Глава 12. АЛЕКСАНДР ПУШКИН: «ПЕСТЕЛЬ ПРЕДАЛ ЭТЕРИЮ».

Самый яркий и самый известный эпизод служебной деятельности Пестеля в штабе армии - его бессарабские командировки. В первой половине 1821 года подполковник Пестель, по его собственным словам, «употреблен был в главной квартире 2-й армии по делам о возмущении греков и по сим же делам был трикратно посылан в Бессарабию, представив тогда начальству две большие записки о делах греков и турок». Для того чтобы правильно понять смысл, который вкладывал сам Пестель в свои бессарабские командировки, необходимо прежде всего представить себе историческую ситуацию, на фоне которой они происходили.

Еще в XV веке турки завоевали Константинополь, Балканы и Адриатическое побережье Средиземного моря. На этих землях была основана Османская империя (Оттоманская Порта) - мощная сверхдержава, под контролем которой оказались, в частности, важнейшие для международной торговли проливы из Черного в Средиземное море. Последующие 400 лет прошли под знаком постоянного противоборства - дипломатического и военного - Османской империи с европейскими государствами, в том числе и с Россией. В частности, русское правительство всегда волновала судьба подчиненных Порте и сопредельных России дунайских княжеств Молдавии и Валахии. Княжества эти в начале XVIII века Россия включила в сферу своих национальных интересов.

Согласно заключенному после Русско-турецкой войны 1768-1774 годов Кючук-Кайнарджийскому мирному договору Молдавии и Валахии предоставлялась автономия, а России - право официального покровительства им. По принятому султаном «в разъяснение» Кючук-Кайнарджийского мира торжественному заявлению (хатти-шерифу) никто из турецких должностных лиц не имел права пересекать границы княжеств; положение это в полной мере относилось и к вооруженным силам. Однако территория княжеств по-прежнему входила в состав Османской империи, и вполне естественно, что Россия тоже не имела права вводить туда свои войска.

Впоследствии все эти положения несколько раз подтверждались договорами России с Турцией. С XVI века покоренные народы Балканского полуострова вели с Османской империей национально-освободительную борьбу. В XVIII веке, когда начался естественный процесс ослабления и разложения сверхдержавы, борьба усилилась. Россия, особенно в эпоху правления императрицы Екатерины II, эту борьбу активно поддерживала и использовала в своих целях. Национально-освободительная борьба продолжалась и в XIX веке. И одним из ее эпизодов как раз и стал вспыхнувший в начале 1821 года мятеж молдавских и валашских греков, поддержанный восстанием в самой Греции. Именно эти события и дали начало греческой освободительной революции.

Одну из главных ролей в событиях 1821 года играл 29-летний генерал-майор русской службы князь Александр Константинович Ипсиланти - личность, оставившая заметный след не только в русской, но и в мировой истории. По национальности Ипсиланти был греком - сыном эмигрировавшего в Россию господаря (правителя) Молдавии (1799-1802) и Валахии (1802-1806). Семья будущего руководителя греческих повстанцев была очень богатой: ее владения в России и Турции приносили годовой доход в 120 тысяч рублей.

Несмотря на свое происхождение, князь Ипсиланти был человеком Александровской эпохи и декабристского мировоззрения. С 14 лет воспитывавшийся в России и учившийся в петербургском Педагогическом институте, греческий аристократ был связан с русскими людьми общностью карьеры российского военного, а также тесным боевым братством. С 1808 года он служил в кавалергардах, принимал участие в Отечественной войне и заграничных походах. Был кавалером нескольких боевых орденов и золотой шпаги «За храбрость». В августе 1813 года, в бою под Дрезденом, Ипсиланти потерял правую руку. В 1816 году был назначен флигель-адъютантом, в 1817 году стал генерал-майором и командиром гусарской бригады. Русскими офицерами были и трое его младших братьев - Дмитрий, Георгий и Николай.

Среди друзей и знакомых Александра Ипсиланти - множество знаменитых людей первой четверти XIX века. Князь лично знал императора Александра I, дружил с Денисом Давыдовым, был знаком с Пушкиным. Он постоянно вращался в кругу южных вольнодумцев, был для них безусловно своим. Правда, разделяя общие для многих аристократов тех лет вольнолюбивые мечтания, Ипсиланти желал свободы не столько для России, сколько для своей родины, которой он считал Грецию. Поэтому он не был членом декабристских организаций, а весной 1820 года вступил в греческое тайное общество Филики Этерия (в переводе с греческого - «Дружеское общество»). В России эту организацию часто называли Гетерией.

Этерия возникла на два года раньше Союза спасения, в 1814 году, и не в столице, а на окраине России - в Одессе. Типологически Этерия была очень близка к российским тайным обществам. Ее создатели, как и создатели первого декабристского союза, заимствовали формы своей деятельности у масонских лож. В обществе было принято несколько степеней «посвящения», прием в Этерию и переход в более высокую степень сопровождались заимствованными у масонов сложными обрядами и клятвами. Подобно Союзу благоденствия, до конца 1810-х годов Этерия занималась лишь мирной пропагандой идей освобождения Греции от власти турок.

Правда, в отличие от декабристов члены Этерии принимали в свои ряды не только дворян, но и негоциантов, и даже крестьян. Вступив в Этерию и благодаря своему происхождению сразу же заняв в ней лидирующие позиции, Ипсиланти решительно отверг идею пропаганды и занялся подготовкой вооруженного восстания. Прекратился прием «простых людей» в организацию, упростилась ее структура.

Был принят устав Этерии, построенный на началах строгой военной дисциплины и безусловного подчинения приказам единого лидера - самого Александра Ипсиланти. Касса общества сосредоточилась в руках Ипсиланти, он занялся покупкой оружия. В Кишиневе была организована тайная типография. К началу 1821 года руководитель Этерии уверился, что его структура готова к реальному действию.

Вечером 22 февраля 1821 года Ипсиланти в сопровождении нескольких сторонников, в том числе своих братьев Николая и Георгия, перешел пограничную реку Прут. Оказавшись в молдавском городе Яссы, где его уже ждали и куда стали стекаться его многочисленные сторонники, Ипсиланги провозгласил начало восстания. Переход князя через границу вызвал в русском обществе бурю восторга. В высшем свете собирали деньги для восставших греков, многие русские дворяне стремились вступить в войско Ипсиланти. «Дело» греков сразу же воспели российские вольнолюбивые поэты. Вильгельм Кюхельбекер написал знаменитую «Греческую песнь»:

Века шагают к славной цели;
Я вижу их: они идут!
Уставы власти устарели;
Проснулись, смотрят и встают
Доселе спавшие народы: О радость!
Грянул час, веселый час свободы!

Ему вторил Федор Глинка:

Чья кровь мутит Эгейски воды?
Туда внимание, народы:
Там, в бурях, новый зиждут мир!
Там корабли ахейцев смелых,
Как строи лебедей веселых,
Летят на гибель, как на пир!
Там к небу клятвы и молитвы!
И свирепеет, слыша битвы,
В Стамбуле грозный оттоман.

В обществе распространялись слухи, что император Александр I собирается послать в помощь Ипсиланти войска под командованием генерала Алексея Ермолова - знаменитого «проконсула Кавказа». По этому поводу сочинил стихотворение Кондратий Рылеев:

Наперсник Марса и Паллады!
Надежда сограждан, России верный сын,
Ермолов! Поспеши спасать сынов Эллады,
Ты, гений северных дружин!
Узрев тебя, любимец славы,
По манию твоей руки,
С врагами лютыми, как вихрь, на бой кровавый
Помчатся грозные полки -
И цепи сбросивши панического страха,
Как феникс молодой,
Воскреснет Греция из праха
И с древней доблестью ударит за тобой!..

Подвигом Ипсиланти восхищался и Пушкин. «Первый шаг Ипсиланти прекрасен и блистателен! Он счастливо начал. - 28 лет, оторванная рука, цель великодушная! Отныне и мертвый или победитель он принадлежит истории», - писал он. Пушкин называл Ипсиланти «великодушным греком», а его «дело» воспел, в частности, в стихотворении «Война»:

Война!.. Подъяты наконец,
Шумят знамена бранной чети!
Увижу кровь, увижу праздник мести;
Засвищет вкруг меня губительный свинец!
И сколько сильных впечатлений
Для жаждущей души моей:
Стремленье бурных ополчений,
Тревоги стана, звук мечей
И в роковом огне сражений
Паденье ратных и вождей!
Предметы гордых песнопений
Разбудят мой уснувший гений.

Поэт, живший тогда в ссылке в Кишиневе, внимательно следил за происходившим в княжествах. В начале мая 1821 года через «молодого француза», который отправлялся в Грецию, он передал для Ипсиланти письмо. Пушкин всерьез обдумывал возможность присоединиться к отряду мятежного князя и сообщал лицейскому другу Антону Дельвигу: «Скоро оставляю благословенную Бессарабию; есть страны благословеннее. Праздный мир не самое лучшее состояние жизни».

Однако и сам Ипсиланти, и те, кто ему сочувствовал в России, прекрасно понимали, что он не сможет победить регулярную турецкую армию во главе греческих «патриотов» и русских добровольцев, плохо вооруженных и зачастую не имевших никакого понятия о военном деле. Победить он мог в одном случае - если бы Россия оказала ему военную помощь. Понимал это и Пушкин. «Важный вопрос: что станет делать Россия; займем ли мы Молдавию и Валахию под видом миролюбивых посредников; перейдем ли мы Дунай защитниками свободных греков и врагами их врагов?» - размышлял он.

Реальной силой, на которую возлагали свои надежды сторонники Ипсиланти, была 2-я армия. Шансы на российскую военную поддержку у Ипсиланти были - восторг по поводу его поступка разделяли и крупные российские военачальники начала XIX века. Так, например, генерал Киселев писал: «Ипсилантий, перейдя за границу, перенес уже имя свое в потомство.

Греки, читая его прокламацию, навзрыд плачут и с восторгом под знамена его стремятся. Помоги ему Бог в святом деле; желал бы прибавить и Россия». Греческий мятежник был старым и довольно близким другом Киселева, и начальник армейского штаба очень надеялся на то, что император Александр поддержит восставших греков. Киселев был безусловным сторонником военного вторжения 2-й армии в княжества.

* * *

Однако главным из тех, на кого возлагал свои надежды Ипсиланти, был командир 16-й пехотной дивизии генерал- майор Михаил Орлов. Его дивизия входила в состав 6-го корпуса 2-й армии. Именно эта дивизия несла пограничные обязанности, части ее были расквартированы по берегу пограничной реки Прут. Дивизионный штаб располагался в Кишиневе.

Генерал-майор Орлов был хорошо известен современникам. Герой Отечественной войны, подписавший акт о капитуляции Парижа, а затем выполнявший сложные дипломатические поручения в Скандинавии, участник литературного общества «Арзамас» и близкий приятель Пушкина, в начале 1810-х годов - любимец государя, а впоследствии один из самых ярких лидеров декабризма, он был человеком незаурядным. Получив дивизию, Орлов практически сразу же завоевал доверие нижних чинов отменой телесных наказаний и гуманными приказами. Жестокие офицеры, тиранившие солдат, были отданы под суд и понесли наказание. При полках стали организовываться ланкастерские школы.

Орлов, и до того весьма известный в кругах вольнолюбиво настроенных современников, стал в начале 1820-х годов кумиром солдат своей дивизии. Дивизию же эту Орлов рассматривал как ударную силу будущей русской революции, а себя видел единственным и безусловным лидером этой революции. Для Орлова были характерны не только незаурядность и вольнолюбивые взгляды, но и непомерное честолюбие и властолюбие, странные даже для эпохи всеобщего поклонения Наполеону. Они привели генерала к явно преувеличенному представлению о собственных силах и влиянии в обществе и армии.

«Высокого роста, атлетических форм, весьма красивый, он имел манеры, которые обличали в нем в высшей степени самолюбие» - таким запомнился Орлов его ближайшему соратнику, декабристу Владимиру Раевскому. От мнения Раевского немногим отличается и мнение близкого друга Орлова, генерал-майора Дениса Давыдова - знаменитого поэта-партизана, придерживавшегося весьма радикальных для той эпохи воззрений.

Сравнивая российский деспотизм с «крепостью», которая неминуемо должна быть разрушена, Давыдов писал Киселеву, что Орлов «идет к крепости по чистому месту, думая, что за ним вся Россия двигается». Между тем на самом деле за ним никого нет. Когда в начале 1821 года в Москве собрался последний съезд Союза благоденствия, Орлов предложил на нем свои знаменитые «неистовые меры» для немедленной подготовки революции.

Согласно воспоминаниям участника съезда Ивана Якушкина, «меры» эти состояли в том, чтобы, во-первых, «завести тайную типографию или литографию, посредством которой можно было бы печатать разные статьи против правительства и потом рассылать по всей России», а во-вторых, «завести фабрику фальшивых ассигнаций, чрез что, по его мнению, тайное общество с первого раза приобрело бы огромные средства и вместе с тем подрывало бы кредит правительства».

Согласно же поданному императору доносу на Союз благоденствия, Орлов на Московском съезде «ручался за свою дивизию, требовал полномочия действовать по своему усмотрению; настаивал на учреждении невидимых братьев, которые бы составили центр и управляли всем; прочих предлагал разделить на языки (по народам: греческий, еврейский и проч.), которые бы как лучи сходились к центру и приносили дани, не ведая кому»; разговор шел также «о заведении типографии в лесах, даже делании там фальшивых ассигнаций, для доставления обществу потребных сумм».

Услышав несогласие со своими «мерами», Орлов покинул съезд. Однако идея стать единоличным лидером будущей революции не покинула его. Убежденность в собственном лидерстве и вера в свое влияние на людей одушевляли Орлова всегда: и в тайном обществе, и вне его.

Согласно свидетельству мемуариста Филиппа Вигеля, приехав в Кишинев, к месту своей службы, Орлов «нанял три или четыре дома рядом и стал жить не как русский генерал, а как русский боярин. Прискорбно казалось не быть принятым в его доме, а чтобы являться в нем, надобно было более или менее разделять мнения хозяина. Домашний приятель, Павел Сергеевич Пущин (генерал-майор, командир бригады в дивизии Орлова. - О.К.), не имел никакого мнения, а приставал всегда к господствующему. Два демагога, два изувера, адъютант К.А. Охотников и майор В.Ф. Раевский ... с жаром витийствовали». «На беду, попался тут и Пушкин, которого сама судьба всегда совала в среду недовольных». Одним из посетителей кишиневского дома Орлова оказался Александр Ипсиланти.

Близкий к семье Ипсиланти современник событий, греческий историк И. Филимон рассказывал: «Находясь с Орловым в дружеских отношениях и будучи вполне уверенным в его либеральных чувствах, Ипсиланти откровенно объяснил ему, в чем заключались его цели относительно Греции, и усиленно добивался, чтобы тот со всеми войсками, которыми командовал, участвовал в переходе через Прут. Из этого определенно вытекало, что Ипсиланти посредством этого шага делал виновным либо императора перед султаном в нарушении договоров, либо Орлова перед императором в неподчинении.

В результате последовало бы, в первом случае, объявление войны со стороны Турции, а во втором - объявление вне закона Орлова». Филимон считал, что соглашение между двумя генералами было достигнуто. При этом, когда Орлов выразил опасения, что его могут сместить, «Ипсиланти их рассеял, предложив, что он сам немедленно перейдет за Дунай с греками, Орлов же с русскими вступит в княжества как самостоятельный начальник. Но какой-то несчастный случай расстроил этот план.

На Орлова был написан донос, его тотчас же отстранили от командования авангардом и отправили в Петербург». В целом это свидетельство подтверждается и другими источниками, например, воспоминаниями Вигеля о том, что дом Орлова в Кишиневе «перед своим великим и неудачным предприятием» нередко посещал «русский генерал князь Александр Ипсиланти» со своими единомышленниками.

Однако в частностях греческий историк явно ошибается. Так, например, приказ об отстранении Орлова от командования дивизией последовал через два года и три месяца после начала мятежа в княжествах. Причиной же этого отстранения послужили отнюдь не переговоры с Ипсиланти, а следственное дело майора Владимира Раевского, занимавшегося с ведома своего дивизионного начальника революционной агитацией в солдатской среде.

Вряд ли стоит разделять и уверенность Филимона в том, что Орлов был готов к самостоятельным действиям на территории княжеств. Опытный военный, он не мог не понимать, что для того, чтобы развернуть дивизию к походу, было необходимо немалое время, и приготовиться к вторжению в княжества в полной тайне от корпусного командира и армейского начальства было невозможно в принципе. Если же эти приготовления стали бы известны, то они привели бы к немедленной отставке Орлова задолго до того, как его войска начали бы переходить границу. Генерала, невзирая ни на какую популярность, ожидали бы арест и военный суд.

О том, что Орлов хотел помочь грекам, но не собирался без приказа входить в княжества, сам он, например, писал в частном письме: «Ежели бы 16-ю дивизию пустили на освобождение, это было бы не худо. У меня 16 тысяч человек под ружьем, 36 орудий и 6 полков казачьих. С этим можно пошутить».

Вернее другое: и Орлов, и Ипсиланти были уверены, что император Александр поддержит восстание и отдаст 2-й армии приказ о вторжении в княжества. И тогда Орлов, командир пограничной дивизии, которая первой войдет в княжества, получит шанс проявить себя, возможно, даже и в каких-то самостоятельных действиях. И вернется в Россию «спасителем греков». При этом, конечно, значительно увеличивались его шансы стать руководителем революции в России.

Очевидно, во многом следствием этой договоренности стало письмо Ипсиланти к царю, написанное через два дня после перехода границы. В нем мятежный князь объяснял мотивы своего поступка и просил Александра I о военной помощи. Документы свидетельствуют: у Орлова и Ипсиланти был и некий «запасной вариант»: уговорить начальство 2-й армии войти в княжества не для поддержания «дела греков», а для защиты мирного населения от мести турок.

По этому поводу Орлов переписывался с Киселевым; правда, впоследствии эта переписка была уничтожена. А Ипсиланти через своих гражданских сторонников в Молдавии и, в частности, через молдавского господаря, участника Этерии Михаила Суццо инспирировал обращение дворян и духовенства за помощью лично к Витгенштейну, минуя царя.

* * *

Начало выступления Ипсиланти застало официальные власти приграничных районов врасплох. Никакой положительной информации о событиях в Яссах у властей не было. Из России в Молдавию начался массовый исход этнических греков. В Бессарабии появились первые беженцы: молдаване и валахи, опасавшиеся мести турок. При этом было неясно, является ли «предприятие» князя его собственной инициативой, или он действовал по согласованию с императором Александром. Многие склонялись к тому, что сам генерал-майор никогда не решился бы на такую авантюру. «Определенно, что Россия со всем этим согласна и я очень боюсь, что скоро она официально примет участие во всей этой истории», - доносил австрийский агент в Одессе через четыре дня после перехода Ипсиланти границы.

