Письма И.Г. Бурцова к Н.Н. Муравьёву (Карскому).

Page: « 1 … 9 10 11

Posts 101 to 104 of 104

Share1012017-12-15 18:02:08

101.

Лагерь при Байбурте. 7 июля 1829 г.

Любезный друг!

Я исполнил волю Начальства 1): в 4 дня прошел 120 верст по весьма трудной дороге и занял Байбурт, откуда наш приятель Кечая-Бек с Ячья-Пашею, Ты[счя]-Оглу и другими, бежал вчера вечером 2). Город прекрасный и лучше всех нами взятых от Турок; крепость образуется природою, а не укреплениями, ибо сих почти не видно. - Приходи сюда поскорее и мы заживем приятно: здесь и харчи лучше Арзерумских. -

Посылаю письмо к жене, которое, пожалоста, доставь. - Поклонись Раевскому 3) и тем, кого ты часто навещаешь.

Преданный тебе Бурцов 4)

7 июля 1829.

Лагерь при Байбурте.

На обороте второго листа адрес: Его превосходительству милостивому государю Николаю Николаевичу Муравьеву. В лагере при д. Кенте.

1) Бурцов получил предписание от И.Ф. Паскевича о выступлении. В рапорте И.Г. Бурцова на имя Н.Н. Муравьёва от 4-го июля 1829 г. в лагере при с. Кенте он доносил о своём выступлении в этот же день (ф. 245, ед. хр. 181, л. 37).

2) Рапортом от 7 июля 1828 г. Бурцов доносил Н.Н. Муравьёву: «После четырехдневного марша сего числа войсками вверенного мне отряда занят город и крепость Байбурт...» (ф. 254, ед. хр. 181, л. 44).

3) Раевский Н.Н. - генерал-майор с января 1829 г. В это время командующий Сводной кавалерийской бригадой.

4) Это последнее письмо И.Г. Бурцова к Н.Н. Муравьёву. Он был смертельно ранен под Байбуртом 18 июля 1829 г. и скончался 23 июля.

Share1022022-05-22 06:40:39

ПРИЛОЖЕНИЕ

Декабрист Иван Бурцов о покорении Ахалциха в 1828 г.

[img2]aHR0cHM6Ly9zdW45LTczLnVzZXJhcGkuY29tL3MvdjEvaWcyL0lYNUFHVDhTZXFLMDJuclFzVkVicTNYT2RRYlY1S0RQQzRiRjBialNtMk5BTF9nNE1reWgwLU1OOFJ5Yk5yNlNhODFvYWhlSE9saTAwYVFJbUJEQ3RSV3MuanBnP3NpemU9MTEzNHg4NDkmcXVhbGl0eT05NSZ0eXBlPWFsYnVt[/img2]

Януарий Суходольский. Штурм крепости Ахалцых 15 августа 1828 года. 1839. Холст, масло. Центральный военно-исторический музей артиллерии, инженерных войск и войск связи. Петербург.

15 августа 1828 г. русские войска после многодневной осады и кровопролитного штурма заняли крепость Ахалцих, являвшуюся одним из основных укрепленных пунктов турецкой армии. Во взятии этой крепости приняло участие немало декабристов, сосланных царским правительством в действующую кавказскую армию в 1826-1828 гг.

В покорении Ахалциха большую роль сыграл, в частности, декабрист, полковник Иван Григорьевич Бурцов (1794-1829), который в те дни был начальником траншей и выделялся своим мужеством и военным искусством. Бурцов, кстати, активный участник и многих других сражений кавказского фронта русско-турецкой войны 1828-1829 гг. (см. М.Г. Нерсисян, Из истории русско-армянских отношений, т. 2, Ереван, 1961, стр. 148-156).

