«Высоких дум кипящая отвага...»

Время для тайного политического
общества было выбрано прекрасно во
всех отношениях. Литературная
пропаганда велась очень деятельно.
Душой был знаменитый Рылеев...
А.И. Герцен. «Письма издалека»

В 1815 году вышли в свет в 9 частях и разошлись очень скоро в большом количестве «Письма русского офицера», - коротко охарактеризовал появление своего повторного и дополненного великолепного труда участник Отечественной войны 1812 года писатель Фёдор Николаевич Глинка. Эти «Письма» заняли одно из главных мест в истории русской патриотической литературы, сделав имя автора широко известным в России. Послевоенное, не успевшее понюхать пороху поколение будущих членов тайных обществ получило возможность по свежим следам изучить «военные происшествия и многие геройские деяния россиян», проникаясь при этом высоким патриотизмом автора и его боевых товарищей.

Бывший в то время колонновожатым, друг Пушкина и многих декабристов, Николай Васильевич Путята вспоминал, что «письма эти по появлении своём имели блистательный успех, они с жадностью читались во всех слоях общества, во всех концах России. Красноречивое повествование о свежих, ещё сильно волновавших событиях, живые яркие картины, смело нарисованные в минуту впечатлений, восторженная любовь ко всему родному, отечественному и к военной славе - всё в них пленяло современников. Я помню, с каким восторгом наше, тогда молодое поколение повторяло начальные строки письма от 29 августа 1812 года: «Застонала земля, и пробудила спавших на ней воинов. Дрогнули поля, но сердца покойны были. Так начиналось беспримерное сражение Бородинское».

Описывая боевые сражения и походы, Фёдор Глинка среди прочитанных когда-то книг вспоминал и запавшие в душу строки «Путешествия из Петербурга в Москву» Радищева. Чаще всего это случалось, когда он проезжал российские селения с заколоченными, покосившимися избами. И тогда мысли, сходные с радищевскими, сами собой появлялись в дневнике боевого офицера.

Так, в путевой заметке «Бедность» он пишет: «Сердце содрогается при воззрении на печальную картину несчастия и бедности подобных нам человеков. Одни только богачи не смягчаются...» Уже в ранних дневниках Глинки часто встречаются волнующие его мысли о судьбах простого русского крестьянства, о положении российского народа. Они-то и приведут тридцатилетнего гвардейского полковника в ряды активнейших членов Союза спасения, а затем и Союза благоденствия.

На примере Глинки, его современников, революционных публицистов и писателей, явно прослеживается, как «между Радищевым и его учениками, с одной стороны, и поэтами декабристского лагеря, с другой, устанавливается прямая историческая преемственность - в идеях, темах и принципах творчества».

В те годы массового патриотического и революционного подъёма, зарождения тайных союзов и обществ литература сыграла ведущую роль в моральном и политическом воспитании будущих декабристов. Ведь не случайно в уставе Союза благоденствия в части, касающейся поэзии, даже предписывалось «убеждать, что сила и прелесть стихотворений не стоит ни созвучия слов, ни высокопарности мыслей, ни в непонятности изложения, но в живости писаний, в приличии выражений, а более всего в непритворном изложении чувств высоких и к добру увлекающих; что описание предмета или изложения чувства, не возбуждающего, но ослабляющего высокие помышления, как бы оно прелестно ни было, всегда недостойно дара поэзии».

Многие участники военных действий, офицеры Генерального штаба, вернувшиеся из заграничных походов, спешили обобщить свой боевой опыт, проанализировать причины побед доблестной русской армии. Одной из таких работ - «Опыт военного похода 1799-го года - критический обзор жизнеописаний А.В. Суворова» - заявил о себе двадцатилетний поручик Никита Муравьёв, к тому времени ставший одним из организаторов Союза спасения.

«Недостаток хороших исторических книг особенно чувствителен для военных, беспрестанно поучающихся в истории браней. Россия имела Румянцевых, Суворовых, Кутузовых, но дела их не описаны - они как бы достояние чужого народа», - мотивировал Муравьёв своё обращение к теме...

За надёжность тайного общества, пополнение его только подлинными патриотами родины в первую очередь выступал и организатор Союза спасения А.Н. Муравьёв. Недаром же по его рекомендации Союз вначале назывался «Общество истинных и верных сынов отечества».

Мысли о приоритете русского военного искусства отстаивал и Фёдор Глинка в своих статьях на страницах «Военного журнала», издаваемого Генеральным штабом. «Теперь уже ясно, - писал он, - что многие правила военного искусства занял Наполеон у великого нашего Суворова. Это не отрицают и сами французы, в этом сознаётся сам Наполеон: в письмах из Египта, перехваченных англичанами, он ясно говорит Директории, что Суворова до тех пор не остановят на пути побед, пока не постигнут особенного его искусства и не противопоставят ему его собственных правил».

По-своему недовольными положением дела в российской словесности были многие представители нового поколения петербургских и московских литераторов. Они в основном выступали против литературного общества «Беседы любителей русского слова» или попросту «Беседы». В него входили литераторы старого поколения: Шишков, граф Хвостов и другие, придерживавшиеся консервативных взглядов в литературе, выступавшие против реформы русского языка, которую проводили сторонники Карамзина.

Карамзинисты, в свою очередь, тоже объединились в кружок, шутливо названный ими «Арзамас». Все его члены взяли себе прозвища из баллад Жуковского. Жуковский - Светлана - как раз и возглавил петербургских «арзамасцев». Главой московского филиала «Арзамаса» стал Пётр Андреевич Вяземский, получивший кличку «Асмодей». Он из Москвы нередко слал злые эпиграммы на главных членов «Беседы» - Шишкова, А. Шаховского и Шихматова, за что юный Александр Пушкин метко прозвал его «грозой всех князей-стихотворцев на Ш.».

Вяземского в Москве активно поддерживал Василий Львович Пушкин, общительность и добродушие которого, несмотря на его уже 46-летний возраст, зачёркивали разницу лет между ним и его более молодыми приятелями по «Арзамасу». Появившаяся одышка не мешала дяде носиться по Москве со стихами семнадцатилетнего племянника, про которого Вяземский не преминул отпустить остроту: «Если этот чертёнок так размашисто будет шагать и впредь, то кому быть на Парнасе дядей, а кому племянником?» Юный поэт, ещё учившийся в Лицее, на остроту Петра Андреевича ответил дяде эпиграммой:

Я не совсем ещё рассудок потерял
От рифм бахических - шатаясь на Пегасе -
Я не забыл себя, хоть рад, хотя не рад.
Нет, нет - вы мне совсем не брат:
Вы дядя мне и на Парнасе.

Лишь по выходе из Лицея поэта примут в «Арзамас» и дадут прозвище «Сверчок». А чуть раньше, тоже в 1817 году, членами кружка станут Николай Тургенев, прозванный Варвиком, Михаил Орлов - Рейном и Никита Муравьёв - Адельстаном. Надо ли говорить, как влекли к себе эти трое юного Пушкина, как он гордился их обществом, мечтал стать единомышленником...

Здесь проявилась мудрость руководителей Союза спасения, желавших сделать из «Арзамаса» филиал тайного общества. Николай Тургенев, Орлов, Муравьёв вместе с Вяземским и молодым Пушкиным составили радикальное ядро «Арзамаса». Теперь они используют любую возможность для выступления в кружке со своими идеями. В феврале 1817 года, например, Николай Тургенев произносит речь о свободе книгопечатания. 13 августа и 6 сентября Тургенев и Орлов читают программы, посвящённые политическим вопросам. Естественно, что в «Арзамасе» начались разногласия умов, не всем оказались по вкусу слишком вольные речи Варвика и Рейна. Но как бы там ни было, а пути «Арзамаса», пусть и на короткое время, шли рядом с путями членов тайных обществ.

В самом начале 1818 года произошло важное событие в культурной жизни обеих столиц. В феврале невиданным по тому времени тиражом в 3 тысячи экземпляров поступили в продажу первые тома «Истории государства Российского» Карамзина, которые разошлись очень быстро. И вот спустя некоторое время, несмотря на дружеское и даже почтительное отношение многих членов «Арзамаса» к старшему собрату по перу, теперь уже известному историку, они не преминули выразить своё неудовлетворение односторонним изложением русской истории.

Разочарован был и Орлов. Будучи в дружеских отношениях с Карамзиным, он написал автору по прочтении его труда сердитое письмо. «Воображение моё, - писал Орлов, - воспалённое священною любовию к отечеству, искало в истории Российской, начертанной российским гражданином, не торжества словесности, но памятника славы нашей и благородного происхождения, не критического пояснения современных писателей, но родословную книгу нашего... для меня ещё непонятного древнего величия».

И Никита Муравьёв, прежде чем обнародовать свои «Мысли об Истории государства Российского», честно поделился ими с автором многотомного труда, чтобы не было никаких обид и кривотолков. Воздавая должное умению писателя художественно изображать исторические события, Муравьёв в то же время возражает ему, что талант - хорошо, «но это не доказывает, чтоб искусство изображения было главное в истории. Можно весьма справедливо сказать, что талант повествователя не может заменить показаний учёности, прилежания и глубокомыслия. Что важнее! Мне же кажется, что главное в истории есть дельность оной. Смотреть на историю единственно как на литературное произведение есть унижать оную».

Естественно, что из-за своей антисамодержавной направленности статья Муравьёва не могла быть напечатана. Она ходила в списках, с живостью читалась на собраниях молодёжи. «Молодые якобинцы негодовали, - замечал по этому поводу Александр Пушкин, - несколько отдельных размышлений в пользу самодержавия, красноречиво опровергнутые верным рассказом событий, казались им верхом варварства и унижения». А автора статьи Пушкин назвал «умным и пылким человеком».