Доходило до курьезов: новороссийский генерал-губернатор Ланжерон, как и все, не понимавший, что происходит, 24 февраля обратился с письмом к самому Ипсиланти. В письме он прямо спрашивал греческого мятежника о том, поддерживает ли его российский монарх и следует ли самому Ланжерону продолжать выдавать паспорта всем желающим присоединиться к восстанию. «Его Величеству императору обо всем известно и ваше превосходительство ничем не рискует, выдавая паспорта всем, кто желает присоединиться ко мне и возвратиться к себе на родину», - отвечал Ипсиланти. И Ланжерон, в целом сочувствовавший грекам, продолжил выдачу паспортов - о чем впоследствии очень пожалел.

Кажется, единственным, кто не потерял голову, оказался главнокомандующий 2-й армией генерал Витгенштейн. Никакой радости по поводу происходившего, а тем более сочувствия к Ипсиланти, он не испытывал, на обращение молдавских дворян и духовенства сначала никак не отреагировал и приказа армии придвинуться к границе не отдал. Витгенштейн решил не принимать никаких самостоятельных действий и дождаться решения вопроса «на высшем уровне» - чем вызвал раздражение горячо сочувствовавшего грекам Киселева.

Однако и верховной российской власти, и властям местным - военным и гражданским - была нужна прежде всего достоверная информация о происходящем в княжествах. Только на основании достоверных сведений они могли принимать решения, от которых в итоге зависели судьбы войны и мира в Европе. И сбор этой информации был доверен подполковнику Павлу Пестелю.

В первой половине 1821 года Пестель действительно трижды ездил собирать сведения о событиях в Молдавии и Валахии, по итогам этих поездок он предоставлял своему начальству несколько обширных донесений и писем. Первая, самая важная для «дела греков» командировка Пестеля состоялась между 26 февраля и 8 марта 1821 года - то есть через несколько дней после начала «предприятия» Ипсиланти. Представленное Пестелем по итогам командировки донесение содержало первые более или менее достоверные сведения о происходивших в княжествах событиях. Донесение это, дошедшее до наших дней, позволяет судить о позиции руководителя Южного общества в «деле греков».

Подполковник собирал сведения в Кишиневе, опрашивая о деятельности Ипсиланти должностных лиц российских приграничных районов. Однако только официальным сбором информации он не ограничился. Опытный военный разведчик, он нелегально, «переодетым» перешел границу с Турцией, пробрался в Яссы, где встретился и поговорил с самим Ипсиланти, объехал окрестные города и - согласно некоторым сведениям - побывал даже в областях, пограничных с Турцией.

Командировка эта была очень опасной: в случае разоблачения русский лазутчик, пойманный «без мундира» на чужой территории, не должен был ждать помощи от своего правительства. Он неминуемо был бы казнен турками. Можно с большой долей уверенности предположить, что предприятие Ипсиланти вызывало у Пестеля сочувствие и симпатию - и здесь его позиция мало чем отличалась от позиции Пушкина, Орлова или Киселева. Ипсиланти и Пестель были давно знакомы, в 1810-х годах они оба состояли в одной масонской ложе, Ипсиланти, как и Пестель, в прошлом служил в кавалергардах.

Есть свидетельства, что впоследствии в беседах с членами тайного общества Пестель «выхвалял» «упорное действие» греков «к восстановлению своего отечества». Однако никакие личные отношения и симпатии не нашли отражения в тексте донесения подполковника. Не нашли они отражения и в частном письме к Киселеву по итогам командировки. Тексты эти - блестящий образец официально-делового стиля эпохи 1820-х годов. Они поражают своей основательностью и в то же время лаконичностью. Какие бы то ни было выводы, а тем более рекомендации в адрес властей в них отсутствуют. На первый взгляд они - только лишь талантливое изложение собранных сведений. Однако подобраны и сгруппированы описываемые факты совершенно определенным образом.

В обоих документах акцент сделан отнюдь не на освободительной стороне деятельности вождей восставших. «Если существует 800 тысяч итальянских карбонариев, то, может быть, еще более существует греков, соединенных политическою целию... Сам Ипсиланти, я полагаю, только орудие в руках скрытой силы, которая употребила его имя точкою соединения», - пишет Пестель в письме Киселеву. В официальном донесении эта фраза отсутствует, однако сообщается, что российский генеральный консул в Валахии назвал «карбонарием» Тудора Владимиреску - «сторонника» Ипсиланти, который, воспользовавшись смутой в княжествах, убивал и грабил валашских бояр.

Конечно, слово «карбонарий» в данном контексте - метафора, обозначающая участника общеевропейского революционного заговора. Пестель передает содержание прокламации Владимиреску, подтверждающее именно революционный, а не освободительный характер его действий: «Он (Владимиреску. - О.К.) объясняет, что поступок его не имеет целию возмущение противу Порты, но одно только сопротивление злодеяниям валахских бояр и различных чиновников, употребляющих во зло свою власть». При этом в донесении подробно повествуется о жестоких расправах восставших греков с мирными турецкими обывателями.

Пестель рассказывает, например, о том, как в городе Галац греки убивали турок, «которые все сбежались в дом начальника турецкой полиции. Греков было около 600 человек, а турок только 80. Битва продолжалась 4 часа и наконец все турки были истреблены. Греков же убито 12 человек, ранено 6. Дом, служивший туркам защитою, был во время перестрелки зажжен греками, от чего несколько соседних лавок и амбаров также соделались добычею пламени».

Подобным же образом происходило избиение турок греками в Яссах, а потом и во всей Молдавии, и «число таковых погибших простирается до 200 человек». Естественно, что подобные действия повстанческих отрядов вызвали панику среди обывателей, и прежде всего не поддерживавших Ипсиланти и боявшихся мести турок молдаван. Обыватели «пришли к нашей границе для перехода в Бессарабию, желая сим способом отвратить от себя бедствия, нераздельные с каждым возмущением», - пишет Пестель.

Проблема беженцев стала, таким образом, весьма острой для России. Однако, если бы это донесение Пестеля состояло только из перечисления этих и подобных фактов, его в общем можно было бы принять за объективный, хотя и чуть-чуть тенденциозный отчет о командировке. Но заканчивается донесение небольшой информационно-аналитической частью.

Пестель поясняет, что он имеет в виду, называя Ипсиланти «орудием в руках скрытой силы». «Что же касается до возмущения греков и поступков Ипсилантия и Владимирески, то оные могут иметь самые важные последствия; ибо основаны на общем предначертании давно сделанном, зрело обдуманном и всю Грецию объемлющем. Я однако же за достоверность сведений, по сему предмету мною собранных, не ручаюсь положительным образом, хотя и имеют они вид самый основательный. Со времени последнего возмущения греков в Морее, столь неудачно для них кончившегося, составили они тайное политическое общество, которое началось в Вене особенным старанием грека Риги, потерявшего потом свою голову по повелению Порты. Сей ужасный пример не устрашил его сообщников. Их было тогда 40 человек.

Сие общество составило несколько отделений в Вене, Париже, Лондоне и других знаменитейших городах». «Всем обществом управляет тайная верховная управа, коея члены никому из прочих собратиев неизвестны. Само общество разделяется на две степени. Члены низшей именуются гражданами; члены второй правителями. Каждый правитель имеет право принимать в граждане.

Сии граждане никого из членов общества не знают, кроме правителя, их принявшего. Сей же правитель никого не знает, кроме граждан, которых сам принял, и того другого правителя, коим он был принят. Из граждан же в правители поступают члены общества не иначе, как по предварительному разрешению верховной управы, которое доходит к гражданам посредством частных правителей, составляющих беспрерывную цепь от граждан до верховной управы».

«Ипсилантий показывал Суццо список сих правителей, коих число простирается до 200 тысяч человек. Каждый же из них имеет 4, 5 и даже 6 граждан. Из сего явствует, что политическое сие общество чрезвычайно многочисленно. Шесть месяцев тому назад был Ипсилантий избран верховною управою в ее полномочные и в главные начальники всех греческих войск.

О сем избрании было все Общество извещено, а посредством оного и вся Греция. При нем же, равно как и при прочих начальниках, находятся советники, от верховной управы назначенные, с коими они должны совещаться и коих мнение обязаны они принимать во уважение». «Возмущение, ныне в Греции случившееся, есть произведение сего тайного общества, которое нашло, что теперешнее время соединяет все обстоятельства, могущие содействовать успеху их предприятия».

Пестель прав, когда пишет о неполной достоверности собранных им данных о структуре и действиях греческого общества. В частности, он смешивает две организации с одним названием. Этерия, к которой принадлежал Ипсиланти, не была продолжением одноименной организации, существовавшей, по некоторым сведениям, в Вене в 1790-х годах. Именно эта, венская Этерия и возникла «стараниями» греческого публициста-республиканца Ригаса Велестинлиса, впоследствии действительно казненного турками. Современная же Пестелю Этерия образовалась, как уже было сказано, в 1814 году в Одессе. Явно преувеличенными представляются и утверждения о всеевропейском характере греческого заговора.

* * *

8 марта 1821 года это донесение легло на стол Киселеву - активному стороннику военной помощи грекам. Видимо, начальник штаба некоторое время колебался, что с этой бумагой делать: отправлять ли ее «наверх» или нет. Только на следующий день, 9 марта, донесение Пестеля все же ушло в Лайбах, где император Александр I тогда находился, участвуя в конгрессе Священного союза. Для Александра сведения Пестеля оказались первым (не считая полученного несколькими днями ранее письма самого Ипсиланти) положительным известием о происходящем в Молдавии и Валахии.

«Говорили, что когда государь прочитал это ясное изложение дела (донесение Пестеля. - О.К.) и передал Нессельроде, то сей последний будто бы просил государя назвать ему дипломата, который так красно, умно, верно сумел описать настоящее положение Греции и христиан на Востоке, и будто бы государь, улыбнувшись, сказал: “Не более и не менее как армейский полковник (Пестель в тот момент был подполковником. - О.К.). Да, вот какие у меня служат в армии полковники!”» - вспоминал Николай Лорер.

Вряд ли можно считать простой случайностью тот факт, что через пять дней после отправки этого донесения из Тульчина император написал Ипсиланти раздраженное письмо, в котором утверждал, что «подрывать устои Турецкой империи позорной и преступной акцией тайного общества» - «недостойно». «Россия, - писал император, - как она об этом заявляла и заявляет, имеет твердое намерение поддерживать постоянные отношения мира и дружбы» с Турцией.

Сам генерал-майор, который «дал увлечь себя революционным духом, распространившимся в Европе», терял русское подданство, увольнялся со службы и лишался всех боевых наград. Кроме крушения надежд восставших на военную помощь Александра I это донесение имело и другие последствия. Главнокомандующий Витгенштейн наотрез отказался самостоятельно вводить войска в княжества. Из России был выслан попросивший политического убежища молдавский господарь Суццо, у которого турки вырезали всю семью.

Сам же Ипсиланти - бывший кавалергард, аристократ, генерал-майор, привыкший командовать обученными и беспрекословно подчиняющимися ему солдатами, - оказался предводителем народного бунта. При этом бунт происходил не в самой Греции, а на чужих территориях, у населения которых были веские причины относиться к грекам враждебно.

Так, например, согласно сведениям, полученным в штабе 2-й армии в июне 1821 года, «Федор Владимиреско вошел в сношение с турками, которые обещались сделать его владетелем Валахии, если он будет противником Ипсилантия. По сему он издал прокламацию к народу, освобождающую оный от платежа податей, и пригласил всю чернь грабить имущество бояр и умерщвлять их... Туркам, прибывшим в Бухарест, доставлял он хлеб и скот, и, приведя в опустошение всю Валахию, принудив жителей удалиться, он лишил Ипсилантия способов долее в сей стране оставаться.

Видя вероломство Владимиреска и ожесточенный его поступками, Ипсилантий успел лишить его жизни, и фирман Порты, найденный по умерщвлении его, доказал, что действительно он был в сношении и назначался владетелем Валахии». Размер «грабительства» в княжествах к лету 1821 года действительно превысил все мыслимые пределы. И Ипсиланти, называвшему себя главнокомандующим греческим войском, пришлось решать такие вопросы, которые обычно входят в компетенцию атамана разбойничьей шайки. Казнь же Владимиреску привела к резкому падению авторитета бывшего генерал-майора, расколу и деморализации его отрядов.

Естественно, возникает вопрос о том, зачем Пестелю понадобилось представлять русско-греческое тайное общество отраслью всемирного революционного заговора. Ответ очевиден: если бы император Александр вступился за «дело греков», объявив войну Турции, он снова стал бы в глазах и России, и Европы царем-освободителем. Пестелю, готовившему революцию и убийство императора, это было не нужно.

Декабрист не мог не понимать также, что если война в помощь революционной Греции все же начнется, то она сделает весьма призрачными надежды на революцию в России. Начав свою деятельность «по делам греков и турок» в чине подполковника Мариупольского гусарского полка, Пестель в марте 1820 года был переведен тем же чином в Смоленский драгунский полк, потеряв при этом должность адъютанта главнокомандующего.

В случае начала военных действий против турок максимум, на что он мог рассчитывать - это на должность командира эскадрона в Смоленском полку. На руководящие должности в штабе 2-й армии пришли бы другие люди, а следовательно, все, что ему с таким трудом удалось сделать для подготовки военного переворота в России, неминуемо рухнуло бы. Составляя донесение, подполковник спасал дело своей собственной жизни - свою тайную организацию.

Однако на случай собственного прихода к власти Пестель оставлял за собой право на «маленькую победоносную войну» с турками, способную принести немалые политические дивиденды. Декабрист Александр Поджио показывал на следствии, что Пестель предполагал после прихода к власти «объявить войну Порте и восстановить Восточную республику в пользу греков».

Эта мера, по его мнению, была способна погасить недовольство десятилетней диктатурой Временного верховного правления. Справедливость показания Поджио подтвердил сам Пестель. Хранившийся в его бумагах и написанный им собственноручно документ «Царство Греческое» представлял собой проект послевоенного устройства европейской части Турции - под российским «покровительством».

Неизвестно, знал ли Пестель о переговорах Ипсиланти с Михаилом Орловым. Однако после его донесения Орлову пришлось расстаться со своими честолюбивыми мечтаниями стать «спасителем греков» и единоличным лидером русской революции. Но и самому Пестелю его донесение обошлось очень дорого: укрепив его положение в армейском штабе, оно сильно «подмочило» репутацию организатора Южного общества.

* * *

Орлов занял по отношению к Пестелю непримиримую позицию. По долгу службы он и его единомышленники общались с Пестелем во время командировки и, конечно, сразу же узнали о содержании отправленной к царю бумаги. «Генерал Орлов со мною прекратил все сношения с 1821 года», - показывал Пестель на следствии. Естественно, что Кишиневская управа Союза благоденствия не вошла в состав вновь образованного Южного общества и продолжала действовать отдельно. Более того: можно с уверенностью говорить, что именно по инициативе Орлова секретное донесение Пестеля было предано гласности. Орлов благодаря своей должности одним из первых получил в руки копию этого донесения.

Сохранилось письмо командира 16-й дивизии к собственной невесте, Екатерине Николаевне Раевской, дочери прославленного генерала 1812 года Н. Н. Раевского. Письмо датировано 9 марта 1821 года. Уверяя невесту в «вечной любви», Орлов просит ее распространить в Киеве, а потом отправить в Москву записку «со всеми подробностями Валахского возмущения», в которой сведения изложены «день за день».

Очевидно, Екатерина Раевская хорошо справилась со своей задачей. Многие современники оказались в курсе содержания этого донесения. И уже 10 июня 1821 года князь Петр Волконский, начальник Главного штаба армии, раздраженно писал руководителю своей канцелярии: «Дошло до меня, что будто на сих днях в одном доме в Санкт-Петербурге видели и читали донесение подполковника Пестеля о греческом восстании, которое прислано к нам было от Киселева в Лайбах. Уведомите меня, где сии бумаги хранятся, на чьих руках и не давали ли по какому-либо случаю их читать. Кому именно, и кто именно давал оные.

Я прошу вас, чтобы сего рода бумаг у нас никто не видал, и нужно бы для них иметь особый шкап за ключом, который должен быть только у вас одних, и вообще сделать, чтобы нашей канцелярии бумаг никто не видал, о чем строго подтвердить всем чиновникам, и чтобы даже не рассказывали об оных; потому что много охотников выведывать и потом разносить слухи с прибавлением».

В канцелярии Главного штаба было проведено внутреннее расследование, и подозрения пали на «журналиста 8-го класса» Птицына. Именно Птицын лично отвечал за хранение присланных из штаба 2-й армии документов о греческом восстании. Однако чиновник утверждал, что никому читать этих бумаг не давал, и истинных виновников утечки секретной информации так и не нашли. Текст же первого бессарабского донесения Пестеля разошелся по всей стране: с ним был знаком Николай Греч, в столичных архивах хранится множество копий этого документа. Подобную копию историки обнаружили даже в Казани.

Пестель пытался принять меры к тому, чтобы нейтрализовать последствия действий Орлова. В мае того же, 1821 года он активно участвовал в основании знаменитой кишиневской масонской ложи «Овидий». Обладавший высокой степенью шотландского мастера и правом создавать новые масонские мастерские, Пестель лично открыл работы этой ложи. Среди ее участников оказались близкие друзья и соратники Орлова: генерал Пущин и майор Раевский.

Кроме того, в ее состав входил бывший молдавский господарь Михайл Суццо. С самого основания ложи ее действительным членом был и Пушкин. Очевидно, ложа «Овидий» была важна Пестелю именно как противовес тайной кишиневской организации Орлова. Однако дела службы требовали постоянных разъездов подполковника по Украине и Бессарабии; практически руководить ложей «Овидий» он не смог.

* * *

Вторая командировка Пестеля состоялась между 28 марта и 14 апреля, а третья - между 18 мая и началом июня 1821 года. Они проходили в иной, более благоприятной для сбора информации обстановке: нет никаких сведений, что подполковнику снова пришлось рисковать жизнью, переходя турецкую границу. Составленные же им по итогам второй и третьей командировок документы по характеру во многом противоположны первому донесению и первому письму. Написанные в тот момент, когда император Александр уже отказал в помощи Ипсиланти, когда поражение греческого мятежника было, в общем, предрешено, а вопрос немедленной войны с Османской империей оказался снят с повестки дня, эти документы содержат гораздо более сочувственные по отношению к грекам формулировки.

Кажется, что главная задача, которую пытался решить Пестель, составляя их, - это задача оправдаться перед Киселевым, а заодно и перед общественным мнением, за первое «антигреческое» донесение. Во втором донесении о «тайном обществе греков» упоминается вскользь, акцент делается лишь на том, что константинопольские лидеры Этерии предали Ипсиланти, спасая свои богатства. Подробно рассказывается о репрессиях турок против греков и мирного населения княжеств.