Будучи одним из руководителей ахалцихского сражения в августе 1828 г., И.Г. Бурцов написал специальный рапорт о покорении Ахалциха. Рукопись рапорта хранится в архивных фондах главного штаба Кавказской армии и до сих пор не опубликована (см. ЦГИА Груз. ССР, ф. 1087, д. 1258, лл. 1-8). К сожалению, начало рапорта потеряно, поэтому неизвестно, когда написан и кому адресован этот документ (хотя нетрудно полагать, что он составлен во второй половине августа 1828 г.). Несмотря на неполноту, рукопись Бурцова содержит много важных и точных данных. В ней, между прочим, наряду с другими офицерами, упоминаются также декабристы Гангеблов и Коновницын.

Следует отметить, что о покорении Ахалциха Бурцов выступил и в печати. В газете «Тифлисские Ведомости» от 16 октября 1828 г. он напечатал письмо под заглавием: «К г.г. издателям С.-Петербургских газет», в котором опровергает и уточняет несколько сообщений о взятии Ахалциха, напечатанных в «Русском инвалиде» и в «Северной Пчеле». Так, в одной из корреспонденций, напечатанной в газете «Русский инвалид» (1828, № 230), сказано, что во время осады Ахалциха русская батарея была заложена в 1000 саженей от крепости.

Это чушь, пишет Бурцов, с такого расстояния нельзя бомбардировать. Говоря о сообщениях «Северной Пчелы», он, например, указывает, что штурм Ахалциха состоялся не 16 августа, как утверждает газета, а 15 августа. В своем письме Бурцов приходит к следующему интересному заключению: «Под Ахалцихом решительная смелость составляла смысл всех военных действий, а равно и осадных работ: ею одною, можно утвердительно сказать, заменены, и число войск и число припасов» («Тифлисские Ведомости», 16 октября 1828 г.).

Декабрист Иван Григорьевич Бурцов - один из выдающихся деятелей своего времени. Каждая запись, принадлежащая его перу, представляет большой интерес.

М.Г. Нерсисян

Рапорт И.Г. Бурцова о покорении Ахалциха

... (Начало рапорта не сохранилось. - М.Н.)

Быстрота не дала неприятелю времени сообразиться: охватив слева и справа сей бастион, наши мгновенно появились в перешейке и, переколов всех бывших там турок, взяли 4 орудия и несколько знамен. За отделением стрелков оба батальона перешли чрез пролом и по распоряжению полковника Бородина направились: первый вправо по оврагу вдоль палисадов, а второй прямо по небольшой площадке к католической церкви; оба были встречены огромными толпами отчаянных турок и вошли в жарчайшую сечу.

С саперною ротою и артиллериею я настиг хвост колонны во рву и приказал одному взводу разширять пролом, а с другим стал перетаскивать орудия в город. Трудности представились неимоверные: под непрерывным свистом пуль и ядер надлежало переправлять артиллерию чрез двойный ров и чрез безпорядочно набросанные бревна. Мы все схватились за колеса горного единорога, единодушное рвение одолело препятствия, и вмиг орудие сие уже было в городе, за коим начали переводить и еще два линейные.

Появление первого орудия на высоком бугре, с коего могло оно действовать картечью по кладбищу поверх наших пехотных колонн и застрельщиков, а равномерно и стрельба негорновыми мортирами была чрезвычайно полезна: она изумила неприятеля. Привезенное вслед за тем другое орудие было мною обращено вправо, дабы очищать продолжение палисада и способствовать действию 1 батальона Ширванского полка. В сие роковое время храбрые русские начальники падали один за другим: едва окончил жизнь майор Рыдзевский, смертоносная пуля поразила командира Ширванского полка отличного полковника Бородина и нескольких обер-офицеров.

Турки устремляли свои удары предпочтительно на начальников и в столь тесном бою, каков был нынешний, имели к тому большое удобство, видя отличие в одежде, по коему могли они всегда узнавать их. Немедленно по сие 2 орудий стали под начальством подполковника Тертилевича выходить пионерные роты с осадными материалами для устроения ложамента. Место для оного было чрезвычайно невыгодно: слева от самого батальона вдоль палисадов тянулись дома, тесно поставленные и не представляющие никакого открытого пространства, перед фронтом небольшая площадка, простирающаяся до церкви, значительно понижалась и тем лишала полку позицию прикрытия от тех работ, которые надлежало произвести в действие, вправо был довольно крутой и глубокий овраг.

