных минут в связи с деятельностью Сабанеева. В августе исправляющий должность главнокомандующего осматривал пехотные полки и нашел, что Вятский полк худший «по фронтовому образованию» во всей 18-й пехотной дивизии и один из самых худших по всей армии. Что и было объявлено в приказе по армии. По логике вещей, вслед за подобным приказом следовала отставка полкового командира - как не справившегося со своими обязанностями.

Для Пестеля, за год до того получившего благодарность за образцовое состояние полка от самого императора, это был тяжелый удар. Близкий к полковнику в этот момент капитан Аркадий Майборода расскажет на следствии, что история с приказом Сабанеева вызвала у Пестеля приступ раздражения и гнева. «Это не что иное означает, как натяжку; они хотят, чтобы я оставил полк, но им не удастся» - так, по словам Майбороды, Пестель комментировал приказ. Самолюбие руководителя Южного общества могло быть отчасти успокоено лишь тем, что еще хуже, по мнению Сабанеева, обстояло дело в Украинском пехотном полку, которым командовал Иван Бурцов.

И Пестеля, и Юшневского в 1824 году спасло скорое возвращение главнокомандующего из отпуска. Однако через месяц после своего возвращения главнокомандующий получил от Дибича бумагу о том, что «его императорское величество изволил заметить большое упущение со стороны интендантства 2-й армии, коего действия вообще по сей операции нимало не доказывают того усердия, коим оно обязано долгом службы и сбережению государственных интересов, за что следовало бы генерал-интенданта, 4-го класса Юшневского, подвергнуть строгой ответственности и взысканию; но его величество, по снисхождению к отличной рекомендации вашего сиятельства о прежней его службе, высочайше повелеть соизволит: сделать ему, Юшневско- му, на сей раз выговор, и что его величество изволит оставаться в твердой надежде, что впредь подобных упущений и беспорядков во вред казне по интендантству, ему вверенному, не случится».

* * *

Практически весь 1824 год в тульчинском штабе отсутствовал и оправданный царем генерал Киселев. Отправившись в отпуск, начальник штаба побывал в Петербурге, где лично о&ьяснился с императором, потом уехал за границу. Вернулся он на несколько месяцев позже главнокомандующего - и это время «генеральская оппозиция» использовала для того, чтобы еще раз попытаться сместить его. Когда в декабре 1824 года Киселев вернулся в Тульчин, он обнаружил, что Витгенштейн серьезно гневается на него. Причину этого гнева начальник штаба быстро установил и сообщал в письме Дибичу: «Главнокомандующий мне сообщил, что во время моего отсутствия его старались убедить, что расследования генерала Сабанеева об интендантстве 2 армии возбуждены вследствие принесенных мною жалоб императору в последнюю мою поездку в столицу». Иными словами, главнокомандующего уверили в том, что Киселев, пытаясь ослабить позиции Юшневского в штабе, донес на него императору.

Получалось, что Юшневский стал жертвой несправедливого доноса. Доносчиков же в своем штабе Витгенштейн ненавидел - и, как показало дело Стааля, всеми силами старался удалить их. «Эти обвинения, - писал Киселев Дибичу, - не подействовали бы на меня, если бы я не боялся, что недоброжелатели, пользуясь моим молчанием, с жаром стараются утвердить их в мыслях главнокомандующего. Потому считаю долгом открыто объявить, что император не имел со мною разговоров о хозяйстве армии».

Киселев не желал «оставлять этой грязной сплетни в неопределенности» и требовал от Дибича «свидетельства» в собственной невиновности. Дибич вскоре прислал требуемое «свидетельство» - написал Витгенштейну, что Киселев к истории с Юшневским не имел никакого отношения. «Главнокомандующий поймет грязную интригу лиц, чувствующих себя неловко в моем присутствии; но мое обращение с ними не изменится, пока я буду служить родине и государю», - утверждал Киселев в благодарственном письме Дибичу. Начальнику штаба опять удалось победить своих «недоброжелателей».

Киселев явно был в фаворе у высших военных властей и императора, и бороться с ним за власть над армией стало занятием абсолютно бесперспективным. Последствия этой интриги оказались более чем плачевными и для генерал-интенданта, и для Пестеля: их отношения с Киселевым из взаимной неприязни переросли в открытый и острый конфликт, погасить который было уже невозможно. Конечно, декабристы могли не бояться преследований с его стороны.

Начальник штаба понимал, что раскрытие штабного заговора будет чревато серьезными последствиями и для него самого. После смерти Александра I в его кабинете нашли записку, из которой следовало, что император считал Киселева «секретным миссионером» тайных обществ. Впоследствии начальника штаба привлекут к следствию по делу о заговоре, и ему с большим трудом удастся доказать свою невиновность. Но в случае начала революции Киселев не стал бы помогать заговорщикам.

Личная обида на «грязных интриганов» никогда не позволила бы честолюбивому генералу открыто принять их сторону. И поэтому, комментируя впоследствии на допросе свои отношения с начальством 2-й армии, Пестель будет утверждать: арест Киселева входил «яко подробность в общее начертание революции». Киселева, как и не знавшего о заговоре главнокомандующего Витгенштейна, предстояло в начале революции изолировать от войск. Это резко снижало шансы заговорщиков на успех, но другого выхода у Пестеля и его соратников просто не оставалось.

16

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

ГИБЕЛЬ РЕВОЛЮЦИОНЕРА

Глава 15.  СЕРГЕЙ ТРУБЕЦКОЙ: «Я НАМЕРЕН БЫЛ ОСЛАБИТЬ ПЕСТЕЛЯ»

В начале 1825 года на юге оказался полковник Сергей Трубецкой - один из главных оппонентов Пестеля на петербургских «объединительных совещаниях». Трубецкой, по его собственному желанию, получил должность дежурного штаб-офицера 4-го пехотного корпуса 1-й армии. Штаб корпуса располагался в Киеве. Командовал корпусом 50-летний генерал от инфантерии князь Алексей Щербатов, старый знакомый Трубецкого.

Личность Сергея Петровича Трубецкого - одна из самых противоречивых в движении декабристов. Споры об этом человеке продолжаются и по сей день. 14 декабря 1825 года произошло не только крушение его политических проектов, но и нравственная катастрофа в его жизни: выбранный диктатором, руководителем северного восстания, он на Сенатскую площадь не вышел. Причины этого могли быть разными: срыв подготовленного Трубецким плана захвата власти, недостаток «политического мужества», нервное перенапряжение диктатора. Однако в любом случае можно констатировать: Трубецкой - вольно или невольно - оказался предателем. Он предал своих товарищей, тех, кто верил в него и ждал на Сенатской площади его приказаний, но дождался лишь картечи правительственных пушек.

Осмысляя более чем через полтора столетия поступок князя - в связи с печальным ходом отечественной истории уже XX века, - поэт Александр Галич как бы от имени князя напишет знаменитый «Петербургский романс»:

Мальчишки были безусы -
Прапоры и корнеты,
Мальчишки были безумны,
К чему им мои советы?!..
Полковник я, а не прапор,
Я в битвах сражался стойко,
И весь их щенячий табор
Мне мнился игрой, и только.
И в то роковое утро,
Отнюдь не угрозой чести,
Казалось куда как мудро
Себя объявить в отъезде.
Зачем же потом случилось,
Что меркнет копейкой ржавой
Всей славы моей лучинность
Пред солнечной ихней славой?


Галич не прав в деталях: тайное общество Трубецкому никогда «игрой» не мнилось, в заговоре заключался смысл его жизни. 14 декабря он вовсе не «объявлял себя в отъезде». Согласно материалам следствия, он, не зная, что предпринять, метался по городским улицам, «ему несколько раз делалось дурно», «он бродил из дома в дом, удивляя всех встречавших его знакомых».

Когда по восставшим ударила картечь, Трубецкой был в доме своего родственника, австрийского посла в России. Князь потерял сознание, а придя в себя, воскликнул: «О Боже! Вся эта кровь падет на мою голову!» Но Галич прав в главном: Трубецкой своим поведением задал многим поколениям российских подданных, недовольных властью и вступающих с нею в противоборство, нравственную загадку:

И все так же, не проще,
Век наш пробует нас
Можешь выйти на площадь,
Смеешь выйти на площадь
В тот назначенный час?!..


В биографии Трубецкого есть и другие настораживающие эпизоды. В частности, его поведение на следствии. Спасая свою жизнь, Трубецкой выбрал далеко не безупречный с моральной точки зрения способ самозащиты. Его показания - причудливая смесь полуправды с откровенной ложью. В большинстве преступлений тайного общества со времени его основания Трубецкой обвинял Пестеля, в подготовке же мятежа 14 декабря - Рылеева. И объявлял себя виноватым прежде всего в том, что вовремя не «обличил» Пестеля «пред вышнею властию». Во многом вследствие этих «откровений» и Пестель, и Рылеев получили высшую меру наказания.

Сам Трубецкой смертной казни избежал. Хотя изначально у него, истинного организатора военного мятежа в столице, были немалые шансы стать шестым повешенным. Следователи и судьи в целом поверили в то, что смысл своей деятельности в заговоре Трубецкой видел в противостоянии Пестелю. Кроме того, Трубецкой, потомок великого князя Литовского Гедимина и - по материнской линии - грузинских царей, был знатен и богат. У него в высшем свете осталось множество влиятельных родственников, и вступать с ними в кровную вражду молодой император не хотел. Фамилия диктатора открывала список государственных преступников, приговоренных Верховным уголовным судом к вечной каторге.

Двойное предательство Трубецкого привело к тому, что его личность, его дела (за исключением эпизодов восстания 14 декабря и следствия) не привлекли к себе должного внимания. Между тем в заговоре декабристов он был одной из ключевых фигур. В насыщенной событиями биографии Сергея Трубецкого воплотилась вся история декабристов. В 1816 году он стал основателем и одним из руководителей Союза спасения, потом был «председателем» и «блюстителем» Коренного совета Союза благоденствия, создал и возглавил Северное общество. Он прошел все этапы декабристской каторги и ссылки, в 1857 году вернулся в Центральную Россию, успел написать мемуары. В 1860 году Трубецкой умер в Москве.

Полковник Трубецкой был к 1825 году очень опытным военным. Получив хорошее домашнее образование, он начал службу в 1808 году. 22-летним подпоручиком гвардейского Семеновского полка встретил войну 1812 года, за участие в заграничных походах был награжден четырьмя боевыми орденами, был ранен в «битве народов» под Лейпцигом. С 1819 года князь служил в Главном штабе и перешел на службу к Щербатову, не оставив свою штабную должность. Военный и заговорщицкий опыт позволял Трубецкому претендовать на безусловное лидерство в заговоре; главным же своим конкурентом он считал Пестеля.

«Когда князь Щербатов, будучи назначен корпусным командиром, предложил мне ехать с ним, то хотел я показать членам, что я имею в виду пользу общества, и что там я могу ближе наблюдать за Пестелем»; «я намерен был ослабить Пестеля», - показывал Трубецкой на следствии. Приехав на юг, Трубецкой сформулировал свой собственный план действий. План этот был копией тактических разработок Пестеля: первым шагом на пути к будущей революции должно было стать объединение обоих тайных обществ. Затем следовала военная революция, начатая одновременно в Петербурге и на юге. Правда, осуществить все это необходимо было без участия Пестеля.

Собственно, на реализацию этого плана и была направлена конспиративная деятельность Трубецкого в Киеве. Сразу же по приезде в Киев он стал собирать информацию о деятельности Пестеля. По его собственным показаниям, он «прежде всего желал узнать отношения Пестеля по 2 армии и силу его в ней». Подобную информацию Трубецкому могли дать только те, кто хорошо знал Пестеля по службе и при этом находился в личном конфликте с ним.

Первым в поле зрения северного лидера попал командир Украинского пехотного полка Иван Бурцов. «Я просил Нарышкина полковника в проезде его чрез Киев, чтобы он, увидевшись с полковником Бурцевым, узнал от него, считает ли он себя в обществе, на какой он ноге с Пестелем, и чтоб он за ним наблюдал, но осторожно, не выставляя себя», - показывал Трубецкой. Однако установить контакт с Бурцовым Трубецкому не удалось. То ли член Северного общества полковник Михаил Нарышкин не передал Бурцову просьбу Трубецкого, то ли - что наиболее вероятно - сам Бурцов отказался действовать подобными методами. Во всяком случае, Трубецкой вскоре оставил идею наблюдения за действиями Пестеля через командира Украинского полка.

Вторым в поле зрения Трубецкого попал Михаил Бестужев-Рюмин, молодой сопредседатель Васильковской управы. Зная о близости Бестужева к председателю южной Директории, Трубецкой хотел сделать Бестужева своим агентом во вражеском стане, поручил ему «наблюдать за Пестелем». Но и здесь северного лидера ждало разочарование. Когда в 1826 году следователи задали Бестужеву вопрос: «что побуждало их (заговорщиков. - О.К.) к сему наблюдению и что вы успели заметить особенного в поступках Пестеля», в ответ они получили резкую и эмоциональную отповедь. «Я не знаю, что комитет разумеет под словом наблюдать. Намерения его были нам известны; шпионить же за ним не было нужно, и никто бы сего не осмелился мне предложить», - написал он. Тогда Трубецкой пошел по другому пути: он нашел самое уязвимое место в южной организации. И нанес серьезный удар - от которого Южное общество так и не смогло оправиться. Трубецкой вступил в переговоры с Сергеем Муравьевым-Апостолом, которого давно и хорошо знал. Князь сделал ставку на окончательный разрыв между ним и Пестелем.

«Трубецкой за несколько месяцев своего пребывания в Киеве сблизил два тайных общества более, чем когда-либо», - показывал на следствии Муравьев-Апостол. Под «обоими обществами», которые сближались во имя общих действий, в данном случае следует понимать Северное общество и Васильковскую управу южан. «При отъезде Трубецкого из Киева, - показывал на следствии Бестужев-Рюмин, - было положено нами тремя, что он предложит Северному обществу по введении Временного Правления составить комитет из числа членов для сочинения конституции»; конституция же эта не должна была иметь своим источником отвергаемую северянами «Русскую Правду». «Было положено, в случае успеха в действиях, вверить временное правление Северному обществу», - вторил ему Сергей Муравьев-Апостол.

Обговаривал Трубецкой с Васильковской управой и совместные революционные действия; более того, был даже назначен срок общего выступления - май 1826 года. «В конце 1825-го года, когда он (Трубецкой. - О.К.) отъезжал в Петербург, препоручено ему было объявить членам Северного общества решение начинать действие, не пропуская 1826-й год, и вместе просьбу нашу, чтобы и они по сему решению приняли свои меры», - показывал Сергей Муравьев-Апостол. Согласно плану этого выступления Северное общество к этому сроку должно было «принять свои меры» в столице. На юге же восстание начинал 3-й пехотный корпус. Во главе корпуса становился Бестужев-Рюмин, который должен был вести солдат «на Москву, увлекая все встречающиеся войска». Сергей Муравьев-Апостол отправлялся в Петербург, где ему «вверялось» командование гвардией.

Естественно, что Пестеля нельзя было совсем вывести из игры: 2-я армия была внушительной силой, и от того, на чьей она окажется стороне, успех восстания зависел напрямую. Однако и в качестве лидера революции Пестель Трубецкому был не нужен. Поэтому руководителю южной Директории предоставлялось поднять армию и вести ее на Киев - для того, чтобы «устроить там лагерь». Согласия Пестеля на этот план ни васильковские заговорщики, ни Трубецкой даже и не спрашивали - они просто проинформировали полковника о его существовании.

Бестужев-Рюмин, у которого, в отличие от Сергея Муравьева-Апостола, сохранялись более или менее доверительные отношения с южным директором, сообщил ему этот план «для сведения». «Сей план был ими сделан и мне сообщен, а не по предварительному совещанию со мною изготовлен. Сему служит доказательством, что они друг другу дали слово не откладывать оного ни под каким видом прежде, нежели я имел сведение о сих намерениях», - показывал Пестель на следствии. И добавлял в другом показании: «Когда Бестужев приезжал ко мне во второй половине 1825 года и мне о сем плане сообщил, тогда говорил он мне, что сей план уже известен князю Трубецкому и что князь Трубецкой совершенно на все согласен и все в полной мере одобряет».

Правда, из материалов следственных дел можно сделать вывод о том, что опытный штабист Трубецкой не был откровенен и с Сергеем Муравьевым-Апостолом, доверял ему далеко не все свои тактические замыслы. В частности, во главе южной революции он на самом деле видел вовсе не васильковских руководителей, а человека, гораздо более опытного и популярного в армии - генерал-майора Михаила Орлова.

По показаниям Рылеева, когда он «открывал» Трубецкому свои «опасения насчет Пестеля», князь заметил: «Не бойтесь, тогда стоит только послать во 2-ю армию Орлова - и Пестеля могущество разрушится». «Но когда я по сему случаю спросил Трубецкого: “Да разве Орлов наш?” - то он отвечал: “Нет, но тогда поневоле будет наш”». Трубецкой, подобно Пестелю и в отличие от Муравьева и Бестужева, понимал, что «воли нескольких людей» для победоносной революции явно недостаточно. Для победы недостаточно даже 3-го пехотного корпуса, в котором служили и на который прежде всего уповали члены Васильковской управы. Свои надежды князь возлагал не столько на 3-й, сколько на 4-й пехотный корпус, в котором служил сам. На следствии Трубецкой вынужден был признать: рассчитывать на свой корпус у него были все основания. Согласно документам, союзником северного лидера был сам корпусный командир князь Щербатов.

* * *

В связи с замыслами Трубецкого особый интерес представляет человек, на которого возлагались столь большие надежды — генерал Алексей Григорьевич Щербатов. Как и Трубецкой, Щербатов принадлежал к высшей российской аристократии. В России первой четверти XIX века он был очень известной личностью. Потомок богатого княжеского рода, Щербатов был воплощением своего романтического века. К 1824 году он уже почти тридцать лет служил в армии, с 1806 года участвовал в антинаполеоновских битвах, был героем Отечественной войны и заграничных походов, получил большинство российских военных орденов.

Как и многие его современники, князь Щербатов болел «комплексом Наполеона». Он был крайне честолюбив, на полях сражений искал славы, повторяя подвиги великого француза. «Боевое крещение Щербатов получил в Голоминской битве, происходившей в один день с Пултусским сражением (26 декабря 1806 года. - О.К.). Неопытный в команде, сбивчивыми и неправильными распоряжениями он вначале привел было свой полк в полное замешательство, но затем порывом безудержной храбрости сам же и исправил свои ошибки: схватив передовое знамя, он рванулся вперед полка и, очертя голову, ринулся в опасность; этим поступком он вновь воодушевил колебавшихся молодых солдат, которые быстро сомкнули ряды и до самого вечера вполне успешно отбивали превосходящего силами неприятеля».

В 1807 году князь командовал русским отрядом в Данциге и при капитуляции города «отказался принять условие не сражаться до окончания войны», за что «имел честь слышать впоследствии от Наполеона слова: на вашем месте я бы поступил подобно вам!». Князь Щербатов был строптив, и это его качество было хорошо известно императору Александру I.

В своих до сих пор не увидевших печати записках генерал повествовал о собственной ссоре с императором, произошедшей в 1803 году. На Высочайшем смотре войск Александр I остался недоволен полком, которым командовал Щербатов. Однако князь не принял замечаний императора и демонстративно подал в отставку. Отставка эта была тут же принята, правда, впоследствии, когда началась война с Наполеоном, Щербатов вернулся в строй. Другой эпизод из мемуаров Щербатова - его ссора с великим князем Константином. «Я поехал в Варшаву. Великий князь Константин Павлович был тогда Главнокомандующий Польскою армиею. Однажды за столом он рассказывал о шалости, сделанной польскими солдатами, которая несколько раз была запрещена приказами, и сказал, что для прекращения подобных случаев он приказал на другой день наказать их по-русски шпицрутенами; присутствующие за столом приближенные его одобряли, говоря, что это послужит полезным примером; я молчал.

Великий князь, заметя из взглядов моих, что я противного мнения, после обеда отвел меня в сторону и спросил, что я думаю об этом. Я сказал ему, что он в сем случае поступил противно справедливости и своих прав, что по Конституции Царства Польского нижние чины не могут быть подвергнуты телесному наказанию, что если виновные заслуживают строжайшего наказания, он в праве по суду их расстрелять, и тогда действия его будут законны. Одним словом, на горячие его возражения я отвечал твердо, повторяя часто, что будучи им самим вынужденным объявить мое мнение, я не умею льстить и говорить против совести. Наконец он сказал, что благодарит меня за чистосердечие, но будучи противного мнения, исполнит то, что уже решил. Тем кончился этот разговор.

На другой день рано поутру приехал ко мне один генерал Польской гвардии, благодарить меня, что по моему совету великий князь отменил назначенное им наказание». Корпусный командир весьма сочувствовал делу декабристов, знал и о существовании тайных обществ. В показаниях Николая Лорера читаем: «Тайное общество имело всегда в виду и поставляло главной целью обращать и принимать в члены... людей значащих, как-то: полковых командиров и генералов, и потому поручено было князю Трубецкому или он сам обещался узнать образ мыслей князя Щербатова и тогда принять его в общество».

О сочувствии Щербатова декабристам говорит и его поведение в дни восстания Черниговского полка, поднятого Сергеем Муравьевым-Апостолом 29 декабря 1825 года. Поведение это граничило с серьезным государственным преступлением. Войска Щербатова располагались в непосредственной близости от Василькова - столицы южного восстания. И ни один солдат 4-го пехотного корпуса не принял участие в покорении мятежа на юге. В 1826 году от наказания Алексея Щербатова спасли эполеты «полного» генерала, слава героя 1812 года и обширные связи при дворе.