Утверждается, что, разуверившись в помощи России, молдавские бояре - которые «думают, по-видимому, гораздо более о своей корысти и собственной выгоде, нежели о благе общем», - решили искать покровительства и защиты у Австрии. Делается вывод о слабости государственного устройства Порты, а следовательно, и о невозможности для турецкого султана быстро собрать значительное войско для победы над восставшими. Пестель берет под защиту и Суццо, в первом донесении объявленного безусловным сторонником Ипсиланти. Со слов самого молдавского господаря сообщается, что он был «простым зрителем возмущения князя Ипсилантия».

В частном письме к Киселеву от 25 мая подполковник выражается еще определеннее: «Итак, глаза и ожидания всех обращены к России, которая во все времена и среди всех предшествующих событий всегда показывала себя твердой защитницей греков и доказала свое бескорыстие среди всех обстоятельств и особенно с блеском со времени 1812 года.

Греки, получив урок в том неодобрении, которое Его Величество высказал по поводу поведения повстанцев, все же надеются увидеть прибытие русской армии не в помощь инсургентам и гетеристам, но для отмщения за поруганную религию. Алтари осквернены, договоры в презрении и самые священные и законные интересы Империи (России. - О.К.) не признаются и попираются. Греки и другие христианские подданные Порты возлагают свои надежды на ошибки турецкого правительства и от их последствий ожидают спасения».

Стиль этого письма уже не официально-деловой, а скорее возвышенно-публицистический. Автор его в данном случае выступает не как военный разведчик, а как обычный вольнодумец эпохи 1820-х годов, «либеральствующий» офицер. Стоит заметить, что в тот момент, когда это письмо писалось, регулярная турецкая армия уже входила в княжества - и Пестелю это было прекрасно известно. Менее чем через месяц турки разбили отряды бывшего российского генерал-майора. Сам Ипсиланти, спасая свою жизнь, был вынужден бежать в Австрию, где его тут же арестовали и посадили в тюрьму как государственного преступника. Большинство его сторонников были впоследствии казнены, а в Османской империи начался фактический геноцид по отношению к христианскому населению.

* * *

Именно на фоне бессарабских командировок подполковника Пестеля происходило его общение с сосланным в Кишинев Пушкиным. Они были знакомы давно - видимо, с начала 1810-х годов, когда Пушкин еще учился в Царскосельском лицее, а Пестель уже успел повоевать и был поручиком гвардейского Кавалергардского полка. По крайней мере, 17 мая 1814 года среди посетителей лицея зарегистрирован Иван Борисович Пестель «с фамилией», а в декабре 1815 года в лицей приезжал и Павел Пестель - уже без семьи.

9 апреля 1821 года в Кишиневе Пестель и Пушкин встретились как старые приятели. Комментируя эту встречу в своем дневнике, поэт пишет: «Утро провел с Пестелем; умный человек во всем смысле этого слова. Mon cœur est matérialiste, говорит он, mais ma raison s’y refuse*. Мы с ним имели разговор метафизический, политический, нравственный и проч. Он один из самых оригинальных умов, которых я знаю». Этот отзыв вполне доброжелателен: подполковник сумел заинтересовать поэта нестандартностью философских и политических суждений. Пушкин тогда еще не знал о содержании первого «антигреческого» донесения Пестеля.

Однако вскоре Пушкин - завсегдатай кишиневского дома Михаила Орлова и близкий друг семьи Раевских - получил в собственные руки копию этой бумаги. И хотя общение Пушкина с Пестелем на этом не прервалось, отношения между ними стали весьма напряженными. На одном из званых обедов между ними едва не произошло открытое столкновение. По воспоминаниям одного из присутствовавших на обеде, Ивана Липранди, «Пушкин, как бы не зная, что этот Пестель сын Иркутского губернатора (ошибка мемуариста, Иван Пестель был генерал-губернатором всей Сибири. - О.К.), спросил: “Не родня ли он сибирскому злодею?”». Пестель с трудом сдержал эмоции.

Впоследствии Пушкин резко изменит свое отношение к Ипсиланти и его восстанию. И напишет, что греческий мятежник «был лично храбр, но не имел свойств, нужных для той роли, за которую взялся так горячо и неосторожно. Он не умел сладить с людьми, которыми принужден был предводительствовать. Они не имели к нему ни уважения, ни доверенности». Но антипатия поэта к Пестелю все равно оказалась стойкой.

В записных книжках приятельницы поэта Александры Смирновой-Россет сохранилась любопытная запись, относящаяся к осени 1826 года - времени коронации Николая I, когда декабрист уже был казнен. Смирнова воспроизводит беседу только что вернувшегося из Михайловского и милостиво встреченного новым царем Пушкина с великим князем Константином Павловичем:

«Говоря о Пестеле, великий князь сказал: “У него не было ни сердца, ни увлечения; это человек холодный, педант, резонер, умный, но парадоксальный и без установившихся принципов”. Искра (прозвище Пушкина. - О. К.) сказал, что он был возмущен рапортом Пестеля на счет этеристов, когда Дибич послал его в Скуляны. Он тогда выдал их. Великий князь ответил: “Вы видите, я имею основания говорить, что это был человек без твердых убеждений”».

*Сердцем я материалист, но мой разум этому противится (фр.).

Несмотря на то, что в тексте явная ошибка: генерал Дибич никакого отношения к командировкам Пестеля не имел, эта запись передает мнение Пушкина точно. Точность эта подтверждается дневниковым рассказом самого поэта в позднем, петербургском дневнике 1833 года: «Странная встреча: ко мне подошел мужчина лет 45 в усах и с проседью. Я узнал по лицу грека и принял его за одного из моих кишиневских приятелей. Это был Суццо, бывший Молдавский господарь. Он напомнил мне, что в 1821 году был я у него в Кишиневе вместе с Пестелем. Я рассказал ему, каким образом Пестель обманул его и предал Этерию - представя ее императору Александру отраслию карбонаризма. Суццо не мог скрыть ни своего удивления, ни досады».

Конечно, предать Этерию в полном значении этого слова Пестель не мог - поскольку сам в ней не состоял и обязательств перед Ипсиланти не имел. Однако в целом приведенные выше свидетельства хорошо отражают репутацию, которую подполковник - в результате своей разведывательной деятельности в Бессарабии - заслужил среди своих современников. После возвращения из «бессарабских командировок» Павел Пестель напишет отцу, что в армии его стали считать «шпионом графа Аракчеева». Иван Пестель, опытный интриган, уже потерявший к тому времени пост генерал-губернатора Сибири, в ответном письме успокаивал сына: «Это так подло, так низко, что надо быть лакейской душой, чтобы выдумать подобные низости».

На репутацию Павла Пестеля не могли повлиять даже последовавшие через несколько лет после его бессарабских командировок трагические события 1825 года. И даже вынесенный Пестелю смертный приговор не изгладил из памяти современников его позицию в «деле греков».

* * *

После казни Пестеля Высшая полиция 2-й армии установила за Вятским полком наблюдение. И секретные агенты доносили по начальству о том, что «все нижние чины и офицеры непременно жалеют Пестеля, бывшего их командира, говоря, что им хорошо с ним было, да и еще чего-то лучшего ожидали, и только стоит вспомнить кому из военных Пестеля, то вдруг всякий со вздохом тяжким и слезами отвечает, что такого командира не было и не будет». Солдаты передавали друг другу слова любимого командира, якобы сказанные им перед смертью, «что он, Пестель, что посеял, то и взойти должно, и взойдет впоследствии непременно».

Правда, о том, что же собирался их командир «посеять» и что впоследствии должно «взойти», у солдат были весьма смутные представления. Многие из них, например, были уверены, что полковник собирался с их помощью «резать» окрестных «жидов». «Один рядовой говорил: “ежели бы был с нами Пестель, то мы бы всех евреев вырезали”. То же говорили еврею Ицку четыре рядовые 1 гренадерской роты, при возвращении с караула из Каменец-Подольска», - сообщали агенты.

Самый известный пример личной преданности нижних чинов к Пестелю - история его денщика, рядового Вятского полка Степана Савченко. От него следователи пытались добиться сведений о круге конспиративных знакомств полковника, о том, какие разговоры велись в квартире Пестеля, где и кем спрятаны его «тайные бумаги». Денщика допрашивали в Тульчине, а потом отослали в Петербург, в ведение Следственной комиссии, и заключили в Петропавловскую крепость. Но закованный в кандалы Савченко в показаниях просто перечислял известных ему офицеров - которые «ходили» к Пестелю по долгу службы. Он утверждал, что, узнав о смерти императора, командир полка «едва ли мог дышать от скорби».

Савченко давал показания и о том, что незадолго до ареста Пестель в кругу своих друзей сожалел «о смерти покойного государя» и пил «за здоровье императора Константина Павловича». Зная и имена тех, кто прятал бумаги Пестеля, и место, куда ее должны были спрятать, денщик, несмотря на «расспросы и внушения», «отрекался неведением и прибыл в совершенном запирательстве». Впоследствии Степана Савченко перевели на службу в один из полков Кавказского корпуса.

Остались верны уличенному в «преступных намерениях» командиру и офицеры Вятского полка. Ярчайший пример тому - следствие по делу об офицерской дуэли, которое велось при полку с 1825 по 1828 год. В марте 1825 года, еще при Пестеле, подпоручик Вятского полка Григорьев убил на дуэли поручика того же полка Скибицкого. Полковой командир тут же подал начальству рапорт о случившемся, было наряжено следствие. Руководил следствием полковник Леман - командир Пермского пехотного полка, участник заговора и приятель Пестеля.

Расследование было долгим: Григорьев всячески изворачивался, желая преуменьшить свою вину. Офицеры - секунданты и свидетели дуэли - тоже не желали подводить сослуживца и давали уклончивые показания. В апреле 1826 года, когда стало ясно, что Пестель будет осужден, и осужден сурово, Григорьев заявил, что драться со Скибицким его заставил бывший полковой командир. Пестель, узнав о ссоре двух офицеров, якобы сказал подпоручику: «Ежели ты не разделаешься благовидною манерой и не окончишь всего до 6 часов, то я тебя тогда своим пистолетом в лоб».

По словам Григорьева, полковник Леман, связанный с Пестелем «отношениями» по тайному обществу, специально не давал ему возможности рассказать на следствии правду. Однако офицеры-свидетели, узнав о поведении подпоручика, перестали его защищать - и «за присягою объявили все противное показанию Григорьева и к его обвинению». В частности, они стали настаивать на том, что в дуэли виноват именно Григорьев, нанесший Скибицкому оскорбление, ударив его по лицу, а бывший полковой командир тут совершенно ни при чем. В результате подпоручик Григорьев был разжалован в солдаты и сослан на Кавказ.

В декабре 1825 года, исполняя приказ арестовать Пестеля, начальство 2-й армии не решилось сделать это непосредственно в Линцах - месте квартирования полкового штаба. И эта нерешительность в данном случае вполне обоснована. Командира надо было изолировать от преданных ему подчиненных, в противном случае попытка его ареста могла закончиться самым непредсказуемым образом.

Из мемуаров Лорера известно, что опасность выхода полка из повиновения понимал сам главнокомандующий Витгенштейн. Пестель был вызван в армейский штаб в Тульчин и именно там 13 декабря 1825 года взят под стражу. После ареста Пестеля его подчиненных стали спешно переводить в другие полки. Однако перевести всех и сразу было невозможно. И когда новый командир вятцев, подполковник Ефим Толпыго, попытался вытравить в полку «дух Пестеля», то против него сразу же сложилась объединенная солдатско-офицерская оппозиция.

«Все вообще офицеры и нижние чины ужасно не терпят нового командира, - доносил правительственный агент, - ругают его за глаза, называя глупым, дураком, грубияном и иными словами». А штабс-капитан Горлов не стеснялся даже вслух говорить о том, что «прежде из него (то есть подполковника Толпыго. - О.К.) душа выйдет, нежели из нас дух Пестеля». В конце 1826 года подполковник Толпыго умер. Причина его смерти была банальной: запущенное рожистое воспаление ноги, переросшее в гангрену. Однако солдаты и офицеры были уверены, что новый командир был убит оставшимися на свободе союзниками Пестеля - по этому поводу даже производилось особое расследование.

* * *

Историки до сих пор должным образом не поставили и, соответственно, не исследовали вопрос о финансировании деятельности тайного общества. Между тем многие свидетельства - и в том числе показания заговорщиков - повествуют о том, что этот вопрос был одним из ключевых во все годы существования тайных обществ. Заговорщики хорошо понимали, что бесплатно революцию в стране произвести невозможно. О том же, из каких средств ее оплачивать, декабристы стали размышлять задолго до 1825 года, еще со времен Союза благоденствия.

Пестель в начале 1820-х годов призывал участников общества платить ежегодные взносы в зависимости от уровня достатка. Однако подавляющее большинство членов Тульчинской управы Союза жили только лишь на жалованье. Затея Пестеля провалилась. На Московском съезде 1821 года предприимчивый Михаил Орлов предлагал завести фальшивомонетный станок. Идея эта была с негодованием отвергнута. В Северном обществе разговоры о необходимости собирать деньги воплотились в практические действия.

Стараниями Сергея Трубецкого у общества появилась касса, составленная из «посильных» взносов участников организации. Впоследствии Рылеев показывал: «Скоро по вступлении моем в общество мне объявлено было, что каждый член оного по возможности обязан каждогодно вносить в кассу общества несколько денег. Я тогда же внес за себя кажется 500 рублей, да за Александра Бестужева 200 рублей; Трубецкой их принял от меня на квартире Митькова. Когда же по назначении меня в Думу (в конце 1824 года. - О.К.) я спросил Никиту Муравьева и Оболенского, где касса общества и как она велика, то они мне отвечали, что она у Трубецкого и, кажется, им истрачена».

По признанию Евгения Оболенского, эта сумма составляла около 10 тысяч рублей. Однако Трубецкой, как и многие другие северяне, был человеком очень богатым: тратить эту сумму у него не было никакой необходимости. На следствии он признал, что хранил у себя общественные деньги; правда, по его подсчетам, касса общества насчитывала 5 тысяч рублей. Конечно, для финансирования войск этих денег было явно недостаточно, но на подкуп мелких чиновников ее вполне могло хватить.

В Южном обществе, судя по показаниям его участников, подобной кассы не было. Но и южные конспираторы размышляли над финансовой стороной будущего революционного похода. Так, Сергей Муравьев-Апостол передал на следствии разговор подпоручика Полтавского полка Бестужева-Рюмина со своим командиром Василием Тизенгаузеном. Речь шла о том, что «решительные действия» необходимо начинать летом 1826 года. Тизенгаузен был уверен, что «идти без денег - это восстанавливать против себя народ». Как-то он спросил у Бестужева: «В случае действия и движения на Москву где возьмем деньги для продовольствования войск?» Бестужев отвечал: «В казначействах их довольно».

«Полковник Тизенгаузен возразил, что он никогда не согласится на употребление таковое денег, не принадлежащих обществу. На что Бестужев отвечал, что если ждать, пока общество соберет довольно денег, чтобы содержать оными войска, то действия никогда не начнутся, что в казначействах деньги народные, что мы действуем в его пользу и что, следственно, деньги сии могут быть употреблены без зазрения совести». Тизенгаузен, не соглашаясь с подпоручиком, предложил иной путь: чтобы «каждый член продал все, что имеет, и отдал деньги для употребления по надобностям общества». «Я же для такого благого дела, каково освобождение отечества, пожертвую всем, что имею, ежели бы и до того дошло, чтоб продавать женины платья», - сказал он.

Впрочем, этот жаркий спор так ничем и не кончился: Васильковская управа, в которой числился Тизенгаузен, не предприняла никаких реальных шагов в деле финансовой подготовки переворота. Пестель же, в отличие от Сергея Муравьева, Бестужева-Рюмина и Тизенгаузена, предпочитал в данном случае не рассуждать, а реально заниматься приобретением денег для «общего дела». Поскольку южный лидер был беден и жил на жалованье, основным источником финансирования своего дела он избрал именно полковые - казенные и артельные - суммы.

Прежде чем углубиться в махинации с полковыми деньгами, Пестель попытался получить нужную ему сумму относительно безопасным путем: он потребовал деньги от своего предшественника по командованию полком. Первое, что сделал Пестель, приняв полк, - он обвинил полковника Кромина в финансовой нечистоплотности. «Кромин за весь этот год только ограбил полк, - писал он Киселеву сразу же после вступления в должность. - Он положил себе в карман более 30 000 рублей и ничего не сделал, решительно ничего».

Это утверждение Пестеля дало повод нескольким поколениям историков рассуждать о том, что, приняв команду над вятцами, лидер заговора обнаружил в полку «вопиющие беззакония». Однако документы подобную точку зрения опровергают. Кромин не был растратчиком - по крайней мере в таких размерах, о которых Пестель сообщал Киселеву. Для окончания счетов со своим предшественником Пестель потребовал посредников - и главным из них, по его мнению, должен был стать командир 1-й бригады 19-й пехотной дивизии генерал-майор Сергей Волконский.

Подчинивший всю свою жизнь делу революции и долгу революционера, генерал-майор, конечно, подтвердил бы любые «претензии» своего неформального лидера. Однако Пестель в данном случае явно переоценил свое влияние: вместо Волконского в Вятский полк был прислан другой посредник. Каким было его заключение, неизвестно. Но сумма долга Кромина оказалась в итоге в несколько раз меньше, чем писал Пестель. И Киселев, несмотря на всю свою симпатию к новому командиру вятцев, не стал заводить против Кромина формальное следствие - за неимением доказательств его растрат. По ведомостям 1826 года бывший командир оставался должным своему полку всего 1900 рублей. Убедившись, что со своего предшественника ему многого получить не удастся, Пестель оставил эти попытки - и занялся собственными денежными операциями.

В январе 1826 года капитан Вятского пехотного полка Аркадий Майборода отправил члену Следственной комиссии генералу Чернышеву рапорт, состоящий из семи пунктов. Первый пункт конкретизировал его показания о тайном обществе, остальные шесть обвиняли бывшего командира Вятского полка в служебных преступлениях: «Нижние чины Вятского пехотного полка не получили следующего им удовлетворения от полковника Пестеля по нижеследующим статьям:

а) оба действующих баталиона не получили кожаных краг по сроку мундиров 823-го года;

б) оба же действующих баталиона не получили натурою за 824-й год летних панталонов;

в) нижние чины всего полка от полковника Пестеля не получили за 825-й год рубашечного и подкладочного холстов;

г) не построены нижним чинам всего полка зимние панталоны по сроку мундиров 825-го года;

д) в бытность в отпуску полковника Пестеля командующий полком майор Гриневский в лагерное время 824-го года за всеми выгодами, кои нижние чины там имели, приобрел от порционной суммы економии 3000 р., которые по возвращении из отпуска полковника Пестеля взяты от майора Гриневского, но в пользу економии нижних чинов из оных денег нисколько не поступило;

е) с 1-го генваря 824-го года и по день выступления полка в лагерь нижним чинам всех 3-х баталионов жителями, у коих они квартировали, уступлен почти весь провиант, за который полковник Пестель присвоил сию сумму себе, ибо ротам нисколько не выдал».