Как бы то ни было, я знал, что главная польза наша заключалась в выигрыше пространства, почему и решился заложить первый ложамент из батарейных туров как можно далее; а для внутреннего прикрытия намеревался поставить другой бруствер, поверху площадки с левой стороны, передний эполемент назначен был на плоских кровлях домов, кои составляли крайние строения над оврагом, возвышенность сего места и фланговое оного положение в отношении к католической церкви, прикрывавшей турецкие резервы, доставляли нам большие выгоды; в центре эполемент, составляя продолжение левого, пересекал дорогу и по низменности своей долго не мог прикрыть работающих; далее направо оный шел по неровностям земли и примыкал к городскому палисаду. Внутреннее прикрытие заложено было по возвышенной части бугра и по второму ряду домов также на кровлях оных.

С неизъяснимым хладнокровием и решимостью пионерные роты, следуя примеру своих храбрых начальников, принялись за сию гибельную работу, каковая редко может встретиться в осадах. В 10 саженях перед линией ложамента теснились толпы сражавшихся ручным оружием; а из-за церкви, из-за каменные кладбища и из обоих оврагов справа и слева сыпались безсчетно турецкие пули. Крепостные же батареи их и каменная западная башня по сему малому пространству стреляли ядрами. Под таковым жесточайшим огнем, можно сказать под кинжалами турецкими, закладывались вышеописанные работы. А сверх того надлежало еще наблюдать за ходом боя, и однажды случилась необходимость отделить взвод из 1 пионерной роты для подкрепления ширванских застрельщиков, ибо неприятель напирал, а резерв сего полка уменьшился уже до 60 человек.

Неустрашимые пионерные офицеры жертвовали жизнью для исполнения своего долга: порутчик Шефлер убит первый на месте, порутчик Соломна и штабс-капитан Шмидт получили смертельные раны, от коих чрез несколько дней кончили жизнь, прапорщик Пущин ранен пулею в грудь навылет, прапорщик Негаев в руку, а подпорутчик Вильде, отряженный для построения батареи № 12, при самом начале работы ранен в шею навылет. Нижних чинов в пионерном батальоне убито и ранено было до 100 человек. Обо всей потере нашей под Ахалцихом прилагается подробная ведомость.

В артиллерийской линейной роте убит зауряд хорунжий Диков и ранены все прочие офицеры, а капитан Зубнов получил две контузии. Во время заложения ложамента ранены были также: состоявший при корпусном штабе артиллерии штабс-капитан Санковский, пионер-порутчик. Зубов, начальник Кегорновой батареи порутчик Крупенников и еще некоторые. Невзирая на все таковые потери, оставшиеся начальники и три: пионерных офицера, уцелевшие во всех трех пионерных ротах, ободряли людей, и работы подвигались с успехом. К захождению солнца оба прикрытия были окончены, артиллерийские орудия поставлены за бруствером, стрелки заняли ложаменты, и решительный перевес был на стороне нашей. Саперная рота, устроив удобную переправу между палисадами и во рву, присоединилась к пионерным и сменила их в работе.

Линейская артиллерия и горный единорог во все сие время причиняли жесточайший вред неприятелю как с фронта, так и справа ложившемуся противу занятого нами места, и, конечно, они важное участие приняли в удержании оного за нами; присланный от г. корпусного командира в подкрепление батальон Херсонского гренадерского полка под начальством генерал-майора Попова, из коего одна рота отделена была влево вдоль палисадов, а прочие подкрепляли Ширванский полк, несколько обеспечил наше положение; а сменивший убитого полковника Бородина в командовании Ширванским полком полковник Комнаров, направив движение первого батальона, под командою подполковника Юдина, вдоль оврага, в обход католической церкви и в тыл державшегося за оного неприятеля, много содействовал к ослаблению обороны турок.