Полковник князь Трубецкой уехал из Киева в Петербург в начале ноября 1825 года. Уезжая, он мог быть уверен в совместных действиях Северного и Южного обществ при изоляции Пестеля. Силы, на которые он рассчитывал на юге, заключались в двух корпусах 1-й армии. Эти силы равнялись силам Пестеля: вся 2-я армия состояла из двух пехотных корпусов. Кроме того, с юга он увозил в Петербург и конкретную дату начала революции - май 1826 года. Когда Трубецкому в Петербурге стало известно о смерти императора Александра I и о ситуации междуцарствия, он принял решение о досрочном военном выступлении. И был уверен, что поддержит его на юге именно Сергей Муравьев- Апостол: ему, а не Пестелю, он написал письмо с просьбой о поддержке.

Спрошенный впоследствии о содержании этого письма, князь уклончиво ответил, что писал в Васильков, излагая известия о смерти императора Александра, присяге Константину и возможной второй присяге Николаю. «И заключал тем, что если правительство не примет хороших мер для приведения войска к присяге, то я боюсь, что из этого может выйти какая-нибудь беда. Ибо я тогда уже начинал опасаться того бедствия, которого произошло». Правда, письмо это до адресата не дошло.

Младший брат васильковского руководителя, Ипполит Муравьев-Апостол, который, собственно, и должен был его передать, узнал в дороге о событиях 14 декабря и начавшихся арестах - и уничтожил опасный документ. При этом подобное письмо Трубецкой послал и в Москву, к Михаилу Орлову. Очевидно, что «наполеоновские замашки» Сергея Муравьева, Орлова или даже Щербатова не пугали северного лидера. Судя по его действиям в 1824-1825 годах, Трубецкой был уверен, что сумеет обратить их честолюбие в свою пользу. Кроме того, при реализации его плана действий ему и доставалось руководство восстанием. Если же начинал дело Пестель, то Пестелю должно было принадлежать и общее руководство, и власть после победы - с этим Трубецкой не мог и не хотел мириться.

Обо всех этих приготовлениях южный лидер знал. Бестужев-Рюмин поведал ему о надеждах Васильковской управы на 3-й пехотный корпус. Пестелю было сообщено и о дате предполагаемого восстания в 1-й армии, и о связанном с этим восстанием плане действий. Руководитель Директории понял: его всеми силами пытаются отодвинуть на обочину, лишают возможности стать руководителем будущего восстания и воплотить свои идеи в жизнь. Южного общества как единой организации больше не существовало - и этот очевидный факт Пестель тоже не мог не понять.

17

Глава 16. АРКАДИЙ МАЙБОРОДА: «ЗАМЕТИЛ Я В ПЕСТЕЛЕ НАКЛОННОСТЬ К НАРУШЕНИЮ ВСЕОБЩЕГО СПОКОЙСТВИЯ»

Летом 1825 года Пестель узнал о существовании совместного плана Трубецкого и Сергея Муравьева-Апостола. Тогда же южному директору пришлось столкнуться и с предательством капитана Вятского полка Майбороды - человека, которого он считал одним из своих ближайших соратников.

Аркадий Иванович Майборода - личность в русской истории, можно сказать, знаменитая. Однако в исторической науке сложилась парадоксальная ситуация: при том, что практически ни один из исследователей декабризма не проходит мимо доноса капитана на своего командира, сам доносчик всегда остается за кадром. Известны несколько мемуарных свидетельств о Майбороде; почти все они принадлежат декабристам. Однако в большинстве своем мемуары эти мало информативны. Даже тогда, когда авторы воспоминаний были неплохо осведомлены об обстоятельствах жизни доносчика, правдивое изложение его биографии было для них не слишком значимой задачей.

Мемуаристы старались доказать, что личность Майбороды «такая подлая, что просто нечего о нем выразить, как только в непользу его» (Сергей Волконский). И в результате в исторической науке не существует ни одного исследования, посвященного человеку, во многом благодаря которому были сорваны революционные планы Пестеля. Планы, которые могли коренным образом изменить судьбу страны. Между тем в архивных фондах хранится довольно много материалов, проливающих свет на жизненный путь и карьеру доносчика. Согласно им, Аркадий Иванович Майборода, родившийся в 1798 году, был «православного вероисповедания» и происходил из «уроженцев российских, пользующихся правами подданных ее», «из дворян Полтавской губернии Кременчугского уезда».

Сведений о его родителях не сохранилось. Известно, что у него было два брата. Первого звали Ильей, он был на 10 лет старше Аркадия, второго, младшего, звали Тимофеем. Тимофей Майборода в 1820-х годах служил вместе с Аркадием в Вятском пехотном полку. Семейство это не было богатым, хотя, с другой стороны, и крайне бедным оно не было тоже. Илья Майборода числился помещиком Кременчугского уезда, и хотя у Аркадия в собственности недвижимости не было, он имел возможность сколь угодно долго проживать в имении брата. Аркадий Майборода вступил в службу рано, 14 лет от роду. Учебных заведений он не заканчивал и начал свою карьеру юнкером в армейском полку. Всю жизнь он оставался крайне необразованным человеком. «Российской грамоте читать и писать и арифметику знает», - гласит его послужной список. Этим и исчерпывались его познания в науках. Документы, написанные рукою Майбороды, в том числе и его знаменитый донос, поражают своей безграмотностью.

В Отечественной войне и заграничных походах Майборода не участвовал. Поэтому за годы войны никакого продвижения по службе он не достиг: только прослужив пять лет, стал армейским прапорщиком. Итог первого этапа его службы разительным образом отличался от итога службы Пестеля. Пестель вступил в службу лишь на девять месяцев раньше Майбороды, но у него за плечами были уже Пажеский корпус и война - и поэтому к 1817 году он был уже штабс- ротмистром Кавалергардского полка и кавалером пяти боевых орденов. Правда, в начале 1819 года и в карьере Майбороды наметились изменения в лучшую сторону: из армейского Великолуцкого пехотного полка он был переведен в лейб-гвардии Московский полк (тот самый, в котором начинал службу Пестель).

Вскоре Майборода стал гвардейским подпоручиком. Но его гвардейская служба кончилась весьма быстро: в мае 1820 года он, получив чин штабс-капитана, вновь оказался в армии, в 35-м Егерском полку. Причину этого скорого возвращения излагает однополчанин Майбороды по гвардии, а впоследствии и по Вятскому полку, Николай Лорер: Майборода взял у своего полкового товарища «1000 рублей на покупку лошадей» - и растратил эти деньги. Именно здесь впервые проявилось одно из главных качеств Майбороды - его патологическая жадность, часто шедшая вразрез со здравым смыслом. Естественно, он не мог не понимать, что в гвардии подобные шутки не проходят, что история с лошадьми не кончится для него добром. Понимал - но все же не мог удержаться, чтобы не совершить растрату.

В Вятском пехотном полку, которым командовал полковник Пестель, Майборода появился в мае 1822 года. Рекомендовал штабс-капитана Пестелю поручик Николай Басаргин, который считал Майбороду отличным знатоком «фрунтовой науки». Впоследствии Басаргин всю жизнь не мог простить себе этой рекомендации. Служба Майбороды в Вятском полку - особый период в его жизни. Очевидно, что с первых дней пребывания в полку он показал себя действительным знатоком фрунта и этим заслужил благосклонность Пестеля. Карьера его сразу пошла в гору: он получил под свою команду 1-ю гренадерскую роту и в апреле 1823 года стал капитаном. Осенью того же года за удачное участие 1-й гренадерской роты в Высочайшем смотре Пестель представил его к награде. Майборода получил первый в своей жизни орден - Святую Анну 3-й степени.

Еще через некоторое время - в августе 1824 года - Пестель принял Майбороду в тайное общество. Принятию Майбороды в общество пытался воспротивиться Николай Лорер. Не любивший Майбороду после «истории» в Московском полку, он поведал о случившемся командиру вятцев. Но ни предостережения Лорера, ни тот хорошо известный полковому командиру факт, что за 10 лет службы капитан переменил уже шесть полков, не остановили Пестеля. Занимавшийся поиском источников финансирования своего предприятия, южный лидер остро нуждался в помощнике. Помощнике, который, будучи членом тайного общества, не был бы воплощением рыцарства и романтической честности. Сам же майор Лорер, человек глубоко нравственный и прямолинейный (его фамилия не фигурирует ни в одном из документов финансового следствия в Вятском полку), для этой роли явно не годился. Видимо, прежде чем принять Майбороду в тайное общество, Пестель устроил ему - в январе 1824 года - серьезную проверку. Именно Майборода, по приказу полковника, стал движущей силой известной истории с солдатскими крагами.

Майборода первым предложил солдатам своей роты «довольствоваться» сорока копейками за пару краг вместо положенных двух с половиной рублей. Когда же 1-я гренадерская рота на это согласилась, капитан лично уговорил всех других ротных командиров последовать его примеру - этот факт стал известен следователям из показаний штабс-капитанов Дукшинского и Урбанского, командовавших в 1824 году соответственно 3-й и 6-й мушкетерскими ротами Вятского полка. И только после того, как капитан блестяще справился с возложенным на него поручением, он был принят Пестелем в тайное общество, стал соратником своего командира. Причем полковник искренне полюбил капитана: об этом свидетельствует, в частности, составленное Пестелем в конце 1824-го - начале 1825 года завещание. В завещании часть своих личных вещей он оставлял Майбороде.

* * *

Впоследствии в своем знаменитом доносе на высочайшее имя Майборода утверждал, что «слишком уж год», как он заметил в своем полковом командире «наклонность к нарушению всеобщего спокойствия». И вступил в заговор только для того, чтобы выведать планы нарушителя и сообщить о них правительству. Утверждения эти - сознательная ложь.

Показания членов Южного общества рисуют капитана ревностным заговорщиком, искренне преданным своему начальнику по заговору. Он, например, помогал Пестелю наблюдать за настроениями офицеров в полку, изобретал пути добычи денег для «общего дела» и даже привез своему шефу из Тулы духовое ружье, которое Пестель планировал пустить в ход в случае начала революции. По словам командира Вятского полка, Майборода всегда оказывал ему «большую преданность». Другую версию причин доноса Майбороды излагают многочисленные мемуаристы. Так, например, Басаргин замечает: «В 1825 году он (Майборода. - О.К.) отправлен был Пестелем в Москву для приемки из комиссариата вещей и каких-то сумм. Промотав там деньги и видя, что ему предстоит гибель, он решился на донос».

А весьма информированный князь Волконский, близкий друг Пестеля, в своих воспоминаниях рассказал эту историю подробно: «Постепенно входя в доверие, он (Майборода. - О.К.) сделался близким к нему (Пестелю. - О.К.) человеком и высказал ему, что если он ему поручит прием комиссариатских вещей и выхлопочет получение оных и заготовление многих заказов для полка в Москве, то все это будет сделано выгодно им в лучшем виде. Пестель обделал, что прием вещей был назначен прямо из Московской комиссии, где удобно можно сойтись с подрядчиками и сделать вольные заказы. Это поручение было Майбороде дано, но впоследствии оказалось, при возврате его, что все обещанное им не исполнено по ожиданиям, и в полученных деньгах Майборода не мог дать надлежащего отчета и потому следовал к законной каре».

Мемуаристам вторят историки: по их мнению, мотивами, побудившими Майбороду сделать донос, были «невозможность отчитаться в истраченных казенных деньгах» и «опасение быть преданным суду за злоупотребления в бытность приемщиком вещей от Вятского полка из комиссии Московского комиссариатского депо, о которых узнал Пестель». Между тем, для того чтобы правильно оценить обстоятельства этого доноса, мало знать, что его причиной действительно было некое финансовое злоупотребление Майбороды и что оно случилось «в бытность» капитана «приемщиком вещей» из комиссии Московского комиссариатского депо.

Важно понять, что это была за командировка и какие надежды на нее возлагал сам Пестель. И мемуаристы, и историки ошибаются, когда говорят о том, что из комиссии Майборода должен был получить лишь вещи для полка. Капитан должен был получить не только вещи, но и деньги, 6 тысяч рублей, - и это была одна из тех трех крупных внешних финансовых операций Пестеля, сведения о которых дошли до нас. Операция эта получила в официальных документах название «предмет о 6-ти тысячах».

Появившись в Москве в начале 1825 года, Майборода предъявил в комиссариатскую комиссию подписанный полковым командиром вятцев и датированный 27 октября 1824 года рапорт следующего содержания: «По случаю болезни полкового казначея командируется избранный корпусом офицеров и утвержденный дивизионным начальником за казначея капитан Майборода, которому покорнейше прошу оную комиссию отпустить все вещи и деньги, следуемые полку против табели, у сего представляемой». Рапорт этот содержал неверные сведения: полковой казначей капитан Бабаков в этот момент не был болен, он находился в Балтской комиссии, где тоже принимал для полка деньги.

Очевидно, что никакой «корпус офицеров» Майбороду «за казначея» не избирал, капитан поехал в Москву по прямому приказу Пестеля и с ведома дивизионного командира, князя Сибирского. «Майборода, - сообщается в «окончательном» докладе по этому делу, подготовленном в 1832 году Аудиториатским департаментом, - явясь в Московскую комиссию, получил от оной сукно и краги; а как Пестель по той ведомости требовал и деньги, то комиссия, не имея разрешения от своего начальства на отпуск оных, выдала однако же Майбороде 9-го февраля 1825 года 2000 рублей, но выдачею прочих денег остановилась».

Отправляя Майбороду в Москву, Пестель приказал ему в случае какой-либо заминки, связанной с отказом выдать деньги, немедленно забирать полковое требование и возвращаться назад. Однако капитан приказа не исполнил и, «будучи не удовлетворен во всем по табели и ведомости, жаловался о том бывшему генерал-кригс-комиссару Путяте». Василий Иванович Путята, возглавлявший в 1821-1822 годах Московскую комиссариатскую комиссию, а затем руководивший комиссариатским департаментом Военного министерства, был одним из главных армейских коррупционеров 1820-х годов. В анонимном доносе, поданном Аракчееву в 1824 году, начальник комиссариатского департамента характеризовался как человек «без образования, без учения, с самым посредственным умом, но с самым пронырливым характером». При этом, по словам автора доноса, «при малейшем собственном верном доходе, при расходах его, при сильном желании жить весело» генерал-кригс-комиссар тратил «десятки тысяч рублей в год».

Впоследствии Путяту с позором изгнали с должности и посадили в тюрьму за злоупотребления. Больше года он провел в Алексеевском равелине Петропавловской крепости. Путята был старым знакомым Пестеля: в конце 1810-х годов оба они состояли в одной масонской ложе Трех добродетелей. Кроме того, генерал-кригс-комиссар был отцом известного пушкинского приятеля и литератора Николая Путяты. Путята-младший в 1824-1825 годах служил адъютантом у генерала Закревского и был замешан в заговор декабристов. В показаниях Майбороды сохранилась любопытная подробность: перед отъездом капитана Пестель давал ему «наставления», как себя вести в Москве. При этом командир полка заметил, что генерал-кригс-комиссар «всегда был к нему ласков». А на вопрос Майбороды, «не принадлежал ли и он к тайному обществу», ответил: «Нет, сын его наш».

Получив жалобу Майбороды, Василий Путята отдал приказ незамедлительно выдать недостающие суммы. И вряд ли генерал-кригс-комиссар пошел на это только из одного уважения к Пестелю и его эмиссару. Однако деньги из Московской комиссии до Пестеля не дошли: Майборода их попросту присвоил. С точки зрения обыкновенной человеческой логики делать это было весьма глупо. Майборода по службе был полностью зависим от Пестеля, при этом полковник давал ему немало возможностей для карьерного роста. Кроме того, если бы победила замышляемая Пестелем революция, карьере Майбороды позавидовали бы многие. Растрата же означала крах всех его надежд.

Скорее всего, как и в случае с деньгами на покупку лошадей, причиной растраты стала патологическая жадность Майбороды. Да и соблазн был слишком велик: жалованье армейского капитана составляло 702 рубля ассигнациями в год, 6 тысяч рублей он мог получить более чем за восемь лет беспорочной службы. Деньги, привезенные казначеем Байбаковым, были Пестелем уже потрачены. Сумму же, привезенную Майбородой, следовало пустить на полковые нужды - иначе командира полка ожидали большие неприятности. Опасаясь, что отсутствие этих денег будет вскрыто, Пестель уговорил нескольких офицеров подписать вместе с ним акт о получении денег в полк.

Согласились на это 10 офицеров-вятцев: командиры батальонов майоры Гриневский и Чаплыгин, штабс-капитаны Урбанский, Мишевский, Мурзинау и Дукшинский, поручики Ребиндер и Мясников, подпоручики Жарков и Хоменко. Знаменательно, что среди подписавших не было честного майора Лорера - видимо, Пестель не решился ему это предложить. Финансовые затруднения Пестеля были хорошо известны второму южному директору - Юшневскому. Пытаясь найти недостающие деньги, командир Вятского полка обратился к нему за помощью.

В июле 1825 года Пестель послал к генерал-интенданту своего денщика - с просьбой «по секрету взять от него денег». Но Юшневский денег не дал ни в тот момент, ни позже. Финансовая нечистоплотность Пестеля, поставившая всю тайную организацию на грань провала, вызвала гнев у честного генерал-интенданта. С лета 1825 года отношения между обоими руководителями Директории становятся весьма напряженными. Они прерывают личные контакты и общаются только в самых крайних случаях через специальных, особо доверенных курьеров. Естественно, были разорваны и личные отношения Пестеля и Майбороды. После возвращения Майбороды из Москвы полковой командир, по его собственным показаниям, «весьма сухо» обходился с капитаном.

Однако несмотря на это Майборода имел все основания полагать, что командир покроет и будет продолжать покрывать его растраты. Иначе под «ответственностью» окажется и он, и вся его тайная организация. Понимал он, что недостача в полку не будет раскрыта и замешанными в «операции» Пестеля дивизионным и бригадным командирами. Вернувшись в полк, Майборода практически открыто, никого не боясь, занялся прямым хищением солдатской собственности: удержал часть солдатского жалованья, присвоил себе 300 рублей, «заработанных нижними чинами в 1825 году». Факты свидетельствуют: будучи повязан «общим делом» с полковником, до осени 1825 года капитан вовсе не собирался становиться доносчиком.

Конечно же Майборода понимал, что для него, члена тайного общества и растратчика, донос на Пестеля - предприятие с непредсказуемыми последствиями. Своей растратой и последующим поведением Майборода лишил свободы действий не только себя, но и своего полкового командира. У Пестеля оставалось очень мало времени. Рано или поздно отсутствие денег из Московской комиссии, как и двойная их выдача должны были быть обнаружены. А это, в свою очередь, означало для полковника в лучшем случае позорное разжалование в солдаты, а в худшем - крах всего заговора.

18

Глава 17. «РЕШАЛСЯ Я ЛУЧШЕ СОБОЮ ЖЕРТВОВАТЬ, НЕЖЕЛИ МЕЖДОУСОБИЕ НАЧАТЬ»: ПОЧЕМУ В 1826 ГОДУ НЕ ПРОИЗОШЛА РУССКАЯ РЕВОЛЮЦИЯ

1825 год - очень тяжелый в жизни Павла Пестеля. Ситуация в тульчинском штабе была крайне сложной и очень опасной для заговорщиков. Пестель повлиять на нее никак не мог, не мог даже ее контролировать: командир полка был обязан все время присутствовать в полку. С набиравшим силу Киселевым в Тульчине в одиночку продолжал бороться Юшневский - но сил для борьбы и у него почти не осталось. Киселев искал уязвимые места его интендантской деятельности, писал Витгенштейну докладные записки о «неблагоустроенном течении дел по интендантскому управлению».

«Генерал-интендант армии, действуя часто одним своим лицом, без посредства провиантской комиссии, и сносясь с полками, командами и проч., обременен чрез то бесполезною перепискою в то время, как самая комиссия и корпусные комиссионерства, обязанные в особенности пещтись о успешном продовольствовании войск, остаются без прямых занятий и без должного за действиями оных надзора», - утверждал начальник штаба.

Киселев предлагал укомплектовать ведомство Юшневского недостающими чиновниками, поставив этих чиновников под надзор армейского начальства. Предполагалось учредить строгий контроль и за самим генерал-интендантом. И Витгенштейн не мог не прислушиваться к его рекомендациям. Главнокомандующий понял, что начальник штаба, имевший прямой доступ к императору через его голову, может стать личным врагом не только «генеральской оппозиции» и Юшневского, но и его самого.

Служебные неприятности преследовали и Пестеля: в финансовых делах он неосторожно доверился капитану Майбороде. С другой стороны, разваливалось Южное общество. Трубецкой активно интриговал против Пестеля через Васильковскую управу, Сергей Муравьев-Апостол хотел отодвинуть руководителя Директории с лидирующих позиций в заговоре. Многие другие участники организации, прежде весьма активные, охладели к «общему делу».

В январе 1825 года в Киеве состоялся ежегодный - к тому времени уже четвертый - съезд руководителей южных управ. Участвовавший в его работе Александр Поджио показывал: «Муравьев и Бестужев не приезжали в Киев по запрещению корпусным их командиром», «я имел также свои развлечения, Давыдов дела, Волконский свадьбу - словом, все это приводило Пестеля в негодование и он мне говорил: “вы все другим заняты, никогда времени не имеете говорить о делах”». Не удалось договориться о совместном выступлении ни с Северным обществом, ни с Польским патриотическим обществом.

Самого южного руководителя постоянно обвиняли в «диктаторских замашках». К концу лета Пестель понял: еще немного, и тайное общество будет раскрыто правительством. Наступал решающий момент. Заговорщики должны были или просто «разойтись», уничтожив свой заговор, или начать активные действия. Казалось бы, и личный кризис руководителя заговора, и развал тайной организации диктовали первое. Но русская революция была целью жизни Пестеля. Расстаться с этой целью значило изменить не только соратникам, но и самому себе. Несмотря на все колебания и сомнения, Пестель выбирает второе.