Сообщая следствию эти сведения, Майборода, естественно, хотел придать больше веса своему первому доносу - о тайном обществе. Но в данном случае капитан поступил неосторожно: он не знал всех тонкостей финансовых операций Пестеля, а кроме того, о многом был вынужден умолчать, чтобы не запутаться самому. В результате пять из шести пунктов его доноса оказались, как было установлено впоследствии, чистым вымыслом.

Однако этот донос Майбороды имел важные последствия. В Тульчине по этому поводу началось отдельное следствие. Разбирательство это тянулось очень долго: начавшись в феврале 1826 года, оно надолго пережило главного обвиняемого. В конце 1827 года фамилия Пестеля всплыла и в связи с ревизией деятельности Киевской губернской администрации.

Вятский полк был расквартирован в Киевской губернии, и речь шла о взятках, которые командир полка давал секретарю киевского гражданского губернатора, известному всей губернии лихоимцу Жандру. Взамен Пестель получал возможность незаконных операций с казенными земскими средствами. Окончательное же «решение» всех связанных с финансовой деятельностью Пестеля проблем последовало лишь в 1832 году.

Эти следственные дела рисуют нам облик лидера Южного общества с совершенно неожиданной стороны. Впечатляет не сам факт денежных претензий полка к своему командиру - подобные претензии были обычным делом при смене полкового начальства. Впечатляет сумма, на которую были заявлены казенные и частные «претензии» на Пестеля. По самым приблизительным подсчетам она составляла около 60 тысяч рублей ассигнациями. По тем временам это были немалые деньги. Анализируя финансовое состояние Вятского полка после ареста Пестеля, Л. Плестерер утверждал, что в растратах был виноват не столько полковой командир, сколько подчиненные ему офицеры.

На Пестеля же списали все претензии только потому, что он не мог оправдаться. «Участие в государственном заговоре поставило последнего в такое положение, что всякое обвинение, подымавшееся против него, принималось на веру», - писал Плестерер. Однако вряд ли подобное утверждение справедливо: «принимать на веру» такого рода обвинения было совершенно не в традициях эпохи.

Здесь показателен пример бывшего командира Ахтырского гусарского полка полковника Артамона Муравьева. Артамон Захарович Муравьев был одним из главных заговорщиков, впоследствии его осудили на 20 лет каторги. Летом 1826 года новый полковой командир полковник Куликовский обвинил государственного преступника в растратах. И потребовал от его родственников 88 тысяч рублей. Сестра Артамона Муравьева была замужем за министром финансов графом Егором Канкриным, после осуждения родственника Канкрин стал опекуном его детей.

Куликовскому казалось, что министр, желая замять скандал, без разговоров даст ему денег. Но Канкрин денег не дал - и началось официальное разбирательство. Проверял «претензии» Куликовского корпусный командир генерал-лейтенант Рот - командир 3-го пехотного корпуса, один из активных противников декабристов. Рота в сочувствии к осужденному заговорщику упрекнуть было сложно.

Однако «претензии» Куликовского не подтвердились. И в своем рапорте главнокомандующему 1-й армией графу Остен-Сакену Рот отмечал, что требование нового полкового командира нельзя принять «иначе как за весьма неосновательное, что и должно оставить его в сем отношении на весьма нехорошем замечании у начальства». Куликовский вскоре был отставлен от своей должности, а с Артамона Муравьева были сняты все обвинения в служебных преступлениях.

Ситуация в Вятском полку была совершенно другой, и Пестель был действительно виноват в полковых растратах. Даже если гипотетически предположить, что он был бы оправдан по делу о тайных обществах, он по результатам этих расследований неминуемо лишился бы полковничьих эполет и надел солдатский мундир: в 1820 году за растрату в два раза меньшей суммы был разжалован из полковников в рядовые известный декабрист Флегонт Башмаков, за получение взятки в 17 тысяч рублей лишился своей должности главнокомандующий 2-й армией Беннигсен.

Растраты в армии, в том, конечно, случае, если они становились известны начальству, карались очень жестоко. Сразу оговорюсь: полковник Пестель не был банальным расхитителем казенных средств. Хорошо известно, что он нередко жертвовал для полка и собственные деньги. Просто Пестель не делал различия между собственными и полковыми суммами. А поскольку полковые суммы были на несколько порядков больше его собственных, то и «расход» по полку оказался на несколько порядков выше «прихода». Нужды заговора, как показало время, требовали больших затрат.

Финансовая деятельность Пестеля в полку была практически бесконтрольной. Созданный в 1811 году специальный орган - Государственный контроль - был не в состоянии проверить отчетность каждой воинской части. Командир же 18-й пехотной дивизии, имевший право финансовой ревизии в полках, по ряду причин (о которых речь ниже) вовсе не был заинтересован в разоблачении полковника. Естественно, не требовал отчета от Пестеля и армейский генерал-интендант Юшневский.

В армии еще со времен Петра I существовал и так называемый «внутренний», офицерский контроль за финансовой деятельностью полкового начальства. Однако к середине 1823 года офицерский состав Вятского полка был почти полностью обновлен, и вновь принятые на службу офицеры, считавшие Пестеля своим личным благодетелем, не являлись для него серьезной помехой. Согласно архивным документам, все операции Пестеля с полковыми суммами делились на две части: внешние, проведенные с участием посторонних лиц и организаций, и внутренние, касавшиеся только Вятского полка.

Главными для Пестеля оказались операции внешние: они способны были принести полковому командиру наибольший доход. Операции эти были однотипными: используя свои связи, не останавливаясь перед дачей взяток, Пестель ухитрялся по два раза получать от казны средства на одни и те же расходы. Первый известный случай такого рода относится к маю 1823 года.

Тогда командиру вятцев было выдано из Киевской казенной палаты 4915 рублей - «за купленные им материалы для сооружения экзерцицгауза, склада и конюшен для полковых лошадей». А несколько месяцев спустя - 6 сентября 1824 года - на те же нужды Пестель снова получил внушительную сумму: 3218 рублей 50 копеек. Естественно, что не все вырученные деньги достались полковнику: тысячу рублей ему пришлось отдать секретарю киевского губернатора Жандру в качестве взятки.

Второй случай подобного рода относится к 1825 году. В этой новой ситуации Пестель учел не только субъективный фактор алчности государственных чиновников, но и объективную неразбериху в системе армейского довольствования. Согласно законам Российской империи, и в том числе «Учреждению для управления большой действующей армией», снабжение войск обмундированием, снаряжением и деньгами для его приобретения осуществлялось централизованно. За снабжение отвечал особый государственный орган - комиссариат (комиссариатский департамент Военного министерства), в задачу которого входило также обеспечение армейских чинов жалованьем.

Исполнительными структурами комиссариата были комиссариатские депо, которые, в свою очередь, состояли из комиссариатских комиссий, ведавших конкретными статьями армейского довольствия. После окончания войны 1812 года пехотные армейские корпуса были прикреплены к определенным - ближайшим к местам их дислокации - комиссариатским комиссиям, и только из этих комиссий обязаны были получать амуницию и деньги.

Отношения армейских соединений с этими комиссиями регулировались высочайшими указами: последний перед назначением Пестеля на должность командира полка такой указ датирован декабрем 1817 года. Согласно ему, входивший тогда в состав 22-й пехотной дивизии Вятский полк должен был получать средства из расположенной в украинском городе Балта Балтской комиссариатской комиссии.

Однако два года спустя произошли крупное переформирование и передислокация войсковых частей, и Вятский полк оказался уже в составе 18-й пехотной дивизии. Закон же, как это нередко случалось в России, изменить забыли: хозяйственное довольствование полка стало производиться как из Балтской, так и из Московской комиссариатской комиссии. Это привело к страшной путанице и благодаря отсутствию контроля создало широкое поле для всякого рода злоупотреблений.

Согласно материалам расследования по Вятскому полку, «отпущенные комиссией московского комиссариатского депо амуничных и в ремонт за 1825 год 6000 рублей» были выданы полку незаконно, «потому что на таковую потребность на тот год отпустила и Балтская комиссия». Та же Балтская комиссия отпустила полку в 1825 году «несвоевременно и по ее произволу» 5 тысяч рублей - «в счет жалованья» полковым чинам. Выплата произошла на несколько месяцев раньше установленного законом срока, и у следователей не осталось сомнений в том, что «произвол» этот был лишь частью аферы, подобной двум предыдущим.

Если бы полковник Пестель не был арестован в середине декабря 1825 года, в срок жалованье было бы выдано снова. Тогда, по мнению следователей, эти деньги остались бы вне поля зрения «инспектора, осматривающего полк». Только благодаря этим трем однотипным операциям - 1823 и 1825 годов - Пестель получил «чистыми» 14 218 рублей 50 копеек. Однако подобной - внешней - схемой добывания денег полковник не ограничился. Полк сам по себе был крупной армейской финансовой единицей и способен был дать многое своему командиру. И этими внутренними резервами Пестель тоже сумел в полной мере воспользоваться. Собственно, подобные действия - стань они известны в самом полку - не оказались бы ни для кого неожиданностью.

Армия была привычна ко всякого рода хищениям: «пользование разными экономиями и остатками» вполне находило себе объяснение в «нищенском содержании офицеров, малом обеспечении их в старости и, самое главное, в полной неуверенности в завтрашнем дне», - справедливо считает Л. Плестерер. По количеству хищений Вятский полк в конце 1810-х годов занимал одно из первых мест, что, по словам Плестерера, являлось «последствием десятилетнего пребывания полка в военных походах». Действия Пестеля были подобны действиям нескольких его предшественников - с одной, правда, оговоркой. Те, кто командовал полком до него, предпочитали делиться вырученными деньгами с ротными командирами, он же решительно замкнул на себе всю финансовую систему полка.

Летом 1822 года, через полгода после вступления в должность, Пестель провел свою первую - беспрецедентную по тому времени - перетасовку командиров рот. Из двенадцати таких командиров один был вовсе отрешен от командования, один остался при своей роте, а десять других получили приказ «поменяться» ротами и «сдать дела» друг другу. При этом все командиры подписали акт следующего содержания:

«Мы, нижеподписавшиеся, ротные командиры Вятского пехотного полка, свидетельствуем, что все счеты между ротами, нами командуемыми, совершенно окончены по 1 августа сего 1822-го года и как мы, так и нижние чины наших рот никакие не имеем претензии на другие роты... а если впоследствии какие-нибудь откроются претензии или недоконченные расчеты, то мы обязуемся оные уже сами удовлетворить».

Постоянная перетасовка и многочисленные увольнения ротных и батальонных командиров дали свои результаты: все финансы перешли под непосредственный контроль Пестеля, хищения на ротном уровне почти прекратились. Естественно, что у командира полка появилась большая свобода для маневра. И в этом смысле весьма показательна история с солдатскими крагами - первый и единственный подтвердившийся пункт финансовых обвинений капитана Майбороды.

Отвечая на запрос по этому поводу, сделанный военным министром Татищевым, Пестель писал: «В 1823-м году откупил я у нижних чинов краги, прослужившие сроки, по 50 копеек за пару. Цену сию назначили сами нижние чины без предварительного с моей стороны объявления о цене. Не купив новые краги, перебрав откупленные яко материал, составил я из них всех надлежащий комплект на срок 1823-го года, так что нижние чины имели в течение всего срока весьма отличные краги. Без таковых хозяйственных распоряжений, составляющих позволительную економию, известно самому начальству, что нельзя содержать полки в отличном состоянии».

Однако следствие установило, что Пестель в данном случае говорил неправду. Выяснилось, что не сами солдаты пожелали продать свои краги, но их заставили сделать это ротные командиры - естественно, по приказанию полковника. При этом нижние чины получили по 30-40 копеек за пару краг, в то время как «полковник Пестель получил из комиссии Балтского комиссариатского депо того же года марта 23-го деньгами за каждую пару по 2 рубля 55 копеек». Эта «позволительная економия», не зафиксированная ни в одной из ротных экономических книг, составила, по подсчетам следователей, 3585 рублей 80 копеек.

«Касаться собственности солдатской, да еще без их согласия, полковник Пестель не имел никаких прав, - а потому оправдание его по сему предмету не может иметь место, и нижних чинов беспрекословно следует удовлетворить не отпущенными за краги деньгами» - таков был общий вывод следствия.

Приняв полк, Пестель начал решительную борьбу с взаимными денежными «претензиями» солдат и офицеров. Он строжайше запретил солдатам давать офицерам деньги взаймы. Кроме того, он стал контролировать все вычеты из солдатского жалованья: об этих вычетах ему предоставлялись специальные ведомости. Однако сам он вовсе не считал себя обязанным следовать собственным приказам. Правда, он не брал у солдат взаймы, однако имел обыкновение удерживать у себя как солдатские, так и офицерские деньги. Естественно, не давая при этом никаких объяснений своим подчиненным.

Так, например, следователи выяснили, что «3-й мушкетерской роты фельдфебель Павлов» объявил о «неполучении 634 рублей, которые ему должны были выбывшие из полку офицеры, и деньги те у офицеров удержаны»; такую же «претензию» на своего командира - в размере 290 рублей - заявил и рядовой той же роты Прокофьев. 60 рублей, «вычтенных с вышедшего в киевский гарнизон подпоручика Середенки, которые взяты полковником Пестелем», потребовал - и в конце концов получил - унтер-офицер Швачка.

Четыре тысячи рублей полковник забрал «из вычтенных за офицерские чины и разным чинам вычтенных при жаловании долгов для уплаты по принадлежности». 195 рублей жалованья должен был получить переведенный из Ямбургского уланского полка поручик Кострицкий. Поручик, однако, в Вятский полк не прибыл - но деньги эти возвращены не были.

Для того чтобы иметь возможно более полное представление как об официальной, так и о конспиративной деятельности Пестеля, очень важно понять, как и на что он расходовал вырученные от финансовых операций немалые суммы. Совершенно очевидно, что ко всякого рода «материальным благам» Пестель был равнодушен. Большого доверия заслуживает рассказ майора Лорера об образе жизни своего командира: «Он жил открыто. Я и штабные полка всегда у него обедали. Квартиру он занимал очень простую», «во всю длину его немногих комнат тянулись полки с книгами». Лореру в данном случае можно верить: будучи верным помощником Пестеля по тайному союзу, он не был замешан в его денежные дела - а значит, не был заинтересован в том, чтобы скрыть правду.

Кроме того, из составленных в 1826 году описей вещей «государственного преступника Пестеля» следует, что все его «имущество» состояло только из дорожного экипажа с четверкой лошадей, столового серебра и нескольких полок с книгами. «В течение времени моего командования Вятским полком понес я чрезвычайно много издержек, и все это в пользу полка единственно», - утверждал полковник Пестель в рапорте военному министру Татищеву.

И в этом утверждении была немалая доля истины. Он часто жертвовал для полка собственные деньги; при проведении расследования было установлено, в частности, что в 1824 году, когда Московская комиссариатская комиссия не успела к сроку выдать в полк полотно на панталоны, Пестель, чтобы успокоить солдат, выплатил им по 50 копеек на человека из своих денег. Вся сумма составила тогда 587 рублей. И примеры подобного рода не единичны.

Приняв полк «совершенно расстроенный», Пестель через четыре года оставил его «весьма богатым по хозяйственной части» - и с этим были согласны все, даже самые пристрастные следователи. Но все же не на полковые издержки уходила большая часть денег, вырученная от «позволительной економии» полковника. Никогда не забывавший о своей роли лидера заговора, Пестель не жалел денег на нужды своей организации.

Конечно, далеко не все «статьи расходов», связанные с конспиративной деятельностью руководителя Южного общества, сейчас можно восстановить. Однако документы, обнаруженные в Российском государственном военно-историческом архиве, утверждают: львиную долю расходов Пестеля составлял подкуп высших военных чинов, непосредственных начальников полковника.

* * *

Послевоенные судьбы «генералов 1812-го года» - трагические судьбы людей, переживших свое время. Умевшие храбро, не щадя собственной жизни, сражаться с врагом, они, в большинстве своем, не могли органически войти в жесткую систему «шагистики» и военных поселений, оказались плохими администраторами и хозяйственниками. Их военные таланты оказались в мирное время ненужными, и они либо постепенно сходили с исторической сцены, либо становились легкой добычей всех тех, для кого они были интересны лишь постольку, поскольку контролировали крупные военные соединения или имели доступ к большим деньгам.

Таковы были судьбы генералов Беннигсена и Рудзевича, таковой же оказалась и судьба генерал-лейтенанта князя Сибирского, командира 18-й пехотной дивизии, в состав которой входил Вятский пехотный полк.

Александр Сибирский происходил из знатного рода потомков Кучума - знаменитого царя Сибири. Род этот, прежде очень богатый, к началу XIX века обеднел - и это обстоятельство оказалось роковым для князя. Сибирский был храбрым офицером. Родившись в 1779 году, он успел проделать кампании 1805-1807 годов, повоевать в Швеции и Финляндии и, конечно, был участником Отечественной войны и заграничных походов. Постоянное и многолетнее участие в военных действиях принесло князю не только заслуженную репутацию храбреца и многочисленные боевые награды. Несколько раз Сибирский был тяжело ранен.

Собственно, таких ранений было три: согласно его послужному списку, в 1805 году под Аустерлицем он «получил три раны в левую ногу», в 1812-м, при штурме Полоцка, был контужен уже в правую ногу, а через полгода после этого, в сражении под Рейхенбахом, «от разорванного ядра» был ранен «правой руки в локоть и бок». В результате этого последнего ранения правая рука генерала оказалась парализованной.

Сам же он стал подвержен «лихорадочным припадкам», происходившим, по свидетельству медиков, от того, «что еще скрытые костные обломки в ране находятся». Иными словами, в 35 лет генерал Сибирский стал инвалидом - и вся последующая его жизнь представляла собой цепь безуспешных попыток вылечиться. Для лечения нужны были немалые деньги, которых у него не было. И для того, чтобы добыть их, Сибирский готов был использовать любые доступные средства.

«Ваше сиятельство милостивый государь! Представляя вашему сиятельству письмо на высочайшее имя его императорского величества, и с оного вам копию, приемлю смелость просить покровительства вашего, дабы я мог уже отправиться в Москву, по прежде поданной мною просьбе об увольнении меня на год до излечения ран, а ходатайством вашим у государя императора не лишить меня средств лечения, а наиболее содержания себя, жены и детей моих, не имея ничего, кроме жалованья.