Между тем все батареи наши покровительствовали продолжавшемуся бою, и батарея № 12, поставленная в 60 саженях от бастиона № 2, немало принесла пользы, действуя картечью по скоплявшимся неоднократно турецким толпам и стремившимся противу главной точки приступа. Бруствер сей батареи, когда был ранен подпоручик Вильде, докончен Нижегородского драгунского полка прапорщиком Дороховым. Справа, по приказанию г. корпусного командира, 42 Егерский полк и два орудия артиллерии посланы были для овладения частью предместья. Дойдя до рва и встретив препятствия палисадов, они оставались перед оными, пока по приказанию г. исправляющего должность начальника Штаба отряжен был прапорщик Коновницын с саперами для сделания бреши и перехода для артиллерии.

Срубая палисады под сильным неприятельским огнем, он лишился нескольких человек, но скоро исполнил порученное ему дело; а пионер-прапорщик Богданович в продолжении сего времени сделал прикрытие из туров для сей артиллерии, ожидавшей возможности вступить в город.

Когда войска сии достигли своего назначения, уверенность в победе еще более увеличилась, и хотя турки отчаянно защищали каждый дом, но мы стояли уже твердою ногою внутри самого города, прикрытия для пехоты были довершены, и артиллерия заняла следующее положение: 4 орудия линейския стояли на возвышенных кровлях, горный единорог и Кюгорновы мортиры по приказанию г. исправляющего должность начальника Штаба генерал-майора Остен-Сакена взнесены были на кровлю церкви; две отбитые у турок пушки стояли за внутренним бруствером.

Таким образом, жертвы, принесенные нами в сем яростном бою потерею отличных офицеров, не были тщетны, мы с уверенностью могли встретить турок при новом их порыве на утро следующего дня и могли начать громить каменную крепость - последнее их убежище.

В сие время граф Паскевич Эриванский прислал повеление приступить к истреблению домов города пожаром, в коих упорно неприятель .держался. Истинно полезная мысль сия приведена была в действо посредством привезенной полковником Раевским соломы, и немедленно все луговое предместье было зажжено во многих местах. Ветер, сильнодующий, был для нас сильным союзником. Тысячи женщин бежали на наши батареи, но вооруженные турки погибали в пламени и не сдавались.

После девяти часов вечера на всех точках и даже на главной огонь сделался несколько слабее, хотя оный не прекращался до полуночи. Г. исправляющий должность начальника Корпусного штаба, осмотрев устроенные ложаменты и батареи, изложил мнение свое: присоединить в продолжение ночи и католическую церковь к нашим работам. По личному донесению о сем т. корпусному командиру, я получил приказание приступить к тому немедленно.

По изнурению, которое ощущали особенно пионерные роты, я поручил большую часть сей работы саперной роте, под распоряжением штабс-капитана Бенедиктова, порутчика Гангеблова и прапорщика Коновницына, а остальною заведывать назначил инженер штабс-капитана Чеснона и составил для исполнения сей работы сборную команду. Поверхность церкви и все прочие части ограждены были турами, на коих лежали мешки, наполненные землею для удобности ружейной обороны, Сие прикрытие шло ломаною линиею и имело повсюду фланговую оборону; а на выгоднейшем месте сделана была батарея для двух 12-фунтовых орудий, которые были привезены и поставлены на рассвете 16 числа под начальством артиллерии капитана Бриммера.

В продолжение ночи часовые, у дверей церкви стоявшие, заметили нескольких турок, старавшихся прокрасться в оную, и отразили их сообразно их дерзости; но когда посланные г. генерал-майором бароном Остен-Сакеном офицеры тщательно осмотрели внутренность церкви, то нашли в ней порох и артиллерийские снаряды, взрывом коих неприятель намеревался причинить нам сильнейший вред. На рассвете все сии припасы были вынесены.