Многие просвещённые люди России были захвачены «Историей», картинами прошлого, описанными в ней, высоким чувством любви и уважения к деяниям своих предков. Позже Пушкин скажет, что «История государства Российского» есть не только произведение великого писателя, но и подвиг честного человека». Несмотря на критику «Истории», её высоко ценили и декабристы. Во время заключения в Петропавловской крепости Рылеев, Михаил Бестужев и некоторые другие их товарищи просили прислать им в камеры отдельные её тома...

Мы уже говорили о том, что в 1817-1818 годах, в связи с переездом гвардии в Москву, туда сместилась и деятельность членов тайного общества. И там, в древней столице, будущие декабристы своим вмешательством в культурную, литературную жизнь пытались направить её в нужное им русло. Примером тому может служить появление в одном из литературных кружков, названных «Обществом громкого смеха», Фёдора Шаховского.

Основателями «Общества громкого смеха» были московские студенты, у которых верховодил племянник известного и уважаемого поэта Ивана Ивановича Дмитриева - Михаил Дмитриев. Современник Г.Р. Державина, ближайший друг и единомышленник Н.М. Карамзина и В.Л. Пушкина, старший Дмитриев в послевоенное время возвратился в Москву, купил землю в районе Спиридоновки и построил там себе дом. Человек небогатый, вышедший в отставку в 1814 году с поста министра юстиции, он, как и в молодости, мечтал жить только литературным трудом, несмотря на предупреждение Карамзина, что «литература русская ходит по миру с сумою и клюкою: худая нажива с неё!».

И хотя пророческие слова друга сбывались, по-прежнему литературные интересы стареющего поэта были превыше всего. В его дом, славящийся превосходным садом, часто наведываются друзья молодости, а нередко патриарх русской поэзии принимает у себя и молодёжь. Так он стал, по существу, крёстным отцом раичевского поэтического кружка на Большой Дмитровке, а несколькими годами раньше благословил племянника на открытие кружка «Общество громкого смеха», дав согласие молодёжи собираться в своём доме.

Поддержанный дядей-поэтом, Михаил Александрович много сил отдавал кружку.

После отъезда Дмитриева по делам в Симбирск «Общество» возглавил находившийся тогда с гвардией в Москве Фёдор Шаховской.

Гвардейскому офицеру, недавнему участнику Отечественной войны, большому знатоку литературы не так уж трудно было завоевать авторитет у московских юношей. Новый человек вдохнул в кружок и новые силы.

Об этом свидетельствует письмо Дмитриева, писанное им несколько лет спустя: «Ко мне писали... что Общество наше хочет принять серьёзное направление и более широкие размеры, что в него вошли другие члены, в том числе князь Фёдор Шаховской, что они хотят заниматься политическими науками и издавать журнал вроде французской Минервы... Они выбрали председателем князя Шаховского... было два заседания... на второе заседание Шаховской пригласил двух посетителей, не членов - Фонвизина и Муравьёва...

Гости во время заседания закурили трубки, потом вышли в соседнюю комнату и почему-то шептались, а затем, возвратясь оттуда, стали говорить, что труды такого рода слишком серьёзны и прочее и начали давать советы. Шаховской покраснел, члены обиделись, что посторонние вступились учить их; заседание кончилось, и больше их не было. А между тем члены подписали уже какой-то устав, предложенный Шаховским...»

Правда, Шаховской совсем не собирался сдаваться... «В 1817 году Фёдор Шаховской, - вспоминал В.П. Зубков, - тогда служивший в армейском полку, предложил мне вступить в какое-то общество, коего название мне неизвестно; но оно, вероятно, было литературное, по крайней мере, в постановлении не было ничего законопротивного. Члены обязаны были вносить 1/10 часть доходов, платить штрафы всякий раз, когда не приносили какого-нибудь сочинения или перевода. Сии причины и отчасти лень побудили меня отказаться от вступления в это общество. Главное упражнение членов состояло в переводе хороших исторических книг и в сочинениях в стихах и в прозе...»

Литературные и любые другие общества создавались тогда в немалом количестве. Время было такое. Уже несколько лет активно действовали тайные общества, обстановка в стране всё время усложнялась. Одни новости сменялись другими. А под видом литературы можно было обсудить и что-то политическое, найти себе единомышленника во взглядах; литература только способствовала формированию этих взглядов. Вот почему будущие декабристы придавали такое значение российской словесности, литературным объединениям. Кружки, кроме того, позволяли высказывать свои мысли лишь небольшому числу близких друзей, чтобы гарантировать себя от доноса...

Об одном таком обществе находим сведения в «Записках» близкого к кругам декабристов мемуариста Александра Ивановича Кошелева. Это «Общество было особенно замечательно, - вспоминал он, - оно собиралось тайно, и об его существовании мы никому не говорили. Членами его были: кн. Одоевский, Ив. Киреевский, Дм. Веневитинов, Рожалин и я. Тут господствовала немецкая философия, т. е. Кант, Фихте, Шеллинг, Окен, Геррес и др. Тут мы иногда читали наши философские сочинения; но чаще всего и по большей части беседовали о прочтённых нами творениях немецких любомудров.

Начала, на которых должны быть основаны всякие человеческие знания, составляли преимущественный предмет наших бесед... Мы собирались к кн. Одоевского, в доме Ланской (ныне дом МХТ им. А.П. Чехова в Камергерском переулке). Он председательствовал, а Д. Веневитинов всего более говорил и своими речами часто приводил нас в восторг. Эти беседы продолжались до 14 декабря 1825 года, когда мы сочли необходимым их прекратить...» Общество, о котором вспоминал Кошелев, вошло в историю под названием кружка любомудров.

Рассказ о литературных объединениях даёт ясное представление, как политически взрослело петербургское и московское общество, как велась в нём «литературная пропаганда» и сколь деятельное участие в ней принимали будущие декабристы. Вспомним, что в «Арзамасе» ярко проявили себя Николай Тургенев, Михаил Орлов и Никита Муравьёв, в кружке Раича активную роль в политическом воспитании юношей взял на себя Пётр Колошин, в «Обществе громкого смеха» - Фёдор Шаховской. В кружке любомудров выделялся Владимир Одоевский.

Владимир Фёдорович Одоевский, двоюродный брат декабриста Александра Одоевского, был яркой, незаурядной личностью. Философ, литератор, музыкант и музыкальный критик, он поражал своими способностями. «Мы затевали журнал, - вспоминал о том времени старый москвич, историк и литератор М.П. Погодин, - и при рассуждении о составе первой будущей книжки Одоевский смело сказал: для первой книжки я напишу повесть. Уверенность, с которой были произнесены эти слова, подействовала на некоторых из нас очень сильно: каков Одоевский! прямо-таки и говорит, что напишет повесть: стало быть, он надеется на себя!»

На этот-то талант сочинителя, на хорошие организаторские способности Одоевского и обратил внимание приехавший с Кавказа В.К. Кюхельбекер, замысливший издание литературного журнала. Нелишними были и финансовые возможности князя.

Но власти всячески чинили препятствия издательской деятельности Кюхельбекера. Скромный, стеснявшийся своей сутуловатости, он не обладал должной настойчивостью. Кроме того, Вильгельм Карлович, бывший всегда и во всём откровенен с людьми, не скрывал и свои финансовые затруднения, и неустройство со службой после приезда с Кавказа.

А неприятности для Кюхельбекера начались с поездки его в Париж весной 1821 года. В обстановке напряжённой политической борьбы во Франции он вздумал выступить там с литературной лекцией. Лектор был полон мыслей о великом будущем России, о прелести и силе русского языка. Кончил же лекцию Вильгельм Карлович прямым призывом к Александру I уничтожить тиранию аристократии и освободить русский народ. Подобное, конечно, не могло кончиться добром. Возвращённый в Россию, он вскоре был отправлен на Кавказ.

Что опять произошло с Кюхельбекером, никто толком не знал. Но ведь не только за чтением двух первых актов комедии «Горе от ума» вместе с её автором, с которым он успел крепко подружиться, он проводил время. Московские и петербургские друзья прослышали о какой-то дуэли, о падении его с лошади во время скачки... Александр Пушкин потом откликнется стихами к лицейской годовщине, в которых вспомнит Кюхлю и его кавказские дни:

Приди; огнём волшебного рассказа
Сердечные преданья оживи;
Поговорим о бурных днях Кавказа,
О Шиллере, о славе, о любви...

И вот теперь Москва, и новая попытка самоутверждения, мечта о создании собственного журнала.

В августе 1823 года прекрасно осведомлённый обо всех московских литературных новостях Вяземский сообщает в Петербург Жуковскому о Кюхельбекере: «Вообще талант его, кажется, развернулся. Он обирается издавать журнал, но и тут беда: имя его, вероятно, под запрещением у цензуры. Советую ему приискать книгопродавца, который взял бы на себя ответственность издателя. Надобно будет помочь ему, если начнёт издавать, то возьмёмся поднять его журнал. План его журнала хороший и европейский; материалов у него довольно много; он имеет познания. Кажется, может быть прок в его предприятии».

Помощь Вяземского, заинтересованного, чтобы и в Москве выходили добротные литературные издания, деньги и энергия Одоевского должны были сыграть свою роль. На журнал надеялся не только Вяземский. Кюхельбекер, его друзья, будущие декабристы, прежде всего хотели видеть новое издание родственным рылеевской «Полярной звезде», чтобы оно стало московской трибуной для выражения передовых идей.

О предстоящем выходе в свет литературного альманаха, который решено было назвать «Мнемозина», по имени древнегреческой богини, матери муз, в газете «Московские ведомости» за 5 января 1824 года появилось объявление: «Сия книга будет иметь главнейшей целью - удовлетворение разнообразным вкусам всех читателей. Посему в состав «Мнемозины» входят: повести, анекдоты, характеры, отрывки из романов и путешествий, рассуждения об изящных искусствах, отрывки из комедий и трагедий, стихотворения всех разрядов и краткие критические замечания. В составлении «Мнемозины», кроме издателей, участвуют наши известнейшие литераторы».