К кому более прибегнул я, как не к вашему сиятельству, вы, который имеет случай доставлять средства пособия страждущим служащим, почему покорнейше прошу вашего сиятельства исходатайствовать от всемилостивейшего государя для меня аренду в Курляндии на 12-ть лет, - уверяясь в милостивом вашем расположении и к предающему себя под покровительство ваше. Имею честь быть всегда с глубочайшем почтением и таковою же преданностию вашего сиятельства милостивого государя покорнейшим слугою князь Александр Сибирский. Октября 9 дня 1816-го года. Митава».

Это письмо, обращенное к генералу Беннигсену, - лишь одно из череды подобных писем, которыми князь буквально бомбардировал начальство в середине 1810-х годов. Его мольбы не остались напрасными: в 1815 году, по распоряжению императора, Министерство финансов выдало ему беспроцентную ссуду в 20 тысяч рублей сроком на 10 лет. Впоследствии, в 1820-х годах, он получил от императора в собственность 4 тысячи десятин земли, уважена была и его просьба о предоставлении аренды.

Конечно, все эти меры были способны серьезно поправить его финансовые дела. Однако для того, чтобы вступить во владение землей и в права аренды, надо было, согласно закону, ждать много лет. Князь же ждать не мог - лечение ему было необходимо постоянно. Когда же в 1825 году истек срок предоставления кредита, денег для погашения долга у него не оказалось. Финансовые затруднения князя были хорошо известны полковнику Пестелю. Отечественную войну и заграничные походы Сибирский провел при Витгенштейне, а став командующим 2-й армией, Витгенштейн принял на себя и хлопоты по многочисленным просьбам своих подчиненных. Естественно, что все дела подобного рода не могли миновать и Пестеля - могущественного адъютанта главнокомандующего.

На допросе в Следственной комиссии хорошо осведомленный в делах тайного общества подпоручик Бестужев-Рюмин признавал, что заговорщики твердо верили в поддержку восстания силами 18-й пехотной дивизии, «которую надеялся увлечь Пестель со своим полком». О природе этих надежд историки никогда не задумывались; между тем только двое из шести полковых командиров этой дивизии (Пестель и командир Казанского пехотного полка полковник Аврамов) состояли в тайном обществе. И надежда на всю дивизию в целом могла возникнуть лишь в одном случае: если заговор готов был поддержать князь Сибирский - дивизионный командир. Ясно, что пятидесятилетний генерал-лейтенант, всю свою жизнь верой и правдой служивший царю и отечеству, ни при каких условиях не мог стать сознательным союзником Пестелю и его друзьям.

Очевидно, и не рассчитывая на это, командир Вятского полка избрал другой способ воздействия на своего начальника - финансовый. В феврале 1826 года, когда Пестель уже был арестован, а в Вятский полк в связи с доносом Майбороды была прислана специальная ревизия, Сибирский написал письмо в Москву. Адресатом письма был некто Заваров, мелкий чиновник, финансовый агент князя. Письмо это было вскрыто на почте, и его содержание оказалось достойным того, чтобы обратить на себя внимание высшего армейского начальства.

«Мне непременно надо 15 тысяч рублей, дабы быть покойным и отделаться от неприятностей, - писал Сибирский своему финансовому агенту. - Вы не знаете, может, что Пестель уже лишился полка, и он наделал по полку много нехорошего, много претензий на нем. И естьли ты, любезный, не поторопишься собрать сию сумму, то я могу лишиться дивизии. Бога ради, присылкою денег ты спасешь меня; хотя я и разорюсь, но что делать, честь моя не постраждет». В ходе расследования, проведенного в штабе корпуса, оказалось, что в июле 1825 года князь Сибирский взял из артельной кассы Вятского пехотного полка 12 тысяч рублей - весьма внушительную сумму, и деньги эти были выданы князю лично Пестелем.

Дата выдачи этих денег тоже, конечно, была не случайной: именно в июле 1825 года Сибирский получил из Министерства финансов требование о немедленной выплате предоставленной в 1815 году ссуды. Предпринимая комбинацию с артельными деньгами, Пестель и Сибирский позаботились о соблюдении внешних приличий. Сибирский написал «повеление» «о получении сей суммы» и о том, что деньги эти предназначены для «определения» в ломбард. Правда, за полгода, прошедшие до ареста полковника, он ни разу не поинтересовался судьбою этих денег, впоследствии же ведавшая подобными вкладами экспедиция сохранной казны Санкт-Петербургского опекунского совета отозвалась полным неведением о них.

После этого Пестель вполне реально мог рассчитывать если не на поддержку, то на лояльность своего дивизионного командира. Расписка Сибирского в получении этих денег хранилась в полку - и Бестужев-Рюмин, скорее всего, говорил правду о надеждах заговорщиков на 18-ю пехотную дивизию. Очевидно, что не только князь Сибирский пал жертвой «финансовой политики» Пестеля. Согласно документам, командир бригады генерал-майор Кладищев вынужден был в июне 1827 года внести 6 тысяч рублей в счет амуничных денег Вятского полка.

По некоторым сведениям, Пестеля и Кладищева связывали не только «деловые отношения», но и личная дружба. У Пестеля и его бригадного генерала была возможность постоянного ежедневного общения: штаб бригады, как и штаб Вятского полка, находился в местечке Линцы. Таким образом, к концу 1825 года Пестель мог быть полностью уверен в собственном полку, а также и в том, что дивизионный и бригадный командиры не смогут эффективно противиться будущей революции. Были у него и свободные деньги - по крайней мере, для того, чтобы начать военную революцию.

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

ГИБЕЛЬ РЕВОЛЮЦИОНЕРА

Глава 15.  СЕРГЕЙ ТРУБЕЦКОЙ: «Я НАМЕРЕН БЫЛ ОСЛАБИТЬ ПЕСТЕЛЯ».

В начале 1825 года на юге оказался полковник Сергей Трубецкой - один из главных оппонентов Пестеля на петербургских «объединительных совещаниях». Трубецкой, по его собственному желанию, получил должность дежурного штаб-офицера 4-го пехотного корпуса 1-й армии. Штаб корпуса располагался в Киеве. Командовал корпусом 50-летний генерал от инфантерии князь Алексей Щербатов, старый знакомый Трубецкого.

Личность Сергея Петровича Трубецкого - одна из самых противоречивых в движении декабристов. Споры об этом человеке продолжаются и по сей день. 14 декабря 1825 года произошло не только крушение его политических проектов, но и нравственная катастрофа в его жизни: выбранный диктатором, руководителем северного восстания, он на Сенатскую площадь не вышел.

Причины этого могли быть разными: срыв подготовленного Трубецким плана захвата власти, недостаток «политического мужества», нервное перенапряжение диктатора. Однако в любом случае можно констатировать: Трубецкой - вольно или невольно - оказался предателем. Он предал своих товарищей, тех, кто верил в него и ждал на Сенатской площади его приказаний, но дождался лишь картечи правительственных пушек.

Осмысляя более чем через полтора столетия поступок князя - в связи с печальным ходом отечественной истории уже XX века, - поэт Александр Галич как бы от имени князя напишет знаменитый «Петербургский романс»:

Мальчишки были безусы -
Прапоры и корнеты,
Мальчишки были безумны,
К чему им мои советы?!..
Полковник я, а не прапор,
Я в битвах сражался стойко,
И весь их щенячий табор
Мне мнился игрой, и только.
И в то роковое утро,
Отнюдь не угрозой чести,
Казалось куда как мудро
Себя объявить в отъезде.
Зачем же потом случилось,
Что меркнет копейкой ржавой
Всей славы моей лучинность
Пред солнечной ихней славой?

Галич не прав в деталях: тайное общество Трубецкому никогда «игрой» не мнилось, в заговоре заключался смысл его жизни. 14 декабря он вовсе не «объявлял себя в отъезде». Согласно материалам следствия, он, не зная, что предпринять, метался по городским улицам, «ему несколько раз делалось дурно», «он бродил из дома в дом, удивляя всех встречавших его знакомых».

Когда по восставшим ударила картечь, Трубецкой был в доме своего родственника, австрийского посла в России. Князь потерял сознание, а придя в себя, воскликнул: «О Боже! Вся эта кровь падет на мою голову!» Но Галич прав в главном: Трубецкой своим поведением задал многим поколениям российских подданных, недовольных властью и вступающих с нею в противоборство, нравственную загадку:

И все так же, не проще,
Век наш пробует нас
Можешь выйти на площадь,
Смеешь выйти на площадь
В тот назначенный час?!..

В биографии Трубецкого есть и другие настораживающие эпизоды. В частности, его поведение на следствии. Спасая свою жизнь, Трубецкой выбрал далеко не безупречный с моральной точки зрения способ самозащиты. Его показания - причудливая смесь полуправды с откровенной ложью. В большинстве преступлений тайного общества со времени его основания Трубецкой обвинял Пестеля, в подготовке же мятежа 14 декабря - Рылеева. И объявлял себя виноватым прежде всего в том, что вовремя не «обличил» Пестеля «пред вышнею властию». Во многом вследствие этих «откровений» и Пестель, и Рылеев получили высшую меру наказания.

Сам Трубецкой смертной казни избежал. Хотя изначально у него, истинного организатора военного мятежа в столице, были немалые шансы стать шестым повешенным. Следователи и судьи в целом поверили в то, что смысл своей деятельности в заговоре Трубецкой видел в противостоянии Пестелю. Кроме того, Трубецкой, потомок великого князя Литовского Гедимина и - по материнской линии - грузинских царей, был знатен и богат. У него в высшем свете осталось множество влиятельных родственников, и вступать с ними в кровную вражду молодой император не хотел. Фамилия диктатора открывала список государственных преступников, приговоренных Верховным уголовным судом к вечной каторге.

Двойное предательство Трубецкого привело к тому, что его личность, его дела (за исключением эпизодов восстания 14 декабря и следствия) не привлекли к себе должного внимания. Между тем в заговоре декабристов он был одной из ключевых фигур. В насыщенной событиями биографии Сергея Трубецкого воплотилась вся история декабристов. В 1816 году он стал основателем и одним из руководителей Союза спасения, потом был «председателем» и «блюстителем» Коренного совета Союза благоденствия, создал и возглавил Северное общество. Он прошел все этапы декабристской каторги и ссылки, в 1857 году вернулся в Центральную Россию, успел написать мемуары. В 1860 году Трубецкой умер в Москве.

Полковник Трубецкой был к 1825 году очень опытным военным. Получив хорошее домашнее образование, он начал службу в 1808 году. 22-летним подпоручиком гвардейского Семеновского полка встретил войну 1812 года, за участие в заграничных походах был награжден четырьмя боевыми орденами, был ранен в «битве народов» под Лейпцигом. С 1819 года князь служил в Главном штабе и перешел на службу к Щербатову, не оставив свою штабную должность. Военный и заговорщицкий опыт позволял Трубецкому претендовать на безусловное лидерство в заговоре; главным же своим конкурентом он считал Пестеля.

«Когда князь Щербатов, будучи назначен корпусным командиром, предложил мне ехать с ним, то хотел я показать членам, что я имею в виду пользу общества, и что там я могу ближе наблюдать за Пестелем»; «я намерен был ослабить Пестеля», - показывал Трубецкой на следствии. Приехав на юг, Трубецкой сформулировал свой собственный план действий. План этот был копией тактических разработок Пестеля: первым шагом на пути к будущей революции должно было стать объединение обоих тайных обществ. Затем следовала военная революция, начатая одновременно в Петербурге и на юге. Правда, осуществить все это необходимо было без участия Пестеля.

Собственно, на реализацию этого плана и была направлена конспиративная деятельность Трубецкого в Киеве. Сразу же по приезде в Киев он стал собирать информацию о деятельности Пестеля. По его собственным показаниям, он «прежде всего желал узнать отношения Пестеля по 2 армии и силу его в ней». Подобную информацию Трубецкому могли дать только те, кто хорошо знал Пестеля по службе и при этом находился в личном конфликте с ним.

Первым в поле зрения северного лидера попал командир Украинского пехотного полка Иван Бурцов. «Я просил Нарышкина полковника в проезде его чрез Киев, чтобы он, увидевшись с полковником Бурцевым, узнал от него, считает ли он себя в обществе, на какой он ноге с Пестелем, и чтоб он за ним наблюдал, но осторожно, не выставляя себя», - показывал Трубецкой. Однако установить контакт с Бурцовым Трубецкому не удалось. То ли член Северного общества полковник Михаил Нарышкин не передал Бурцову просьбу Трубецкого, то ли - что наиболее вероятно - сам Бурцов отказался действовать подобными методами. Во всяком случае, Трубецкой вскоре оставил идею наблюдения за действиями Пестеля через командира Украинского полка.

Вторым в поле зрения Трубецкого попал Михаил Бестужев-Рюмин, молодой сопредседатель Васильковской управы. Зная о близости Бестужева к председателю южной Директории, Трубецкой хотел сделать Бестужева своим агентом во вражеском стане, поручил ему «наблюдать за Пестелем». Но и здесь северного лидера ждало разочарование. Когда в 1826 году следователи задали Бестужеву вопрос: «что побуждало их (заговорщиков. - О.К.) к сему наблюдению и что вы успели заметить особенного в поступках Пестеля», в ответ они получили резкую и эмоциональную отповедь.

«Я не знаю, что комитет разумеет под словом наблюдать. Намерения его были нам известны; шпионить же за ним не было нужно, и никто бы сего не осмелился мне предложить», - написал он. Тогда Трубецкой пошел по другому пути: он нашел самое уязвимое место в южной организации. И нанес серьезный удар - от которого Южное общество так и не смогло оправиться. Трубецкой вступил в переговоры с Сергеем Муравьевым-Апостолом, которого давно и хорошо знал. Князь сделал ставку на окончательный разрыв между ним и Пестелем.

«Трубецкой за несколько месяцев своего пребывания в Киеве сблизил два тайных общества более, чем когда-либо», - показывал на следствии Муравьев-Апостол. Под «обоими обществами», которые сближались во имя общих действий, в данном случае следует понимать Северное общество и Васильковскую управу южан.

«При отъезде Трубецкого из Киева, - показывал на следствии Бестужев-Рюмин, - было положено нами тремя, что он предложит Северному обществу по введении Временного Правления составить комитет из числа членов для сочинения конституции»; конституция же эта не должна была иметь своим источником отвергаемую северянами «Русскую Правду». «Было положено, в случае успеха в действиях, вверить временное правление Северному обществу», - вторил ему Сергей Муравьев-Апостол.

Обговаривал Трубецкой с Васильковской управой и совместные революционные действия; более того, был даже назначен срок общего выступления - май 1826 года. «В конце 1825-го года, когда он (Трубецкой. - О.К.) отъезжал в Петербург, препоручено ему было объявить членам Северного общества решение начинать действие, не пропуская 1826-й год, и вместе просьбу нашу, чтобы и они по сему решению приняли свои меры», - показывал Сергей Муравьев-Апостол.

Согласно плану этого выступления Северное общество к этому сроку должно было «принять свои меры» в столице. На юге же восстание начинал 3-й пехотный корпус. Во главе корпуса становился Бестужев-Рюмин, который должен был вести солдат «на Москву, увлекая все встречающиеся войска». Сергей Муравьев-Апостол отправлялся в Петербург, где ему «вверялось» командование гвардией.

Естественно, что Пестеля нельзя было совсем вывести из игры: 2-я армия была внушительной силой, и от того, на чьей она окажется стороне, успех восстания зависел напрямую. Однако и в качестве лидера революции Пестель Трубецкому был не нужен. Поэтому руководителю южной Директории предоставлялось поднять армию и вести ее на Киев - для того, чтобы «устроить там лагерь». Согласия Пестеля на этот план ни васильковские заговорщики, ни Трубецкой даже и не спрашивали - они просто проинформировали полковника о его существовании.

Бестужев-Рюмин, у которого, в отличие от Сергея Муравьева-Апостола, сохранялись более или менее доверительные отношения с южным директором, сообщил ему этот план «для сведения». «Сей план был ими сделан и мне сообщен, а не по предварительному совещанию со мною изготовлен. Сему служит доказательством, что они друг другу дали слово не откладывать оного ни под каким видом прежде, нежели я имел сведение о сих намерениях», - показывал Пестель на следствии. И добавлял в другом показании: «Когда Бестужев приезжал ко мне во второй половине 1825 года и мне о сем плане сообщил, тогда говорил он мне, что сей план уже известен князю Трубецкому и что князь Трубецкой совершенно на все согласен и все в полной мере одобряет».

Правда, из материалов следственных дел можно сделать вывод о том, что опытный штабист Трубецкой не был откровенен и с Сергеем Муравьевым-Апостолом, доверял ему далеко не все свои тактические замыслы. В частности, во главе южной революции он на самом деле видел вовсе не васильковских руководителей, а человека, гораздо более опытного и популярного в армии - генерал-майора Михаила Орлова.

По показаниям Рылеева, когда он «открывал» Трубецкому свои «опасения насчет Пестеля», князь заметил: «Не бойтесь, тогда стоит только послать во 2-ю армию Орлова - и Пестеля могущество разрушится». «Но когда я по сему случаю спросил Трубецкого: “Да разве Орлов наш?” - то он отвечал: “Нет, но тогда поневоле будет наш”». Трубецкой, подобно Пестелю и в отличие от Муравьева и Бестужева, понимал, что «воли нескольких людей» для победоносной революции явно недостаточно.

Для победы недостаточно даже 3-го пехотного корпуса, в котором служили и на который прежде всего уповали члены Васильковской управы. Свои надежды князь возлагал не столько на 3-й, сколько на 4-й пехотный корпус, в котором служил сам. На следствии Трубецкой вынужден был признать: рассчитывать на свой корпус у него были все основания. Согласно документам, союзником северного лидера был сам корпусный командир князь Щербатов.

* * *

В связи с замыслами Трубецкого особый интерес представляет человек, на которого возлагались столь большие надежды — генерал Алексей Григорьевич Щербатов. Как и Трубецкой, Щербатов принадлежал к высшей российской аристократии. В России первой четверти XIX века он был очень известной личностью. Потомок богатого княжеского рода, Щербатов был воплощением своего романтического века. К 1824 году он уже почти тридцать лет служил в армии, с 1806 года участвовал в антинаполеоновских битвах, был героем Отечественной войны и заграничных походов, получил большинство российских военных орденов.

Как и многие его современники, князь Щербатов болел «комплексом Наполеона». Он был крайне честолюбив, на полях сражений искал славы, повторяя подвиги великого француза. «Боевое крещение Щербатов получил в Голоминской битве, происходившей в один день с Пултусским сражением (26 декабря 1806 года. - О.К.). Неопытный в команде, сбивчивыми и неправильными распоряжениями он вначале привел было свой полк в полное замешательство, но затем порывом безудержной храбрости сам же и исправил свои ошибки: схватив передовое знамя, он рванулся вперед полка и, очертя голову, ринулся в опасность; этим поступком он вновь воодушевил колебавшихся молодых солдат, которые быстро сомкнули ряды и до самого вечера вполне успешно отбивали превосходящего силами неприятеля».