Около полуночи, по приказанию графа Паскевича Эриванского, г. генерал-майор барон Остен-Сакен с тремя ротами 42 Егерского полка двинулся из правого предместья к отдельной каменной башне. Посланный им вперед штабс-капитан Корганов с 40 человеками овладел оною, после некоторого сопротивления. На сей башне найдено 4 орудия. После сего пионер-прапорщиком Богдановичем устроена была батарея на возвышенной площадке, позади башни, лежащей для двух батарейных орудий, дабы с рассветом начать действие против Цитадели. Перед светом заняты также нашими войсками левого фланга Бастион № 1 и 2, оставленные турками, с пушками и знаменами - деятельные приготовления наши для следующего дня остались в грозном своем виде, но употребление оных упреждено было предложением турецких пашей сдать крепость и Цитадель на некоторых условиях.

Подробности начавшихся по сему случаю переговоров, а равно и действия всех войск, не имевших тесной связи с осадою, изображены в официальном описании, которое при сем прилагается.

В 11 часов утра г. корпусный командир изволил выехать во внутренность Цитадели, и Грузинский гренадерский полк водрузил Георгиевское знамя на стенах оной.

Отдавая подробный отчет о ходе Ахалцихской осады, в коем изложены все систематические распоряжения вышнего начальства, увенчанные благословенным успехом, я токмо с благоговением держу произнесть хвалу храбрости войск русских, достигших цели трудов своих, и с глубокою скорбью могу воспомнить о потере мужественных начальников и воинов, потере, истинно чувствительной для армии.

В отношении к порученной мне части произнесу, что служба 8-го пионерного батальона во все время осады была примерная: ни изнурение, ни безпрерывные опасности не могли ослабить усердия и храбрости нижних чинов, не могли умалить мужества и расторопности офицеров. Милости справедливого государя и уважение целого корпуса да послужат возмездием батальону сему за тяжкие потери им понесенные.

Начальник траншей полковник

Бурцов.

Share1032022-05-22 06:44:40

Н. Задонский

Судьба декабриста Ивана Бурцова

«Вопросы истории», № 5, Май 1965, C. 204-210

Братья Александр и Николай Муравьевы познакомились с Иваном Григорьевичем Бурцевым в 1813 г., во время европейского похода русских войск. Прапорщик Бурцов служил в штабе ополчения, а начальником штаба был отец братьев Муравьевых, полковник, известный математик, создатель московской школы колонновожатых.

Бурцову шел девятнадцатый год. Николай Муравьев был его ровесником, Александр - на один год старше. Бурцов, происходивший из мелкопоместных рязанских дворян, был хорошо образован, начитан, храбр, бескорыстен, добросердечен, пламенно любил свое отечество и ненавидел позорившие его самодержавно-крепостнические порядки. Найти общий язык с вольнолюбивыми братьями Муравьевыми было нетрудно.

Молодые люди быстро и на всю жизнь сблизились. А после окончания военных действий, возвратившись в Петербург и находясь на службе в Гвардейском штабе, они решают жить вместе, сняв общую квартиру. Вскоре к ним присоединяются и другие единомыслящие товарищи. Так в доме генеральши Христовской, на Грязной улице, зарождается знаменитая «Священная артель» - одна из первых декабристских организаций.

Бурцов - самый ревностный артельщик и деятельнейший член возникших вскоре тайных обществ «Союз Спасения» и «Союз Благоденствия». Общественные и философские взгляды Бурцева четко выявляются в недавно отысканных мною и еще не опубликованных письмах его к Николаю Муравьеву, служившему в 1817-1827 гг. на Кавказе у генерала Ермолова1.

В начале августа 1817 г. гвардия была переведена из Петербурга в Москву. Почти все коренные члены «Священной артели» и большая часть членов «Союза Спасения» покинули столицу вместе с гвардейскими войсками. Только Бурцов и Павел Калошин остались в опустевшем доме генеральши Христовской на Грязной улице. 30 ноября Бурцов писал Муравьеву: «Я так давно не получаю твоих известий, всегда приятных, а в нынешнем отдалении моем от драгоценной артели - сладостных и для души необходимых.

Вот уже четыре месяца, что мы с Павлом томную ведем жизнь в пространном, но в чуждом для нас городе: как бурею на остров поверженные пловцы средь шумного океана. Сколько битых дней провели мы в беседовании об артели и сколько раз ежедневно вспоминаем о ней... Я всякий вечер учусь, всякое утро приготовляюсь к урокам, скоропроходящие дни обогащают память мою несколькими новыми мыслями, несколькими незавершенными познаниями, которые посвящены Отечеству и когда-нибудь принесутся ему в жертву».