А вскоре подписчики получили и первый номер альманаха. Особенно радовалась этому студенческая молодёжь Москвы, ибо в «Мнемозине» затрагивались самые горячие проблемы русской прозы и поэзии. Читателей интересовали и редакционные статьи самих составителей. Много споров, например, вызвала программная статья Кюхельбекера «О направлении нашей поэзии, особенно лирической, в последнее десятилетие». Она продолжала темы его ранее публиковавшихся работ, уже тогда вызвавших живой интерес.

Владимир Одоевский поместил в альманахе статью о только что законченной Грибоедовым в Москве комедии «Горе от ума», которая вскоре начала широко распространяться в списках в обеих столицах. В статье он резко отвергал все нападки на комедию, и прежде всего со стороны тех, кто успел узнать себя в героях комедии. Сам же редактор характеризовал комедию как произведение, «истинно делающее честь нашему времени, блистающее всей свежестью творческого вымысла; произведение, заслуживающее уважение всех своих читателей».

Но ещё до появления комедии её автор, чиновник по дипломатической части при генерале Ермолове, недавно приехавший с Кавказа и успевший прослыть либералом за свои смелые высказывания, встретил подозрительное отношение к себе со стороны завсегдатаев московских салонов.

Был конец марта 1823 года. Первые дни после приезда поэт проводит дома, запершись, не принимая друзей, ссылаясь при этом на нездоровье. Но он много работает, о чём свидетельствует до утра негаснущий свет в окнах его кабинета. А потом вдруг, как будто не выдержав одиночества, начинает наносить визиты знакомым, бывать на балах, маскарадах... О случае, происшедшем с ним тогда, поведал его приятель Ф.Я. Эванс, преподаватель английского языка в Московском университете, известный по Москве общительным, добрым характером.

Однажды, услышав сплетню, что Грибоедов сошёл с ума, Эванс поспешил к приятелю, с которым незадолго до этого встречался и ничего за ним не заметил. Когда гость вошёл в комнату, Грибоедов, уже догадавшийся о цели визита, нервно вскочил с вопросом: «Зачем вы приехали?» На вопрос гостя, что происходит, Александр Сергеевич, быстро шагая по комнате, принялся рассказывать.

Несколько дней назад на одном званом вечере он в который раз возмутился дикими выходками окружающих, раболепному их подражанию иностранному и, наконец, подобострастному вниманию к какому-то случайному гостю-французу, вралю и болтуну. Негодование Грибоедова постепенно вылилось наружу, он сказал по этому поводу речь, сильно задевшую присутствующих. У кого-то из них при этом сорвалось с языка, что это может говорить только сумасшедший, что «этот умник» действительно сошёл с ума, и ему здесь не место. Слова «сошёл с ума» быстро подхватили «пострадавшие» и разнесли по Москве.

«Я им докажу, что я в своём уме, - закончил свой рассказ Грибоедов, - я в них пущу комедией, внесу в неё целиком этот вечер: им не поздоровится! Весь план у меня уже в голове, и я чувствую, что она будет хороша!»

А вскоре, в самом конце мая, он отправился в деревню к близкому другу С.Н. Бегичеву и там всё лето продолжал писать комедию. И вот она в списках начала появляться в Москве в конце 1823 года. А спустя несколько месяцев о ней уже говорили и спорили в обеих столицах.

Между тем выход в свет нового московского альманаха произвёл неплохое впечатление на публику. Мнение прогрессивно настроенных литераторов выразил Рылеев в рецензии на «Мнемозину», напечатанной в № 8 журнала «Благонамеренный» за 1824 год. «Издатели в полной мере заслуживают признательность читающей публики, совершенно выполнив обещанное... - писал Кондратий Фёдорович. - Прозаические статьи в «Мнемозине» отличаются чистым, правильным языком...»

Все эти достоинства станут понятны, если привести хоть частичный список авторов: Денис Давыдов, Вяземский, Грибоедов, Кюхельбекер, Владимир Одоевский... Это было совсем немало для первой книжки. Авторам и издателям была приятна похвала Рылеева, уже известного своей «Полярной звездой».

Альманах очень поддержал материально Грибоедов, ещё гостивший некоторое время в Москве. Кюхельбекер в память о дружбе, зародившейся на Кавказе, поместил в первом номере «Мнемозины» стихотворение Грибоедова «Давид».

Рыцарь правды

И всё прошло, проказы заблужденья...
Ты, освятив тобой избранный сан,
Ему в очах общественного мненья
Завоевал почтение граждан.
А.С. Пушкин

В холодном, хмуром октябре 1817 года, «когда после выпуска мы шестеро, назначенные в гвардию, были в лицейских мундирах на параде гвардейского корпуса, подъезжает к нам граф Милорадович, тогдашний корпусной командир, с вопросом: что вы за люди и какой это мундир? Услышав наш ответ, он несколько задумался и потом очень важно сказал окружавшим его: «Да, это не то что университет, не то что кадетский корпус, не гимназия, не семинария... это... Лицей!» Так с долей комизма рассказал о своём вступлении прапорщиком в лейб-гвардии конную артиллерию Иван Иванович Пущин.

В грустные дни расставания с лицейскими приятелями лучший друг Большого Жанно, как называли там Пущина, Александр Пушкин впишет ему в альбом такие строки:

Взглянув когда-нибудь на тайный сей листок,
Исписанный когда-то мною,
На время улети в лицейский уголок
Всесильной, сладостной мечтою.

Ты вспомни быстрые минуты первых дней,
Неволю мирную, шесть лет соединенья,
Печали, радости, мечты души твоей,
Размолвки дружества и сладость примиренья, -

Что было и не будет вновь...
И с тихими тоски слезами
Ты вспомни первую любовь.

Мой друг, она прошла... но с первыми друзьями
Не резвою мечтой союз твой заключён;
Пред грозным временем, пред грозными судьбами,
О милый, вечен он!

1817 год для девятнадцатилетнего выпускника Лицея Ивана Пущина был знаменательным. «Ещё в лицейском мундире, - вспоминал он, - я был частым гостем артели, которую тогда составляли Муравьёвы (Александр и Михайло), Бурцов, Павел Колошин и Семёнов. С Колошиным я был в родстве. Постоянные наши беседы о предметах общественных, о зле существующего у нас порядка вещей и о возможности изменения, желаемого многими втайне, необыкновенно сблизили меня с этим мыслящим кружком: я сдружился с ним, почти жил в нём. Бурцов, которому я больше высказывался, нашёл, что по мнениям и убеждениям моим, вынесенным из Лицея, я готов для дела. На этом основании он принял в общество меня и Вольховского...»

Прекрасное время наступало для молодого Пущина и его товарищей. Объявленного по выпуску из Лицея достойным серебряной медали за успехи в учёбе, офицера гвардии ожидала блестящая карьера. Но «зло существующего в России порядка вещей» заставляло многих молодых лицеистов задумываться о своём настоящем предназначении в жизни. Эти мысли особенно часто появлялись у Ивана Пущина после вступления в члены тайного общества:

«Эта высокая цель жизни самой своей таинственностью и начертанием новых обязанностей резко и глубоко проникла в душу мою; я как будто вдруг получил особенное значение в собственных своих глазах: стал внимательнее смотреть на жизнь во всех проявлениях буйной молодости, наблюдал за собою, как за частицей, хотя ничего не значащею, но входящею в состав того целого, которое рано или поздно должно было иметь благотворное своё действие...»

И, уже находясь на службе в конной артиллерии прапорщиком, потом подпоручиком, а с декабря 1822 года и поручиком, Пущин всё время ведёт активную работу в тайных обществах рядовым членом, а затем и одним из руководителей Думы Северного общества, созданной в Петербурге весной 1821 года. Его уже знают в Петербурге и Москве как неистового республиканца. Ещё во время восстания Семёновского полка в 1820 году Николай Иванович Тургенев, зная революционную репутацию Пущина, встретив однажды его, в шутку обратился к нему с вопросом: «Что же вы не в рядах восставшего Семёновского полка? Вам бы там надлежало быть».

Служба в армии с каждым годом всё больше теряла смысл для бывшего лицеиста. Небольшой кружок полковых офицеров, муштра, частые учения всё дальше уводили Пущина от мечты посвятить себя служению народу. И он решился выйти в отставку, благо внешний повод для этого вскоре представился.

На одном из построений во дворце младшим братом царя Пущину было сделано замечание из-за «ничтожного упущения в форме». Пущин как будто бы обиделся, подал в отставку, решив поступить на службу в полицию квартальным надзирателем. В старой России это была низшая полицейская должность. Поступок его привёл в ужас родных, и только слёзы сестёр заставили Ивана Ивановича отказаться от своей затеи. И всё-таки он вскоре подаёт прошение о принятии его на одну из судейских должностей.

Особых обид у Ивана Ивановича, конечно, не было. Пущин всегда отличался здравыми мыслями, обдуманным спокойствием в своих действиях. К тому же ещё со времён учёбы в Лицее он хорошо запомнил советы своего любимого и почитаемого наставника, директора Энгельгардта - при случае поработать для пользы народа на судейском поприще. Так в личном деле теперь уже отставного поручика Пущина появилась очередная запись: «Уволен со службы по домашним обстоятельствам для определения к статским делам». По указу Правительстующего Сената Пущин был «назначен надворным судьёю в 1823 г., 13 декабря, по представлению тогдашнего московского военного генерал-губернатора князя Голицына» и отбыл в Белокаменную.