* * *

Для того чтобы понять, почему революция в России все же не произошла, предстоит восстановить хронологию событий последних месяцев 1825 года. В действиях близких к Пестелю людей - как входивших, так и не входивших в Южное общество - в концентрированном виде содержатся многие, так сказать, нравственные аспекты деятельности декабристов. Хронология этих месяцев представляет собой трагическое повествование о добре и зле, о человеческой силе и слабости, об уме и безумии, о чести и бесчестии, о верности и предательстве. И о катастрофических обстоятельствах, буквально раздавивших южный заговор и его лидера - Павла Пестеля.

Июнь

В июне 1825 года некий отставной коллежский советник Александр Бошняк, уже два года приятельствовавший с членом Южного общества подпоручиком Владимиром Лихаревым, «со слезами на глазах» объявил ему, что хочет «быть участником людей, которые думают и желают свободы». Лихарев открыл ему существование общества и пригласил в заговор. Сразу же выяснилось, что отставной коллежский советник действовал с санкции генерал-лейтенанта Ивана Витга. Бошняк объявил Лихареву, что если заговорщикам нужны войска, то Витт «предлагает содействие всех поселений». Но при этом генерал просил передать заговорщикам, что в заговоре «второстепенным лицом быть не хочет и требует, чтобы все ему было открыто». Лихарев тут же рассказал об этом предложении генерала руководителям заговора.

Пестель знал генерала Витта давно и хорошо: в 1819 году хотел перейти на службу в его штаб, в 1821 году сделал предложение его дочери. Вообще Витт был человеком ярким и неординарным. Сын польского офицера и авантюристки-гречанки Софьи Потоцкой, «полный огня и предприимчивости, как родовитый поляк», Витт «с греческою врожденною тонкостью умел умерять в себе страсти и давать им даже вид привлекательный». «Умственная и телесная» деятельность Витта «были чрезвычайны: у него ртуть текла в жилах» - так характеризовал генерал-лейтенанта мемуарист Филипп Вигель.

Вся жизнь генерала Витта - это головокружительная авантюра. С юных лет он служил в русской гвардии, принимал участие в военных действиях начала XIX века, под Аустерлицем был контужен, в 1807 году вышел в отставку. В 1809 году Витт перешел на сторону Наполеона и снова начал воевать - на этот раз в составе французской армии. В 1811 году он - тайный агент Наполеона в герцогстве Варшавском. В 1812 году Витт вернулся в Россию, сформировал на свои деньги несколько казачьих полков и с ними прошел всю Отечественную войну. Император Александр никогда не считал его изменником и не поминал прошлое: видимо, перейдя на службу к Наполеону, генерал исполнял поручения русского царя.

После войны Витт командовал крупными воинскими соединениями, внедрял в России военные поселения - и неизменно выполнял «конфиденциальные» поручения императора Александра I. Новому императору, Николаю I, генерал впоследствии расскажет, что Александр поручил ему «иметь наблюдение за губерниями: Киевскою, Волынскою, Подольскою, Херсонскою, Екатеринославскою и Таврическою, и в особенности за городами Киевом и Одессою» на предмет благонадежности жителей этих областей. Генерал Витт был авантюристом, полицейским агентом и шпионом - но по мироощущению он был близок к декабристам. Как и членам тайных обществ, ему было тесно в рамках сословного бюрократического общества; эти рамки он пытался преодолеть. «Особость» генерала вполне чувствовали и власти: несмотря на все услуги, оказанные Виттом, ему не доверяли, подозревали в неблагонадежности.

Когда цесаревич Константин Павлович узнал о существовании военного заговора, он решил, что организовал его именно граф Витт. Константин утверждал: «Я полагаю, что все это дело не что иное, как самая гнусная интрига генерала Витта, лгуна и негодяя в полном смысле этого слова; все остальное одни прикрасы. Генерал Витт такой негодяй, каких свет еще не производил, религия, законы, честность для него не существуют, словом, этот человек, как выражаются французы, достойный виселицы». Следствие по делу о тайных обществах очень заинтересуется впоследствии личностью и делами Витта. Генерал Витт дружил с другим генералом, Сергеем Волконским.

Размышляя впоследствии об агенте Витта Бошняке, Волконский заметит: «При его образованности, уме и жажде деятельности помещичий быт представлял ему круг слишком тесный. Он хотел вырваться на обширное поприще - и ошибся». Видимо, эта фраза вполне применима и к самому Витгу, с той только разницей, что он не был помещиком. Генерал Витт в итоге донес о южном заговоре императору Александру I, и с этой точки зрения он не заслуживает никакого исторического оправдания. Но и Пестелю высокие идеалы не мешали организовывать в армии тайную полицию и следить за инакомыслящими.

Витт был интриганом - но и те декабристы, которые имели хотя бы минимальную возможность влиять на армейскую политику, тоже вольно или невольно участвовали в интригах. Тот же Пестель был интриганом гораздо меньшего масштаба, чем Витт, но только потому, что обладал гораздо меньшей значимостью в обществе и армии. Цесаревич Константин считал Витта беспринципным «негодяем», «достойным виселицы».

Однако и Пестеля царский брат характеризовал сходно: «У него не было ни сердца, ни увлечения». О политических взглядах генерала мы ничего не знаем. Однако почему не предположить, что поляку Витту не была безразлична судьба его родины - Польши? Другом генерала был великий польский поэт, участник освободительного движения Адам Мицкевич. В доносе на декабристов Витт противопоставлял «неблагонадежным» заговорщикам вполне «безупречного» с точки зрения поведения Мицкевича. В конце 1824 года генерал хотел вступить в Польское патриотическое общество. В польский заговор Витта не взяли, боясь его авантюрной натуры. Но, подавая свой донос на Южное общество, генерал не включил туда известные ему факты антиправительственной деятельности поляков.

Кроме того, у Витта были веские личные причины добиваться вступления в заговор: у него возник острый конфликт с Аракчеевым, начальником всех российских военных поселений. Согласно мемуарам того же Волконского, Витту необходимо было «выпутаться из затруднительной ответственности по растрате значительных сумм по южному военному поселению, состоявшему в его заведовании». Конечно, растраты характеризуют Витта однозначно негативно. Но такого же рода деятельность не мешала Пестелю испытывать, по его собственным словам, «восхищение и восторг», размышляя о будущем счастье республиканской России. Вообще, однозначно хороших или однозначно плохих людей практически не было ни в лагере декабристов, ни в лагере их идейных врагов.

Главным противником принятия генерала в тайное общество оказался Алексей Юшневский. Генерал-интендант не считал возможным доверяться растратчику и «шарлатану». Он резко возражал против принятия Витта в заговор, говорил, что цель генерала - «подделаться правительству», «продав» заговорщиков «связанными по рукам и ногам, как куропаток». Согласно показаниям Юшневского на следствии, он «не верил» предложению генерала и «признавал необходимым» «прекратить существование самого общества». Но то, что, по мнению генерал-интенданта, характеризовало человека однозначно негативно, вызывало у Пестеля не столь однозначную реакцию.

Пестель в целом был склонен принять предложение Витта: если бы военную революцию на юге поддержали военные поселения, это значительно увеличило бы шансы на успех. Особенно в ситуации открытой вражды с генералом Киселевым. Растраты, по его мнению, вовсе не являлись поводом для того, чтобы не принимать генерала в заговор. Конечно, и Пестель понимал, что Витт в принципе может оказаться предателем. Но человек, опасающийся ответственности за финансовые преступления, будет, скорее всего, хранить верность заговорщикам - поскольку успех «предприятия» поможет ему избежать ответственности.

Судя по взаимоотношениям Пестеля с его дивизионным и бригадным начальниками, именно так лидер заговора и думал, и действовал. Решительных возражений Юшневского Пестель не принял. «Ну, а ежели мы ошибаемся? Как много мы потеряем?» - так, судя по мемуарам Лорера, Пестель ответил на эти возражения. Пестелю очень хотелось принять Витта в общество. И помешал ему в этом только решительный отказ Юшневского. Собственно, в истории с Витгом Пестель и Юшневский все же достигли некоего консенсуса.

Согласно мемуарам Волконского, южные руководители договорились «стараться отклонять» предложение Витта, «не оказывая недоверия, но выказывать, что к положительному открытому уже действию не настало еще время, а когда решено будет, то, ценя в полной мере предложение Витта, оное принимается с неограниченною признательностью». Бошняку же было объявлено, что «заговорщики разошлись и что всякое производство дел вовсе прекращено».

Июль

На следствии Бестужев-Рюмин сообщал: «В июле месяце я получил с нарочным письмо от Пестеля, в коем он просит меня прежде лагеря непременно с ним повидаться. Я немедленно поехал в Линцы, и там Пестель мне сказал, что он звал меня затем, чтобы дать нашей управе порученность самым вернейшим образом приготовить 3-й корпус к восприятию действий на общем смотре в 1826 годе». Ежегодные армейские смотры император Александр I проводил в конце лета - начале осени. Предложение Пестеля не вызвало у Сергея Муравьева-Апостола особых возражений, хотя и позитивной реакции не вызвало тоже. Васильковский руководитель продолжал договариваться с Трубецким и на контакт с Пестелем не пошел.

17 июля император Александр принимает в Петербурге унтер-офицера 3-го Украинского уланского полка, англичанина на русской службе Джона (Ивана) Шервуда. До встречи с царем он уже успел побывать на приеме у графа Аракчеева. Унтер-офицер сообщает, что на юге России существует военный заговор. Впрочем, Шервуд, страстно желающий выслужить офицерский чин, не может сообщить царю ничего конкретного. Два-три случайно подслушанных им в Каменке и других местах «вольнолюбивых» разговора не дали правительству необходимой информации. Шервуду было поручено продолжать наблюдения.

Август-сентябрь

1 августа публикуются составленные Юшневским и утвержденные Витгенштейном «План продовольствия войск, вторую армию составляющих» и «Объявление о торгах, магазинах и армейских потребностях» на 1826 год. Из этого плана следует: Юшневский не забыл о своей роли руководителя заговора и активно готовился к будущему революционному походу. Как и положено генерал-интенданту, он начал - в рамках своих возможностей - собирать запасы продовольствия и фуража на узловых точках будущего сбора войск. Главным внешнеполитическим противником России в 1820-х годах была Турция - несмотря даже на то, что в 1821 году российский император не поддержал «предприятие» Александра Ипсиланти. И пограничная 2-я армия должна была быть готова в любую минуту отразить нападение противника.

Однако, запасая продовольствие на 1826 год, Юшневский оголяет приграничные склады и за счет этого концентрирует продовольствие во внутренних российских губерниях. И если бы высшее военное начальство пожелало бы сравнить объемы этих складов на 1825 и 1826 годы, то генерал-интендант мог оказаться под подозрением уже не в служебных упущениях, а в государственной измене. Из этих приготовлений генерал-интенданта можно, в принципе, сделать вывод о том, каким маршрутом могла двигаться мятежная армия. Главная тактическая проблема, которую предстояло решить, - это дойти до Петербурга, не столкнувшись по дороге с оставшимися верными правительству частями 1-й армии. Расквартированная в западных губерниях, 1-я армия по своему численному составу была в несколько раз больше 2-й.

Руководители же этой армии - главнокомандующий Остен-Сакен и начальник штаба Толь (сменивший в этой должности Ивана Дибича) - славились среди современников жестокостью и консервативностью. Ситуация усугублялась еще и тем, что после выхода из зоны своей дислокации революционной 2-й армии предстояло воспользоваться продовольственными складами соседей. Между тем из южных губерний в Петербург вели всего пять больших дорог, по которым могла пройти армия: они шли через Житомир, Киев, Полтаву, Харьков и Каменец- Подольский. При этом Полтава и Харьков находились далеко от мест расположения войск 2-й армии.

В Киеве же и в Житомире находились штабы корпусов 1-й армии, и идти туда с тактической точки зрения было крайне рискованно. Оставался один путь - через Каменец-Подольский. Дорога, которая вела из него в Петербург, шла по западным границам России - и позволяла миновать места сосредоточения крупных воинских соединений 1-й армии. Именно в Каменце-Подольском Юшневский устраивает самый большой армейский магазин. Согласно плану поставок на 1826 год туда должно было быть свезено наибольшее количество хлеба и фуража. Таким образом, уже в августе 1826 года определяется маршрут, по которому предстояло двигаться мятежной 2-й армии.

* * *

В конце августа - начале сентября 1825 года проходят летние лагеря и маневры обеих армий. Во время маневров 1-й армии под местечком Лещином, недалеко от Житомира, в состав Васильковской управы вливается Общество соединенных славян - самая радикальная из всех группировок в движении декабристов. Общество это состояло в основном из младших армейских офицеров 1-й армии. Цель Общества первоначально заключалась в создании федерации всех славянских народов. Переговоры о вхождении «славян» в Южное общество блестяще провел Михаил Бестужев-Рюмин. В этих переговорах в полной мере раскрылись организаторские способности и ораторский талант 24-летнего сопредседателя Васильковской управы. Именно он сумел убедить членов Общества соединенных славян - своих ровесников - отказаться от их цели.

Молодые армейские заговорщики, не успевшие повоевать, мечтали о «своем Тулоне», хотели заслужить благодарность своего отечества и горели жаждой немедленного действия. Именно поэтому «славянам» сразу же было предложено стать знаменитыми. По словам прапорщика-«славянина» В. Бечасного, уже на первом заседании Бестужев говорил, что «довольно уже страдали» и «стыдно терпеть угнетение», что «все благомыслящие люди решились свергнуть с себя иго», ведь «все унижены и презрены слишком - а в особенности офицеры». А значит, «благородство должно одушевлять каждого к исполнению великого предприятия - освобождению несчастного своего отечества». В итоге - «слава для избавителей в позднейшем потомстве», «вечная благодарность отечества». Этот довод повторялся на каждом собрании. «Великое дело совершится, и нас провозгласят героями века», - убеждал Бестужев «славян».

Для того чтобы стяжать славу, одних слов недостаточно. Необходимо было немедленно перейти к делу. Цель же Славянского общества - объединение всех славянских племен в единую федерацию - оставалась весьма отдаленной. «Ваша цель, - доказывал Бестужев-Рюмин, - очень многосложна, а потому едва ли можно достигнуть ее когда-нибудь». «Южане» предлагали «славянам» другую цель, достижимую - установление в России республики и освобождение народа от «угнетения». Для этого нужно не так уж и много: произвести военную революцию и убить императора. «Поэтому, если хотят променять цель невозможную на истинно для России полезную, то они должны присоединиться к нашему обществу», - объяснял подпоручик.

Изучая объединительные «речи» Бестужева-Рюмина, нетрудно убедиться, что практически все они построены на, мягко говоря, недостоверной информации. Так, например, он сообщил «славянам», что «для исполнения сего предприятия в 1816 году писана была конституция и очень хорошо обдумана, которую князь Трубецкой возил за границу, для одобрения к известнейшим публицистам» - «великим умам» эпохи. Но в 1816 году в обществе еще не было никакой «конституции», да и через девять лет далеко не все заговорщики были едины в своих конституционных устремлениях. Конечно же князь Трубецкой «конституцию» за границу не возил и везти не собирался, соответственно, и никакого одобрения у «известнейших публицистов» она не получала.

«Дабы присоединить “славян” к нашему обществу, нужно было им представить, что у нас все обдумано и готово. Ежели бы я им сказал, что конституция написана одним из членов, то “славяне”, никогда об уме Пестеля не слыхавшие, усумнились бы в доброте его сочинения. Назвал же я “славянам” Трубецкого, а не другого, потому что из членов он один возвратился из чужих краев; что живши в Киеве, куда “славяне” могли прислать депутата, Трубецкой мог бы подтвердить говоренное мною, и что быв человек зрелых лет и полковничьего чина, он бы вселил более почтения и доверенности, нежели 23-летний подпоручик», - показывал Бестужев-Рюмин на следствии.

«Славянам» было рассказано и об огромных военных силах, которыми располагает Южное общество. Дабы убедить их, Бестужев - с помощью Муравьева-Апостола - устроил общее собрание «славян» и Васильковской управы. Присутствие на собрании полковых командиров и нескольких штаб-офицеров должно было произвести и, конечно, произвело на «славян» должное впечатление.

Правда, порою Бестужев действовал методом проб и ошибок. Ошибки случались тогда, когда заговорщик отступал от теории своего учителя Мерзлякова и пытался апеллировать не к чувствам, а к разуму собеседников. На одном из совещаний он, например, попытался развить мысль о материальных выгодах, которые участники революции могут получить после ее победы. Один из офицеров-«славян» рассказал на следствии, как Бестужев-Рюмин, «со слезами в глазах, указывая на свои подпоручьи погоны, повторял, что не в таких будем, а в генеральских». «Славяне» были возмущены столь явным меркантилизмом васильковского лидера, Бестужеву с трудом удалось отвлечь их внимание от инцидента.

Это - одна из немногих ораторских неудач Бестужева на переговорах. В любом случае его речи убедили «славян». Немедленные активные действия, исполнение патриотического долга, «слава в позднейшем потомстве» - этим нехитрым набором идей Бестужев подчинил себе волю молодых офицеров. Они услышали то, что хотели услышать. Дабы окончательно закрепить победу, на одном из последних заседаний Бестужев-Рюмин потребовал - и получил - от «славян» клятву «не щадить своей жизни для достижения предпринятой цели, при первом знаке поднять оружие для введения конституции». И «сию клятву подтвердили, целуя образ, который Бестужев снял со своей шеи».

Со «славян» также было взято слово до начала переворота не выходить в отставку и не просить перевода в другую часть. При этом ученик Мерзлякова, свидетельствовали «славяне», хвалил их «решимость приступить к перевороту и старался внушить еще более рвения к достижению сей цели». Для вящей же убедительности Бестужев потребовал себе полный список членов Общества соединенных славян и отметил в нем тех, кто готовился в цареубийцы. О том, что список - согласно правилам конспирации - сразу же был сожжен, «славяне» не догадывались.

Присоединением Славянского общества к Васильковской управе «южан» силы этой управы еще больше увеличились. Сергей Муравьев окончательно уверился: теперь он может начать революцию и без участия Пестеля. При этом начинать можно в любой момент: силы собраны значительные. 1 сентября император Александр I выезжает из Петербурга и 13 сентября приезжает в Таганрог. Из высших российских военных его сопровождают трое: начальник Главного штаба его императорского величества Иван Дибич и генерал-адъютанты Петр Волконский и Александр Чернышев.

В середине сентября Бестужев-Рюмин снова едет в Линцы. «По окончании лагеря 3 корпуса при Лещине приезжал ко мне Бестужев-Рюмин и сообщил мне план Васильковской управы о начатии возмущения во время смотра 1826 года», - показывал Пестель. Пестелю рассказывается о присоединении Славянского общества. Руководителю Директории сообщается, что его идея совместных действий всех управ летом 1826 года отвергнута и что с помощью Трубецкого составлен другой план. Тот самый, согласно которому революцию должен начинать 3-й пехотный корпус под командой самого Бестужева. Муравьев назначался командующим петербургской гвардией, а Пестель должен был довольствоваться ролью начальника «обсервационного, пограничного и притом бездействующего корпуса» со штабом в Киеве.

Судя по показаниям Пестеля, он встретил это предложение скептически. Председатель Директории повторил свои возражения о том, что без Северного общества начинать революцию невозможно, а «северяне» вряд ли готовы к действию. Кроме того, он дал понять Бестужеву, что без содействия 2-й армии победить будет весьма проблематично. Разговор, скорее всего, был трудным и закончился ничем. После этого Пестель в последний раз пытается преодолеть раскол. Через некоторое время после отъезда Бестужева-Рюмина Сергей Муравьев-Апостол становится третьим членом тульчинской Директории. Юшневский противится этому назначению, но Пестель настаивает на своем.

Сохранились сведения, что при этом Пестель даже передал васильковскому руководителю некие полномочия «главноначальствующего» над всем тайным обществом. Но очевидно, что в итоге компромисс все же найден не был. Сентябрьской встречей с Бестужевым-Рюминым заканчиваются все личные контакты Пестеля с Васильковской управой. Большинство своих последующих действий по подготовке революции Пестель предпринимает, не ставя Муравьева в известность. Опасаясь, что его обойдут, оставят в стороне от будущей революции, Пестель после встречи с Бестужевым-Рюминым решает перенести дату начала революции с мая 1826 года на январь. И все последующие действия и Пестель, и Юшневский предпринимают, исходя именно из этой даты.

* * *

В последних числах сентября Пестель отправляет 1-ю гренадерскую роту своего полка во главе с капитаном Май- бородой в селение Махновку. В Махновке находился дивизионный штаб генерала Сибирского, и рота капитана должна была нести там караул. Майборода пугается и решает донести правительству на своего командира. И здесь важно понять, зачем Пестель отослал Майбороду в караул и чего, в свою очередь, испугался капитан. Очевидно, что Пестель хотел скрыть от своего бывшего единомышленника приготовления к революционному выступлению. Майборода же испугался прежде всего слежки, которую установил за ним Пестель. Похоже, что полковому командиру был известен практически каждый шаг его подчиненного.

Судя по позднейшим показаниям капитана, он, «помышляя непрестанно уже о том, каким бы образом вернее раскрыть пред государем императором все, что успел узнать насчет злоумышленного общества», «находил большие к тому затруднения, боясь надзирания со стороны господина Пестеля чрез тайных агентов его, жидов». Главным агентом Пестеля был назван «еврей местечка Бердичева по имени Давидка», который «в половине ноября ездил к Пестелю, что прежде не случалось, и возвращаясь из Линед», заходил к Майбороде в Махновке «с другим жидом». Близость еврея «по имени Давидка» к Пестелю подтвердил и многознающий денщик командира Вятского полка, рядовой Степан Савченко.