Судя по этому сообщению, можно подумать, что Бурцов живет тихо и спокойно, как самый благонамеренный гражданин. Может быть, он и писал это письмо, посланное обычной почтой, учитывая возможность полицейской слежки? Ведь именно в то время Бурцов особенно активно развил политическую деятельность. Впоследствии вспоминая об этом, В. Кюхельбекер в своем дневнике отметил: «Где то время, когда у Бурцова собирался кружок молодых людей, из которых каждый подавал самые лестные надежды? Сам Бурцов, братья Калошины, Семенов, молодой Пущин (конно-артиллерийский), Жанно Пущин, Александр Рачинский, Дельвиг, Кюхельбекер, многие ли из них уцелели?»

Иван Пущин, еще тем летом сблизившийся с членами «Священной артели», сделал такую запись: «Бурцов, которому я больше высказывался, нашел, что по мнениям и убеждениям моим, вынесенным из Лицея, я готов для дела. На этом основании он принял в общество меня и Вольховского, который, поступив в Гвардейский генеральный штаб, сделался его товарищем по службе»2.

Бурцов, тесно связанный с Александром Муравьевым, находившимся в Москве, был, несомненно, хорошо осведомлен о бурных собраниях членов тайного общества, происходивших в то время на квартире Муравьева в Хамовнических казармах, где впервые был поставлен вопрос о насильственном свержении самодержавия и цареубийстве. Писать об этом осторожный Бурцов, разумеется, не мог, но спустя всего четыре дня после вышеприведенного его письма, то есть 4 декабря 1817 г., он посылает «с верным человеком» послание Николаю Муравьеву, написанное совершенно в ином тоне.

Бурцов не в состоянии скрыть беспокойства и волнения, которыми он охвачен в связи с политическими событиями, и умоляет Муравьева «возвратиться в Отечество», где, как никогда, нужны его «способности и душевная сила»: «Будем рассуждать по принятым издавна артелью правилам. Всякий добродетельный гражданин должен поставить единою целью своей жизни - принести Отечеству самую величайшую пользу... Я много, весьма много сообщил бы тебе новостей при свидании нашем... Ты обязан быть с соотечественниками... Свидание наше, уверяю тебя, открыло бы глаза твои на многие вещи. Подумай, прошу тебя. Истинно любящий тебя Бурцов».

1 февраля 1818 г. Бурцов повторяет свою просьбу: «Возвратись в Отечество и присоедини труды свои к нашим занятиям, благу сограждан посвященным... Я никак не теряю надежды видеть тебя между нами».

Но Муравьев выехать с Кавказа никак не мог. Он в глубочайшей тайне готовился к путешествию в Хиву, где не побывал ранее еще ни один русский человек. Бурцову он лишь намеками сообщил, что «имеет важное поручение Ермолова, о чем и сам некогда мечтал».

Бурцов же, не зная сути дела, в письме от 21 мая 1818 г. продолжает философствовать: «Что будет с Отечеством, когда сыны его устремятся каждый за любимой мечтою, слабо или вовсе не будут исполнять гражданских обязанностей и дело общее предадут хищению порока? Что будет с нашею родиною, когда мужественные россияне не обрекут себя на жертву общественной пользе? В благоустроенных государствах граждане должны нести некоторые обязанности, налагаемые обществом, а в государствах, преисполненных зла и невежества, обыкновенные обязанности недостаточны - потребны доблести, потребно отречение от собственных выгод и стремление к общему всеобъемлющему благу».