С отъездом Пущина в Москву руководители Северного общества связывали свои планы. Древней столице отводилась большая роль в мобилизации сил для будущего переворота в стране. В Москве в это время проживало немало членов тайных обществ, хотя и не утративших связей с северянами, но в какой-то мере ослабивших свою революционную деятельность. Не было здесь и оформленной Управы Северного общества. Вот для решения этих задач и намечался надворный судья Иван Иванович Пущин.

В апреле 1824 года Павел Иванович Колошин, в доме которого у Спаса на Песках близ Арбата (не сохранился) по-родственному остановился Пущин, сообщает лицейскому товарищу Пущина, их общему приятелю ещё по «Священной артели», В.Д. Вольховскому: «После долгого ожидания, наконец, Пущин прибыл к нам: всё тот же. Принялся за дело и думает надворный суд свой исправить: дело великое, но трудное».

О том, что представлял в то время российский суд, вспоминал декабрист А.П. Беляев: «Всем также было известно, что в судах, конечно, не без исключения, господствовало кривосудие; взяточничество было почти всеобщим; процессы продолжались до бесконечности; кто мог больше дать, тот выигрывал; словом, всё, казалось нам, приходило в расстройство...»

А вот как этот суд на первых порах характеризовал оптимист Пущин: «Мой надворный суд не так дурён, как я ожидал. Вот две недели, что я вступил в должность; трудов бездна... я им (подчинённым. - Г.Ч.) толкую о святости нашей обязанности и стараюсь собственным примером возбудить в них охоту и усердие».

В том же письме сообщает Пущин Вольховскому и относительно дел тайного общества: «В Москве пустыня, никого почти или лучше сказать нет тех, которых я привык видеть в Петербурге - это сделалось мне необходимостию. - Черевин бедный всё ещё не хорош... Здесь Алексей Тучков, я иногда с ним видаюсь в свободные часы от занятий. - В Москве я почти ни с кем не знаком, да вряд ли много и познакомлюсь...» Здесь уже побольше пессимизма...

Естественно, зная Павла Колошина как члена Союза спасения ещё по Петербургу, Пущин Пытается его первого зажечь своим энтузиазмом, вновь сделать из приятеля активного сочлена по обществу. Об этом, кстати, Пущин потом сообщал на следствии: «Точно, показывал я Павлу Колошину листок об обществе соединённых и убеждённых, который заключал в себе в нескольких словах цель и обязанности членов общества. Разделение на соединённых и убеждённых было сделано перед отъездом моим в Москву в Петербургской нашей Думе с тем, чтобы принимаемые члены сначала поступали в число соединённых, которые не знают убеждённых, а потом уже они выбираться должны во вторую ступень, откуда могли быть назначаемы в члены Думы».

Делает Пущин и небезуспешную попытку привлечения к делам тайного общества другого москвича - Сергея Николаевича Кашкина, - начав с обсуждения дел по совместной службе. Перед тем как тот соглашается стать коллегой Пущина - судебным заседателем, Иван Иванович предупреждает его о многочисленных трудностях их работы. Происходило это в ноябре 1824 года, о чём Кашкин писал потом: «Поступая на службу, сблизился с Пущиным и узнал его сочленом».

Активно помогает Пущину в это время полковник Михаил Михайлович Нарышкин, в начале 1824 года назначенный в Москву командиром батальона расквартированного там Тарутинского пехотного полка. Он тоже начинает вербовать новых членов и, в частности, принял в тайное общество адъютанта командующего 1-й армией, расквартированной в Могилёве, поручика П.П. Титова, бывшего в Москве проездом.

О поручении, полученном тогда от Нарышкина, Титов сообщал на следствии: «Моей должностью сделалось извещать его о происшествиях, образе мыслить в Главной квартире. Сверх сего, полковник просил об доставлении ему статистических сведений тех краёв России, по коим я путешествовать буду. Происшествий не случалось, а по двум последним предметам я писал к подполковнику три ответных письма...» Через Титова москвичи пытались наладить связи с войсками, расположенными вдалеке от древней столицы.

В самом начале декабря 1824 года в Москву по первому снегу приехал Рылеев. Приезд одного из самых активных, деятельных членов Северного общества был для Пущина и приятным, и полезным. Год назад он принял Кондратия Фёдоровича в тайное общество и теперь был рад, что не ошибся в товарище. Пущин надеялся, что известность Рылеева - поэта, издателя «Полярной звезды» - поможет ему увлечь товарищей-москвичей активной работой по созданию Московской управы Северного общества.

«Никогда не забуду одного вечера, проведённого мною, 18-летним юношей у внучатого моего брата Мих. Мих. Нарышкина... - вспоминал известный московский мемуарист А.И. Кошелев. - На этом вечере были Рылеев, князь Оболенский, Пущин и некоторые другие, впоследствии сосланные в Сибирь. Рылеев читал свои патриотические «Думы», и все свободно говорили о необходимости d'enfinir avec gouvernment (покончить с этим правительством. - фр.). Этот вечер произвёл на меня самое сильное впечатление...

Я на другой день сообщил всё слышанное Киреевскому, Рожалину, Веневитинову и другим членам составленного молодёжью философского кружка... Много мы в этот день толковали о политике и о том, что необходимо произвести в России перемену в образе правления... Впоследствии этого с особенной жадностью налегли на сочинения политических писателей». Как видим, уже первые выступления Рылеева в московских кругах нашли широкий отклик у молодёжи, также присутствовавшей на встречах с одним из будущих трибунов дворянской революции.

«Шиллер заговора», как называл его Герцен, читая свои «Думы», создавал им популярность не случайно. Он приехал в Москву с мыслью, если удастся, издать их вместе с поэмой «Войнаровский» у известного московского типографа С.И. Селивановского. Этого издателя и книгопродавца, одного из просвещённейших представителей московского купечества, члены тайного общества давно уже собирались привлечь в свои ряды. Об этом, кстати, тогда напомнил и Рылеев, посоветовав Штейнгейлю «приобресть членов между купечеством».

Имя московского книгоиздателя Семёна Иоанникиевича Селивановского было хорошо известно писателям и читающей публике в обеих столицах. Выпущенные, например, в его типографии двумя изданиями «Древние российские стихотворения» («Сборник Кирши Данилова») недолго пролежали в книжных лавках. Просвещённые россияне ждали уже и тома его Энциклопедического словаря, который Селивановский намеревался издавать с 1822 года в 45 томах. Кроме того, книжный магазин и публичная библиотека, открытые издателем на Ильинке, наиболее часто посещались московскими студентами. Не мог миновать эти очаги культуры и Рылеев, побывавший также и в типографии Селивановского на Большой Дмитровке.

Среди многих встреч с московскими литераторами одной из самых приятных для Рылеева стала встреча с Денисом Васильевичем Давыдовым. Поэт-партизан решил к тому времени окончательно обосноваться в Москве, приценивался уже к небольшому особняку в тихом месте в Большом Знаменском переулке (ныне № 17), в котором вскоре и поселится. Бодрый, неунывающий, он и выглядел примерно так, как описал себя в одном из стихотворений середины двадцатых годов:

Начальник, в бурке на плечах,
В косматой шапке кабардинской,
Горит в передовых рядах
Особой яростью воинской.
Сын белокаменной Москвы,
Но рано брошенный в тревоги,
Он жаждет сечи и молвы,
А там что будет...

Денис Васильевич ещё мечтал послужить России своей шашкой и просил передать через Рылеева привет и пожелание не стареть своему давнему приятелю-кавалеристу Бедраге, жившему на покое в Острогожском уезде, недалеко от того места, где в это время у родителей находилась жена Кондратия Фёдоровича.

И конечно, много времени проводил Рылеев у своего приятеля Штейнгейля, которого нужда и большая семья вынудили временно открыть пансион для дворянских детей в особняке домовладельца Окулова на Чистых прудах. Здесь-то Рылеев чаще всего встречался с Пущиным, Колошиным, Нарышкиным, Мухановым и другими будущими членами основанной в начале 1825 года Московской управы Северного общества.

Интересные встречи были у Рылеева с Вяземским, с Николаем Алексеевичем Полевым, собиравшимся издавать журнал «Московский телеграф» и искавшим для этого поддержку у Пушкина и других литераторов Москвы и Петербурга.

Уже перед самым отъездом Рылеев окончательно договорился с Селивановским о печатании в его типографии сборника «Думы» и поэмы «Войнаровский», за корректурой которых он попросил понаблюдать Петра Муханова. Кондратий Фёдорович даже не дождался цензурного разрешения на свои произведения, которое было подписано 22 декабря 1824 года. Его ждали дела Северного общества в Петербурге...

К концу 1824 года начало реально вырисовываться ядро будущей Московской управы Северного общества: Пущин, Нарышкин, Колошин, Кашкин, Степан и Алексей Семёновы.

Видимо, для окончательного утверждения их членства в обществе, а также для согласования действий новой Управы и воспользовался Пущин поездкой в Петербург на встречу рождественского праздника в кругу родных.

Но ещё одна забота торопила его в дальнюю дорогу. Мысли о Пушкине, друге-лицеисте, сосланном в родовое Михайловское, не давали покоя. Так хотелось увидеться и, как бывало, наговориться досыта о житье-бытье. Пущина не останавливает запрет на посещение опального поэта. Дружеские чувства были превыше всего. Кое с кем он даже поделился своим замыслом.

Накануне отъезда на вечере у московского генерал-губернатора он встретился с Александром Ивановичем Тургеневым, и между ними произошёл запомнившийся Пущину разговор: «Я подсел к нему и спрашиваю: не имеет ли он каких-либо поручений к Пушкину, потому что я в январе буду у него. - Как! Вы хотите к нему ехать? Разве вы не знаете, что он под двойным надзором - и полицейским и духовным? - Всё это знаю; но знаю также, что нельзя не навестить друга после пятилетней разлуки в теперешнем его положении... - Не советовал бы; впрочем, делайте, как знаете, - прибавил Тургенев».