В первых числах января 1826 года житель города Бердичева Давид Лошак был арестован, доставлен в Петербург и заключен в Петропавловскую крепость. Лошак решительно отверг все показания Майбороды, объяснив следователям, что занимался поставками для Вятского полка лошадей и «доставлял разный товар», но агентом полкового командира не был. На допросе Лошак показал, что «у полковника Пестеля был домашний фактор (управляющий. - О.К.) по имени Абрам Шлиома Альперон, уроженец из города Староконстантинова, который исполнял у него, Пестеля, все его порученности, занимался разными покупками и вообще употребляем был по всем делам его, Пестеля».

«Староконстантиновского торгующего мещанина» Абрама Альперона арестовали в конце января того же 1826 года и допросили в Варшаве. Точно так же, как и Лошак, Альперон показал, что его отношения с командиром Вятского полка были исключительно торговые. При этом он присовокупил, что «фактором» Пестеля был «тульчинский еврей по имени Шмерко, который у него в доме и жил». Очевидно, поняв, что от евреев многого добиться не удастся, следствие не стало разыскивать Шмерко. В конце концов и Лошака, и Альперона из-под ареста отпустили. Эти показания дают возможность сделать вывод: Пестель действительно пользовался услугами агентов-евреев.

Вне зависимости от того, как на самом деле складывались отношения командира вятцев конкретно с Лошаком и Альпероном, оба они факт существования таких агентов не отрицали. Естественно, что при этом евреи всячески старались обезопасить себя и не раскрыть своих истинных «связей» с государственным преступником. Следует отметить, что в свидетельствах обоих евреев немало противоречий. Так, в показаниях Альперона настораживает противоречивость в изложении хронологии событий: коммерсант утверждает, что его «отношения» с Пестелем завершились в конце 1824 года, а «фактор» Шмерко появился у полковника «чрез некоторое время после этого». Однако этот самый Шмерко, по словам Альперона, в 1824 году уже поссорился с Пестелем и был выгнан из дома полкового командира.

Показания Лошака еще более странны и противоречивы. Он, в частности, сообщил следователям, что едва знал Пестеля - но при этом утверждал, что, бывая в Бердичеве, командир вятцев «хаживал к командиру Мариупольского гусарского полка полковнику Снарскому». Лошак, кроме того, сообщил, что осенью 1825 года он ездил к Пестелю в Линцы, желая продать для его полка холст, однако полковник этот холст не купил. Альперон же, судя по его показаниям, в то же самое время видел Лошака в Бердичеве - покупающим с двумя солдатами-вятцами «кожи» для полка. Именно из Бердичева в конце ноября 1825 года Майборода тайно отправился в Житомир - чтобы передать свой знаменитый донос на Пестеля.

При этом тот же Лошак рассказывал некую невнятную историю о том, что, «возвращаясь из местечка Линцы от Пестеля чрез город Махновку, он, Давыдко, действительно заходил на квартиру капитана Майбороды вместе с товарищем своим Юколем, но не по поручению Пестеля или кого другого и не для наблюдения за ним, Майбородою, а единственно для извещения его о том, что пистолеты его, Майбороды, отданные живущему в Бердичеве немцу Шафнагелю, сей последний отдал майору Челищеву на пробу; причем Юколь показывал ему, Майбороде, и образцы холста, который думал он продать Пестелю».

Если учесть при этом, что «майор Челищев» - это, скорее всего, служивший в 16-м егерском полку Александр Челищев, соученик Пестеля по старшему классу Пажеского корпуса (выпуск 1812 года), активный участник «норовской истории» 1822 года, переведенный из гвардии в армию и участвовавший в Союзе благоденствия, - следует признать, что у Майбороды были веские основания не доверять пришедшим к нему евреям.

Впрочем, следователи по делу декабристов во все эти тонкости не вникали. Для них важно было установить, не открывал ли Пестель евреям тайны заговора. Спрошенный об этом, Пестель ответил отрицательно: «Слишком бы неосторожно и безрассудно было с моей стороны вверяться жиду в деле тайного общества». При этом полковник вряд ли солгал. Однако «вверяться жиду» в деле полицейской слежки было со стороны Пестеля вовсе не «безрассудно». По авторитетному замечанию Пушкина, в сознании дворянина начала XIX века понятия «жид» и «шпион» были «неразлучны».

Именно с помощью евреев, полковых поставщиков, имевших возможность беспрепятственно посещать все армейские войсковые части, работала Высшая полиция 2-й армии. Идея Киселева и Пестеля использовать для агентурной работы людей «благородных», «умных» и «хорошей нравственности» провалилась. Провалилась, поскольку государь не утвердил положение о полиции и не дал на ее функционирование денег. Полиции, по словам самого Киселева, пришлось работать, исходя прежде всего из «жидовских донесений».

* * *

Правда, как свидетельствуют документы, за Майбородой следили не только евреи, но и преданные Пестелю офицеры Вятского полка. И главным из этих «соглядатаев» был прапорщик Нестор Ледоховский. 18-летний польский аристократ, граф Нестор Корнилович Ледоховский практически не известен историкам декабризма. Сведения о прапорщике, которыми до недавних пор располагали историки, были очень скудны: они исчерпывались официальными документами по делу декабристов.

Согласно этим документам, в декабре 1825 года Ледоховский, «явившись к командующему Вятским пехотным полком подполковнику Толпыге (заменившему в этой должности арестованного Пестеля. - О.К.), называл себя виновным против правительства», за что был немедленно арестован и вскоре доставлен в Петербург. Но вскоре выяснилось, что прапорщик «к тайному обществу никогда не принадлежал и как о существовании его, так и членах ничего не знал и ни с кем никаких связей по оному не имел».

Причина странного самооговора заключалась в сумасшествии Ледоховского, прапорщика освободили из тюрьмы и отправили в госпиталь на лечение. После лечения он вернулся на службу. Но сохранившееся медицинское свидетельство прапорщика, составленное в январе 1826 года, гласит: «Ледоховский, по наблюдению медицинских чиновников, не найден помешанным в уме в собственном смысле этого слова; но только воображение его чем-то весьма расстроено». В пользу того, что прапорщик не был сумасшедшим, говорит и тот факт, что после освобождения из тюрьмы и непродолжительного лечения Ледоховский был возвращен на службу.

Обстоятельства же, «расстроившие» воображение юного офицера, остались вне поля зрения как следствия, так и историков. Архивные документы все же проливают некоторый свет на биографию прапорщика. Нестор Ледоховский родился на Волыни, родиной его была деревня Комаровка Кременецкого уезда. Учился он в уездном городе Кременце. Скорее всего, юный граф был выпускником Кременецкого лицея - высшего учебного заведения, предназначенного для обучения детей знатных польских дворян. Основанный в 1805 году, Кременецкий лицей славился высоким качеством образования и вольнолюбивыми идеями, которые преподаватели внушали своим воспитанникам.

Определившись в Вятский полк в 1823 году «на рядовом окладе», Ледоховский не сразу попал на место службы: три месяца он пробыл в учебном батальоне при армейском штабе в Тульчине. После учебы, в сентябре 1823 года, он стал подпрапорщиком, еще через три месяца получил первый офицерский чин - чин прапорщика. Числился Ледоховский во 2-й мушкетерской роте Вятского полка. За полгода он прошел путь от солдата до офицера.

Своей столь блестяще начатой карьерой он был обязан прежде всего своему полковому командиру - Пестелю. В полку Ледоховский ничем особенно не выделялся. Служил как все: не лучше и не хуже. Вероятно, командовал взводом, постепенно постигая сложную науку фрунта, - и со временем из него мог получиться неплохой ротный командир. По крайней мере, очень внимательно относившийся к фрунтовой науке Пестель претензий к нему не имел. Вполне вероятно, что Пестель принял Ледоховского в Южное общество. По крайней мере, когда в декабре 1825 года командир Вятского полка был арестован, причина этого ареста не была для прапорщика загадкой. И в тот момент, когда полковому командиру потребовалась помощь, он обратился именно к Ледоховскому.

Судя по всему, полковник доверял прапорщику и знал, что тот помочь не откажется. В архивах сохранились два случайно уцелевших письма Ледоховского. Одно из них прапорщик адресовал своей матери, адресат другого - прапорщик Вятского полка Тимофей Майборода, брат доносчика. В письмах Ледоховский прямо признается в том, что имел задание следить за обоими братьями. Называя себя «шпионом Пестеля и его партии», прапорщик открывает Тимофею Майбороде, что бывал у него и его брата для того, чтобы «испытать» их, узнать их мысли. И об этом его задании догадывался другой офицер Вятского полка - подпоручик Хоменко.

В письме к матери Ледоховский выражается более откровенно. Упоминая о своем «шпионстве», он утверждает: «...шпионство сие не делает мне бесчестия, делать что-нибудь для дружбы я не могу считать бесчестием». «Больше о том не скажу, - добавляет прапорщик, - ибо сие могло бы вам, матушка, причинить неприятность относительно правительства». Как следует из этих писем, Ледоховского - графа и аристократа - очень угнетала роль соглядатая за своими полковыми товарищами. «Хотя я сам шпион, однако же шпионов ненавижу», - сообщает он Майбороде-младшему. А в письме к матери просит прощения за свое «шпионство».

Но отказаться от возложенного на него поручения Ледоховский тоже не мог: он был по-настоящему предан полковому командиру, искренне считал себя «другом полковника Пестеля» и заявлял, что от этой дружбы не откажется даже под угрозой Сибири. «Расстроило» же воображение прапорщика, скорее всего, то обстоятельство, что в итоге он не выполнил ни одно из поручений своего командира. Отношения Ледоховского с полковым командиром не ограничивались, однако, слежкой за проворовавшимся капитаном.

На допросе в Следственной комиссии прапорщик показывал: «Полковой командир мне говорил, что нужны в полк недостающие деньги, которые просил меня найти». Он пытался выполнить и эту просьбу: обратился за деньгами к богатому соседскому помещику Генриху Дульскому, который осуществлял поставки продовольствия для войск 2-й армии. Дульский был поляком, и Ледоховский очень надеялся, что он не откажет соотечественнику. Тот обещал одолжить нужную сумму, однако своего обещания не выполнил и денег не дал.

Октябрь

11 октября император Александр I передает начальнику Главного штаба Дибичу письмо от Шервуда. Шервуд к тому времени уже принят в Южное общество «боярином» Федором Вадковским. Прапорщик Вадковский, известный гвардейский «шалун» и один из руководителей северного филиала Южного общества, был в 1822 году переведен из Кавалергардского полка в армию. Перевод этот не сделал Банковского осторожнее. Основываясь на словах прапорщика, Шервуд сообщает в Таганрог подробные сведения о заговоре. 18 октября в Таганроге появляется генерал-лейтенант Иван Витт, который делает второй - после Шервуда - донос на Южное общество.

В конце октября 1825 года («за несколько недель до кончины блаженной памяти государя императора») Пестель уходит с должности председателя Тульчинской управы. Его место по его настоянию и с согласия Юшневского занимает старший адъютант главнокомандующего Витгенштейна штабс-ротмистр Барятинский. Князь Александр Барятинский был «слепо и беспрекословно» предан Пестелю. Он должен был находиться «в непосредственной зависимости» от постоянно присутствовавшего в Тульчине Юшневского, выполнять все его приказания.

При назначении Пестель дал Барятинскому «наставления» «стараться поддерживать дух в членах, говорить с ними чаще о делах общества, и для того их по нескольку собирать». Главной же задачей нового председателя было «устроить коммуникацию» между Тульчином и Линцами. Именно в это время из в общем аморфного состава Тульчинской управы выделяется кружок молодых офицеров- квартирмейстеров, лично преданных председателю Директории. В кружок входили квартирмейстерские офицеры поручики Николай Крюков, Алексей Черкасов, Николай Загорецкий, братья Николай и Павел Бобрищевы-Пушкины, подпоручик Николай Заикин. Они признают начальство Барятинского и начинают осуществлять столь необходимую для успешного начала революции «коммуникацию».

Активность эта была обусловлена не только необходимостью осуществлять связь между главными действующими лицами заговора. Именно армейским квартирмейстерам предстояло проложить мятежной армии маршрут на столицу. Маршрут в целом был определен расположением армейских складов, однако предстояло выяснить места возможных стоянок войск, пути подвоза к этим местам продовольствия - без исполнения этой миссии поход не мог даже и начаться. И тульчинским квартирмейстерам была в 1825 году представлена неплохая возможность исполнять эти обязанности: в окрестностях Тульчина, а также в Подольской и Киевской губерниях шли топографические съемки местности, в которых все они так или иначе были задействованы. Обязанности по заговору они могли исполнять почти легально, свободно передвигаясь практически по всей Украине.

Сохранилось свидетельство квартирмейстерского поручика Николая Бобрищева-Пушкина, что в курсе предположений Пестеля оказался даже генерал-квартирмейстер 2-й армии генерал-майор Хоментовский. Тогда же, в конце октября, в местах дислокации 2-й армии проходят торги по закупкам армейского продовольствия. По условиям этих торгов генерал-интендант имел полное право «закупить продовольствие вдруг на несколько месяцев или на целый год». И хотя документов о том, как конкретно происходило заполнение армейских складов, не сохранилось, можно с большой долей уверенности утверждать, что Юшневский этим своим правом воспользовался. Все поставки на 1826 год должны были быть окончены к 25 декабря 1825 года - после этого срока поход можно было начинать в любой момент.

Ноябрь

3 ноября император Александр I тяжело заболевает. Однако разыскания по доносам Шервуда и Витта разворачиваются полным ходом. Центральной фигурой этих разысканий становится генерал-лейтенант Иван Дибич. 11 ноября в помощь Шервуду из Таганрога отправляется полковник лейб-гвардии Казачьего полка Степан Николаев. Николаев снабжен «открытым предписанием» за подписью Дибича: «имеют все воинские и гражданские начальства по предъявлении сего открытого предписания в сделанном ему препоручении оказать все возможные пособия и требования его исполнить без малейшего промедления, о чем сим по высочайшей воле строжайше предписывается». 13 ноября генерал-майор Сергей Волконский, исполняющий обязанности командира 19-й пехотной дивизии, узнает о смертельной болезни императора. Практически сразу же он передает эти сведения Пестелю.

Приблизительно тогда же - в середине ноября - в Линцы приезжает поручик квартирмейстерской части Николай Крюков. Он привозит Пестелю сообщение Барятинского о том, что «что-то есть скрытное и необыкновенное в Тульчине». Подразумевались нелогичные с виду действия и тайные поездки Витгенштейна и Киселева, тоже получивших сведения о том, что дни монарха сочтены. Не знавшие об этом тульчинские заговорщики решили, что «общество открыто». Крюкову Пестель отдает приказ спрятать «Русскую Правду». С одной стороны, он боится ареста. С другой - опасается, чтобы в суете сборов к походу этот текст не пропал, и хочет надежно сохранить его до того момента, когда понадобится объявить о начале нового правления.

В деле сокрытия своих бумаг Пестель полностью положился на Крюкова: дальнейшую судьбу «Русской Правды» председатель Директории представлял смутно. 18 ноября следует новый донос Шервуда на тайное общество, раскрывающий новые имена и подробности, выведанные у Вадковского. В доносе как член общества упоминался и Пестель - правда, пока очень невнятно. «Полковник Павел Пестель, бывший адъютант графа Воронцова (sic!) и командует ныне во 2-й армии полком, но которым - даже и Вадковскому неизвестно», - писал Шервуд. Видимо, инстинкт самосохранения еще не до конца отказал Вадковскому.

19 ноября в 10 часов 50 минут в Таганроге умирает император Александр I. У императора не было детей, и смерть его означала, что на престол должен взойти новый самодержец - следующий за ним по старшинству брат Константин - император Константин I. Но Константин Павлович тоже был бездетен. Кроме того, он был женат на простой польской дворянке, его жена и возможные в будущем дети не имели права наследовать престол.

С начала 1820-х годов и по Петербургу, и по провинции поползли упорные слухи, что после смерти Александра Россией будет править его следующий брат, Николай Павлович. Эти слухи не были безосновательными. В 1822 году Константин отрекся от престола, через год Александр I составил манифест о передаче престола - в случае своей смерти - Николаю. Но документы хранились в глубочайшем секрете, и в русском обществе о них почти никто не знал. Зато знали другое: великий князь, как и положено императорскому сыну, был женат на немецкой принцессе, в 1818 году у него родился сын Александр. В 1823 году, когда Александру Николаевичу исполнилось пять лет, Кондратий Рылеев написал оду «Видение», в которой, между прочим, были следующие слова:

Быть может, отрок мой, корона
Тебе назначена Творцом;
Люби народ, чти власть закона;
Учись заране быть царем.


Но поскольку связанные с престолонаследием документы до кончины Александра I так и не были обнародованы, официально законным наследником считался цесаревич Константин Павлович. 24 ноября решается наконец сделать свой донос капитан Майборода. Он едет в Бердичев - ближайший к Махновке крупный населенный пункт, откуда пытается отправить императору Александру I (о смерти которого он пока не знает) письмо «экстра-почтою». Однако, «заметив тот же за собою надзор со стороны жидов, как и в Махновке», он «усумнился вверить бумагу свою почте». В ночь с 24 на 25 ноября Майборода тайком уезжает из Бердичева. 25 ноября он появляется в Могилеве и передает свою «бумагу» командиру 3-го пехотного корпуса генерал-лейтенанту Роту. Майборода писал:

«Ваше императорское величество, Всемилостивейший государь! Слишком уж год, как заметил я в полковом моем командире полковнике Пестеле наклонность к нарушению всеобщего спокойствия. Я, понимая в полной мере сию важность, равно как и гибельные последствия, могущие произойти от сего заблуждения, усугубил все мое старание к открытию сего злого намерения и ныне только разными притворными способами наконец достиг желаемой цели, где представилось взору моему огромное уже скопище, имеющие целию какое-то преобразование, доныне в отечестве нашем неслыханное; почему я как верноподданный вашего императорского величества, узнавши обо всем, и спешу всеподданнейше донести. В России тому уже десять лет, как родилось и время от времени значительным образом увеличивается тайное общество под именем общество либералов; члены сего общества, или корень оного, мне до совершенства известен, не только внутри России, но частию и в других местах, ей принадлежащих, равно как и план деятельнейших их действий».

Майборода просил царя разрешить ему «предстать пред особу вашего величества» или, «ежели не лично удостоите выслушать все подробности сего обстоятельства, то вблизи вас повелите чрез кого будет вам угодно». Генерал-лейтенант Рот послал со своим адъютантом донос Майбороды в Таганрог, где должен был находиться император. К доносу Рот приложил собственное отношение Дибичу, в котором заметил, что капитан Майборода показался ему «в полном рассудке». В тот же день, 25 ноября, в Петербурге получают известие о тяжелой болезни императора. Александра I уже шесть дней как не было в живых, но в столице об этом пока не знают. В храмах начинаются молебны о его выздоровлении.

В Варшаве же цесаревич Константин уже знает о том, что император умер. Он еще раз во всеуслышание заявляет, что всходить на трон не собирается. 26 ноября члены Северного общества, узнавшие, что дни императора сочтены, собираются на квартире Рылеева. «Все единогласно решили, что ни противиться восшествию на престол, ни предпринять что-либо решительное в столь короткое время было невозможно. Сверх того положено было вместе с появлением нового императора действия Общества на время прекратить», - вспоминал впоследствии Евгений Оболенский. В Варшаве Константин Павлович приводит войска и государственные учреждения к присяге императору Николаю I.

27 ноября до Петербурга наконец доходит весть о смерти императора Александра. Курьер из Таганрога прибыл в Зимний дворец как раз во время молебна о здравии императора Александра I. Великий князь Николай Павлович тут же приносит присягу новому императору Константину I. Константину присягают Государственный совет, Сенат и столичные войска. Впоследствии историки придут к выводу, что Николая, по существу, заставил присягнуть генерал-губернатор Петербурга граф Милорадович, яростный сторонник Константина.

В России начался паралич власти, хорошо известный под названием «междуцарствие 1825 года». По столице распространяются слухи о том, что цесаревич Константин не примет престол и что впереди вторая присяга. «С известием о слухе, что государь цесаревич отрекается от престола, первый приехал ко мне Трубецкой, - и положено было воспользоваться сим непременно», - показывал на следствии Рылеев.

С этого дня члены Северного общества постоянно устраивают совещания, на которых пытаются разработать план захвата власти и определить дату начала восстания. 28 ноября Пестель едет в Умань, в штаб 19-й пехотной дивизии, на свидание с Волконским и Давыдовым. Все трое уже знают о смерти императора. 29 ноября Сергей Волконский как командующий дивизией получает «служебное извещение» о расписании караулов на декабрь и январь месяцы. Согласно расписанию Вятский полк должен был 1 января 1826 года заступать в караул при главной квартире в Тульчине. Генерал-майор тут же сообщает об этом Пестелю.

Именно в связи с этим известием председатель Директории впервые формулирует контуры хорошо известного в историографии «плана 1-го генваря». «Пестель говорил, что, может быть, неожиданное какое смятение по случаю наследия может дать ему неожиданный способ начать действия во время содержания им караула в Тульчине», - показывал Волконский на следствии. В принципе дата начала восстания - 1 января 1826 года - была вполне реальной. После того как был проложен маршрут и запасено продовольствие для похода, можно было начинать приготовления к выступлению армии.

При составлении этого плана Пестель практически не оглядывался на разваливающееся Южное общество. Ставка была сделана на Вятский полк и 2-ю армию. Участники заговора должны были помочь своему лидеру - или остаться в стороне от наступающих событий. Еще в самом начале существования Южного общества Пестель сформулировал положение, согласно которому все важнейшие решения Директория должна была принимать после консультаций с главными участниками заговора. Однако в данном случае полковник не пожелал слушать ничьих советов. Придя в Тульчин 1 января, вятцы должны были прежде всего арестовать армейское начальство.