В 1807 году князь командовал русским отрядом в Данциге и при капитуляции города «отказался принять условие не сражаться до окончания войны», за что «имел честь слышать впоследствии от Наполеона слова: на вашем месте я бы поступил подобно вам!». Князь Щербатов был строптив, и это его качество было хорошо известно императору Александру I.

В своих до сих пор не увидевших печати записках генерал повествовал о собственной ссоре с императором, произошедшей в 1803 году. На Высочайшем смотре войск Александр I остался недоволен полком, которым командовал Щербатов. Однако князь не принял замечаний императора и демонстративно подал в отставку. Отставка эта была тут же принята, правда, впоследствии, когда началась война с Наполеоном, Щербатов вернулся в строй. Другой эпизод из мемуаров Щербатова - его ссора с великим князем Константином.

«Я поехал в Варшаву. Великий князь Константин Павлович был тогда Главнокомандующий Польскою армиею. Однажды за столом он рассказывал о шалости, сделанной польскими солдатами, которая несколько раз была запрещена приказами, и сказал, что для прекращения подобных случаев он приказал на другой день наказать их по-русски шпицрутенами; присутствующие за столом приближенные его одобряли, говоря, что это послужит полезным примером; я молчал.

Великий князь, заметя из взглядов моих, что я противного мнения, после обеда отвел меня в сторону и спросил, что я думаю об этом. Я сказал ему, что он в сем случае поступил противно справедливости и своих прав, что по Конституции Царства Польского нижние чины не могут быть подвергнуты телесному наказанию, что если виновные заслуживают строжайшего наказания, он в праве по суду их расстрелять, и тогда действия его будут законны.

Одним словом, на горячие его возражения я отвечал твердо, повторяя часто, что будучи им самим вынужденным объявить мое мнение, я не умею льстить и говорить против совести. Наконец он сказал, что благодарит меня за чистосердечие, но будучи противного мнения, исполнит то, что уже решил. Тем кончился этот разговор.

На другой день рано поутру приехал ко мне один генерал Польской гвардии, благодарить меня, что по моему совету великий князь отменил назначенное им наказание». Корпусный командир весьма сочувствовал делу декабристов, знал и о существовании тайных обществ. В показаниях Николая Лорера читаем: «Тайное общество имело всегда в виду и поставляло главной целью обращать и принимать в члены... людей значащих, как-то: полковых командиров и генералов, и потому поручено было князю Трубецкому или он сам обещался узнать образ мыслей князя Щербатова и тогда принять его в общество».

О сочувствии Щербатова декабристам говорит и его поведение в дни восстания Черниговского полка, поднятого Сергеем Муравьевым-Апостолом 29 декабря 1825 года. Поведение это граничило с серьезным государственным преступлением. Войска Щербатова располагались в непосредственной близости от Василькова - столицы южного восстания. И ни один солдат 4-го пехотного корпуса не принял участие в покорении мятежа на юге. В 1826 году от наказания Алексея Щербатова спасли эполеты «полного» генерала, слава героя 1812 года и обширные связи при дворе.

Полковник князь Трубецкой уехал из Киева в Петербург в начале ноября 1825 года. Уезжая, он мог быть уверен в совместных действиях Северного и Южного обществ при изоляции Пестеля. Силы, на которые он рассчитывал на юге, заключались в двух корпусах 1-й армии. Эти силы равнялись силам Пестеля: вся 2-я армия состояла из двух пехотных корпусов. Кроме того, с юга он увозил в Петербург и конкретную дату начала революции - май 1826 года. Когда Трубецкому в Петербурге стало известно о смерти императора Александра I и о ситуации междуцарствия, он принял решение о досрочном военном выступлении. И был уверен, что поддержит его на юге именно Сергей Муравьев- Апостол: ему, а не Пестелю, он написал письмо с просьбой о поддержке.

Спрошенный впоследствии о содержании этого письма, князь уклончиво ответил, что писал в Васильков, излагая известия о смерти императора Александра, присяге Константину и возможной второй присяге Николаю. «И заключал тем, что если правительство не примет хороших мер для приведения войска к присяге, то я боюсь, что из этого может выйти какая-нибудь беда. Ибо я тогда уже начинал опасаться того бедствия, которого произошло». Правда, письмо это до адресата не дошло.

Младший брат васильковского руководителя, Ипполит Муравьев-Апостол, который, собственно, и должен был его передать, узнал в дороге о событиях 14 декабря и начавшихся арестах - и уничтожил опасный документ. При этом подобное письмо Трубецкой послал и в Москву, к Михаилу Орлову. Очевидно, что «наполеоновские замашки» Сергея Муравьева, Орлова или даже Щербатова не пугали северного лидера.

Судя по его действиям в 1824-1825 годах, Трубецкой был уверен, что сумеет обратить их честолюбие в свою пользу. Кроме того, при реализации его плана действий ему и доставалось руководство восстанием. Если же начинал дело Пестель, то Пестелю должно было принадлежать и общее руководство, и власть после победы - с этим Трубецкой не мог и не хотел мириться.

Обо всех этих приготовлениях южный лидер знал. Бестужев-Рюмин поведал ему о надеждах Васильковской управы на 3-й пехотный корпус. Пестелю было сообщено и о дате предполагаемого восстания в 1-й армии, и о связанном с этим восстанием плане действий. Руководитель Директории понял: его всеми силами пытаются отодвинуть на обочину, лишают возможности стать руководителем будущего восстания и воплотить свои идеи в жизнь. Южного общества как единой организации больше не существовало - и этот очевидный факт Пестель тоже не мог не понять.

Глава 17. «РЕШАЛСЯ Я ЛУЧШЕ СОБОЮ ЖЕРТВОВАТЬ, НЕЖЕЛИ МЕЖДОУСОБИЕ НАЧАТЬ»: ПОЧЕМУ В 1826 ГОДУ НЕ ПРОИЗОШЛА РУССКАЯ РЕВОЛЮЦИЯ.

1825 год - очень тяжелый в жизни Павла Пестеля. Ситуация в тульчинском штабе была крайне сложной и очень опасной для заговорщиков. Пестель повлиять на нее никак не мог, не мог даже ее контролировать: командир полка был обязан все время присутствовать в полку. С набиравшим силу Киселевым в Тульчине в одиночку продолжал бороться Юшневский - но сил для борьбы и у него почти не осталось. Киселев искал уязвимые места его интендантской деятельности, писал Витгенштейну докладные записки о «неблагоустроенном течении дел по интендантскому управлению».

«Генерал-интендант армии, действуя часто одним своим лицом, без посредства провиантской комиссии, и сносясь с полками, командами и проч., обременен чрез то бесполезною перепискою в то время, как самая комиссия и корпусные комиссионерства, обязанные в особенности пещтись о успешном продовольствовании войск, остаются без прямых занятий и без должного за действиями оных надзора», - утверждал начальник штаба.

Киселев предлагал укомплектовать ведомство Юшневского недостающими чиновниками, поставив этих чиновников под надзор армейского начальства. Предполагалось учредить строгий контроль и за самим генерал-интендантом. И Витгенштейн не мог не прислушиваться к его рекомендациям. Главнокомандующий понял, что начальник штаба, имевший прямой доступ к императору через его голову, может стать личным врагом не только «генеральской оппозиции» и Юшневского, но и его самого.

Служебные неприятности преследовали и Пестеля: в финансовых делах он неосторожно доверился капитану Майбороде. С другой стороны, разваливалось Южное общество. Трубецкой активно интриговал против Пестеля через Васильковскую управу, Сергей Муравьев-Апостол хотел отодвинуть руководителя Директории с лидирующих позиций в заговоре. Многие другие участники организации, прежде весьма активные, охладели к «общему делу».

В январе 1825 года в Киеве состоялся ежегодный - к тому времени уже четвертый - съезд руководителей южных управ. Участвовавший в его работе Александр Поджио показывал: «Муравьев и Бестужев не приезжали в Киев по запрещению корпусным их командиром», «я имел также свои развлечения, Давыдов дела, Волконский свадьбу - словом, все это приводило Пестеля в негодование и он мне говорил: “вы все другим заняты, никогда времени не имеете говорить о делах”». Не удалось договориться о совместном выступлении ни с Северным обществом, ни с Польским патриотическим обществом.

Самого южного руководителя постоянно обвиняли в «диктаторских замашках». К концу лета Пестель понял: еще немного, и тайное общество будет раскрыто правительством. Наступал решающий момент. Заговорщики должны были или просто «разойтись», уничтожив свой заговор, или начать активные действия. Казалось бы, и личный кризис руководителя заговора, и развал тайной организации диктовали первое. Но русская революция была целью жизни Пестеля. Расстаться с этой целью значило изменить не только соратникам, но и самому себе. Несмотря на все колебания и сомнения, Пестель выбирает второе.

* * *

Для того чтобы понять, почему революция в России все же не произошла, предстоит восстановить хронологию событий последних месяцев 1825 года. В действиях близких к Пестелю людей - как входивших, так и не входивших в Южное общество - в концентрированном виде содержатся многие, так сказать, нравственные аспекты деятельности декабристов. Хронология этих месяцев представляет собой трагическое повествование о добре и зле, о человеческой силе и слабости, об уме и безумии, о чести и бесчестии, о верности и предательстве. И о катастрофических обстоятельствах, буквально раздавивших южный заговор и его лидера - Павла Пестеля.

Июнь

В июне 1825 года некий отставной коллежский советник Александр Бошняк, уже два года приятельствовавший с членом Южного общества подпоручиком Владимиром Лихаревым, «со слезами на глазах» объявил ему, что хочет «быть участником людей, которые думают и желают свободы». Лихарев открыл ему существование общества и пригласил в заговор. Сразу же выяснилось, что отставной коллежский советник действовал с санкции генерал-лейтенанта Ивана Витга. Бошняк объявил Лихареву, что если заговорщикам нужны войска, то Витт «предлагает содействие всех поселений». Но при этом генерал просил передать заговорщикам, что в заговоре «второстепенным лицом быть не хочет и требует, чтобы все ему было открыто». Лихарев тут же рассказал об этом предложении генерала руководителям заговора.

Пестель знал генерала Витта давно и хорошо: в 1819 году хотел перейти на службу в его штаб, в 1821 году сделал предложение его дочери. Вообще Витт был человеком ярким и неординарным. Сын польского офицера и авантюристки-гречанки Софьи Потоцкой, «полный огня и предприимчивости, как родовитый поляк», Витт «с греческою врожденною тонкостью умел умерять в себе страсти и давать им даже вид привлекательный». «Умственная и телесная» деятельность Витта «были чрезвычайны: у него ртуть текла в жилах» - так характеризовал генерал-лейтенанта мемуарист Филипп Вигель.

Вся жизнь генерала Витта - это головокружительная авантюра. С юных лет он служил в русской гвардии, принимал участие в военных действиях начала XIX века, под Аустерлицем был контужен, в 1807 году вышел в отставку. В 1809 году Витт перешел на сторону Наполеона и снова начал воевать - на этот раз в составе французской армии. В 1811 году он - тайный агент Наполеона в герцогстве Варшавском. В 1812 году Витт вернулся в Россию, сформировал на свои деньги несколько казачьих полков и с ними прошел всю Отечественную войну. Император Александр никогда не считал его изменником и не поминал прошлое: видимо, перейдя на службу к Наполеону, генерал исполнял поручения русского царя.

После войны Витт командовал крупными воинскими соединениями, внедрял в России военные поселения - и неизменно выполнял «конфиденциальные» поручения императора Александра I. Новому императору, Николаю I, генерал впоследствии расскажет, что Александр поручил ему «иметь наблюдение за губерниями: Киевскою, Волынскою, Подольскою, Херсонскою, Екатеринославскою и Таврическою, и в особенности за городами Киевом и Одессою» на предмет благонадежности жителей этих областей.

Генерал Витт был авантюристом, полицейским агентом и шпионом - но по мироощущению он был близок к декабристам. Как и членам тайных обществ, ему было тесно в рамках сословного бюрократического общества; эти рамки он пытался преодолеть. «Особость» генерала вполне чувствовали и власти: несмотря на все услуги, оказанные Виттом, ему не доверяли, подозревали в неблагонадежности.

Когда цесаревич Константин Павлович узнал о существовании военного заговора, он решил, что организовал его именно граф Витт. Константин утверждал: «Я полагаю, что все это дело не что иное, как самая гнусная интрига генерала Витта, лгуна и негодяя в полном смысле этого слова; все остальное одни прикрасы. Генерал Витт такой негодяй, каких свет еще не производил, религия, законы, честность для него не существуют, словом, этот человек, как выражаются французы, достойный виселицы». Следствие по делу о тайных обществах очень заинтересуется впоследствии личностью и делами Витта. Генерал Витт дружил с другим генералом, Сергеем Волконским.

Размышляя впоследствии об агенте Витта Бошняке, Волконский заметит: «При его образованности, уме и жажде деятельности помещичий быт представлял ему круг слишком тесный. Он хотел вырваться на обширное поприще - и ошибся». Видимо, эта фраза вполне применима и к самому Витту, с той только разницей, что он не был помещиком. Генерал Витт в итоге донес о южном заговоре императору Александру I, и с этой точки зрения он не заслуживает никакого исторического оправдания. Но и Пестелю высокие идеалы не мешали организовывать в армии тайную полицию и следить за инакомыслящими.

Витт был интриганом - но и те декабристы, которые имели хотя бы минимальную возможность влиять на армейскую политику, тоже вольно или невольно участвовали в интригах. Тот же Пестель был интриганом гораздо меньшего масштаба, чем Витт, но только потому, что обладал гораздо меньшей значимостью в обществе и армии. Цесаревич Константин считал Витта беспринципным «негодяем», «достойным виселицы».

Однако и Пестеля царский брат характеризовал сходно: «У него не было ни сердца, ни увлечения». О политических взглядах генерала мы ничего не знаем. Однако почему не предположить, что поляку Витту не была безразлична судьба его родины - Польши? Другом генерала был великий польский поэт, участник освободительного движения Адам Мицкевич.

В доносе на декабристов Витт противопоставлял «неблагонадежным» заговорщикам вполне «безупречного» с точки зрения поведения Мицкевича. В конце 1824 года генерал хотел вступить в Польское патриотическое общество. В польский заговор Витта не взяли, боясь его авантюрной натуры. Но, подавая свой донос на Южное общество, генерал не включил туда известные ему факты антиправительственной деятельности поляков.

Кроме того, у Витта были веские личные причины добиваться вступления в заговор: у него возник острый конфликт с Аракчеевым, начальником всех российских военных поселений. Согласно мемуарам того же Волконского, Витту необходимо было «выпутаться из затруднительной ответственности по растрате значительных сумм по южному военному поселению, состоявшему в его заведовании». Конечно, растраты характеризуют Витта однозначно негативно. Но такого же рода деятельность не мешала Пестелю испытывать, по его собственным словам, «восхищение и восторг», размышляя о будущем счастье республиканской России. Вообще, однозначно хороших или однозначно плохих людей практически не было ни в лагере декабристов, ни в лагере их идейных врагов.

Главным противником принятия генерала в тайное общество оказался Алексей Юшневский. Генерал-интендант не считал возможным доверяться растратчику и «шарлатану». Он резко возражал против принятия Витта в заговор, говорил, что цель генерала - «подделаться правительству», «продав» заговорщиков «связанными по рукам и ногам, как куропаток». Согласно показаниям Юшневского на следствии, он «не верил» предложению генерала и «признавал необходимым» «прекратить существование самого общества». Но то, что, по мнению генерал-интенданта, характеризовало человека однозначно негативно, вызывало у Пестеля не столь однозначную реакцию.

Пестель в целом был склонен принять предложение Витта: если бы военную революцию на юге поддержали военные поселения, это значительно увеличило бы шансы на успех. Особенно в ситуации открытой вражды с генералом Киселевым. Растраты, по его мнению, вовсе не являлись поводом для того, чтобы не принимать генерала в заговор. Конечно, и Пестель понимал, что Витт в принципе может оказаться предателем. Но человек, опасающийся ответственности за финансовые преступления, будет, скорее всего, хранить верность заговорщикам - поскольку успех «предприятия» поможет ему избежать ответственности.

Судя по взаимоотношениям Пестеля с его дивизионным и бригадным начальниками, именно так лидер заговора и думал, и действовал. Решительных возражений Юшневского Пестель не принял. «Ну, а ежели мы ошибаемся? Как много мы потеряем?» - так, судя по мемуарам Лорера, Пестель ответил на эти возражения. Пестелю очень хотелось принять Витта в общество. И помешал ему в этом только решительный отказ Юшневского. Собственно, в истории с Витгом Пестель и Юшневский все же достигли некоего консенсуса.

Согласно мемуарам Волконского, южные руководители договорились «стараться отклонять» предложение Витта, «не оказывая недоверия, но выказывать, что к положительному открытому уже действию не настало еще время, а когда решено будет, то, ценя в полной мере предложение Витта, оное принимается с неограниченною признательностью». Бошняку же было объявлено, что «заговорщики разошлись и что всякое производство дел вовсе прекращено».

Июль

На следствии Бестужев-Рюмин сообщал: «В июле месяце я получил с нарочным письмо от Пестеля, в коем он просит меня прежде лагеря непременно с ним повидаться. Я немедленно поехал в Линцы, и там Пестель мне сказал, что он звал меня затем, чтобы дать нашей управе порученность самым вернейшим образом приготовить 3-й корпус к восприятию действий на общем смотре в 1826 годе». Ежегодные армейские смотры император Александр I проводил в конце лета - начале осени. Предложение Пестеля не вызвало у Сергея Муравьева-Апостола особых возражений, хотя и позитивной реакции не вызвало тоже. Васильковский руководитель продолжал договариваться с Трубецким и на контакт с Пестелем не пошел.

17 июля император Александр принимает в Петербурге унтер-офицера 3-го Украинского уланского полка, англичанина на русской службе Джона (Ивана) Шервуда. До встречи с царем он уже успел побывать на приеме у графа Аракчеева. Унтер-офицер сообщает, что на юге России существует военный заговор. Впрочем, Шервуд, страстно желающий выслужить офицерский чин, не может сообщить царю ничего конкретного. Два-три случайно подслушанных им в Каменке и других местах «вольнолюбивых» разговора не дали правительству необходимой информации. Шервуду было поручено продолжать наблюдения.

Август-сентябрь

1 августа публикуются составленные Юшневским и утвержденные Витгенштейном «План продовольствия войск, вторую армию составляющих» и «Объявление о торгах, магазинах и армейских потребностях» на 1826 год. Из этого плана следует: Юшневский не забыл о своей роли руководителя заговора и активно готовился к будущему революционному походу. Как и положено генерал-интенданту, он начал - в рамках своих возможностей - собирать запасы продовольствия и фуража на узловых точках будущего сбора войск. Главным внешнеполитическим противником России в 1820-х годах была Турция - несмотря даже на то, что в 1821 году российский император не поддержал «предприятие» Александра Ипсиланти. И пограничная 2-я армия должна была быть готова в любую минуту отразить нападение противника.