Какие-то меры предосторожности всё же были приняты. Отпуск был выхлопотан в Петербург к престарелым родителям, а по дороге он собирался заехать к сестре в Псков. Ну, а уж от Пскова рукой подать до Михайловского...

Встреча друзей пришлась на 11 января 1825 года.

Возможно, именно в этот день зародились у поэта первые слова стихотворения, в котором были такие строчки:

Стрекотунья белобока,
Под калиткою моей
Скачет пёстрая сорока
И пророчит мне гостей.

Колокольчик небывалый
У меня звенит в ушах...

Не успели стихи лечь на бумагу, как действительно при звоне колокольчика в приотворённые ворота пушкинской усадьбы кони внесли сани с седоками. Пущин, а это был он, вспоминал потом, как увидел на крыльце своего друга, «босиком, в одной рубашке, с поднятыми вверх руками».

Разговорам, казалось, не будет конца. Ведь Пущин привёз ещё и рукопись «Горя от ума», письма от Александра Бестужева, Кондратия Рылеева, новые книги, столько литературных новостей... В этот раз, наконец, Пущин намекнул другу про тайное общество...

«Молча я набросил на плечи шубу и убежал в сани. Пушкин ещё что-то говорил мне вслед; ничего не слыша, я глядел на него: он остановился на крыльце со свечой в руке. Кони рванули под гору. Послышалось: «Прощай, друг!» Ворота скрипнули за мною...» А вскоре полетят вслед Пущину стихотворные воспоминания об этой встрече.

И ныне здесь, в забытой сей глуши,
В обители пустынных вьюг и хлада,
Мне сладкая готовилась отрада:
Троих из вас, друзей моей души,
Здесь обнял я. Поэта дом опальный,
О Пущин мой, ты первый посетил;
Ты усладил изгнанья день печальный,
Ты в день его Лицея превратил...

И час настал...

Известно мне: погибель ждёт
Того, кто первый восстаёт
На утеснителей народа, -
Судьба меня уж обрекла,
Но где, скажи, когда была
Без жертв искуплена свобода?
Кондратий Рылеев

В самом начале декабря 1825 года по Смоленской дороге в сторону Москвы не спеша двигался небольшой обоз - отставной капитан Иван Дмитриевич Якушкин перевозил к тёще семью из своего небольшого смоленского имения Жукова. Вместе с ним в карете ехали ожидавшая второго ребёнка жена Анна Васильевна и двухлетний сын Слава, очень живой, непоседливый мальчик. Сзади, в возках, ехали нянька, горничная, повар, три кучера - да мало ли ещё набралось людей и домашнего скарба в дальнюю дорогу.

Подъезжая к одному из постоялых дворов, Иван Дмитриевич увидал по самый верх забрызганную грязью почтовую карету и крестьян, столпившихся вокруг неё. Кто-то, видимо, чиновник почтового ведомства, одетый как простой мужик в нагольный тулуп, читал указ о кончине императора Александра I в Таганроге и о начале присяги по всей России цесаревичу Константину. Мужики уже стояли без шапок, крестились и внимательно слушали. Узнав про важную весть, Настенька тоже стала истово креститься, но Иван Дмитриевич так посмотрел на жену, что она тут же согнала с лица скорбь.

Не стали распаковываться к чаепитию, заторопились в Москву. Последние вёрсты до городского шлагбаума Иван Дмитриевич ехал хмурый, и мысли, одна чернее другой, роились в голове. Совсем недавно, кажется, быв в числе первых кандидатов в цареубийцы, он теперь в глубине души невольно пожалел о кончине Александра. Всё-таки первые годы его царствования были связаны с надеждами на улучшение жизни народа, да ведь и сам молодой император что-то пытался сделать для этого.

Хорошо помнил Якушкин и большой патриотический подъём победившей Наполеона России, когда царём был Александр I. А что сможет сделать для родины Константин, этот солдафон, к тому же необузданный человек, который мог оскорбить любого офицера, приказать забить кнутами солдата? Вот и оказывалось, что «хрен редьки не слаще».

Наконец миновали заставу, долго тряслись по мостовым до Красной площади, проехали Воскресенские ворота, саму площадь с многочисленными торговыми рядами и свернули на Ильинку. Скользнув взглядом по памятнику Минину и Пожарскому, стоявшему тогда посередине площади, напротив Кремля, Иван Дмитриевич вспомнил военный парад при его открытии, стройные ряды марширующих лейб-гвардейцев. В нём проснулся дух храброго офицера, участника Бородина. «А что, - подумал, - может быть, ещё и пригодится мне военная наука?»

Когда въехали на Маросейку, осталось рукой подать до Армянского переулка, где в то время жила Надежда Николаевна Шереметева (урожд. Тютчева), тёща Якушкина. Она уже несколько дней с нетерпением ждала дочь, внука и зятя, к которому питала большие дружеские чувства. А Ивану Дмитриевичу не терпелось увидеть её сына, Алексея Васильевича Шереметева, поручика лейб-гвардии конной артиллерии, некогда члена Союза благоденствия, служившего в Москве. Уж он, точно, знал все московские новости.

Новости оказались обнадёживающими. В Москве находились братья Фонвизины. Полным сил и желания действовать был полковник Михаил Фотиевич Митьков, живший в доме у дяди на Малой Дмитровка (ныне № 18) и у которого теперь часто собирались прежние друзья. Сюда в щегольской карете подкатывал Михаил Михайлович Нарышкин, крепкий, пышущий здоровьем, недавно вернувшийся из Киева, где советовался с некоторыми членами Южного общества.

Скромно, по чиновничьи, приходил и молча садился в угол дивана Степан Михайлович Семёнов, шумно приезжал и сразу начинал прохаживаться по гостиной Алексей Васильевич Семёнов. В общих разговорах, планах, мечтах они уже вели полки на Петербург, арестовывали полковых и дивизионных командиров... Время междуцарствия придавало простор воображению. А из Петербурга от уехавшего туда за советом Пущина пока не поступало вестей.

Так прошла неделя. «В этот промежуток времени, - вспоминал А.И. Кошелев, - мы часто, почти ежедневно собирались у М.М. Нарышкина, у которого сосредотачивались все доходившие до Москвы слухи и известия... Толкам не было границ. Не забуду... одного бывшего в то время разговора о том, что нужно сделать в Москве в случае благоприятных известий из Петербурга. Один из присутствовавших на этих беседах, кн. Н.И. Трубецкой, адъютант П.А. Толстого, тогда командовавшего корпусом, расположенным в Москве и его окрестностях, брался доставить своего начальника связанного по рукам и ногам. Предложениям и прениям не было конца, а мне, юноше, казалось, что для России уже наступил великий 1789 год...»

Всё это происходило в преддверии известий из Петербурга. Перемен ждали все, даже не посвящённые в заговор.

Наконец, 15 декабря, С.М. Семёнов получил обещанное письмо от Пущина, написанное 12 декабря, накануне главного совещания у Рылеева, определившего день и план восстания. Пущин сообщал, что их главный штаб по подготовке выступления в количестве шестидесяти человек, имея за своей спиной тысячу солдат гвардии, готов выступить со дня на день, в надежде, что остальные войска примкнут к ним. В письме возлагались надежды на генерал-майора М.Ф. Орлова. Семёнов сразу же сообщил о письме Нарышкину, Митькову и Фонвизину с просьбой показать его и Орлову. Но, несмотря на то что Пущин просил срочно содействовать Петербургской управе, в этот день ничего конкретного сделано не было.

Поздно вечером Якушкин узнал о письме Пущина от Шереметева. Он тут же вместе с Алексеем Васильевичем отправился к Митькову, к которому вызвали и Фонвизина. Уже далеко за полночь начали совещание. Самым активным был Якушкин. Он предложил Фонвизину надеть генеральский мундир, отправиться в Хамовнические казармы и попытаться поднять находящиеся там войска. А сам вместе с Митьковым вызвался отправиться к полковнику Гурко, начальнику штаба размещавшегося в Москве 5-го пехотного корпуса. Шереметев же с Нарышкиным должны были привести в город войска, расположенные в окрестностях Москвы.

«Если бы предприятие петербургским членам удалось, - говорил Якушкин, - то мы нашим содействием в Москве дополнили бы их успех; в случае же неудачи в Петербурге мы нашей попыткой в Москве заключили бы наше поприще, исполнив свои обязанности до конца и к тайному обществу, и к своим товарищам». Но, видимо, одних разговоров оказалось мало. Из четверых только один Шереметев ещё был в какой-то мере связан с войсками. Митьков, Фонвизин и особенно Якушкин давно находились в отставке. Здесь же нужна была твёрдая рука военачальника, каким мог бы стать только Михаил Фёдорович Орлов. К нему и решено было отправиться утром.

Опальный генерал жил в это время у своей двоюродной сестры А.А. Орловой-Чесменской в роскошном Нескучном дворце на Калужской улице (ныне дом Академии наук на Ленинском проспекте). Якушкин застал его одетым по полной форме. Он уже знал о всех петербургских событиях. Орлова, оказывается, ждали в Петербурге, ему от Трубецкого специально вёз письмо кавалергард Свистунов. Но к этому времени Орлов получил уже петербургские новости от московского генерал-губернатора, к которому раньше Свистунова прибыл правительственный гонец с вестью о поражении восставших и приказом начать повсеместную присягу Николаю I.