Обобщив показания тульчинских заговорщиков, следствие пришло к выводу, что «Пестелем и его главными соумышленниками было положено 1 января нынешнего года, по вступлении Вятского полка, коим Пестель командовал, в караул в Тульчине, арестовать главнокомандующего 2-й армии и начальника штаба и тем подать знак к возмущению». Видимо, именно тогда командиром мятежной армии мог быть объявлен генерал Волконский.

Однако тут заговорщиков могла ожидать опасность другого рода: Витгенштейн и Киселев, предупрежденные о готовящемся восстании, могли тайно уехать из Тульчина. Походу на столицу надо было обеспечить максимальную легитимность; войска не должны были знать о незаконном смещении главнокомандующего и начальника армейского штаба. Оставшиеся же на свободе первые лица в армии неминуемо сообщили бы войскам о незаконности действий Пестеля и его единомышленников - и тем могли вызвать неповиновение войск приказам новых командиров. Поэтому тогда же, в конце ноября, Пестель через Барятинского передает тульчинским квартирмейстерам еще одно распоряжение - наблюдать за тем, «чтобы его сиятельство главнокомандующий и господин начальник штаба не скрылись и тайком не уехали».

Пестель предупредил, что за неисполнение приказа тульчинские заговорщики будут «отвечать головою». В дело включается и сын главнокомандующего - Лев Витгенштейн. Ему поручается следить за отцом. Составной частью «плана 1-го генваря» по-прежнему были переворот в столице и цареубийство. Очевидно, что убивать теперь пришлось бы императора Константина - о том, что цесаревич отказался от престола, Пестель до своего ареста так и не узнал. Но на этот раз Пестель не собирался вводить в курс дела северных лидеров. Не надеясь на помощь с их стороны, он, согласно плану, сразу же после начала революции оставлял свой полк майору Лореру и в сопровождении Барятинского ехал в столицу. Он решил самостоятельно поднять и петербургское восстание - опираясь на тех, кто сочувствовал его идеям или был предан ему лично.

В Петербурге Пестель хотел опереться прежде всего на кавалергардов - своих бывших однополчан. В Кавалергардском полку служили большинство членов петербургского филиала Южного общества. Кроме того, одним из трех кавалергардских эскадронов командовал ротмистр Владимир Пестель. Пестель-младший, скорее всего, поддержал бы восстание - не из-за своего сочувствия идеям заговора, а по дружбе к старшему брату.

Были у руководителя заговора серьезные надежды и на командира гвардейской бригады генерал-майора Сергея Шипова - его близкого друга и родственника, члена Союза спасения и Союза благоденствия. Шипов отошел от заговора после 1821 года, но все равно до конца рассматривался Пестелем как военный министр во Временном правительстве. Бригада Шипова состояла из трех полков: Семеновского, Лейб-гренадерского и Гвардейского морского экипажа. Полковником Преображенского полка был брат Сергея Шипова Иван, на квартире которого в 1820 году обсуждалась возможность цареубийства.

Суммируя все имеющиеся сведения о действиях Пестеля и его единомышленников, можно сделать вывод: «план 1-го генваря» вполне мог бы быть воплощен в реальные действия. И с исполнения этого плана вполне могла начаться российская революция. Недаром Пестель в ноябре 1825 года высказывал уверенность в успехе этой революции, в том, что возможные аресты заговорщиков и даже его собственный арест не могут остановить ход «общественных дел». «Пусть берут, теперь уж поздно!» - сказал он подпоручику Заикину, члену общества, приехавшему к нему с «конфиденциальными поручениями» из Тульчина.

Поставив в известность о своих намерениях руководителей Тульчинской и Каменской управ, Пестель ничего не сказал об этих намерениях Васильковской управе. Спрошенный на следствии о «плане 1-го генваря», Сергей Муравьев-Апостол ответил: «О предполагаемом действии Вятского полка в начале 1826-го года я не был извещен и слышу в первый раз». Очевидно, что и он должен был быть поставлен перед выбором: либо поддержать Пестеля, либо уйти в тень.

30 ноября Пестель, по возвращении от Волконского, заболевает. О том, чем был болен командир Вятского полка, сведений не сохранилось. Однако очевидно, что болезнь была весьма тяжелой и долгой: две недели спустя потребовалось вмешательство врача. От этой болезни полковник так и не смог оправиться вплоть до самой казни. Но, несмотря на плохое самочувствие, председатель Директории продолжает упорно готовиться к выступлению.

19

Декабрь

1 декабря донос Майбороды оказывается в Таганроге, на столе у Дибича.

3 декабря в Петербург из Варшавы приезжает третий брат умершего императора Александра I Михаил Павлович. Он привозит письмо от брата Константина, в котором тот еще раз решительно подтвердил свой отказ от престола. Но это было частное письмо, а не официальный манифест, обнародовать его не представлялось возможным.

Константина пытались уговорить приехать в Петербург, чтобы либо официально принять власть, либо столь же официально от нее отказаться. Великий князь ответил отказом. Тогда же, 3 декабря, потерявший всякую осторожность прапорщик Вадковский пишет Пестелю письмо из Курска. В письме Вадковский напоминает полковнику о своем вступлении в заговор и о «священной цели, которая их соединяет». Далее следует отчет прапорщика о собственных «успехах» по обществу - и при этом называются многие фамилии заговорщиков. В конце письма Вадковский приводит фразу, сказанную ему когда-то самим Пестелем: «Мы не должны ходить по розанам; кто ничего не рискует, тот ничего не имеет».

Передать письмо по назначению прапорщик предоставляет унтер-офицеру Шервуду. Шервуд отправляет копию письма Дибичу и спрашивает, следует ли ему отправиться с оригиналом к Пестелю и попытаться спровоцировать его на откровенность.

4 декабря Дибич (еще не получивший к тому времени последнего донесения Шервуда) из Таганрога отсылает сообщение о всех полученных им на тот момент доносах в Варшаву - Константину Павловичу и в Петербург - Николаю Павловичу.

В Линцах полковник Пестель приводит Вятский полк к присяге новому императору - Константину I. Момент полковой присяги запечатлен в мемуарах майора Лорера: «Как теперь вижу Пестеля, мрачного, серьезного, со сложенными перстами поднятой руки... Мог ли я предполагать тогда, что в последний раз вижу его перед фронтом и что вскоре и совсем мы с ним расстанемся? В этот день все после присяги обедали у Пестеля, и обед прошел грустно, молчаливо, да и было отчего. На нас тяготела страшная неизвестность...»

5 декабря из Таганрога в Тульчин выезжает генерал-лейтенант Александр Чернышев, имея от Дибича указание разобраться во всем на месте. Больше всего Дибича и Чернышева интересует личность командира Вятского полка полковника Пестеля - главного героя большинства доносов.

10 декабря великий князь Николай Павлович получает пакет из Таганрога от генерала Дибича. Дибич сообщает, что в России существует военный заговор, угрожающий основам империи. Письмо Федора Вадковского к Пестелю достигает Таганрога. Дибич решает, что, «по мерам, уже принятым против Пестеля, посылка Шервуда к нему была бы излишнею». В тот же день Дибич приказывает полковнику Николаеву арестовать Вадковского. Генерал-майор Сергей Волконский как исполняющий обязанности дивизионного командира встречает приехавшего в Умань генерал-лейтенанта Чернышева.

После того как Чернышев покидает Умань, Волконский письменно информирует Пестеля об «успехах» в деле подготовки революции. Волконский пишет, что может поднять на восстание свою дивизию - за исключением Украинского полка под командой полковника Бурцова. Кроме того, в письме содержится шифр для конспиративной переписки с председателем Директории. В письме нет ни слов о приезде Чернышева - о его «секретной миссии» Волконский не догадался.

11 декабря Чернышев появляется в Тульчине.

* * *

Личность 40-летнего генерал-лейтенанта и генерал-адъютанта Александра Ивановича Чернышева, человека, в тяжелом и неравном единоборстве с которым прошли последние месяцы жизни Пестеля, безусловно, заслуживает самого пристального внимания. Окончивший в 1802 году Пажеский корпус и много лет прослуживший в Кавалергардском полку, он был крупным военным разведчиком и удачливым дипломатом, отчаянным храбрецом и честолюбцем. И при этом - в отличие от многих александровских генералов Чернышев был верным подданным своего монарха.

В 1810-1812 годах Чернышев, тогда полковник, фактически выполнял в Париже функции резидента русской разведки. Официально числясь в должности адъютанта императора Александра I, осуществлявшего связь своего монарха с императором Франции, он завербовал агентов из числа служащих наполеоновского Главного штаба и регулярно сообщал в Петербург данные о численности и дислокации французских войск.

В феврале 1812 года Чернышев был разоблачен французской полицией и, чудом избежав ареста, уехал в Россию; после возвращения был послан в Стокгольм, где выполнял сложные дипломатические поручения императора. Участвуя в Отечественной войне, Чернышев очень быстро получил чин генерал-майора. Командуя небольшими летучими отрядами, действовал в основном в тылу врага, занимался тактической разведкой. В ноябре 1812 года, предприняв дерзкий рейд по неприятельским тылам, силой освободил из французского плена российского генерала Винценгероде. В заграничных походах Чернышев получил чин генерал-лейтенанта.

После войны Чернышев - доверенное лицо императора. Он участвовал в работе конгрессов Священного союза в Вене и Вероне, осенью 1825 года был одним из тех, кто сопровождал Александра I в последнюю поездку в Таганрог. Военная, дипломатическая и разведывательная деятельность генерал-лейтенанта принесла ему популярность в глазах современников. Так, арестованный майор Лорер, отправляя из тюрьмы Чернышеву одно из своих «покаянных» писем и пытаясь его «разжалобить», писал: «Всем известны те подвиги и заслуги, кои вы оказали государю и нашему отечеству».

Однако среди современников Чернышев славился не только своими подвигами, но и крайней жестокостью. Так, например, в 1820 году он утопил в крови крестьянское восстание в Екатеринославской губернии и на Дону. Тогда же он получил и первый опыт деятельности следователя: «В течение шести недель Чернышев окончил все следственные и судные дела и привел приговоры в исполнение, не оставя местному начальству ни малейшей заботы отыскивать виновных, следовать и судить их».

При этом Чернышев был человеком совершенно аморальным. Свидетельство тому - известная история 1826 года, когда он заявил претензии на имущество своего осужденного дальнего родственника, кавалергардского ротмистра графа Захара Чернышева. Современники считали, что именно генерал-лейтенант добился для ротмистра - члена петербургского филиала Южного общества - сурового каторжного приговора. И замечали, что одежда жертвы всегда поступает в собственность палачу. Претензии генерала не были удовлетворены: они не могли не показаться неприличными даже правительству. Именно этот человек - опытный, аморальный и жестокий разведчик и следователь - в итоге сорвал планы Пестеля.

* * *

Когда Чернышев приехал в Тульчин, главнокомандующего в главной квартире не оказалось - он уехал в свое имение. За Витгенштейном был немедленно послан курьер. Согласно официальному рапорту Чернышева Дибичу, до приезда главнокомандующего генерал-лейтенант не открывал начальнику армейского штаба причину своего появления в Тульчине. Вообще Чернышев уверял всех в штабе, что цель его поездки - Варшава, в Тульчин же он заехал «по дороге». Однако факты свидетельствуют, что Чернышев все же не сумел полностью удержать в тайне свою миссию.

В день приезда Чернышева, 11 декабря, в тульчинской квартире генерал-интенданта Юшневского появляется некий «неизвестный», который передает ему записку примерно следующего содержания: «Капитан Майборода сделал донос государю о тайном обществе, и генерал-адъютант Чернышев привез от начальника Главного штаба барона Дибича к главнокомандующему 2-ю армиею список с именами 80-ти членов сего общества; потому и должно ожидать дальнейших арестований». Сведения, попавшие в руки Юшневскому, оказались не вполне точными. В частности, у Чернышева еще не было никакого «списка» заговорщиков, тем более из 80 фамилий. Но эта записка давала членам общества возможность приготовиться к предстоящим арестам и, в частности, уничтожить свои бумаги.

Юшневский показал на следствии, что до ареста Пестеля он никому об этой записке не рассказывал, а потом поставил в известность о ней некоторых членов Тульчинской управы. Показание это недостоверно. Майор Лорер утверждал в мемуарах, что сведения о цели приезда Чернышева его командир получил задолго до ареста от специально приехавших из Тульчина квартирмейстерских офицеров - поручиков Крюкова и Черкасова. Кроме того, миссия Чернышева в этих воспоминаниях описана так же, как и в полученной Юшневским записке. С той же характерной ошибкой - по поводу наличия у генерал-лейтенанта «списка», по которому он якобы собирался арестовывать заговорщиков.

Очевидно, что Юшневский через квартирмейстеров нашел возможность предупредить Пестеля - и председатель Директории с помощью того же Лорера занялся сожжением своих бумаг. Лорер вспоминал, что для уничтожения компрометирующих документов потребовалась целая ночь. Историки впоследствии сокрушались: в эту ночь погибло так много документов по истории тайных обществ! По итогам проведенного впоследствии обыска в доме Пестеля не было обнаружено ни одного противозаконного документа.

12 декабря из Варшавы в Петербург прибывает курьер с еще одним письмом Константина Павловича. Цесаревич еще раз - в резких и решительных выражениях, не допускающих опубликования, - подтверждает свой отказ от трона, но снова не дает официального манифеста по поводу собственного отречения. Николай принимает решение занять престол. В Тульчин возвращается граф Витгенштейн. Можно только догадываться, как произошла встреча Чернышева с Витгенштейном и как главнокомандующий, не имевший никакого представления о заговоре и безгранично веривший своему бывшему адъютанту, принял известие о необходимости его немедленного ареста.

Действия главнокомандующего в эти трагические дни свидетельствуют: он пытался спасти своих подчиненных - тех, кого только было можно. Но спасти Пестеля было, конечно, уже нереально. Зато Киселев, которого тоже в конце концов пригласили в комиссию по раскрытию заговора, стал верным помощником Чернышева. В рапорте Дибичу в Таганрог Чернышев сообщал, что Киселев в лицо обвинил главнокомандующего в нерасторопности, в том, что именно благодаря его попустительству заговор пустил корни в армии. Тем самым начальник штаба заработал доверие со стороны Чернышева.

План, который разработали для ареста Пестеля Чернышев, Киселев и Витгенштейн, хорошо известен. Прежде всего его надо было изолировать от преданных ему сослуживцев - солдат и офицеров Вятского полка. Арест Пестеля в полковом штабе мог спровоцировать стихийный бунт. Поэтому Витгенштейн пишет своему бывшему адъютанту предписание немедленно явиться в Тульчин. Чтобы не вызвать у Пестеля подозрения, такое же предписание посылают и бригадному генералу Кладищеву.

Внешне все выглядит более чем обыденно: Вятский полк должен был вскоре заступить в караул в Тульчине, и его командира (вместе с бригадным генералом) вызывали в штаб для получения инструкций. Дежурный генерал 2-й армии, генерал-майор Иван Байков в тот же день получает от Витгенштейна предписание следующего содержания: «Коль скоро прибудет к заставе полковник Пестель, то прикажите прямо отвезти его в ваш дом и объявите ему моим именем, что он арестовывается и должен под арестом находиться у вас впредь до приказания».

Получив предписание главнокомандующего, Пестель понял, что оно означает арест. Некоторое время он колебался, ехать или не ехать в штаб. У полковника имелись объективные причины не исполнить приказ: он был серьезно болел. Лорер вспоминал: позвав к себе генерала Кладищева, командир полка объявил ему о своей болезни и о невозможности явиться в Тульчин. Однако, согласно мемуарам того же Лорера, в конце концов Пестель все же «решил отдаться своему жребию» и в ночь с 12 на 13 декабря уехал в главную квартиру.

13 декабря в 6 часов вечера полковник появляется в Тульчине. У городского шлагбаума его уже ждет жандарм, который передает требование Байкова немедленно прибыть к нему. Пестель повинуется. «Господин полковник Пестель при объявлении мною ему ареста был мною обыскан и никаких как при нем, так и в чемодане и ящиках бумаг не оказалось, один только при нем ключ, который мною от него отобран, и у сего имею честь представить. Сей ключ, по объявлению господина Пестеля, от стола, отперши который, изволите найти другой, от шкапов», - рапортовал Байков Киселеву. При этом дежурный генерал вызывает врача: болезнь Пестеля усилилась.

Прежде чем допустить врача к арестанту, от него была взята расписка следующего содержания: «По случаю пользования моего от болезни господина полковника Пестеля обязуюсь сею подпискою как от господина Пестеля не брать никаких писем и записок, так ровно и ему ни от кого не приносить, о чем и подписуюсь. 1825 года декабря 13 дня. Дивизионный доктор Шлегель».

Очевидно, что Шлегель остался верен этому обязательству. По крайней мере, нет никаких сведений о том, что от врача тульчинские заговорщики получили какие-либо сведения о своем арестованном лидере. В тот же день Чернышев с помощью Киселева и Майбо- роды проводит безрезультатный обыск в доме Пестеля. Однако Киселев, активно сотрудничая с Чернышевым, явно недооценил опытность и аморальность генерал-лейтенанта. Согласно сведениям историка-эмигранта Петра Долгорукого (восходящим к мемуарным рассказам князя Волконского), Чернышев, увезя начальника штаба в Линцы, приказал сделать тайный обыск и в его собственной квартире.

Исполнял этот приказ некий «полковник фон-дер-Ховен», приехавший вместе с Чернышевым арестовывать южных заговорщиков. По словам Долгорукова, фон-дер-Ховен «захватил» личные бумаги начальника штаба и принес их Витгенштейну. «После осмотра и выборки этих бумаг добрый старый Витгенштейн воскликнул: “Он погиб, наш бедный Киселев! Он пойдет в Сибирь”». С молчаливого согласия главнокомандующего Ховен бросил бумаги в огонь - и «Киселев никогда не забывал этого благодеяния». Это свидетельство редко попадает в поле зрения историков - скорее всего, потому, что ни подтвердить, ни опровергнуть его до сих пор не представлялось возможным.

Между тем барон Константин Ховен - реальное действующее лицо тех событий. Правда, он не был полковником и не сопровождал Чернышева в его поездке. В чине штабс-капитана Ховен числился в Гвардейском генеральном штабе и в 1820-х годах служил квартирмейстером в главной квартире 2-й армии. Из архивных свидетельств выясняется, что он, скорее всего, не состоял в тайном обществе, но знал многих его участников. Барон был, например, дружен со штабе-капитаном Иваном Фохтом, сосланным по приговору Верховного уголовного суда на вечное поселение в Сибирь. Когда Фохт был арестован и содержался в Тульчине «в особых покоях под строжайшим караулом», Ховен «доставлял ему пищу» и «желал даже его видеть».

Ховен имел прямое отношение и к тульчинскому расследованию: именно ему сдавали дела арестованные квартирмейстерские офицеры. В январе 1826 года за свое сочувствие заговорщикам Ховен едва не лишился офицерских эполет. До сведения армейского начальства дошло, что арестованные в январе братья Бобршцевы-Пушкины написали письмо родителям. По их просьбе барон должен был отправить это письмо по адресу в марте - в том случае, если к этому времени братья не вернутся в штаб. Расследовавший этот инцидент дежурный генерал Байков нашел Ховена виновным в нарушении служебной дисциплины и присяги.

По отношению к штабс-капитану Байков был настроен очень решительно. Зная сочувствие штабс-капитана заговорщикам и его репутацию человека «отважного», вполне уместно предположить, что он действительно имел отношение к уничтожению компрометирующих Киселева документов. Впоследствии, несмотря на явные «противузаконные» действия по «сокрытию» письма Бобрищевых- Пушкиных, Ховен не понес наказания. Более того, вскоре штабс-капитан стал адъютантом главнокомандующего Витгенштейна, его перевели из армейского Лубенского пехотного полка в гвардию. Вероятно, эти факты действительно объясняются благодарностью начальника штаба.

* * *

В Петербурге 13 декабря Николай Павлович подписывает манифест о своем вступлении на престол, который должен был быть обнародован на следующий день. Столичные заговорщики во главе с князем Сергеем Трубецким принимают решение начать восстание на следующий день. Для тех, кто не был в курсе их предшествующих приготовлений, восстание приобретало особый смысл: защиту законного императора Константина от узурпатора Николая. Историк и писатель Яков Гордин реконструировал план захвата власти, предложенный князем Трубецким.

Согласно этой реконструкции план состоял из «двух основных компонентов: первый - захват дворца ударной группировкой и арест Николая с семьей, второй - сосредоточение всех остальных сил у Сената, установление контроля над зданием Сената, последующие удары в нужных направлениях - овладение крепостью, арсеналом». В тот же день Трубецкой пишет письмо Сергею Муравьеву-Апостолу с просьбой поддержать восстание. Такое же письмо отправляется в Москву, к генералу Михаилу Орлову.

14 декабря в Петербурге начался и в тот же день был подавлен военный мятеж.

Попытка Сергея Трубецкого воспользоваться ситуацией междуцарствия и захватить власть в столице провалилась. Впрочем, в ходе этого восстания было несколько критических моментов, когда казалось, что мятежникам может улыбнуться удача. Рано утром на площадь пришел первый восставший полк, лейб-гвардии Московский, и новый император пережил тревожные минуты. Весть о том, что «мятежники идут к Сенату», поразила его «как громом» - верными себе войсками он пока еще не располагал. И до того момента, когда эти войска появились, прошло довольно много времени.

В середине дня во двор Зимнего дворца ворвались несколько рот восставшего Лейб-гренадерского полка под командой поручика Панова. И новый император вполне мог закончить свою жизнь на штыках лейб-гренадер, если бы буквально за несколько минут до этого караулы во дворце не заняли гвардейские саперы - лично преданная новому императору часть. На Сенатской площади был убит генерал-губернатор столицы граф Милорадович; чернь, окружавшая мятежное каре, готова была принять сторону восставших. Но в итоге Николай I справился с ситуацией и, стянув к площади артиллерию, расстрелял мятежные полки картечью.