Однако, запасая продовольствие на 1826 год, Юшневский оголяет приграничные склады и за счет этого концентрирует продовольствие во внутренних российских губерниях. И если бы высшее военное начальство пожелало бы сравнить объемы этих складов на 1825 и 1826 годы, то генерал-интендант мог оказаться под подозрением уже не в служебных упущениях, а в государственной измене.

Из этих приготовлений генерал-интенданта можно, в принципе, сделать вывод о том, каким маршрутом могла двигаться мятежная армия. Главная тактическая проблема, которую предстояло решить, - это дойти до Петербурга, не столкнувшись по дороге с оставшимися верными правительству частями 1-й армии. Расквартированная в западных губерниях, 1-я армия по своему численному составу была в несколько раз больше 2-й.

Руководители же этой армии - главнокомандующий Остен-Сакен и начальник штаба Толь (сменивший в этой должности Ивана Дибича) - славились среди современников жестокостью и консервативностью. Ситуация усугублялась еще и тем, что после выхода из зоны своей дислокации революционной 2-й армии предстояло воспользоваться продовольственными складами соседей. Между тем из южных губерний в Петербург вели всего пять больших дорог, по которым могла пройти армия: они шли через Житомир, Киев, Полтаву, Харьков и Каменец- Подольский. При этом Полтава и Харьков находились далеко от мест расположения войск 2-й армии.

В Киеве же и в Житомире находились штабы корпусов 1-й армии, и идти туда с тактической точки зрения было крайне рискованно. Оставался один путь - через Каменец-Подольский. Дорога, которая вела из него в Петербург, шла по западным границам России - и позволяла миновать места сосредоточения крупных воинских соединений 1-й армии. Именно в Каменце-Подольском Юшневский устраивает самый большой армейский магазин. Согласно плану поставок на 1826 год туда должно было быть свезено наибольшее количество хлеба и фуража. Таким образом, уже в августе 1826 года определяется маршрут, по которому предстояло двигаться мятежной 2-й армии.

* * *

В конце августа - начале сентября 1825 года проходят летние лагеря и маневры обеих армий. Во время маневров 1-й армии под местечком Лещином, недалеко от Житомира, в состав Васильковской управы вливается Общество соединенных славян - самая радикальная из всех группировок в движении декабристов. Общество это состояло в основном из младших армейских офицеров 1-й армии.

Цель Общества первоначально заключалась в создании федерации всех славянских народов. Переговоры о вхождении «славян» в Южное общество блестяще провел Михаил Бестужев-Рюмин. В этих переговорах в полной мере раскрылись организаторские способности и ораторский талант 24-летнего сопредседателя Васильковской управы. Именно он сумел убедить членов Общества соединенных славян - своих ровесников - отказаться от их цели.

Молодые армейские заговорщики, не успевшие повоевать, мечтали о «своем Тулоне», хотели заслужить благодарность своего отечества и горели жаждой немедленного действия. Именно поэтому «славянам» сразу же было предложено стать знаменитыми. По словам прапорщика-«славянина» В. Бечасного, уже на первом заседании Бестужев говорил, что «довольно уже страдали» и «стыдно терпеть угнетение», что «все благомыслящие люди решились свергнуть с себя иго», ведь «все унижены и презрены слишком - а в особенности офицеры». А значит, «благородство должно одушевлять каждого к исполнению великого предприятия - освобождению несчастного своего отечества». В итоге - «слава для избавителей в позднейшем потомстве», «вечная благодарность отечества». Этот довод повторялся на каждом собрании. «Великое дело совершится, и нас провозгласят героями века», - убеждал Бестужев «славян».

Для того чтобы стяжать славу, одних слов недостаточно. Необходимо было немедленно перейти к делу. Цель же Славянского общества - объединение всех славянских племен в единую федерацию - оставалась весьма отдаленной. «Ваша цель, - доказывал Бестужев-Рюмин, - очень многосложна, а потому едва ли можно достигнуть ее когда-нибудь». «Южане» предлагали «славянам» другую цель, достижимую - установление в России республики и освобождение народа от «угнетения». Для этого нужно не так уж и много: произвести военную революцию и убить императора. «Поэтому, если хотят променять цель невозможную на истинно для России полезную, то они должны присоединиться к нашему обществу», - объяснял подпоручик.

Изучая объединительные «речи» Бестужева-Рюмина, нетрудно убедиться, что практически все они построены на, мягко говоря, недостоверной информации. Так, например, он сообщил «славянам», что «для исполнения сего предприятия в 1816 году писана была конституция и очень хорошо обдумана, которую князь Трубецкой возил за границу, для одобрения к известнейшим публицистам» - «великим умам» эпохи. Но в 1816 году в обществе еще не было никакой «конституции», да и через девять лет далеко не все заговорщики были едины в своих конституционных устремлениях. Конечно же князь Трубецкой «конституцию» за границу не возил и везти не собирался, соответственно, и никакого одобрения у «известнейших публицистов» она не получала.

«Дабы присоединить “славян” к нашему обществу, нужно было им представить, что у нас все обдумано и готово. Ежели бы я им сказал, что конституция написана одним из членов, то “славяне”, никогда об уме Пестеля не слыхавшие, усумнились бы в доброте его сочинения. Назвал же я “славянам” Трубецкого, а не другого, потому что из членов он один возвратился из чужих краев; что живши в Киеве, куда “славяне” могли прислать депутата, Трубецкой мог бы подтвердить говоренное мною, и что быв человек зрелых лет и полковничьего чина, он бы вселил более почтения и доверенности, нежели 23-летний подпоручик», - показывал Бестужев-Рюмин на следствии.

«Славянам» было рассказано и об огромных военных силах, которыми располагает Южное общество. Дабы убедить их, Бестужев - с помощью Муравьева-Апостола - устроил общее собрание «славян» и Васильковской управы. Присутствие на собрании полковых командиров и нескольких штаб-офицеров должно было произвести и, конечно, произвело на «славян» должное впечатление.

Правда, порою Бестужев действовал методом проб и ошибок. Ошибки случались тогда, когда заговорщик отступал от теории своего учителя Мерзлякова и пытался апеллировать не к чувствам, а к разуму собеседников. На одном из совещаний он, например, попытался развить мысль о материальных выгодах, которые участники революции могут получить после ее победы. Один из офицеров-«славян» рассказал на следствии, как Бестужев-Рюмин, «со слезами в глазах, указывая на свои подпоручьи погоны, повторял, что не в таких будем, а в генеральских». «Славяне» были возмущены столь явным меркантилизмом васильковского лидера, Бестужеву с трудом удалось отвлечь их внимание от инцидента.

Это - одна из немногих ораторских неудач Бестужева на переговорах. В любом случае его речи убедили «славян». Немедленные активные действия, исполнение патриотического долга, «слава в позднейшем потомстве» - этим нехитрым набором идей Бестужев подчинил себе волю молодых офицеров. Они услышали то, что хотели услышать. Дабы окончательно закрепить победу, на одном из последних заседаний Бестужев-Рюмин потребовал - и получил - от «славян» клятву «не щадить своей жизни для достижения предпринятой цели, при первом знаке поднять оружие для введения конституции». И «сию клятву подтвердили, целуя образ, который Бестужев снял со своей шеи».

Со «славян» также было взято слово до начала переворота не выходить в отставку и не просить перевода в другую часть. При этом ученик Мерзлякова, свидетельствовали «славяне», хвалил их «решимость приступить к перевороту и старался внушить еще более рвения к достижению сей цели». Для вящей же убедительности Бестужев потребовал себе полный список членов Общества соединенных славян и отметил в нем тех, кто готовился в цареубийцы. О том, что список - согласно правилам конспирации - сразу же был сожжен, «славяне» не догадывались.

Присоединением Славянского общества к Васильковской управе «южан» силы этой управы еще больше увеличились. Сергей Муравьев окончательно уверился: теперь он может начать революцию и без участия Пестеля. При этом начинать можно в любой момент: силы собраны значительные. 1 сентября император Александр I выезжает из Петербурга и 13 сентября приезжает в Таганрог. Из высших российских военных его сопровождают трое: начальник Главного штаба его императорского величества Иван Дибич и генерал-адъютанты Петр Волконский и Александр Чернышев.

В середине сентября Бестужев-Рюмин снова едет в Линцы. «По окончании лагеря 3 корпуса при Лещине приезжал ко мне Бестужев-Рюмин и сообщил мне план Васильковской управы о начатии возмущения во время смотра 1826 года», - показывал Пестель. Пестелю рассказывается о присоединении Славянского общества. Руководителю Директории сообщается, что его идея совместных действий всех управ летом 1826 года отвергнута и что с помощью Трубецкого составлен другой план. Тот самый, согласно которому революцию должен начинать 3-й пехотный корпус под командой самого Бестужева. Муравьев назначался командующим петербургской гвардией, а Пестель должен был довольствоваться ролью начальника «обсервационного, пограничного и притом бездействующего корпуса» со штабом в Киеве.

Судя по показаниям Пестеля, он встретил это предложение скептически. Председатель Директории повторил свои возражения о том, что без Северного общества начинать революцию невозможно, а «северяне» вряд ли готовы к действию. Кроме того, он дал понять Бестужеву, что без содействия 2-й армии победить будет весьма проблематично. Разговор, скорее всего, был трудным и закончился ничем. После этого Пестель в последний раз пытается преодолеть раскол. Через некоторое время после отъезда Бестужева-Рюмина Сергей Муравьев-Апостол становится третьим членом тульчинской Директории. Юшневский противится этому назначению, но Пестель настаивает на своем.

Сохранились сведения, что при этом Пестель даже передал васильковскому руководителю некие полномочия «главноначальствующего» над всем тайным обществом. Но очевидно, что в итоге компромисс все же найден не был. Сентябрьской встречей с Бестужевым-Рюминым заканчиваются все личные контакты Пестеля с Васильковской управой. Большинство своих последующих действий по подготовке революции Пестель предпринимает, не ставя Муравьева в известность. Опасаясь, что его обойдут, оставят в стороне от будущей революции, Пестель после встречи с Бестужевым-Рюминым решает перенести дату начала революции с мая 1826 года на январь. И все последующие действия и Пестель, и Юшневский предпринимают, исходя именно из этой даты.

* * *

В последних числах сентября Пестель отправляет 1-ю гренадерскую роту своего полка во главе с капитаном Май- бородой в селение Махновку. В Махновке находился дивизионный штаб генерала Сибирского, и рота капитана должна была нести там караул. Майборода пугается и решает донести правительству на своего командира. И здесь важно понять, зачем Пестель отослал Майбороду в караул и чего, в свою очередь, испугался капитан. Очевидно, что Пестель хотел скрыть от своего бывшего единомышленника приготовления к революционному выступлению. Майборода же испугался прежде всего слежки, которую установил за ним Пестель. Похоже, что полковому командиру был известен практически каждый шаг его подчиненного.

Судя по позднейшим показаниям капитана, он, «помышляя непрестанно уже о том, каким бы образом вернее раскрыть пред государем императором все, что успел узнать насчет злоумышленного общества», «находил большие к тому затруднения, боясь надзирания со стороны господина Пестеля чрез тайных агентов его, жидов». Главным агентом Пестеля был назван «еврей местечка Бердичева по имени Давидка», который «в половине ноября ездил к Пестелю, что прежде не случалось, и возвращаясь из Линец», заходил к Майбороде в Махновке «с другим жидом». Близость еврея «по имени Давидка» к Пестелю подтвердил и многознающий денщик командира Вятского полка, рядовой Степан Савченко.

В первых числах января 1826 года житель города Бердичева Давид Лошак был арестован, доставлен в Петербург и заключен в Петропавловскую крепость. Лошак решительно отверг все показания Майбороды, объяснив следователям, что занимался поставками для Вятского полка лошадей и «доставлял разный товар», но агентом полкового командира не был. На допросе Лошак показал, что «у полковника Пестеля был домашний фактор (управляющий. - О.К.) по имени Абрам Шлиома Альперон, уроженец из города Староконстантинова, который исполнял у него, Пестеля, все его порученности, занимался разными покупками и вообще употребляем был по всем делам его, Пестеля».

«Староконстантиновского торгующего мещанина» Абрама Альперона арестовали в конце января того же 1826 года и допросили в Варшаве. Точно так же, как и Лошак, Альперон показал, что его отношения с командиром Вятского полка были исключительно торговые. При этом он присовокупил, что «фактором» Пестеля был «тульчинский еврей по имени Шмерко, который у него в доме и жил». Очевидно, поняв, что от евреев многого добиться не удастся, следствие не стало разыскивать Шмерко. В конце концов и Лошака, и Альперона из-под ареста отпустили. Эти показания дают возможность сделать вывод: Пестель действительно пользовался услугами агентов-евреев.

Вне зависимости от того, как на самом деле складывались отношения командира вятцев конкретно с Лошаком и Альпероном, оба они факт существования таких агентов не отрицали. Естественно, что при этом евреи всячески старались обезопасить себя и не раскрыть своих истинных «связей» с государственным преступником. Следует отметить, что в свидетельствах обоих евреев немало противоречий. Так, в показаниях Альперона настораживает противоречивость в изложении хронологии событий: коммерсант утверждает, что его «отношения» с Пестелем завершились в конце 1824 года, а «фактор» Шмерко появился у полковника «чрез некоторое время после этого». Однако этот самый Шмерко, по словам Альперона, в 1824 году уже поссорился с Пестелем и был выгнан из дома полкового командира.

Показания Лошака еще более странны и противоречивы. Он, в частности, сообщил следователям, что едва знал Пестеля - но при этом утверждал, что, бывая в Бердичеве, командир вятцев «хаживал к командиру Мариупольского гусарского полка полковнику Снарскому». Лошак, кроме того, сообщил, что осенью 1825 года он ездил к Пестелю в Линцы, желая продать для его полка холст, однако полковник этот холст не купил. Альперон же, судя по его показаниям, в то же самое время видел Лошака в Бердичеве - покупающим с двумя солдатами-вятцами «кожи» для полка. Именно из Бердичева в конце ноября 1825 года Майборода тайно отправился в Житомир - чтобы передать свой знаменитый донос на Пестеля.

При этом тот же Лошак рассказывал некую невнятную историю о том, что, «возвращаясь из местечка Линцы от Пестеля чрез город Махновку, он, Давыдко, действительно заходил на квартиру капитана Майбороды вместе с товарищем своим Юколем, но не по поручению Пестеля или кого другого и не для наблюдения за ним, Майбородою, а единственно для извещения его о том, что пистолеты его, Майбороды, отданные живущему в Бердичеве немцу Шафнагелю, сей последний отдал майору Челищеву на пробу; причем Юколь показывал ему, Майбороде, и образцы холста, который думал он продать Пестелю».

Если учесть при этом, что «майор Челищев» - это, скорее всего, служивший в 16-м егерском полку Александр Челищев, соученик Пестеля по старшему классу Пажеского корпуса (выпуск 1812 года), активный участник «норовской истории» 1822 года, переведенный из гвардии в армию и участвовавший в Союзе благоденствия, - следует признать, что у Майбороды были веские основания не доверять пришедшим к нему евреям.

Впрочем, следователи по делу декабристов во все эти тонкости не вникали. Для них важно было установить, не открывал ли Пестель евреям тайны заговора. Спрошенный об этом, Пестель ответил отрицательно: «Слишком бы неосторожно и безрассудно было с моей стороны вверяться жиду в деле тайного общества». При этом полковник вряд ли солгал. Однако «вверяться жиду» в деле полицейской слежки было со стороны Пестеля вовсе не «безрассудно». По авторитетному замечанию Пушкина, в сознании дворянина начала XIX века понятия «жид» и «шпион» были «неразлучны».

Именно с помощью евреев, полковых поставщиков, имевших возможность беспрепятственно посещать все армейские войсковые части, работала Высшая полиция 2-й армии. Идея Киселева и Пестеля использовать для агентурной работы людей «благородных», «умных» и «хорошей нравственности» провалилась. Провалилась, поскольку государь не утвердил положение о полиции и не дал на ее функционирование денег. Полиции, по словам самого Киселева, пришлось работать, исходя прежде всего из «жидовских донесений».

* * *

Правда, как свидетельствуют документы, за Майбородой следили не только евреи, но и преданные Пестелю офицеры Вятского полка. И главным из этих «соглядатаев» был прапорщик Нестор Ледоховский. 18-летний польский аристократ, граф Нестор Корнилович Ледоховский практически не известен историкам декабризма. Сведения о прапорщике, которыми до недавних пор располагали историки, были очень скудны: они исчерпывались официальными документами по делу декабристов.

Согласно этим документам, в декабре 1825 года Ледоховский, «явившись к командующему Вятским пехотным полком подполковнику Толпыге (заменившему в этой должности арестованного Пестеля. - О.К.), называл себя виновным против правительства», за что был немедленно арестован и вскоре доставлен в Петербург. Но вскоре выяснилось, что прапорщик «к тайному обществу никогда не принадлежал и как о существовании его, так и членах ничего не знал и ни с кем никаких связей по оному не имел».

Причина странного самооговора заключалась в сумасшествии Ледоховского, прапорщика освободили из тюрьмы и отправили в госпиталь на лечение. После лечения он вернулся на службу. Но сохранившееся медицинское свидетельство прапорщика, составленное в январе 1826 года, гласит: «Ледоховский, по наблюдению медицинских чиновников, не найден помешанным в уме в собственном смысле этого слова; но только воображение его чем-то весьма расстроено». В пользу того, что прапорщик не был сумасшедшим, говорит и тот факт, что после освобождения из тюрьмы и непродолжительного лечения Ледоховский был возвращен на службу.

Обстоятельства же, «расстроившие» воображение юного офицера, остались вне поля зрения как следствия, так и историков. Архивные документы все же проливают некоторый свет на биографию прапорщика. Нестор Ледоховский родился на Волыни, родиной его была деревня Комаровка Кременецкого уезда. Учился он в уездном городе Кременце. Скорее всего, юный граф был выпускником Кременецкого лицея - высшего учебного заведения, предназначенного для обучения детей знатных польских дворян. Основанный в 1805 году, Кременецкий лицей славился высоким качеством образования и вольнолюбивыми идеями, которые преподаватели внушали своим воспитанникам.

Определившись в Вятский полк в 1823 году «на рядовом окладе», Ледоховский не сразу попал на место службы: три месяца он пробыл в учебном батальоне при армейском штабе в Тульчине. После учебы, в сентябре 1823 года, он стал подпрапорщиком, еще через три месяца получил первый офицерский чин - чин прапорщика. Числился Ледоховский во 2-й мушкетерской роте Вятского полка. За полгода он прошел путь от солдата до офицера.