Хотя Орлов, сказавшись больным, пока не присягу не явился, отказался он и от проведения совещания у Митькова, решив, что после поражения восставших в Петербурге в Москве начинать действия бессмысленно. К этому решению, оценив свои силы, пришли и члены Московской управы Северного общества на вечернем заседании 16 декабря у Митькова. Лишь приехавший впервые на совещание штабс-капитан Муханов говорил, что «ужасно лишиться таких товарищей; во что бы то ни стало надо их выручить: надо ехать в Петербург и убить его (царя)». Но опять-таки только Якушкин мог понять чувства Муханова, волновавшие его самого в 1817 году, когда в Москве находилась гвардия, несколько десятков молодых, полных сил и энергии, способных на многое офицеров. Время и возможности были непоправимо упущены...

Оставались считанные дни до начала массовых арестов в Москве. Никто не мог предположить, что одним из первых в списке арестованных москвичей окажется Орлов. Царь спешил обезглавить верхушку заговорщиков одним ударом, видимо не догадываясь ещё, кто из них самый главный. В тот же день был арестован и гонец из Петербурга Свистунов. А потом арестовывали по два, а то и по три-четыре человека. И тогда оказалось, что в старой столице во время восстания присутствовало гораздо больше членов тайных обществ, чем могли предполагать руководители Московской управы Северного общества. В городе, где проживало сверх трети миллиона жителей, оперативная связь налажена не была. Всё сводилось к личным встречам или к пересылке записок.

Москву заполонили противоречивые слухи.

23-го утром, прямо в приёмной московского генерал-губернатора, был арестован капитан Гвардейского Генерального штаба Никита Михайлович Муравьёв (видимо, приказ на арест в Москву пришёл одновременно на Орлова и Муравьёва, но последнего пришлось вызвать из орловского имения жены - Тагино, а для этого требовалось время). Затем одного за другим арестовали четырёх кавалергардов: 23-го - полковника А.Л. Кологривова и поручика П.П. Свиньина; 25-го - Н.А. Васильчикова и 28-го - отставного полковника И.Ю. Поливанова. В Кавалергардском полку - самом привилегированном в русской армии - находилось, пожалуй, самое большое число членов тайных обществ. В один день, 29 декабря, арестовали последними в этом году П.И. Колошина, М.Ф. Митькова и С.М. Семёнова - это уже были в основном руководители Московской управы.

Аресты производили по-разному. Тех, кто был чином повыше, арестовывал сам московский обер-полицмейстер Шульгин. Так, 8 января 1826 года он арестовал отставного полковника А.Н. Муравьёва. А на следующий день арестовали Якушкина. Вот как он сам описал это событие: «В этот день вечером я спокойно пил дома чай, вдруг вызвал меня полицмейстер Обрезков и объявил, что ему надобно переговорить со мной наедине. Я провёл его к себе в комнату. Он требовал от меня моих бумаг.

Я объявил ему, что у меня никаких бумаг нет, а что, если бы и были такие, которые могли быть для него любопытны, то я бы имел время их сжечь. Я ожидал ареста и нарочно положил на стол листок с исчислениями о выкупе крепостных крестьян в России, надеясь, что этот листок возьмут вместе со мной, что он, может быть, обратит на себя внимание правительства. Я предложил Обрезкову взять эти исчисления, но он отвечал мне, что эти цифры ему нисколько не нужны. После этого он посоветовал мне одеться потеплее и пригласил ехать с собой...»

Этот день оказался днём самых массовых арестов московских декабристов. Одновременно с Якушкиным взяли Б.К. Данзаса, В.П. Зубкова, П.А. Муханова и М.А. Фонвизин в его подмосковной.

Почти каждый день происходили аресты, и дворянскую Москву обуял страх. Теперь уже опасались ездить в гости, о патриотических разговорах не было и речи. Брали порой офицеров и чиновников, имевших к тайным обществам очень отдалённое отношение. Так арестовали, но вскоре освободили отставных офицеров братьев Исленьевых. Следственная комиссия боялась кого-нибудь упустить.

А.И. Кошелев потом писал: «Рассказы из Петербурга о том, кого там брали и сажали в крепость, как содержали и допрашивали арестованных и проч., ещё более увеличивали общую тревогу. Матушка очень за меня боялась, положила меня спать подле своей комнаты, ей постоянно чудилось, что за мной ночью приехали, и потому на всякий случай она приготовила в моей комнате тёплую фуфайку, тёплые сапоги, дорожную шубу и пр. Этих дней или, вернее сказать, этих месяцев (ибо такое положение продолжалось до назначения верховного суда, т. е., кажется, до апреля), кто их пережил, тот, конечно, никогда их не забудет».

Вот в это-то страшное время и горели в каминах московских и петербургских особняков сотни ценнейших для истории бумаг, писем, дневников. Бумаги непременно забирались как улики, поэтому от них стремились избавиться в первую очередь. Успели сжечь свои бумаги Орлов, Фонвизин, сжёг документы кружка любомудров его председатель В.Ф. Одоевский, сжёг проект конституции Никиты Муравьёва С.Н. Кашкин, которому его оставил перед отъездом в Петербург Пущин с поручением переписать...

Вся официальная пресса обрушилась на декабристов. «Московские ведомости» печатали правительственные сообщения и материалы Следственной комиссии, в которых всячески чернились те, кто за свои убеждения был посажен в Петропавловскую крепость. Но в московских и петербургских кругах встречались люди, мало верившие официальным газетным сообщениям.

Пётр Андреевич Вяземский, зная о строгой царской цензуре, тем не менее писал в марте 1826 года Жуковскому: «Я, например, решительно знаю, что Муравьёв-Апостол не предавал грабежу и пожару города Василькова, как то сказано в донесении Рота. Город и жители остались неприкосновенными. К чему же эта добровольная клевета?.. И после того ты дивишься, что я сострадаю жертвам и гнушаюсь даже помышлением быть соучастником их палачей?..»

Вяземский, как предполагали некоторые литературоведы, мог взять в Москве от Пущина на хранение его знаменитый портфель с бумагами, среди которых находился и вариант проекта конституции Н.М. Муравьёва, принадлежавший Рылееву.

А вот какие стихи написала в 1831 году двадцатилетняя московская поэтесса Е.П. Ростопчина, посвящая их осуждённым декабристам:

Удел ваш не позор - но слава, уваженье,
Благословения правдивых сограждан...
Быть может... вам и нам ударит час блаженный,
Паденья варварства, деспотства и царей.
И нам торжествовать придётся мир священный
Спасенья россиян и мщенья за друзей!

Аресты в Москве продолжались весь январь 1826 года. Последним 27 января был арестован В.С. Норов. Всего, как установлено, в Москве было арестовано по делу декабристов 28 человек. 4 февраля через Москву в Петербург провезли арестованного Грибоедова. А потом наступил неправедный суд...

«Спасибо женщинам...»

Слава страны, вас произрастившей!
Слава мужей, удостоившихся такой
безграничной любви и такой преданности
таких чудных, идеальных жён. Вы стали
поистине образцом самоотвержения,
мужества, твёрдости, при всей вашей
юности, нежности и слабости вашего
пола...
Декабрист А.П. Беляев

Пёстрое и необычайно шумное место представлял собой Кузнецкий мост в начале двадцатых годов XIX века. Около двух десятков самых модных магазинов, в которых вели торговлю преимущественно французы, не закрывались с утра и до позднего вечера. То и дело подкатывали богатые кареты, коляски, из которых чинно выходили маменьки со своими детьми, здесь заказывали дочерям приданое, одевали сыновей по последней моде, чтобы, не дай боже, было не хуже, чем у других. Приезжали и просто посмотреть модные товары, поболтать со старыми знакомыми. Среди них можно было встретить и прототипов героев грибоедовской комедии. Одному из них - Фамусову - автор вложил в уста ставшей нарицательной реплику:

А всё Кузнецкий мост и вечные французы,
Откуда моды к нам, и авторы, и музы -
Губители карманов и сердец...

В один из тёплых июньских дней 1825 года богатая московская барыня Анна Ивановна Анненкова привезла сюда своего двадцатитрёхлетнего сына Ивана. После гибели на дуэли старшего сына Григория она стала особенно опекать младшего, служившего в кавалергардах в Петербурге, но часто приезжавшего в Москву по требованию маменьки. Матери не терпелось женить сына на богатой невесте, она боялась влияния на него кавалергарда Петра Свистунова и других товарищей, что-то уж больно часто собиравшихся на холостяцкие пирушки.

И вот Анна Ивановна решила представить сына в именитые московские семьи, где имелись невесты на выданье, для чего и понадобился ему новый, по последней моде, гардероб. Всё это делалось в обход правил, которые запрещали военным носить гражданскую одежду. Но молодые офицеры, особенно находившиеся в отпуске, нередко манкировали этими правилами.

Заказали сразу три фрака - зелёный, для утренних визитов, тёмно-лазурного цвета - для дневных, а для вечерних балов - непременно чёрный. Были заказаны и брюки двух фасонов: панталоны, которые были подлиннее и доходили до щиколоток, и кюлоты - покороче, на вершок ниже колена. Для повседневной носки заказали из шерстяных тканей панталоны в обтяжку.

Маменька, поручив сына владельцу магазина, уютно уселась и потребовала себе холодного лимонаду. А внутри магазина сразу началась обычная в таких случаях суматоха. Высокий, стройный молодой человек невольно привлекал к себе внимание. Иван знал, что перечить маменьке бесполезно, поэтому стоял смирно. Он бы не выдержал последнюю примерку манжет и воротника типа жабо из гофрированного батиста, если бы этим не занялась молоденькая, премиленькая француженка, игриво касаясь шеи своими тоненькими пальчиками.

Молодые люди не захотели, чтобы всё кончилось одной примеркой, и тайком договорились о следующей встрече. Так состоялось знакомство будущего декабриста Ивана Анненкова и девушки из модного магазина Дюманси на Кузнецком мосту Полины Гёбль, ставшей через три года Прасковьей Егоровной Анненковой.