Северное общество прекратило свое существование. Арестованный вечером 14 декабря Кондратий Рылеев дает свое первое показание: «Я долгом совести и честного гражданина почитаю объявить, что около Киева в полках существует общество. Надо взять меры, дабы там не вспыхнуло возмущение»...

* * *

14 декабря в Тульчине, в присутствии Витгенштейна, Чернышев и Киселев допрашивают Юшневского. Главнокомандующий «увещевает» генерал-интенданта «не скрывать от него, буде к чему-либо причастен». Однако Юшневский отрицает свое участие в заговоре, и уличить его пока еще невозможно. Очевидно, по требованию Витгенштейна, генерал-интенданта пока отпускают.

В главной квартире начинаются обыски: опечатывают документы братьев Крюковых и князя Барятинского. Полицейский агент полковник Макаров отправлен в имение Юшневского, деревню Хрустовую, - для «забрания» его бумаг. Самого Барятинского отправляют в Тирасполь, в штаб 6-го пехотного корпуса, «под надзор корпусного командира господина генерала Сабанеева». Официальная причина поездки - сбор сведений о внезапно вспыхнувшей в Бессарабии эпидемии чумы. Витгенштейн передает Сабанееву следующее секретное предписание: «Отправляя к вам адъютанта моего, князя Барятинского, предлагаю оставить его под надзором вашим в городе Тирасполе впредь до дальнейшего приказания моего, объявить ему, что по совершении данной вам порученности вы отправите его обратно в главную квартиру. Между тем я прошу ваше высокоблагородие распорядиться так, чтобы все движения и разговоры сего офицера в бытность его в Тирасполе могли вам быть совершенно известны».

Судя по этому документу, у Витгенштейна не было никаких иллюзий относительно принадлежности Барятинского к заговору. При этом адъютант был отослан в Тирасполь в тот момент, когда в Тульчине уже начались обыски и аресты, и отправлен неарестованным, без конвоя. Поступок главнокомандующего можно объяснить лишь желанием спасти князя, дать ему возможность скрыться по пути в Тирасполь. Информация о начавшихся арестах и доносе капитана Майбороды мгновенно распространяется на юге - и примерно через сутки после задержания Пестеля о произошедшем узнают в Вятском полку.

18-летний прапорщик Ледоховский, не сумевший предотвратить донос капитана, обвиняет в случившемся самого себя. Он вызывает капитана Майбороду на дуэль «в три шага». Прапорщик мечтает быть убитым, но при этом отомстить доносчику, который бы «имел за сие неприятности». Однако дуэль не состоялась. «Вызывное письмо» Ледоховского не попадает к Майбороде. Капитан уже уехал помогать следствию - искать в Линцах «Русскую Правду» и давать подробные показания.

15 декабря в Линцах к своим обязанностям приступает новый, пока еще временный, командир Вятского полка подполковник Ефим Толпыто. В тот же день Пестель в Тульчине получает возможность увидеться со своими единомышленниками - Волконским и Юшневским. Юшневский сообщает полковнику подробности доноса Майбороды, а Волконский советует «мужаться». Арестант отвечает, что мужества у него достаточно. При свидании с Волконским Пестель говорит несколько фраз и по поводу «Русской Правды». По одним источникам, он приказал ее «спасать», по другим - сжечь. Впоследствии в штабе 2-й армии было предпринято особое служебное расследование, и допустивший эти свидания дежурный генерал Байков едва не лишился должности.

В Петербурге первое, еще очень осторожное показание дает князь Трубецкой: «Во второй армии есть полковник Пестель, который был прежде членом общества, и что там есть и в каком оно положении, должно быть ему известно».

Александр Барятинский приезжает в Тирасполь.

17 декабря в Тульчине продолжаются обыски и аресты чиновников адъютантской, интендантской и квартирмейстерекой служб. В Петербурге же следует высочайший указ об организации Следственной комиссии (Тайного комитета) «для изыскания соучастников возникшего злоумышленного общества». На первом же заседании члены комиссии - еще не знающие о расследовании на юге - принимают решение «испросить» «высочайшее соизволение» на арест полковника Пестеля. 18 декабря в Петербурге император Николай I подписывает приказ об аресте Пестеля.

20 декабря Пестеля переводят из квартиры Байкова в келью расположенного в Тульчине доминиканского монастыря, «где в горнице имелись железные решетки и был поставлен строгий караул». Таким образом, он лишился всякой возможности общения с единомышленниками. В селении Балабановке - месте дислокации 1-й гренадерской роты Вятского полка - прапорщик Ледоховский составляет и отдает соседскому помещику-поляку «свидетельство» следующего содержания: «Дано сие свидетельство графу Генриху Дульскому, что я, призвав его к себе, рассказывал следующее. Во-первых, что генерал-лейтенант Чернышев был в его деревне в корчме, приспрашивая (sic!) солдат в отношениях помещика с солдатами, что я ему (Дульскому. - О.К.) говорил, что я друг полковника Пестеля и от того не откажусь в Сибири, что враг деспотизма и терпеть не могу тиранов и тому подобное. Оное свидетельство подписано собственной моею рукою. Вятского пехотного полка прапорщик граф Ледоховский, к чему прикладываю мою собственную печать». Спустя несколько дней это «свидетельство» помещик Генрих Дульский предоставит следствию.

Капитан Майборода сообщает Чернышеву и Киселеву список членов тайного общества - из 46 фамилий. И среди них - фамилии Волконского, Юшневского, Бурцова, Лорера, Барятинского, квартирмейстерских офицеров 2-й армии.

21 декабря Ледоховский приезжает из Балабановки в Линцы и добровольно отдает свою шпагу новому командиру Вятского полка. Ледоховский заявляет, что он сторонник Пестеля и хочет разделить его участь. При этом прапорщик ведет себя крайне агрессивно, грубит командиру и офицерам. Подполковник Толпыго сажает его на офицерскую гауптвахту и рапортует о случившемся в штаб армии.

21-23 декабря в Киеве собираются некоторые пока еще избежавшие ареста заговорщики, и среди них - Василий Давыдов и Александр Поджио. Поджио, который не располагает достоверной информацией об обстоятельствах ареста Пестеля, предлагает план силового освобождения председателя Директории. Этот план в общих чертах выглядит следующим образом: Волконский должен поднять свою бригаду, а если сможет - то и всю дивизию. Одновременно восстает и Вятский полк: его должен «возмутить» капитан Майборода. Восставшие войска двигаются на Тульчин и арестовывают главную квартиру. При этом князю Барятинскому необходимо «препоручить дело избавления Пестеля». Обсуждается и возможность цареубийства.

Поджио пишет письмо Волконскому, где излагает этот план и предлагает немедленно возглавить восстание. Давыдов, прочитав письмо, резонно замечает, что без приказа председателя Директории Волконский начинать восстание не будет и что «без Пестеля полк его не пойдет». Поджио настаивает на передаче письма Волконскому. Письмо передает член Южного общества, артиллерийский подполковник Ентальцев. Однако Волконский к самостоятельным действиям явно не готов: за годы своего пребывания в заговоре он свыкся с ролью исполнителя приказов Пестеля. Получив послание Поджио, генерал отвечает, что «не согласен» на его план и не имеет «ни собственного желания, ни способов» к его исполнению. Письмо Поджио, «едва пробежав глазами, с начала заметив смысл оного», Волконский бросает в огонь.

23 декабря в Петербурге полковник Трубецкой дает подробные показания о петербургских «объединительных» совещаниях 1824 года и о роли в них Пестеля. Он рассказывает о содержании «Русской Правды», планах цареубийства и установления Временного верховного правления. Идеи Пестеля названы «вздором» и «бредом», а сам южный руководитель - «человеком вредным». Свои же собственные намерения бывший диктатор характеризует так: «Я уверен был, что всегда могу его (Пестеля. - О.К.) остановить, - уверенность, которая меня теперь погубила». Тогда же сведения о петербургской катастрофе достигают Тульчина.

Однако планы Чернышева в этой связи никак не меняются. Из Линцов в армейский штаб вызван майор Лорер. Чернышев и Киселев допрашивают его, но майор «против всех предложенных ему вопросов сделал совершенное отрицание». Следует очная ставка Лорера с Майбородой; капитан «уличает» майора в принадлежности к заговору. Лорер пытается отрицать показания капитана, однако, увидев бесперспективность запирательства, просит время подумать. «Возвратясь чрез несколько времени», Лорер объявляет, «что он действительно находится членом в тайном обществе и обязывается представить в особом изъяснении все то, что относительно сего общества и членов его доселе было ему известно». Судьба майора решена: сразу же после признания он арестован.

24 декабря, на одиннадцатый день после ареста, Чернышев и Киселев в Тульчине впервые допрашивают Пестеля. Столь позднюю дату первого допроса можно объяснить двояко. Во-первых, генералы долго искали, но так и не нашли «Русскую Правду». Во-вторых, Пестель был тяжело болен и, видимо, просто не мог отвечать на вопросы. Полковник «запирается». «Я ни к какому тайному обществу не принадлежу и не принадлежал, ни о каком ничего не знаю и ни о каких членах ничего не ведаю. А следовательно, и не могу ничего объяснить, что относится до преднамерений, действий и соображений сего общества», - заявляет он.

25 декабря в главной квартире подробные показания о заговоре дает принятый в Южное общество Майбородой поручик Вятского полка Старосельский. Правда, Старосельский мало чем помогает следствию: основные сведения об обществе и его членах он узнал от Майбороды.

26 декабря в Тульчине арестован генерал-интендант Юшневский. Очевидно, что главнокомандующий не имеет больше возможности защищать его. И генерал-интендант получает приказ Витгенштейна «немедленно сдать должность... а также все дела и казенные суммы генерал-провиантмейстеру 2-й армии 7-го класса Трясцовскому, дав знать о том от себя и комиссиям провиантской и комиссариатской». Из Тульчина в столицу уезжает Чернышев, увозя с собой арестованного майора Лорера.

27 декабря закованный в кандалы Пестель навсегда покидает главную квартиру: под конвоем жандарма и фельдъегеря Васильева его отправляют в Петербург. Председатель Директории увозит с собой склянку с ядом, купленную еще в 1813 году в Лейпциге. Впоследствии на допросе Пестель признается, что яд хотел «употребить» «для самого себя» - «на случай, что успею сохранить оный и такие бы встретились обстоятельства, перенесению коих я бы смерть предпочитал: то есть пытка или что-либо тому подобное». В Тирасполе арестован князь Барятинский.

28 декабря из Тульчина в Петербург отправлен арестованный Николай Крюков.

29 декабря из Тульчина в столицу увозят Юшневского.

30 декабря прапорщик Ледоховский отправлен «для освидетельствования» и лечения в Каменец-Подольский военный госпиталь.

3 января Пестеля привозят в столицу. Следует беседа с царем, о содержании которой сведений практически не сохранилось, потом полковника отправляют в Петропавловскую крепость. Арестанта сопровождает бумага с царской резолюцией: «Пестеля поместить в Алексеевский равелин». В тюрьме производится полный личный досмотр узника, намного более серьезный, чем обыск в Тульчине. И через несколько часов комендант крепости сообщает Следственной комиссии, что «при полковнике Пестеле, прибывшем для содержания в крепости, найден яд».

На юге продолжаются аресты и обыски. В собственном имении - селении Яновке Чигиринского уезда - арестован Александр Поджио.

5 января уже прибывший в Петербург и назначенный членом Следственного комитета по делу декабристов Чернышев отправляет Киселеву «дружеское» послание. Из текста этого письма видно, что, несмотря на совместные действия по разгрому заговора, генерал-лейтенант по-прежнему подозревает Киселева в пособничестве заговорщикам. «В интересах» собственной службы начальника штаба Чернышев советует ему оставить мысль о покровительстве членам тайного общества: «Вы согласитесь, что всякий честный человек, обожающий своего государя, и добрый гражданин, а в особенности те, которые занимают важные посты, должны употребить все средства, находящиеся в их распоряжении, для открытия всех зачинщиков и соучастников этого гнусного заговора. Никакая личная симпатия, никакое внутреннее чувство не могут и не должны останавливать исполнение долга». Чернышев «заклинает» Киселева «употребить наивозможную энергию» в деле исполнения «могущих последовать приказов».

7 января в Умани вернувшийся из отпуска командир 19-й пехотной дивизии генерал-лейтенант Корнилов арестовывает и отправляет в Петербург бригадного генерала Волконского. 14 января в Киеве арестован Василий Давыдов. 16 января в Каменец-Подольском военном госпитале прапорщик Ледоховский арестован. Заговора декабристов больше не существует.

* * *

В связи с этой последовательностью событий возникает конечно же немало вопросов. Главный из них сформулировала замечательный советский историк, академик М.В. Нечкина. «Почему же арест Пестеля не явился поводом для восстания хотя бы одного Вятского полка?» - писала она. И добавляла, что полковник «мог бы попытаться дать приказ о начале восстания. Он не только предугадывал свой арест, но почти точно предвидел его дату. Он мог попытаться бежать из-под ареста - в условиях домашнего содержания в квартире дежурного генерала Байкова можно было сделать такую попытку». Поведение Пестеля в момент ареста казалось Нечкиной попросту предательским.

Возможно, если бы в декабре 1825 года Пестель отвечал только за себя, эта точка зрения была бы оправданной. Но он отвечал за весь заговор во 2-й армии: за тех, кто помогал ему готовить революционный поход на столицу, за тех, кому предстояло пойти за ним. Между тем в середине декабря шансов на победу у Пестеля уже не было; для осуществления своих планов полковнику не хватило всего двух недель. Прежде всего, начавшиеся аресты уничтожили фактор внезапности - важнейший для успеха восстания. Высшее военное командование было оповещено о готовящемся перевороте, а значит, приняло меры для его предотвращения. Поручик Павел Бобрищев-Пушкин показывал на допросе, что после ареста Пестеля о «плане 1-го генваря» «единогласно» заговорил весь штаб 2-й армии.

Сам Пестель в глазах многих офицеров очень быстро превратился из могущественного командира полка, любимца главнокомандующего, в преступника. И если раньше, подчиняясь приказу о выступлении, офицеры могли просто не знать, что этот приказ с точки зрения властей незаконен, то после начавшихся арестов незаконность приказа была бы ясна всем. А это, в свою очередь, полностью уничтожало надежду на одномоментное выступление всей армии. Подготовленной к встрече мятежников наверняка оказалась бы и 1-я армия. С другой стороны, поход армии на столицу был назначен на январь. На эту дату ориентировались те, кто собственно должен был его подготовить: адъютанты, квартирмейстеры, провиантские и интендантские чиновники. И вряд ли у них все было готово к восстанию за две недели до «1-го генваря».

Конечно, Пестель мог оказать сопротивление при аресте. Конечно, любимого командира не выдали бы его подчиненные, солдаты и офицеры Вятского полка. Восстание в полку дало бы Пестелю шанс сохранить честь заговорщика. Но при этом он становился инициатором бесполезного кровопролития, гражданской войны. О своих колебаниях накануне ареста Пестель откровенно рассказал на следствии: «Мне живо представлялась опасность наша и необходимость действовать, тоща воспламеняясь, и оказывал я готовность при необходимости обстоятельств начать возмущение и в сем смысле говорил. Но после того, обдумывая хладнокровнее, решался я лучше собою жертвовать, нежели междоусобие начать, как то и сделал, когда в главную квартиру вызван был». Это объяснение, видимо, следует признать исчерпывающим.

20

Глава 18. «УСПЕХ НАМ БЫЛ БЫ ПАГУБЕН ДЛЯ НАС И ДЛЯ РОССИИ»: ВОССТАНИЕ ЧЕРНИГОВСКОГО ПОЛКА

Советские историки (и в том числе академик Нечкина), размышлявшие о Южном обществе в последние месяцы его существования, противопоставляли «предательскому» поведению Пестеля поведение Сергея Муравьева-Апостола. В той же ситуации ареста подполковник повел себя по-другому: он начал восстание в Черниговском пехотном полку. Получалось, что таким образом Сергей Муравьев спас честь Южного общества; не случись восстания в полку, все действия заговорщиков свелись бы только лишь к безответственной болтовне. Но документы свидетельствуют о другом: действия васильковского руководителя погубили не только его самого и его единомышленников, но и многих совершенно ни в чем не повинных людей.

События, происходившие под Киевом 29 декабря 1825 года - 3 января 1826 года, едва не спровоцировали в России вполне реальную гражданскую войну. В ходе этого восстания подполковник Муравьев-Апостол имел достаточно времени, чтобы понять правоту Пестеля, несколько лет удерживавшего его от подобных действий. Черниговский полк, в котором служил Муравьев-Апостол, совсем не был похож на Вятский полк, полк Пестеля. Черниговским полком командовал 45-летний подполковник Густав Иванович Гебель.

По происхождению Густав Гебель не был дворянином. «Из лекарских детей Белорусско-Могилевской губернии. Крестьян не имеет», - гласил его послужной список. Его отец, военный лекарь, выслужил потомственное дворянство; семейство Гебеля было очень бедным. Гебель воевал с 1805 года, был участником Отечественной войны и заграничных походов, кавалером многих орденов и золотой шпаги «За храбрость». Но несмотря на это по служебной лестнице он продвигался медленно: стал подполковником в 38 лет, а полк получил в 42 года.

Его карьера была совсем не похожа на карьеру Пестеля, ставшего полковником и полковым командиром в 28 лет. В отличие от Пестеля авторитетом для офицеров своего полка Густав Гебель не был. Воспоминания современников, записанные со слов офицеров-черниговцев, рисуют полкового командира человеком жестоким, грубым, «почти всегда пьяным». Отзывы эти во многом преувеличены, однако ясно одно: в полку его не уважали.

Кроме того, сам Гебель очень боялся влияния и связей старшего после него офицера в полку - Сергея Муравьева-Апостола, командира 1-го батальона. Муравьев был равен ему по чину, хотя по возрасту был на 16 лет моложе. Конечно, незнатный полковой командир был не ровня командиру батальонному: потомку гетмана, аристократу, в прошлом - блестящему гвардейцу. Правда, и подполковник Муравьев-Апостол безусловным лидером среди офицеров не стал. Если в Вятском полку после ареста Пестеля был обнаружен только один действующий член тайного общества - майор Лорер, то из 37 офицеров-черниговцев восемь состояли в заговоре.

Кроме самого Муравьева это были члены Общества соединенных славян капитан Андрей Фурман, штабс-капитан Вениамин Соловьев, поручики Анастасий Кузьмин, Василий Петин, Андрей Шахирев и Михаил Щепилло, а также Иван Сухинов - член Южного общества, близкий по мировоззрению к «славянам». Ни в одном полку 1-й и 2-й армий не было такого количества участников заговора. Естественно, что членство в одной тайной организации ломало отношения дисциплины и субординации. Между заговорщиками-черниговцами существовали весьма серьезные разногласия.

Взаимоотношения между Сергеем Муравьевым и младшими офицерами были похожи на взаимоотношения Муравьева с Пестелем. С той только разницей, что в данном случае самому подполковнику приходилось «унимать» и удерживать своих подчиненных от неразумных действий. Один из самых «пламенных» заговорщиков, поручик Кузьмин, например, «не расслышавши на совещании одном, о чем толковали и спорили, и, думая, что решили поднять весь корпус на другой день, объявил об этом своей роте и вышел на линейку в лагере в походной амуниции». А на упреки в поспешности ответил: «Черт вас знает, о чем вы там толкуете понапрасну! Все толкуете, конституция, “Русская Правда” и прочие глупости, а ничего не делаете. Скорее дело начать бы, это лучше всех ваших конституций».

Другой заговорщик, Иван Сухинов, сказал однажды Бестужеву-Рюмину, что «изрубит» его «в мелкие куски», если он и Муравьев-Апостол будут «располагать» им и его товарищами «по своему усмотрению». И при этом добавил, что «славяне» и сами могут «найти дорогу в Москву и Петербург». И даже впоследствии, пройдя каторгу и ссылку, «славяне» не простили Муравьеву «медлительности». И в письмах, и в мемуарах они обвиняли его в «умеренности, в хладнокровии, в нелюбви пролития крови». По мнению «славян», муравьевская «умеренность» была простой «глупостью». И именно эта «глупость» помешала в 1826 году революционерам победить.

Кроме офицеров в Черниговском полку служили и солдаты-заговорщики. Правда, это были не простые солдаты, а бывшие офицеры, разжалованные в рядовые за различные дисциплинарные проступки. В полку таких солдат было трое: Дмитрий Грохольский, Игнатий Ракуза и Флегонт Башмаков. Их разжалование в солдаты отнюдь не являлось следствием несправедливости или произволом властей. Преступление Флегонта Башмакова, разжалованного без лишения дворянства, состояло в растратах: будучи полковником и командиром артиллерийской роты, он присвоил «казенных, солдатских и других сумм всего 29 215 рублей 92 1/2 копейки ассигнациями и 11 рублей серебром».

Игнатий Ракуза был разжалован из поручиков и ротных командиров Пензенского пехотного полка за то, что в пьяном виде «делал грубости» и оскорблял своего батальонного командира. Очень похожим было и преступление Дмитрия Грохольского, штабс-капитана и ротного командира Полтавского полка. «Дерзкие грубости» в адрес батальонного командира майора Дурново закончились в данном случае дракой между майором и штабс-капитаном, а также вставшими на сторону Грохольского двумя офицерами.

Попав в Черниговский полк, все трое разжалованных стали объектом пристального внимания как со стороны Сергея Муравьева-Апостола, так и со стороны офицеров- «славян». Батальонный командир старался завязать дружеские, доверительные отношения с нижними чинами, и прежде всего с бывшими офицерами. Бестужев-Рюмин рассказал на следствии, что, принимая разжалованных в тайное общество, офицеры объясняли им, «что это единственный способ возвратить потерянное».