Своей столь блестяще начатой карьерой он был обязан прежде всего своему полковому командиру - Пестелю. В полку Ледоховский ничем особенно не выделялся. Служил как все: не лучше и не хуже. Вероятно, командовал взводом, постепенно постигая сложную науку фрунта, - и со временем из него мог получиться неплохой ротный командир. По крайней мере, очень внимательно относившийся к фрунтовой науке Пестель претензий к нему не имел. Вполне вероятно, что Пестель принял Ледоховского в Южное общество. По крайней мере, когда в декабре 1825 года командир Вятского полка был арестован, причина этого ареста не была для прапорщика загадкой. И в тот момент, когда полковому командиру потребовалась помощь, он обратился именно к Ледоховскому.

Судя по всему, полковник доверял прапорщику и знал, что тот помочь не откажется. В архивах сохранились два случайно уцелевших письма Ледоховского. Одно из них прапорщик адресовал своей матери, адресат другого - прапорщик Вятского полка Тимофей Майборода, брат доносчика. В письмах Ледоховский прямо признается в том, что имел задание следить за обоими братьями. Называя себя «шпионом Пестеля и его партии», прапорщик открывает Тимофею Майбороде, что бывал у него и его брата для того, чтобы «испытать» их, узнать их мысли. И об этом его задании догадывался другой офицер Вятского полка - подпоручик Хоменко.

В письме к матери Ледоховский выражается более откровенно. Упоминая о своем «шпионстве», он утверждает: «...шпионство сие не делает мне бесчестия, делать что-нибудь для дружбы я не могу считать бесчестием». «Больше о том не скажу, - добавляет прапорщик, - ибо сие могло бы вам, матушка, причинить неприятность относительно правительства». Как следует из этих писем, Ледоховского - графа и аристократа - очень угнетала роль соглядатая за своими полковыми товарищами. «Хотя я сам шпион, однако же шпионов ненавижу», - сообщает он Майбороде-младшему. А в письме к матери просит прощения за свое «шпионство».

Но отказаться от возложенного на него поручения Ледоховский тоже не мог: он был по-настоящему предан полковому командиру, искренне считал себя «другом полковника Пестеля» и заявлял, что от этой дружбы не откажется даже под угрозой Сибири. «Расстроило» же воображение прапорщика, скорее всего, то обстоятельство, что в итоге он не выполнил ни одно из поручений своего командира. Отношения Ледоховского с полковым командиром не ограничивались, однако, слежкой за проворовавшимся капитаном.

На допросе в Следственной комиссии прапорщик показывал: «Полковой командир мне говорил, что нужны в полк недостающие деньги, которые просил меня найти». Он пытался выполнить и эту просьбу: обратился за деньгами к богатому соседскому помещику Генриху Дульскому, который осуществлял поставки продовольствия для войск 2-й армии. Дульский был поляком, и Ледоховский очень надеялся, что он не откажет соотечественнику. Тот обещал одолжить нужную сумму, однако своего обещания не выполнил и денег не дал.

Октябрь

11 октября император Александр I передает начальнику Главного штаба Дибичу письмо от Шервуда. Шервуд к тому времени уже принят в Южное общество «боярином» Федором Вадковским. Прапорщик Вадковский, известный гвардейский «шалун» и один из руководителей северного филиала Южного общества, был в 1822 году переведен из Кавалергардского полка в армию. Перевод этот не сделал Банковского осторожнее. Основываясь на словах прапорщика, Шервуд сообщает в Таганрог подробные сведения о заговоре. 18 октября в Таганроге появляется генерал-лейтенант Иван Витт, который делает второй - после Шервуда - донос на Южное общество.

В конце октября 1825 года («за несколько недель до кончины блаженной памяти государя императора») Пестель уходит с должности председателя Тульчинской управы. Его место по его настоянию и с согласия Юшневского занимает старший адъютант главнокомандующего Витгенштейна штабс-ротмистр Барятинский. Князь Александр Барятинский был «слепо и беспрекословно» предан Пестелю. Он должен был находиться «в непосредственной зависимости» от постоянно присутствовавшего в Тульчине Юшневского, выполнять все его приказания.

При назначении Пестель дал Барятинскому «наставления» «стараться поддерживать дух в членах, говорить с ними чаще о делах общества, и для того их по нескольку собирать». Главной же задачей нового председателя было «устроить коммуникацию» между Тульчином и Линцами. Именно в это время из в общем аморфного состава Тульчинской управы выделяется кружок молодых офицеров- квартирмейстеров, лично преданных председателю Директории. В кружок входили квартирмейстерские офицеры поручики Николай Крюков, Алексей Черкасов, Николай Загорецкий, братья Николай и Павел Бобрищевы-Пушкины, подпоручик Николай Заикин. Они признают начальство Барятинского и начинают осуществлять столь необходимую для успешного начала революции «коммуникацию».

Активность эта была обусловлена не только необходимостью осуществлять связь между главными действующими лицами заговора. Именно армейским квартирмейстерам предстояло проложить мятежной армии маршрут на столицу. Маршрут в целом был определен расположением армейских складов, однако предстояло выяснить места возможных стоянок войск, пути подвоза к этим местам продовольствия - без исполнения этой миссии поход не мог даже и начаться. И тульчинским квартирмейстерам была в 1825 году представлена неплохая возможность исполнять эти обязанности: в окрестностях Тульчина, а также в Подольской и Киевской губерниях шли топографические съемки местности, в которых все они так или иначе были задействованы. Обязанности по заговору они могли исполнять почти легально, свободно передвигаясь практически по всей Украине.

Сохранилось свидетельство квартирмейстерского поручика Николая Бобрищева-Пушкина, что в курсе предположений Пестеля оказался даже генерал-квартирмейстер 2-й армии генерал-майор Хоментовский. Тогда же, в конце октября, в местах дислокации 2-й армии проходят торги по закупкам армейского продовольствия. По условиям этих торгов генерал-интендант имел полное право «закупить продовольствие вдруг на несколько месяцев или на целый год». И хотя документов о том, как конкретно происходило заполнение армейских складов, не сохранилось, можно с большой долей уверенности утверждать, что Юшневский этим своим правом воспользовался. Все поставки на 1826 год должны были быть окончены к 25 декабря 1825 года - после этого срока поход можно было начинать в любой момент.

Ноябрь

3 ноября император Александр I тяжело заболевает. Однако разыскания по доносам Шервуда и Витта разворачиваются полным ходом. Центральной фигурой этих разысканий становится генерал-лейтенант Иван Дибич. 11 ноября в помощь Шервуду из Таганрога отправляется полковник лейб-гвардии Казачьего полка Степан Николаев. Николаев снабжен «открытым предписанием» за подписью Дибича: «имеют все воинские и гражданские начальства по предъявлении сего открытого предписания в сделанном ему препоручении оказать все возможные пособия и требования его исполнить без малейшего промедления, о чем сим по высочайшей воле строжайше предписывается». 13 ноября генерал-майор Сергей Волконский, исполняющий обязанности командира 19-й пехотной дивизии, узнает о смертельной болезни императора. Практически сразу же он передает эти сведения Пестелю.

Приблизительно тогда же - в середине ноября - в Линцы приезжает поручик квартирмейстерской части Николай Крюков. Он привозит Пестелю сообщение Барятинского о том, что «что-то есть скрытное и необыкновенное в Тульчине». Подразумевались нелогичные с виду действия и тайные поездки Витгенштейна и Киселева, тоже получивших сведения о том, что дни монарха сочтены. Не знавшие об этом тульчинские заговорщики решили, что «общество открыто». Крюкову Пестель отдает приказ спрятать «Русскую Правду». С одной стороны, он боится ареста. С другой - опасается, чтобы в суете сборов к походу этот текст не пропал, и хочет надежно сохранить его до того момента, когда понадобится объявить о начале нового правления.

В деле сокрытия своих бумаг Пестель полностью положился на Крюкова: дальнейшую судьбу «Русской Правды» председатель Директории представлял смутно. 18 ноября следует новый донос Шервуда на тайное общество, раскрывающий новые имена и подробности, выведанные у Вадковского. В доносе как член общества упоминался и Пестель - правда, пока очень невнятно. «Полковник Павел Пестель, бывший адъютант графа Воронцова (sic!) и командует ныне во 2-й армии полком, но которым - даже и Вадковскому неизвестно», - писал Шервуд. Видимо, инстинкт самосохранения еще не до конца отказал Вадковскому.

19 ноября в 10 часов 50 минут в Таганроге умирает император Александр I. У императора не было детей, и смерть его означала, что на престол должен взойти новый самодержец - следующий за ним по старшинству брат Константин - император Константин I. Но Константин Павлович тоже был бездетен. Кроме того, он был женат на простой польской дворянке, его жена и возможные в будущем дети не имели права наследовать престол.

С начала 1820-х годов и по Петербургу, и по провинции поползли упорные слухи, что после смерти Александра Россией будет править его следующий брат, Николай Павлович. Эти слухи не были безосновательными. В 1822 году Константин отрекся от престола, через год Александр I составил манифест о передаче престола - в случае своей смерти - Николаю. Но документы хранились в глубочайшем секрете, и в русском обществе о них почти никто не знал. Зато знали другое: великий князь, как и положено императорскому сыну, был женат на немецкой принцессе, в 1818 году у него родился сын Александр. В 1823 году, когда Александру Николаевичу исполнилось пять лет, Кондратий Рылеев написал оду «Видение», в которой, между прочим, были следующие слова:

Быть может, отрок мой, корона
Тебе назначена Творцом;
Люби народ, чти власть закона;
Учись заране быть царем.

Но поскольку связанные с престолонаследием документы до кончины Александра I так и не были обнародованы, официально законным наследником считался цесаревич Константин Павлович. 24 ноября решается наконец сделать свой донос капитан Майборода. Он едет в Бердичев - ближайший к Махновке крупный населенный пункт, откуда пытается отправить императору Александру I (о смерти которого он пока не знает) письмо «экстра-почтою». Однако, «заметив тот же за собою надзор со стороны жидов, как и в Махновке», он «усумнился вверить бумагу свою почте».

В ночь с 24 на 25 ноября Майборода тайком уезжает из Бердичева. 25 ноября он появляется в Могилеве и передает свою «бумагу» командиру 3-го пехотного корпуса генерал-лейтенанту Роту. Майборода писал:

«Ваше императорское величество, Всемилостивейший государь! Слишком уж год, как заметил я в полковом моем командире полковнике Пестеле наклонность к нарушению всеобщего спокойствия.

Я, понимая в полной мере сию важность, равно как и гибельные последствия, могущие произойти от сего заблуждения, усугубил все мое старание к открытию сего злого намерения и ныне только разными притворными способами наконец достиг желаемой цели, где представилось взору моему огромное уже скопище, имеющие целию какое-то преобразование, доныне в отечестве нашем неслыханное; почему я как верноподданный вашего императорского величества, узнавши обо всем, и спешу всеподданнейше донести.

В России тому уже десять лет, как родилось и время от времени значительным образом увеличивается тайное общество под именем общество либералов; члены сего общества, или корень оного, мне до совершенства известен, не только внутри России, но частию и в других местах, ей принадлежащих, равно как и план деятельнейших их действий».

Майборода просил царя разрешить ему «предстать пред особу вашего величества» или, «ежели не лично удостоите выслушать все подробности сего обстоятельства, то вблизи вас повелите чрез кого будет вам угодно». Генерал-лейтенант Рот послал со своим адъютантом донос Майбороды в Таганрог, где должен был находиться император. К доносу Рот приложил собственное отношение Дибичу, в котором заметил, что капитан Майборода показался ему «в полном рассудке». В тот же день, 25 ноября, в Петербурге получают известие о тяжелой болезни императора. Александра I уже шесть дней как не было в живых, но в столице об этом пока не знают. В храмах начинаются молебны о его выздоровлении.

В Варшаве же цесаревич Константин уже знает о том, что император умер. Он еще раз во всеуслышание заявляет, что всходить на трон не собирается. 26 ноября члены Северного общества, узнавшие, что дни императора сочтены, собираются на квартире Рылеева. «Все единогласно решили, что ни противиться восшествию на престол, ни предпринять что-либо решительное в столь короткое время было невозможно. Сверх того положено было вместе с появлением нового императора действия Общества на время прекратить», - вспоминал впоследствии Евгений Оболенский. В Варшаве Константин Павлович приводит войска и государственные учреждения к присяге императору Николаю I.

27 ноября до Петербурга наконец доходит весть о смерти императора Александра. Курьер из Таганрога прибыл в Зимний дворец как раз во время молебна о здравии императора Александра I. Великий князь Николай Павлович тут же приносит присягу новому императору Константину I. Константину присягают Государственный совет, Сенат и столичные войска. Впоследствии историки придут к выводу, что Николая, по существу, заставил присягнуть генерал-губернатор Петербурга граф Милорадович, яростный сторонник Константина.

В России начался паралич власти, хорошо известный под названием «междуцарствие 1825 года». По столице распространяются слухи о том, что цесаревич Константин не примет престол и что впереди вторая присяга. «С известием о слухе, что государь цесаревич отрекается от престола, первый приехал ко мне Трубецкой, - и положено было воспользоваться сим непременно», - показывал на следствии Рылеев.

С этого дня члены Северного общества постоянно устраивают совещания, на которых пытаются разработать план захвата власти и определить дату начала восстания. 28 ноября Пестель едет в Умань, в штаб 19-й пехотной дивизии, на свидание с Волконским и Давыдовым. Все трое уже знают о смерти императора. 29 ноября Сергей Волконский как командующий дивизией получает «служебное извещение» о расписании караулов на декабрь и январь месяцы. Согласно расписанию Вятский полк должен был 1 января 1826 года заступать в караул при главной квартире в Тульчине. Генерал-майор тут же сообщает об этом Пестелю.

Именно в связи с этим известием председатель Директории впервые формулирует контуры хорошо известного в историографии «плана 1-го генваря». «Пестель говорил, что, может быть, неожиданное какое смятение по случаю наследия может дать ему неожиданный способ начать действия во время содержания им караула в Тульчине», - показывал Волконский на следствии. В принципе дата начала восстания - 1 января 1826 года - была вполне реальной. После того как был проложен маршрут и запасено продовольствие для похода, можно было начинать приготовления к выступлению армии.

При составлении этого плана Пестель практически не оглядывался на разваливающееся Южное общество. Ставка была сделана на Вятский полк и 2-ю армию. Участники заговора должны были помочь своему лидеру - или остаться в стороне от наступающих событий. Еще в самом начале существования Южного общества Пестель сформулировал положение, согласно которому все важнейшие решения Директория должна была принимать после консультаций с главными участниками заговора. Однако в данном случае полковник не пожелал слушать ничьих советов. Придя в Тульчин 1 января, вятцы должны были прежде всего арестовать армейское начальство.

Обобщив показания тульчинских заговорщиков, следствие пришло к выводу, что «Пестелем и его главными соумышленниками было положено 1 января нынешнего года, по вступлении Вятского полка, коим Пестель командовал, в караул в Тульчине, арестовать главнокомандующего 2-й армии и начальника штаба и тем подать знак к возмущению». Видимо, именно тогда командиром мятежной армии мог быть объявлен генерал Волконский.

Однако тут заговорщиков могла ожидать опасность другого рода: Витгенштейн и Киселев, предупрежденные о готовящемся восстании, могли тайно уехать из Тульчина. Походу на столицу надо было обеспечить максимальную легитимность; войска не должны были знать о незаконном смещении главнокомандующего и начальника армейского штаба. Оставшиеся же на свободе первые лица в армии неминуемо сообщили бы войскам о незаконности действий Пестеля и его единомышленников - и тем могли вызвать неповиновение войск приказам новых командиров. Поэтому тогда же, в конце ноября, Пестель через Барятинского передает тульчинским квартирмейстерам еще одно распоряжение - наблюдать за тем, «чтобы его сиятельство главнокомандующий и господин начальник штаба не скрылись и тайком не уехали».

Пестель предупредил, что за неисполнение приказа тульчинские заговорщики будут «отвечать головою». В дело включается и сын главнокомандующего - Лев Витгенштейн. Ему поручается следить за отцом. Составной частью «плана 1-го генваря» по-прежнему были переворот в столице и цареубийство. Очевидно, что убивать теперь пришлось бы императора Константина - о том, что цесаревич отказался от престола, Пестель до своего ареста так и не узнал.

Но на этот раз Пестель не собирался вводить в курс дела северных лидеров. Не надеясь на помощь с их стороны, он, согласно плану, сразу же после начала революции оставлял свой полк майору Лореру и в сопровождении Барятинского ехал в столицу. Он решил самостоятельно поднять и петербургское восстание - опираясь на тех, кто сочувствовал его идеям или был предан ему лично.

В Петербурге Пестель хотел опереться прежде всего на кавалергардов - своих бывших однополчан. В Кавалергардском полку служили большинство членов петербургского филиала Южного общества. Кроме того, одним из трех кавалергардских эскадронов командовал ротмистр Владимир Пестель. Пестель-младший, скорее всего, поддержал бы восстание - не из-за своего сочувствия идеям заговора, а по дружбе к старшему брату.

Были у руководителя заговора серьезные надежды и на командира гвардейской бригады генерал-майора Сергея Шипова - его близкого друга и родственника, члена Союза спасения и Союза благоденствия. Шипов отошел от заговора после 1821 года, но все равно до конца рассматривался Пестелем как военный министр во Временном правительстве. Бригада Шипова состояла из трех полков: Семеновского, Лейб-гренадерского и Гвардейского морского экипажа. Полковником Преображенского полка был брат Сергея Шипова Иван, на квартире которого в 1820 году обсуждалась возможность цареубийства.

Суммируя все имеющиеся сведения о действиях Пестеля и его единомышленников, можно сделать вывод: «план 1-го генваря» вполне мог бы быть воплощен в реальные действия. И с исполнения этого плана вполне могла начаться российская революция. Недаром Пестель в ноябре 1825 года высказывал уверенность в успехе этой революции, в том, что возможные аресты заговорщиков и даже его собственный арест не могут остановить ход «общественных дел». «Пусть берут, теперь уж поздно!» - сказал он подпоручику Заикину, члену общества, приехавшему к нему с «конфиденциальными поручениями» из Тульчина.

Поставив в известность о своих намерениях руководителей Тульчинской и Каменской управ, Пестель ничего не сказал об этих намерениях Васильковской управе. Спрошенный на следствии о «плане 1-го генваря», Сергей Муравьев-Апостол ответил: «О предполагаемом действии Вятского полка в начале 1826-го года я не был извещен и слышу в первый раз». Очевидно, что и он должен был быть поставлен перед выбором: либо поддержать Пестеля, либо уйти в тень.

30 ноября Пестель, по возвращении от Волконского, заболевает. О том, чем был болен командир Вятского полка, сведений не сохранилось. Однако очевидно, что болезнь была весьма тяжелой и долгой: две недели спустя потребовалось вмешательство врача. От этой болезни полковник так и не смог оправиться вплоть до самой казни. Но, несмотря на плохое самочувствие, председатель Директории продолжает упорно готовиться к выступлению.