Так же, как мужчины-декабристы, любили древнюю русскую столицу их жёны, у многих из них с Москвой было связано немало доброго и хорошего. Менее двух лет, но зато каких счастливых, прошло у Елизаветы Петровны Коновницыной, дочери героя Отечественной войны 1812 года, после её свадьбы с полковником Тарутинского пехотного полка Михаилом Михайловичем Нарышкиным. А потом, как и у других жён декабристов, последовавших в Сибирь за мужьями, были долгие и долгие годы изгнания. И свои последние дни после возвращения чета Нарышкиных доживала в Москве. Здесь в январе 1863 года Елизавета Петровна схоронила мужа на кладбище Донского монастыря, а через четыре года рядом с могилой Михаила Михайловича Нарышкина появилась и её могила.

Первой из жён декабристов поехала в Сибирь Екатерина Ивановна Трубецкая. Уже в июле 1826 года, на следующий день после отправки Трубецкого в числе первых восьми осуждённых декабристов, она едет за ним вслед. Спустя пять месяцев, в декабре, через Москву следует за мужем в Сибирь вторая из женщин - Мария Николаевна Волконская.

«В Москве я остановилась у Зинаиды Волконской, моей третьей невестки, - вспоминала Мария Николаевна, - она меня приняла с нежностью и добротой, которые остались мне памятны навсегда; окружила меня вниманием и заботами, полная любви и сострадания ко мне. Зная мою страсть к музыке, она пригласила всех итальянских певцов, бывших тогда в Москве... Я была в восторге от чудного итальянского пения, а мысль, что я слышу его в последний раз, ещё усиливала мой восторг... Я говорила им: «Ещё, ещё, подумайте, ведь я никогда больше не услышу музыки». Тут был и Пушкин, наш великий поэт...»

Встреча эта произошла 26 декабря 1826 года в знаменитом салоне Зинаиды Александровны Волконской на Тверской (ныне № 14). Это красивое здание, построенное в 1790-х годах архитектором М.Ф. Казаковым, несмотря на многие перестройки, неплохо сохранилось.

Вечер на Тверской был последней встречей Пушкина и Волконской, урождённой Раевской, которой он в юности был увлечён.

«...Во время добровольного изгнания в Сибирь жён декабристов он был полон искреннего восторга, - вспоминала Мария Николаевна, - он хотел мне поручить своё «Послание к узникам» для передачи сосланным, но я уехала в ту же ночь, и он его передал Александре Муравьёвой...»

Но ещё больше страданий, чем расставание с друзьями, двадцатилетней Марии Волконской доставляет разлука с годовалым сыном Николаем. Перед глазами молодой матери стоит образ младенца, играющего большой сургучной печатью, которой было запечатано письмо о разрешении Волконской на отъезд. Но тогда она ещё не подозревала обо всех бедах, её ожидающих, о которых потом напишет в своих «Записках»: «В Чите я получила известие о смерти моего бедного Николая, моего первенца, оставленного мною в Петербурге. Пушкин прислал мне эпитафию на него:

В сиянье, в радостном покое,
У трона вечного творца,
С улыбкой он глядит в изгнание земное,
Благословляет мать и молит за отца».

В противоположность Марии Николаевне Волконской, все родные которой были против её отъезда в Сибирь, Александра Григорьевна Муравьёва встретила у пяти сестёр, отца и матери всяческую поддержку. Сёстры, «увлечённые культом героических личностей», смотрели на Никиту Муравьёва, своего брата Захара Чернышёва, двоюродных и троюродных братьев Муравьёвых, Фёдора Вадковского как на героев, истинных борцов за свободу, восторгались ими. Поэтому Александра Григорьевна, собираясь в далёкий путь, со спокойным сердцем оставляла на руках графинь Чернышёвых, свекрови Е.Ф. Муравьёвой своих малолетних детей - двоих дочерей и сына.

Направляясь в Сибирь, Муравьёва остановилась у родителей, снимавших в Москве дом у Варвары Петровны Тургеневой, матери Ивана Сергеевича Тургенева. Красивый особняк стоял на углу улицы Садовой-Самотёчной и Большого Спасского переулка (дом не сохранился, уцелел лишь флигель по нынешнему Большому Каретному переулку № 24).

Здесь и навестил её в начале января 1827 года Пушкин, чтобы отдать стихотворение, которое не успел передать с Волконской. «Во глубине сибирских руд...» было его сочувственным приветом друзьям-декабристам. Передал он с ней и своё послание «И.И. Пущину». Поэту очень трудно было расстаться с этой хрупкой, но такой мужественной женщиной. Уже прощаясь, Пушкин «так сжал её руку, что она не могла продолжить письмо, которое писала».

Многие в Москве восторгались героизмом жён декабристов.

Вяземский писал из Москвы А.И. Тургеневу: «На днях мы видели здесь проезжающих далее Муравьёву-Чернышёву и Волконскую-Раевскую. Что за трогательное и возвышенное обречение. Спасибо женщинам: они дадут несколько прекрасных строк нашей истории. В них точно была видна не экзальтация фанатизма, которая не думает о славе, а увлекается, поглощается одним чувством, тихим, но всеобъемлющим, всё одолевающим...»

В Москве оставались близкие и любимые, которые по тем или иным причинам не сумели разделить с мужьями весь их долгий путь изгнания. Не успел ещё затихнуть звон колокольчика на полицейских санях, увозивших в Петербург Ивана Дмитриевича Якушкина, как «в доме... г. Тютчева у отставного г. капитана Ивана Дмитриевича Якушкина родился сын (22 января 1826 года. - Г.Ч.), наречённый Евгением... Восприемниками были г. надворный советник Иван Николаевич Тютчев и гвардии штабс-капитан Алексей Васильевич Шереметев; а восприемницами г-жа гвардии капитан-порутчица вдова Надежда Николаевна Шереметева и отставного капитана Николая Васильевича Посникова дочь, Авдотья Николаевна...»

Сколько знакомых нам лиц присутствовало при рождении второго сына одного из выдающихся деятелей декабристского движения! И.Н. Тютчев, в доме которого родился Евгений Якушкин, - отец поэта Ф.И. Тютчева. А.В. Шереметев - воспитанник знаменитого училища колонновожатых, член Союза благоденствия, который лишь случайно избежал ареста, оставленный на свободе «за неимением улик». Н.Н. Шереметева - мать Алексея Васильевича и Анастасии Васильевны Якушкиной - жены Ивана Дмитриевича. Дружбой с Надеждой Николаевной очень дорожил Н.В. Гоголь.

Анастасия Васильевна, Настенька, как ласково называл её муж, тоже начала собираться за Иваном Дмитриевичем в Сибирь. Но сначала он сам, заботясь о двух малолетних сыновьях, воспрепятствовал этому, а потом, когда сыновья немного подросли, уже не разрешил поездку царь. Первый год после ареста мужа Анастасия Васильевна продолжала жить у своих родственников Тютчевых в Армянском переулке. Мужественная женщина, она всю свою жизнь отдала сыновьям, сумела воспитать их в духе уважения к делам отца и его товарищей. Из-за болезни Анастасия Васильевна тау и не дождалась мужа. Якушкина умерла в 1846 году в возрасте 39 лет.

«Она была совершенная красавица, - вспоминал сын Евгений, - замечательно умна и превосходно образованна... Я не встречал женщины, которая была бы добрее её. Она готова была отдать всё, что у неё было, чтобы помочь нуждающемуся... Все люди были для неё равны, все были ближние. И действительно, она одинаково обращалась со всеми, был ли это богач, знатный человек или нищий, ко всем она относилась одинаково... Прислуга и простой народ любили её чуть не до обожания...»

После осуждения декабристов особенно много гостей стало бывать у замечательной женщины, вдовы попечителя Московского университета Екатерины Фёдоровны Муравьёвой, матери декабристов Никиты и Александра Муравьёвых. Она проживала в то время на углу Тверской и Брюсова переулка, в доме графа Гудовича (ныне Брюсов переулок № 21) и здесь организовала у себя буквально штаб помощи осуждённым декабристам и их семьям.

Екатерина Фёдоровна активно способствовала отъезду невестки Александры, взяла на воспитание её детей. Она щедро делилась своими немалыми средствами с нуждающимися. Знакомая со многими в Москве, подбадривала сомневающихся, стыдила трусливых, при случае не стеснялась сделать замечание незаботливым родителям. А.И. Анненковой, узнав о бедственном положении её сына в Сибири, она посылает записку: «Сударыня, я получила письмо от моей невестки, в котором она пишет, что сын Ваш во всём нуждается, и я думаю, что мой долг довести это до Вашего сведения».

Весной 1830 года через Москву к мужу в Сибирь проезжала М.К. Юшневская - жена А.П. Юшневского, одного из руководителей Южного общества. Несмотря на то, что Мария Казимировна была женой генерала, после ареста мужа она оставалась совсем без средств. Её тоже не обошла своим вниманием и помощью Муравьёва.

«Я столько была счастлива в Москве, - писала Юшневская родственнику, - что никогда ещё в моей жизни нигде меня столько не ласкали и не любили... Представь себе, что я без гроша приехала в Москву и нуждаясь во всём, и в такое короткое время и с такими выгодами проводили меня из Москвы в такой путь!

Я еду теперь в Сибирь, имея всё, что только мне нужно. Дала Катерина Фёдоровна коляску, за которую заплатила 300 р. с[еребром] и которая сделана на заказ лучшим мастером в С.-Петербурге. Одним словом, она меня так проводила в дорогу, что, если бы я была её дочь любимая, она не могла бы больше входить во все подробности и во все мои надобности».