Разжалованных офицеров использовали в качестве своеобразных «передаточных звеньев» между офицерами-заговорщиками и солдатами. Самим офицерам было «неловко уговаривать нижних чинов», поэтому эта роль отводилась разжалованным. Они были гораздо ближе к соддатской массе, могли к тому же постоянно находиться в казармах, не вызывая подозрений. К концу 1825 года Грохольский, Ракуза и Башмаков уже были посвящены в тайну заговора - и горели желанием участвовать в «общем деле».

Обычные, не разжалованные из офицеров, солдаты-черниговцы в тайном обществе не состояли. Однако отсутствие субординации между офицерами полка пагубно влияло и на них. Так, весной 1825 года в 1-й армии разразился громкий скандал, завершившийся для его участников - рядовых Черниговского полка - военным судом. Несколько солдат за примерное поведение были переведены в гвардию.

Однако по дороге в Петербург выяснилось, что, как сказано в приказе по армии, «назначения сего удостоены были люди дурной нравственности и с порочными наклонностями. Офицер, препровождавший команду, на первых переходах вынужден был употребить строгость, чтоб остановить буйство их и защитить обывателей от насилия; в продолжение пути опорочили они себя новыми дерзостями и наконец некоторые из них обнаружили явное ослушание против начальника команды». Иными словами, солдаты напились и стали грабить окрестные селения. В результате вместо гвардейской службы главные виновники «буйства» были прогнаны сквозь строй и отправлены на каторгу.

Подполковник Гебель получил «строгое замечание» в приказе, а несколько офицеров - ротные командиры взбунтовавшихся солдат - были арестованы на два месяца «с содержанием на гауптвахте». Но Сергей Муравьев-Апостол, разрабатывая планы революционного выступления, ситуацию в полку в расчет не брал. Считая себя сильной личностью, способной вершить судьбы истории, он был убежден: для успешного начала восстания субординация не нужна, нужна только солдатская любовь к своему командиру. Солдаты действительно любили подполковника - но не так, как в Вятском полку любили своего полкового командира. Пестель был для солдат строгим, но справедливым начальником, Муравьев-Апостол же - «хорошим человеком».

Батальонный командир часто разговаривал с солдатами «по душам», смягчал наложенные командиром полка телесные наказания. Кроме того, Муравьев-Апостол давал нижним чинам деньги - то, чего Пестель не делал никогда. В ноябре 1825 года в Васильков из Тульчина прибыл поручик Николай Крюков с информацией о тревожных слухах в штабе 2-й армии. Крюков передал Муравьеву просьбу Пестеля переждать неопределенность и не начинать неподготовленное восстание. Однако Сергей Муравьев, демонстрируя свою готовность к немедленному выступлению, вывел Крюкова «пред какую-то команду и спросил: “Ребята! Пойдете за мной, куда ни захочу?” - “Куда угодно, ваше высокоблагородие”». «Солдат он (Сергей Муравьев-Апостол. - О.К.) не приготовлял, он заранее был уверен в их преданности», - показывал на допросе Бестужев-Рюмин.

Собственно, эта уверенность и одушевляла Муравьева- Апостола тогда, когда с тем же Крюковым он передал Пестелю письмо, в котором сообщал, что ждать Васильковская управа не намерена и что сам он готов «действие начать, если общество открыто». Муравьев-Апостол не блефовал: ждать он действительно больше не собирался. После того как 13 декабря Пестель был арестован, Муравьев- Апостол мог начинать восстание, вообще ни на кого не оглядываясь.

* * *

24 декабря Сергей Муравьев-Апостол узнал от сенатского курьера о событиях на Сенатской площади. Узнал он о них на въезде в город Житомир. Здесь находился штаб 3-го пехотного корпуса 1-й армии, куда входил Черниговский полк. Поехал же Муравьев-Апостол в Житомир пока еще со вполне мирной целью: просить корпусное начальство дать отпуск Бестужеву-Рюмину. Подпоручику надо было съездить в Москву: там у него умерла мать, надо было побывать на ее могиле и встретиться с престарелым отцом.

Кроме того, Бестужев-Рюмин надеялся побывать в Петербурге и разузнать о положении дел в Северном обществе. Но известие о петербургском разгроме кардинальным образом изменило планы Муравьева-Апостола: он принял решение начинать собственное восстание. Матвей Муравьев- Апостол, сопровождавший брата в поездке, вспоминал впоследствии: «По приезде в Житомир брат поспешил явиться к корпусному командиру, который подтвердил слышанное от курьера. Об отпуске Бестужеву нечего было уже и хлопотать. Когда брат возвратился на квартиру, коляска была готова, и мы поехали обратно в Васильков».

Задумав восстание, Сергей Муравьев столкнулся, однако, с серьезными проблемами. Проблемами, которых он, судя по его словам и действиям в 1821-1825 годах, раньше просто не замечал. Пестель много лет пытался внушить Муравьеву, что выступать без поддержки - гибельно. Воли и мужества нескольких заговорщиков для успеха восстания явно недостаточно. Муравьев, возражая Пестелю, говорил, что можно поднять мятеж и одним полком, а все воинские команды, которые будут посланы на усмирение этого полка, тут же будут становиться их союзниками. Теперь же, накануне решительных действий, Муравьев все же попытался добиться гарантий поддержки от членов своей управы.

К концу 1825 года Муравьеву-Апостолу казалось, что под его твердым контролем находятся два пехотных и один гусарский полк. В Черниговском полку служил сам Муравьев- Апостол. В заговоре состоял командир Полтавского полка Василий Тизенгаузен, в этом же полку служил Бестужев- Рюмин. Командиром Ахтырского гусарского полка, овеянного славой множества битв и одного из самых знаменитых в русской армии, был двоюродный брат Сергея Муравьева полковник Артамон Муравьев. Артамон Муравьев был активным заговорщиком, казалось, он был всецело предан «общему делу». На заседаниях он «произносил беспрестанно страшные клятвы - купить свободу своею кровью», постоянно вызывался на цареубийство, называл себя «террористом». Уговаривая колеблющихся не покидать общество, он «как безумный, вызывался на все; говорил, что все можно, лишь бы только быть решительну».

Незадолго до смерти императора Александра I Артамон Муравьев решил поехать в Таганрог и убить императора. При этом он показал такую решительную готовность и нетерпение, что Сергею Муравьеву едва удалось уговорить его отложить акцию до того момента, когда тайное общество будет готово к действиям. Верность и преданность командира ахтырцев были тем важнее, что командиром еще одного гусарского полка, Александрийского, был родной брат Артамона полковник Александр Муравьев. Кроме того, васильковские заговорщики были уверены в поддержке своего «предприятия» 8-й артиллерийской бригадой 1-й армии. В этой бригаде служили большинство участников Общества соединенных славян.

Но, пытаясь поднять мятеж в этих частях, Муравьев-Апостол столкнулся с еще одной проблемой, которой раньше он значения не придавал - с проблемой связи. Из-за отсутствия связи сразу же пришлось расстаться с надеждами на помощь Полтавского полка. Во главе с полковником Тизенгаузеном полк был послан на строительные работы в город Бобруйск. Бобруйск был расположен далеко от Василькова, и послать туда было некого. Но все же надежда на остальные части оставалась - и подполковник Муравьев-Апостол перед восстанием попытался лично наладить с ними связь. После полтавцев наиболее надежными казались ахтырские гусары.

25 декабря, в отсутствие батальонного командира, в Черниговском полку прошла присяга новому императору Николаю I. Все роты были собраны в Василькове. Члены Общества соединенных славян испытали по этому поводу «бурный порыв нетерпения» и едва не подняли самостоятельное восстание. Правда, в итоге они все же сумели удержаться в рамках благоразумия - и решили дождаться возвращения Сергея Муравьева-Апостола. Член Славянского общества Иван Горбачевский расскажет впоследствии со слов офицеров-черниговцев, что «рано поутру» 25 декабря штабс-капитан Соловьев и поручик Щепилло пришли к командиру полка с рапортом о прибытии их рот в штаб.

«Когда они явились, подполковник Гебель спросил у них, между разговорами, знают ли они причину требования в штаб? Соловьев отвечал, что он слышал, будто бы присягать новому государю. Гебель сие подтвердил, прибавляя, что он боится, чтобы при сем случае не было переворота в России, - и при сих словах заплакал. Соловьев отвечал с улыбкой, что всякий переворот всегда бывает к лучшему и что даже желать должно. “Ох, боюсь”, - сказал, закрыв руками лицо, Гебель, как будто предчувствуя то, что с ним случится.

Соловьев начал шутить, Гебель - плакать, а Щепилло, который был характера вспыльчивого и нетерпеливого, ненавидел Гебеля за его дурные поступки, дрожал от злости, сердился и едва мог удерживать свою досаду». «Соловьев рассказывает, что из этого вышла пресмешная и оригинальная сцена», - добавляет Горбачевский. Впрочем, присяга в полку прошла спокойно - если не считать того, что поручик Щепилло демонстративно отказался произносить слова торжественной клятвы.

Сразу же после того, как присяга окончилась, роты были отпущены по своим квартирам. Однако вечером того же дня случилось чрезвычайное происшествие: в полк приехали жандармы с приказом арестовать Сергея Муравьева-Апостола и его брата Матвея. Явившись на квартиру подполковника, они застали там Бестужева-Рюмина, ожидавшего возвращения друга. В его присутствии был произведен обыск, бумаги братьев Муравьевых опечатаны. После обыска Гебель с жандармами отправился в погоню - исполнять приказ об аресте. Бестужев также отправился в путь - предупредить друга об опасности.

27 декабря Сергей Муравьев-Апостол нанес визит своему кузену Артамону Муравьеву. Вместе с братом Матвеем он появился в небольшом местечке Любаре, штаб-квартире ахтырцев. Беседа с кузеном началась с обсуждения событий 14 декабря. «Они мне сообщали известия, слышанные ими, а я им дал газеты и получаемые мною приказы», - сообщит командир ахтырцев на следствии. Обострил ситуацию внезапный приезд в Любар Бестужева-Рюмина: он сообщил заговорщикам об обыске в васильковской квартире Сергея Муравьева-Апостола. Первой мыслью будущего лидера мятежа было «отдаться в руки» разыскивавших его жандармов.

Но мысль эта была сразу же оставлена. «Если доберусь до батальона, то живого не возьмут» - таким было окончательное решение руководителя Васильковской управы. В тот же момент Артамон получил прямой приказ о начале восстания - и согласился этот приказ исполнить. Пытаясь установить экстренную связь со «славянами», Сергей Муравьев написал записку в 8-ю артиллерийскую бригаду, Артамон же должен был отправить ее по назначению. После этого братья Муравьевы-Апостолы и Бестужев-Рюмин уехали из Любара: надо было поднимать на восстание Черниговский полк. Наладить связь с другими частями они просто не успели.

Артамон Муравьев, однако, своего обещания не выполнил: ахтырские гусары остались на своих квартирах. Полковник давно служил в армии, участвовал в Отечественной войне и заграничных походах и после отъезда кузена быстро оценил обстановку в соответствии с реальными обстоятельствами. Он понял, что выводить конный полк «в пустоту», без заранее подготовленных мест стоянок, без запаса провианта для людей и лошадей значило обрекать этот полк на погибель. «Преступно для спасения своей кожи губить людей безвинных», - именно так Артамон впоследствии объяснял свои действия. Кроме того, полковник осознал, что неизбежный разгром восстания сделает троих его детей сиротами, а жену - вдовой.

Измена кузена означала для Сергея Муравьева-Апостола крах надежд не только на Ахтырский, но и на Александрийский гусарский полк. Артамон сжег записку к «славянам» - это значило, что 8-я артиллерийская бригада, в которой они служили, участие в восстании не примет. Бестужев-Рюмин, попытавшийся самостоятельно добраться к «славянам», вынужден был вернуться, опасаясь ареста. Запланированная Муравьевым-Апостолом военная революция превращалась в мятеж одного лишь Черниговского полка.

* * *

В ночь с 28 на 29 декабря мятеж начался. Причем начался трагически и во многом стихийно. Возвращаясь из Любара в Васильков и пытаясь при этом уйти от погони, братья Муравьевы-Апостолы остановились на ночлег в деревне Трилесы, месте расположения 5-й мушкетерской роты Черниговского полка. Ротой командовал поручик Анастасий Кузьмин, храбрый, решительный и нетерпеливый заговорщик. Однако Кузьмина дома не было, он был в Василькове. Сергей Муравьев отправил к нему записку с просьбой срочно прибыть к роте.

Получив эту записку, Кузьмин тут же поехал к Муравьеву, взяв с собою других заговорщиков-«славян»: Вениамина Соловьева, Михаила Щепилло и Ивана Сухинова. Однако офицеры опоздали: в 4 часа утра в Трилесах появился подполковник Гебель в сопровождении жандармского поручика. Гебель объявил братьям Муравьевым-Апостолам приказ об аресте и выставил вокруг дома караул. Муравьевы-Апостолы подчинились. Но полковой командир по-прежнему боялся раздражать против себя командира батальонного: подполковник, используя свои связи, вполне мог впоследствии отомстить ему за негуманное обращение. Имея на руках предписание немедленно после ареста везти братьев в штаб армии, Гебель этого предписания не выполнил. Он решил дождаться утра и в ожидании рассвета принял приглашение Сергея Муравьева-Апостола «напиться чаю».

Через час в Трилесы приехал поручик Кузьмин в сопровождении своих друзей-заговорщиков. Офицеры задали арестованному батальонному командиру только один вопрос: что делать? «Избавить нас», - последовал ответ. О том, что произошло после, сам Гебель рассказывал следующее: «Штабс-капитан барон Соловьев, поручики Кузьмин, Щепилло и Сухинов зачали спрашивать меня, за что Муравьевы арестуются, когда же я им объявил, что это знать, господа, не ваше дело, и я даже сам того не знаю, то из них Щепилло, закричав на меня: “ты, варвар, хочешь погубить Муравьева”, схватил у караульных ружье и пробил мне грудь штыком, а остальные трое взялись также за ружья. Все четверо офицеры бросились колоть меня штыками, я же, обороняясь сколько было сил и возможности, выскочил из кухни на двор, но был настигнут ими и Муравьевыми».

Оружие применил и Сергей Муравьев-Апостол: по показаниям Гебеля, батальонный командир нанес ему штыковую рану в живот. Данные медицинского освидетельствования Гебеля красноречивы: «При возмущении, учиненном Муравьевым, получил 14 штыковых ран, а именно: на голове 4 раны, во внутреннем углу глаза одна, на груди одна, на левом плече одна, на брюхе три раны, на спине 4 раны. Сверх того перелом в лучевой кости правой руки». Гебель выжил и даже - с помощью верных солдат - сумел выбраться из Трилес. Однако после произошедшего выбора ни у Сергея Муравьева, ни у его офицеров больше не осталось: всем им за вооруженное нападение на командира грозила как минимум каторга.

Собрав роту Кузьмина, подполковник провозгласил начало восстания. Последствия этого избиения оказались весьма пагубными для дела восстания. Дисциплина в полку дала первый серьезный сбой: солдаты-черниговцы не помогали своим «любимым» офицерам избивать «нелюбимого» Гебеля, они безучастно и хладнокровно наблюдали офицерскую драку.

В отсутствие Гебеля начальство над черниговцами официально принимал Сергей Муравьев - как старший офицер в полку. Но причину отсутствия полкового командира от солдат скрыть было невозможно, и следование приказам командира батальонного из обязательного превратилось в сугубо добровольное. История с Гебелем не прошла даром и для самих участников избиения. Сергей Муравьев-Апостол, как и младшие офицеры, вовсе не был хладнокровным убийцей; видимо, все они действовали в состоянии некоего аффекта.

Приехав через сутки в Васильков, руководитель мятежа хотел пойти и попросить у Гебеля прощения. Его отговорили, но, по словам мемуариста Ивана Горбачевского, «насильственное начало, ужасная и жестокая сцена с Гебелем сильно поразили его душу. Во все время похода он был задумчив и мрачен, действовал без обдуманного плана и как будто предавал себя и своих подчиненных на произвол судьбы». Вокруг дома полкового командира Муравьев распорядился поставить караул - чтобы оградить Гебеля от неожиданных визитов взбунтовавшихся солдат.

29 декабря. Трилесы. Придя в себя после ночных событий, Муравьев-Апостол начинает размышлять о том, что же делать дальше. В середине дня подполковник едет в соседнюю с Трилесами деревню Ковалевку - поднимать на восстание 2-ю гренадерскую роту полка. По показаниям ротного командира поручика Петина, Муравьев «поил солдат водкою и говорил им: “Служите за Бога и веру для вольности”».

Василий Петин, ротный командир, был членом Общества соединенных славян. И хотя он к числу решительных заговорщиков никогда не относился, противиться действиям батальонного командира не стал. Рота соглашается пойти за подполковником. Но 29 декабря был полковой праздник, день основания полка. Муравьев-Апостол остался на ночлег в Ковалевке: солдаты были пьяны, и необходимо было дать им время на законный отдых.

30 декабря Сергей Муравьев во главе уже двух восставших рот вошел в Васильков. В Василькове Муравьев-Апостол столкнулся с еще одной проблемой, о которой его давно предупреждал Пестель - с проблемой финансового обеспечения будущего похода. Выяснилось, что командир полка успел спрятать полковую казну. В штабе остался только ящик с артельными деньгами - собственностью нижних чинов. Ящик был вскрыт, и там оказалось около 10 тысяч рублей ассигнациями плюс еще 17 рублей серебром. Естественно, на длительный поход этих денег хватить не могло, и пришлось немедленно изыскивать дополнительные средства.

Самым простым способом пополнения казны оказалась продажа полкового провианта. Муравьев-Апостол «приказал вытребовать из Васильковского провиантского магазина на январь месяц сего года провиант и продать оный». Кроме того, деньги постарались получить с местных коммерсантов, полковых поставщиков. Согласно показаниям одного из таких поставщиков, купца Аврума Лейба Эппельбойма, его силой привели к подполковнику, который «грозил ему, Авруму Лейбе, не шутить с ним». Присутствовавший при разговоре поручик Щепилло присовокупил, что поставщик «будет застрелен, если не даст денег». Перепуганный коммерсант деньги достал, одолжив их в местной питейной конторе. Сумма составила 250 рублей серебром (около тысячи рублей ассигнациями).

От тысячи до полутора тысяч рублей (по разным свидетельствам) принес Муравьеву прапорщик Александр Мозалевский, командир караула на Васильковской заставе. Деньги эти были отобраны у пытавшихся въехать в город двух жандармских офицеров. «Подъезжая к заставе, - показывал впоследствии один из жандармов, - остановлены были стоящим там караулом, который почти весь был в пьяном виде, и когда доложили о приезде нашем находившемуся тогда в карауле прапорщику Мозалевскому, то он, выскоча ко мне с азартом и бранью с заряженным пистолетом, угрожал мне смертию, ежели я осмелюсь противиться, приказал солдатам взять меня с саней, сказывая: “Он приехал погубить нашего Муравьева”, ввели в караульню, посадив под арест, приказал и обыскивать; сам Мозалевский сорвал с меня сумку, в которой хранились казенные деньги и собственные мои 80 рублей, подорожная тетрадь на записку прогонов и все бумага, у меня бывшие; и когда все сие выбрал из сумки, дал солдатам из оных денег 25 рублей, говоря: “Нате вам, ребята, на водку”. Покудова Мозалевский разбирал сумку, солдаты обыскивали меня, нет ли еще где каких денег и бумаг, издеваясь надо мною самым обидным образом; при обыске меня солдатами я сказывал прапорщику Мозалевскому, за что поступают со мною так жестоко, но он начал мне более угрожать смертию, прикладывая мне к груди заряженный пистолет, говоря “сей час застрелю”».

Через сутки после ареста жандармы были отпущены по личному приказу Сергея Муравьева. Однако денег им, естественно, не вернули. Когда же один из них попытался намекнуть об этом лидеру мятежников, утверждая, что они «не имеют способу, чтобы добраться до полку», «то Муравьев, вынимая заряженный пистолет, сказал: “Вот тебе способ, ежели ты более будешь говорить”; потом, вынимая ассигнацию 25 рублей, бросил на землю и уехал». Трудно сказать, каким образом Муравьев-Апостол собирался тратить полученные деньги - мизерную сумму, если иметь в виду поход мятежного полка на столицы. Однако сама жизнь подсказала основную «статью расхода» - подкуп нижних чинов. После истории с полковым командиром у Муравьева больше не было законных оснований для командования солдатами. Оставалось надеяться на их «доброе отношение» и на силу денег.

Уже 29 декабря унтер-офицер Григорьев получил от своего батальонного командира 25 рублей за помощь в побеге из-под ареста. В последующие дни восстания и сам руководитель мятежа, и его офицеры активно раздавали деньги солдатам - в этом на следствии они сами неоднократно признавались. И если раньше, до восстания, раздача денег солдатам могла быть оправдана желанием облегчить их тяжелую жизнь, то теперь речь могла идти только о покупке их лояльности. Солдаты брали деньги очень охотно. Именно на эти цели ушли все «экспроприированные» у жандармов суммы. И в глазах солдат Муравьев-Апостол быстро превратился из обличенного официальной властью командира в атамана разбойничьей шайки. Раньше его приказам они обязаны были подчиняться под угрозой наказания. Теперь же за исполнение приказа подполковник стал платить - а значит, этим приказам можно было и не подчиняться. В тот же день, 30 декабря, нижние чины уже настолько осмелели, что стали приходить на квартиру батальонного командира «в пьяном виде и в большом беспорядке». По свидетельству одного из случайно оказавшихся в Василькове офицеров, солдаты просили у Муравьева «позволения пограбить, но подполковник оное запретил».

В Василькове руководитель мятежа понял, что не знает, куда вести свое войско. На следствии Муравьев-Апостол покажет: «Из Василькова я мог действовать трояким образом: 1) идти на Киев, 2) идти на Белую Церковь, и 3) двинуться поспешнее к Житомиру». В Белой Церкви был расквартирован 17-й егерский полк, в котором служил член Южного общества подпоручик Александр Вадковский, родной брат Федора Вадковского.