Из Москвы отправилась в дальний путь и Александра Васильевна Ентальцева, жена подполковника, члена Южного общества А.В. Ентальцева. Последней из женщин в 1831 году, запоздавшая из-за свирепствовавшей в Москве холеры, поехала в Сибирь к бывшему ротмистру Кавалергардского полка В.П. Ивашеву двадцатитрёхлетняя Камилла Ле-Дантю.

Они осуществляли свой отъезд по-разному, но торопились все одинаково, мчались длинным сибирским трактом, нередко обгоняя бредущие партии колодников. Не смыкая глаз, почти не прикасаясь к пище, спешила в Сибирь за мужем княгиня Екатерина Ивановна Трубецкая. От быстрой езды в ста верстах от Красноярска сломалась карета, она, не раздумывая, пересаживается на перекладную телегу - только бы не застрять в дороге. Но её всё равно задерживают местные власти. Трубецкая первая из женщин подписывает всяческие документы, лишающие её не только минимальных привилегий, но и многих человеческих прав. Лишь бы только быть рядом с мужем. И она добивается своего, совершая, как потом и её подруги по изгнанию, свой подвиг любви бескорыстной.

В Читу первой приехала Александра Григорьевна Муравьёва. И одно из главных желаний, помимо свидания с мужем, - поскорее передать декабристам стихотворный привет их друга-поэта. Она так боялась, что найдут при обыске эти сроки! А потом почти год хранила послание Пушкина Пущину, пока последний с очередной партией заключённых не прибыл в Читу.

О том дорогом для себя дне Пущин вспоминал со всеми подробностями в «Записках о Пушкине»: «Я осуждён: 1828 года, 5 генваря, привезли меня из Шлиссельбурга в Читу, где я соединился наконец с товарищами моего изгнания и заточения, прежде меня прибывшими в тамошний острог... В самый день моего приезда в Читу призывает меня к частоколу А.Г. Муравьёва и отдаёт листок бумаги, на котором неизвестною рукою написано было:

Мой первый друг, мой друг бесценный!
И я судьбу благословил,
Когда мой двор уединенный,
Печальным снегом занесенный,
Твой колокольчик огласил.
Молю святое провиденье:
Да голос мой душе твоей
Дарует то же утешенье,
Да озарит он заточенье
Лучом лицейских ясных дней!

Псков, 13 декабря 1826

Отрадно отозвался во мне голос Пушкина! Преисполненный глубокой, живительной благодарности, я не мог обнять его, как он меня обнимал, когда я первый посетил его в изгнании. Увы, я не мог даже пожать руку той женщины, которая так радостно спешила утешить меня воспоминанием друга; но она поняла моё чувство без всякого внешнего проявления, нужного, может быть, другим людям и при других обстоятельствах...»

Эти хрупкие на вид женщины как могли облегчали положение мужчин. Готовили на всех еду, стирали, обшивали их, а главное - писали письма на родину, так как самим декабристам это было строжайше запрещено. Первое время, пока женщины не добились разрешения построить жильё и жить семьями при тюрьме, приходилось размещаться вместе с мужьями в казематах.

«Каземат нас соединил вместе, - вспоминал М.А. Бестужев, - дал нам опору друг в друге и, наконец, через наших ангелов-спасителей, дам, соединил нас с тем миром, от которого навсегда мы были оторваны политической смертью, соединил нас с родными, дал нам охоту жить, чтобы не убивать любящих нас и любимых нами, наконец, дал нам материальные средства к существованию и доставил моральную пищу для духовной нашей жизни».

В Петровском Заводе, куда в новую тюрьму в 1830 году переселили всех заключённых, с годами появилась улочка, названная Дамской. И хотя женщины получили возможность жить семьями в собственных домиках, их опека над оставшимися в тюрьме декабристами продолжалась. Много доброго видело от жён декабристов и местное население. «Эта женщина должна быть бессмертна в русской истории, - писал один из современников о М.Н. Волконской. -

В избу, где мокро, тесно, скверно, лезет, бывало, эта аристократка - и зачем? Да посетить больного. Сама исполняет роль фельдшера, приносит больным здоровую пищу и, разузнав о состоянии болезни, идёт в каземат к Вольфу, чтобы он составил лекарство». И такое участие жён декабристов нередко приносило не меньшие плоды, чем весь опыт и знания врача-декабриста Ф.Б. Вольфа.

Трудности и лишения не могли не сказаться на здоровье женщин. 22 ноября 1832 года умерла всеобщая любимица Александра Григорьевна Муравьёва. Оставшийся с единственным уцелевшим в Сибири ребёнком - дочерью Нонушкой, Никита Михайлович Муравьёв поседел за одну ночь.

В декабре 1839 года, уже проживая с мужем на поселении после отбытия каторги, от преждевременных родов умерла Камилла Петровна Ивашева. И, наконец, в Иркутске, не дожив всего двух лет до амнистии, 14 октября 1854 года, умирает Екатерина Ивановна Трубецкая. Только в 1956 году декабристам «милостиво» разрешили вернуться в Россию, добавив при этом множество ограничений.

«Когда Трубецкой уезжал, - рассказывал старый иркутянин Волков, - провожало его много народу. В Знаменском монастыре, где погребены его жена Екатерина Ивановна и дети, Трубецкой остановился, чтобы навсегда проситься с дорогой для него могилой. Лишившись чувств Трубецкой был посажен в возок и отбыл навсегда из Сибири, напутствуемый благими пожеланиями провожающих».

Прошло долгих, мучительных четверть века, прежде чем первой из жён декабристов ещё до амнистии, в мае 1853 года, вернулась в Москву Наталья Дмитриевна Фонвизина. По ходатайству брата тяжело больному Михаилу Александровичу разрешили досрочно вернуться на родину. Дорожная карета медленно проехала Тверскую заставу, проследовала по Тверской улице до Страстной площади и повернула налево. Наконец стал виден знакомый дом тётки на Малой Дмитровке, из которого Наталья Дмитриевна двадцать пять лет назад уехала молоденькой женой солидного боевого генерала, разжалованного в «государственные преступники».

Но московские власти даже сутки не дали пробыть в столичном городе жене декабриста. От генерал-губернатора Закревского прибыл жандарм в сопровождении чиновника и велел немедленно покинуть Москву. Она уехала в имение мужа Марьино под Бронницами.

Уже после смерти всех близких Наталья Дмитриевна добилась разрешения переехать в Москву. Дом её на Большой Садовой (участок дома № 1, не сохранился), становится пристанищем для многих друзей. У неё провёл последние годы жизни декабрист Павел Сергеевич Бобрищев-Пушкин. Она умерла 9 октября 1869 года шестидесяти четырёх лет от роду.

Вернулась в Москву и Александра Васильевна Ентальцева, схоронившая мужа в Сибири ещё в 1845 году. Но в отличие от имевшей средства Фонвизиной, Ентальцева последние годы жила в крайней бедности, не получая никакой помощи от единственной дочери. Много выстрадавшая женщина умерла в Москве 24 июля 1858 года.

По-разному сложились их судьбы. Но жёны декабристов, бесспорно, дали немало «прекрасных строк нашей истории». И не только сделанным добром, но и своими рассказами обо всём пережитом. Вернувшись на родину, первой из женщин начала писать воспоминания М.Н. Волконская. Первоначально предназначая свои «Записки» лишь для детей и внуков, Волконская создала потрясающее свидетельство жизни своей и своих подруг в сибирском изгнании.

Уже после кончины Прасковьи Егоровны Анненковой, наступившей 14 сентября 1876 года в Нижнем Новгороде, М.И. Семевский в журнале «Русская старина» опубликовал её воспоминания, долгое время скрываемые её зятем, царским генералом. И эти воспоминания быстро нашли своего благодарного читателя.

Героическая судьба жён декабристов не раз была предметом изучения не только историков, но и многих писателей, поэтов России. В начале 1860-х годов Николай Алексеевич Некрасов, задумав поэму «Русские женщины», «чрезвычайно заинтересовался» «Записками» Волконской, о существовании которых он, вероятно, узнал от родственников Марии Николаевны. Поэт упросил сына её, М.С. Волконского, только прочитать ему их, не отдавая рукопись в руки.

«Некрасов, - рассказывал много лет спустя Волконский, - по-французски не знал, по крайней мере, настолько, чтобы понимать текст при чтении, и я должен был читать, переводя по-русски, причём он делал заметки карандашом в принесённой им тетради. В три часа вечера чтение было закончено. Вспоминаю, как при этом Николай Алексеевич по нескольку раз в вечер вскакивал и со словами: «Довольно, не могу», бежал к камину, садился к нему и, схватясь руками за голову, плакал, как ребёнок».

Прошло несколько лет. В 1872 году, приступив вплотную ко второй части поэмы - «Княгиня Волконская», Некрасов вновь обратился к её сыну дать ему на два месяца рукопись «Записок». «Перечитывая мои наброски, вижу, что колорит пропал», - оправдывал он свою просьбу. И несмотря на то, что Некрасов честным словом обязывался, что никому не покажет рукопись и не будет снимать с неё копии, Волконский наотрез отказал. Кроме того, он даже взял с Некрасова слово, когда поэма будет закончена, «принять все мои замечания и не выпускать поэму без моего согласия на все её подробности». Это и стало одной из причин, помешавшей великому русскому поэту дать законченный портрет одной из замечательнейших женщин.

Но и в наши дни, начиная перечитывать строки поэмы, чувствуешь, как волнение охватывает душу от стихов-завещания, которыми поэт говорит от лица мужественной женщины:

И вот, не желая остаться в долгу
У внуков, пишу я записки;
Для них я портреты людей берегу,
Которые были мне близки.
Я им завещаю альбом - и цветы
С могилы сестры-Муравьёвой,
Коллекцию бабочек, флору Читы
И виды страны той суровой;
Я им завещаю железный браслет...
Пускай берегут его свято:
В подарок жене его выковал дед
Из собственной цепи когда-то...