Вадковский приехал 30 декабря в Васильков, увиделся с Муравьевым и пообещал содействие. В Житомире же и около него служили многие члены Общества соединенных славян. Но логичнее всего представлялось движение на Киев - там находился штаб 4-го пехотного корпуса под командованием генерала Щербатова. Предстояло, опираясь на контакты уехавшего в отпуск Трубецкого, просить Щербатова о помощи. Но с корпусным командиром не было вообще никакой связи - и эту связь еще нужно было установить.

31 декабря выяснилось, что одна из черниговских рот, 1-я гренадерская, отказывается присоединиться к восставшим. Ротой командовал капитан Петр Козлов, который не состоял в заговоре. Кроме того, еще и полугода не прошло с тех пор, как капитан был освобожден с полковой гауптвахты. На гауптвахте же он отбывал двухмесячный арест за «буйное» поведение солдат своей роты, отправленных в гвардию. Извлекая уроки из недавних событий, Козлов убедил своих солдат не присоединяться к Муравьеву.

Батальонный командир, приехавший в расположение роты, пытался изменить ситуацию, уверяя нижних чинов, что «корпусного командира закололи, а дивизионного начальника заковали уже в кандалы» и что сам он официально назначен полковым командиром вместо Гебеля. Солдаты не слушали его. Муравьев пытался дать им деньги на водку - но нижние чины заявили: «Нам ваша водка не нужна». В итоге роту пришлось отпустить, и она в полном составе ушла в дивизионную квартиру. Это был новый удар по полковой дисциплине. Оказалось, что подполковнику можно вообще не подчиняться - и за это ничего не будет. В тот же день был отдан приказ о выступлении мятежников из Василькова.

Перед тем как вывести роты из города, Муравьев устроил на центральной городской площади молебен. По приказу руководителя восстания полковой священник (получивший перед этим от руководителя мятежа 200 рублей ассигнациями) прочел перед полком «Православный катехизис» - совместное сочинение самого Муравьева и его друга Бестужева-Рюмина.

С помощью «Православного катехизиса» - агитационного, документа, построенного на библейских цитатах, его авторы старались доказать солдатам, что цари «прокляты яко притеснители народа». «Итак, избрание царей противно воле Божией, яко един наш Царь должен быть Иисус Христос», - утверждалось в этом документе. Официальная церковь учила рядовых другому: император в России лицо священное, он повелевает народами «от имени» Бога, и любой офицер - командир лишь постольку, поскольку сам выполняет волю Бога и государя. «Нет власти не от Бога. Противящийся власти противится Божию установлению» - эти слова солдаты часто слышали в церкви. Споря с этим постулатом, авторы «Катехизиса» вопрошали: «Какое правление сходно с законом Божьим?» И сами же на этот вопрос отвечали: «Такое, где нет царей».

Главная задача «Катехизиса» состояла в том, чтобы сломать укоренившуюся в солдатском сознании устойчивую вертикаль Бог - царь - офицер, убрать из нее второй элемент. Выполнив ее, заговорщики смогли бы обосновать свое право на власть в отсутствие царя. А значит, дисциплину в полку можно было хотя бы попытаться сохранить. Но цели своей «Православный катехизис» не достиг, 200 рублей, отданных священнику, не окупили себя.

«Когда читали солдатам “Катехизис”, я слышал, но содержания оного не упомню. Нижние чины едва ли могли слышать читанное», - показывал на следствии разжалованный из офицеров Игнатий Ракуза. По показанию же случайного свидетеля момента, «один из нижних чинов спрашивал у него, кому они присягают, но видя, что нижний чин пьян, он удалился, а солдат, ходя, кричал: “теперь вольность”». Официально объявленную «вольность» нижние чины поняли по-своему - как позволение безнаказанно грабить окрестные селения.

Осознав неудачу «Катехизиса», Муравьев, по его собственным словам, «решился действовать во имя великого князя Константина Павловича». Когда сразу после чтения «Катехизиса» в Васильков приехал 19-летний Ипполит Муравьев-Апостол, прапорщик Свиты и младший брат лидера мятежа, его представили солдатам в качестве курьера цесаревича, привезшего приказ «чтобы Муравьев прибыл с полком в Варшаву». Восстанавливая таким образом вертикаль Бог - царь - офицер, заговорщики в последний раз пытались доказать свое законное право командовать солдатами. Мятеж обретал высокий государственный смысл - защиту интересов «законного» государя путем свержения государя «незаконного». Однако время было упущено, авторитет Константина не помог.

Гражданские власти Василькова сообщали по начальству: «И как при сем случае солдатам дана была вольность, то оные на квартирах требовали вооруженною рукою необыкновенного продовольствия, сопряженного с грабительством хозяйственных вещей, водку же и съестные припасы брали без всякого платежа, с крайнею обидою для жителей». Ситуация стала стремительно сдвигаться в сторону стихийного, неуправляемого сценария.

Тогда же, 31 декабря, Муравьев-Апостол отправил в Киев доверенного офицера, прапорщика Мозалевского. У Мозалевского, переодетого в штатскую одежду, был приказ: постараться поднять киевский гарнизон в помощь мятежникам. Предстояло найти в Киеве двух офицеров, полковника Ренненкампфа и майора Крупеникова, которые, по не вполне достоверным сведениям Муравьева-Апостола, могли быть связаны с Щербатовым.

В Киеве Мозалевскому предстояло заняться и политической пропагандой: разбросать на улицах экземпляры «Православного катехизиса». Двадцатилетний прапорщик Александр Мозалевский был одной из самых светлых личностей южного восстания. Не состоя в тайном обществе, он играл важную роль в событиях и оказался мужественным и лично преданным Муравьеву человеком. Он, в отличие от многих других участников восстания, молчал на следствии; за свою верность Муравьеву был приговорен военным судом к вечной каторге; по этапу, вместе с уголовниками, прошел с Украины до сибирских рудников.

Но, несмотря на все благородство прапорщика, его миссия в принципе не могла увенчаться успехом. Он никогда не служил в Киеве, не знал города. Не знал он и тех людей, к которым предстояло адресоваться, - и, соответственно, не сумел разыскать их. Мозалевский успел только разбросать на улицах «Православный катехизис», когда в город пришла весть о восстании в Василькове.

Местные гражданские власти объявили тревогу, закрыли выезды и въезды в город и принялись задерживать всех подозрительных. Мозалевский пытался скрыться и вернуться к восставшему полку, но был арестован. После ареста, выяснив его личность, прапорщика отвели на допрос к князю Щербатову. И Мозалевский на всю жизнь запомнил слова, которые сказал ему тогда корпусный командир: «Вы начали действовать слишком рано. Я знаю лично С.И. Муравьева, уважаю его и жалею от искреннего сердца, что такой человек должен погибнуть вместе с теми, которые участвовали в его бесполезном предприятии. Очень жалко вас: вы молодой человек и должны также погибнуть». После этих слов генерал, прошедший не одну войну и много повидавший на своем веку, заплакал. Несмотря на прямой приказ из штаба армии, Щербатов отказался двинуть свои войска против мятежников - и это единственное, что он смог сделать для Муравьева.

Вечером 31 декабря, когда прапорщик Мозалевский уже сидел в камере киевской тюрьмы, восставшие роты вышли из Василькова и направились в город Брусилов, где Муравьев хотел дождаться ответа от Щербатова. Однако до Брусилова они не дошли: на пути восставших оказалось большое и богатое селение Мотовиловка, владение местного поме- щика-поляка Иосифа Руликовского. В Моговиловке Муравьев приказал остановиться: приближался Новый год.

* * *

1 января нового, 1826 года восставшие провели в Мотовиловке. И дневка эта показала: Черниговский полк как боевая единица больше не существует. Летом 1827 года, ровно через год после казни Сергея Муравьева-Апостола, в Василькове началось новое следствие, проведенное местными - гражданскими и военными - властями. Речь шла «об убытках, нанесенных жителям возмущением Черниговского полка». Из ведомостей, которые были составлены в ходе этого расследования, видно, что больше всего «убытков» понесли торговцы спиртными напитками.

Хозяин трактира Иось Бродский заявлял, например, об украденных у него «водки 360 ведер». Нашлись свидетели, подтвердившие, что «водки и прочих питий действительно в указанном количестве вышло потому, что солдаты не столько оных выпили, сколько разлили на пол, - ибо в тех местах, где брали питья, были облиты оными». Подсчитывали количество выпитого солдатами Мотовиловская и Белоцерковская экономии, Васильковский питейный откуп, Устимовский, Ковалевский, Пологовский, Мытницкий, Сидорианский питейные дома. Практически у каждого второго из поименованных в ведомостях местных евреев после ухода полка не оказалось в хозяйстве одного-двух ведер водки. После того как «в шести шинках была выпита водка», многие из солдат просто потеряли контроль над собственными действиями.

По свидетельству хозяина Мотовиловки Иосифа Руликовского, восставшие «напали на хату крестьянина, хорошего хозяина, и, войдя в хату, нашли там только что умершего старика Зинченка, который окончил свою жизнь, имея более ста лет. По деревенскому обычаю, покойник лежал на скамье, одетый в белую рубашку и покрытый новым полотенцем. Солдаты спьяна издевались над телом старика, - а был он малого роста и сухопарый. Всю его одежду забрали, да еще, схвативши мертвое тело, тащили его танцевать». Естественными спутниками пьянства стали грабежи.

Грабежам подвергались прежде всего местные евреи: ведомости об «убытках» подали мещане Гершка Козыр, Хайом Ровенский, Йошка Ратман некий, Аврум Витянский, Дувид Бейлис, Аврум Лейба Мазур, Хаим Менис, Овсей Гершка, Гдаль Сайзберг, Аврум Лейба Эппельбойм, Янкель Смоляр, Мошка Вильский, Зельман Герзон, Дудя Кимельфельд, Рувин Шутин, Гершка Троцкий, Аврум Белопольский и многие другие. Еврей же Абель Солодов, подавая список убытков, присовокупил к нему: «Содрано с жидовки половину наушниц с жемчугом и золотом» на 40 рублей ассигнациями. Однако грабежу подвергались не только питейные дома, не только евреи-арендаторы, но и обыкновенные крестьяне, те, кого, по революционной логике вещей, восставшие солдаты призваны были защищать.

У «вдовы Дорошихи», например, украли «кожух старый», оцененный в 4 рубля ассигнациями, на такую же сумму понес убытков житель Василькова Степан Терновой. Солдаты Юрий Ян, Исай Жилкин и Михаил Степанов обвинялись в том, что «в селе Мотовиловке отбили у крестьянина камору и забрали вещей на 21 рубль». Некоторые из этих вещей потом были найдены у них после усмирения восстания, а некоторые оказались «на дворе под артельными повозками спрятанные». В списках «заграбленных» вещей - бесконечные сапоги, шапки, платки, холст, скатерти, юбки, рубахи, наволочки, чулки, иконы. Ведомости об убытках подали крестьяне Савва Зинченко, Ефим Костенко, Степан Тищенко, Иван Кузьменко, Осип Сулименко, Павел Нестеренко и многие другие.

Иосиф Руликовский утверждает, что грабежом мелких хозяйственных вещей черниговские солдаты не ограничивались. Он приводит в своих «Записках» факты разбоя, избиений, изнасилований. «Какая-то пани в пароконных санях с кучером ехала в Киев на контракты. По пути увидела она издалека войско. Не зная хорошо местности, она против Большой Салтановки свернула вправо, к так называемому Бибикову Яру, чтобы там спрятаться, и застряла в снежном сугробе. Роты, проходившие под командой офицеров, прошли мимо, ее не трогая, но мародеры, что следовали за ротами, увидели ее, напали, сделали ей немало неприятностей и забрали деньги».

«Вдруг вбежала в испуге жившая далеко на фольварке жена эконома с ребенком на руках. Спасаясь от солдатской настойчивости и защищая себя ребенком, она получила легкую рану тесаком». «Когда во время следствия солдаты сами признались, что две еврейки были принуждены уступить их насилию, тогда через нижний суд требовали подтверждения этого от потерпевших. Но евреи не признались, что это так было, потому что их закон требует, чтобы в таких случаях мужья давали развод своим женам».

Несмотря на тщательное расследование, установить всех виновников грабежей и разбоев так и не удалось. Жители не могли на следствии подробно описать тех, кто нападал на них, «по той причине, что некоторые поудалялись в то время из домов, а некоторые, хотя и были в домах, но оных, как набегавших... по десяти и двадцати человек вдруг с заряженными ружьями и примкнутыми штыками при угрожении стрелять и колоть, от испугу заметить не могли». Уважения солдат к командирам больше не было. Нижние чины «силой забирали все, что было приготовлено для офицеров и унтер-офицеров, приговаривая: “Офицер не умрет с голоду, а где поживиться без денег бедному солдату!”».

По свидетельству Руликовского, только через два часа после приказа о выступлении из Мотовиловки с большим трудом удалось построить мятежные роты. И лидер восстания должен был с этим смириться, потому что попал в полную и безусловную зависимость от нижних чинов. «Проходя Ковалевкой, солдаты припомнили, что благодаря местному еврею-арендатору они были наказаны, так как причинили ему какую-то обиду. Поэтому, остановившись на короткое время, они сильно побили арендатора за то, что он на них когда-то пожаловался. Хотя это стало известно Муравьеву, он должен был им потакать, чтобы не утратить привязанность солдат, и двинулся дальше, как будто ничего не знал», - вспоминает Руликовский.

«Он (Муравьев-Апостол. - О.К.) не мог повелевать своими движениями, ибо власть, не основанная на законах, не дает продолжительной и постоянной силы над людьми», - именно в этом видел основную причину поражения мятежа военный историк Михайловский-Данилевский. 2 января Муравьев с трудом вывел своих солдат из разграбленной Мотовиловки, многие из них были пьяны и едва держались на ногах. В полку началось массовое дезертирство: уходили не только нижние чины, но и офицеры; остались только те, кто начинал восстание и кому, собственно, все равно нечего было терять.

Движение к Киеву уже не имело смысла. «Не имея никаких известий о Мозалевском и заключив из сего, что он взят или в Киеве, куда, следственно, мне идти не надобно, или в Брусилове, где, стало быть, уже предварены о моем движении, я решился двинуться на Белую Церковь, где предполагал, что меня не ожидают, и где надеялся не встретить артиллерии», - показывал Муравьев-Апостол на следствии.

17-й егерский полк был последней надеждой Муравьева. Но за 15 верст до Белой Церкви, в селении Пологи, выяснилось, что ненадежный полк выведен из опасного района и заменен верными правительству частями. Обещавший же поддержку подпоручик Вадковский давно был арестован. Ночь со 2 на 3 января полк провел в селении Пологи. Посланный в Белую Церковь осведомитель сообщил, что занявшие местечко правительственные войска усилены артиллерией. «Не имев уже никакой цели идти в Белую Церковь, - показывал Сергей Муравьев, - я решился поворотить на Трилесы и стараться приблизиться к “славянам”». Через Трилесы шла дорога на Житомир. Однако до Житомира мятежникам тоже дойти не удалось.

* * *

3 января черниговцы были разгромлены. Общая схема движения муравьевских рот напоминает перевернутую на бок цифру 8: восстание захлебнулось около деревни Трилесы, в том же самом месте, где и началось.

Муравьев был окружен: генерал Рот вывел против мятежников практически все войска корпуса, разделив их на крупные отряды. Под Трилесами полк натолкнулся на один из таких отрядов, состоявший из нескольких гусарских эскадронов и артиллерийской батареи. Командовал отрядом генерал-майор Федор Гейсмар. Позже мемуаристы и исследователи будут недоумевать: предупрежденный разведкой о появлении правительственных войск, Сергей Муравьев не захотел попытаться обойти их деревнями и, несмотря на уговоры младших офицеров, повел солдат степью - в результате полк был расстрелян картечью в упор.

Подполковник Муравьев-Апостол, получивший высшее военное образование, был опытным боевым офицером. Он прошел Отечественную войну и заграничные походы, был награжден тремя боевыми орденами и золотой шпагой «За храбрость». Историки удивлялись: почему же он не сумел решить элементарной тактической задачи? Особое недоумение вызывал последний приказ Муравьева: не стрелять в противника. Однако учитывая ход восстания, нельзя не увидеть в действиях подполковника вполне определенной логики.

Выведя полк под правительственные пушки и запретив сопротивление, Муравьев-Апостол единственным оставшимся ему способом прекращал бунт и погром, с которыми он не смог справиться. Не оставляя при этом и себе лично шанса на спасение. Находившийся в момент расстрела восставших впереди полковой колонны, он - очевидно, первым же картечным выстрелом - был ранен в голову, тяжело контужен и чудом избежал смерти. Согласно материалам следствия, «раненный в голову картечью, Сергей Муравьев схватил было брошенное знамя, но, заметив приближение к себе гусарского унтер-офицера, бросился к своей лошади, которую держал под уздцы пехотинец. Последний, вонзив штык в брюхо лошади, проговорил: “Вы нам наварили каши, кушайте с нами”».

Фамилия рядового была Буланов, он числился в 1-й мушкетерской роте. Позже Николай I распорядился простить его «за бытность в числе бунтовщиков» и перевести в другой полк. Ударил же он штыком лошадь командира, решив, что тот хочет ускакать, скрыться от ответственности. «Нет, ваше высокоблагородие, и так мы заведены вами в несчастие» - так передает его слова другой источник. Когда в 1823 году интервенция разгромила испанскую революцию, Риего выдали карателям простые испанские крестьяне-свинопасы. Этот факт из недавней истории Сергей Муравьев-Апостол очень хорошо знал. И, наверное, не удивился тому, что солдаты-черниговцы, поняв, что дело проиграно, сами «захватили» его и сдали правительственному отряду.

Комментируя покорность руководителя мятежа в эту роковую минуту, подпоручик Бестужев-Рюмин скажет на допросе: «Муравьев предпочел лучше пожертвовать собой, чем начать междоусобную войну». Но эта истина пришла к подполковнику слишком поздно: картечным выстрелом был убит поручик Щепилло, увидев разгром полка и тяжелое ранение брата, застрелился 19-летний Ипполит Муравьев-Апостол. Через несколько часов после разгрома покончил с собою поручик Кузьмин. Жертвами муравьевского честолюбия стали солдаты, погибшие на поле боя, ушедшие в Сибирь на вечную каторгу, насмерть запоротые по приговору военного суда. А также совершенно ни в чем не виноватые крестьяне, жители Василькова и окрестных деревень. «Самый успех нам был бы пагубен для нас и для России», - признает потом Бестужев-Рюмин.

* * *

Мятежники были разбиты, но шок, вызванный восстанием, у местных жителей прошел нескоро. По Васильковскому уезду стали распространяться слухи о грядущих погромах. Слухи эти радостно поддерживали те, кого воодушевили «подвиги» черниговских солдат. Выдержки из следственных дел той поры весьма красноречивы: «Мещанин Василий Птовиченко, будучи пьяным, говорил, что будут выпускать из тюрем арестантов и будем резать шляхту, евреев и другого звания людей, и тогда, очистивши таким образом места, государь император будет короноваться». «Шляхтич Андреевский будто бы сказал еврейке Хайме, что зарежет ее; крестьянин Кондашевский заметил на это: “Худая до мяса, надобно искать пожирнее”, а Роман Пахолка (крестьянин) прибавил: “надобно два дня ножи точить, а потом резать”».

Крестьянин Медведенко «пьяный в шинке просил 4 рядовых поднять восстание наподобие Черниговского полка и говорил: “уже час било чертовых жидов и ляхов резать”, а солдаты на это отвечали: “на это нет повеления”». «Священник Григорий Левицкий говорил, что во время наступаемых светлых праздников первого дня ночью, когда дочитают Христа, резать будут ляхов и жидов». «Когда об этом только и говорили, то ясно, что крестьяне, православное духовенство, а также так называемые поповичи для большего устрашения распространяли басни и пугали уже назначенными сроками общего призыва к резне. Такими днями должны были явиться: Сорок мучеников, Благовещение, Верба, Пасха и Фомина неделя. Когда же они, один за другим, проходили, то это еще не уменьшало общей тревоги».

«Такие-то и им подобные события и происшествия нагнали панический ужас на жителей: шляхту, ксендзов и евреев, которые припомнили ту страшную уманскую резню, что произошла в 1768 году. По этой причине много богатых панов выхлопотало себе воинскую охрану. Иные обеспечили себя ночной охраной. Другие, которые имели много денег, вооружили своих дворовых людей», - вспоминал Иосиф Руликовский, владелец Мотовиловки. Мемуарист недаром упомянул события печально знаменитой «уманской резни» - «Колиивщины», когда восставшие крестьяне во главе с сотником Гонтой и запорожским казаком Железняком громили помещичьи усадьбы и убивали «панов, ляхов и жидов».

Через три месяца после разгрома черниговцев в уезде появился некий «солдат Днепровского полка Алексей Семенов», который, сколотив шайку в полторы сотни человек, назвался «штаб-офицером по секрету и в чужом одеянии, поставленным от государя императора арестовывать помещиков и объявлять крестьянам свободу от повинностей», и несколько недель безнаказанно предавался грабежу. В сознании обывателей основным источником опасности еще долго оставались мятежные солдаты - те, которым якобы удалось скрыться с поля боя и избежать ответственности. Не удивительно поэтому, что дивизионный командир черниговцев, объезжая Васильковский уезд, в одной из деревень был встречен «толпою крестьян с палками, которые... бежали к нему навстречу, крича: “Рабуси черниговцы”, и он был вынужден поворотить назад и как наиспешайше выехать из деревни».


Вы здесь » © НИКИТА КИРСАНОВ » «Пока сердца для чести живы...» » О.И. Киянская. «Пестель» (ЖЗЛ).