Сам Бурцов, руководивший в то время одной из столичных управ «Союза Благоденствия», со свойственной ему энергией занимался вместе с другими членами тайного общества созданием «Вольного общества учреждения училищ по методе взаимного обучения». М.В. Нечкина в книге «Движение декабристов» отмечает: «Ланкастерский метод взаимного обучения возник как метод массового распространения просвещения, его идеей была быстрая передача первоначальных знаний сразу большому числу учеников... Примененный в обстановке тяжелого крепостнического угнетения и почти беспросветной народной темноты, приложенный к жизни революционерами, стремившимися поднять сознательность народа, - он должен быть высоко оценен как один из способов, объективно развязывающих народную борьбу»3.

20 декабря 1818 г. Бурцов сообщает Николаю Муравьеву: «У нас деятельность совсем в другом смысле в сравнении с вашей. Мы заводим ланкастерские школы для обучения всей гвардии. Школы сии препоручены мне. Польза, от них произойти имеющая, заставляет меня всевозможное прилагать старание».

23 января 1819 г. Бурцов пишет более подробно: «Я служу довольно деятельно. Мне препоручено военное училище, учрежденное при гвардии по ланкастерской методе; оно составлено из 300 унтер-офицеров и рядовых, назначенных для изучения грамоты. Люди эти по окончании курсов возвратятся в полки свои и будут обучать товарищей; через несколько лет должно надеяться, что все солдаты нашего корпуса будут знать читать, писать и арифметику. Имея училище сие в моем управлении, я ежедневно должен проводить все утро в оном и быть довольным тем, что могу доставить некоторую пользу сослуживцам. Я бы посоветовал тебе подобное училище завести в Грузии: способ учения невероятно удобен; люди, не имевшие никакого понятия о буквах, менее, нежели в три недели, выучились писать и читать до четвертых складов».

«Священная артель» в это время прекратила существование. Бурцов, «по образу и подобию ее», создает другую, в которую, помимо него, входят Павел Калошин, Семенов и Вольховский. Но вскоре жизнь Бурцева резко изменилась. В мае 1819 г. он в чине капитана становится адъютантом генерала Киселева, начальника штаба Второй армии, главная квартира которой находилась в Тульчине. Здесь Бурцов встречается со своим старым знакомым по «Союзу спасения» П.И. Пестелем - адъютантом главнокомандующего Витгенштейна. Бурцов и Пестель принимают в тайное общество несколько молодых офицеров и создают сообща тульчинскую управу «Союза Благоденствия».

25 сентября 1819 г. Бурцов из Тульчина пишет Муравьеву: «Одна высокая всеобъемлющая мечта направляет мои действия, помышления духа и в постоянном приближении к цели нахожу свое счастье... Здесь есть несколько товарищей, коим сообщаю я правила, свойственные тебе и друзьям твоим. Меня любят юноши, стремящиеся к пользе, - вот нравственные мои удовольствия; с другой стороны - опытность, очевидно приобретаемая в моей деятельности, для меня драгоценна. Генерал Киселев - человек истинно достойный своего назначения: довольно коротко знаю его, чтобы судить об особенных способностях его и привязанности, бескорыстии, строгости, справедливости».

Николай Муравьев в это время, рискуя жизнью на каждом шагу, пробирается с караваном кочевых туркмен в Хиву. Жестокого и кровавого хивинского владыку успели уже окружить английские советники, толкавшие его на враждебные действия против России. Необходимо было во что бы то ни стало свидеться с ханом, убедить его, что с Россией для него полезнее не враждовать, а дружить. Но при въезде в Хиву Муравьева кто-то выдал. Его схватили как шпиона и посадили в крепость, где около двух месяцев ожидал он казни. И лишь благодаря необыкновенному мужеству, силе воли, знанию местных обычаев и языка ему удалось избежать смерти и выполнить порученное дело.

В начале 1820 г. Ермолов доносит Главному штабу: «Гвардейского генерального штаба капитан Муравьев, имевший от меня поручение проехать в Хиву и доставить письмо тамошнему хану, несмотря на все опасности и затруднения, туда проехал. Ему угрожали смертью, содержали в крепости; но он имел твердость, все вытерпев, ничего не устрашиться; видел хана, говорил с ним и, внушив ему боязнь мщения со стороны моей, побудил отправить ко мне посланцев. Муравьев есть первый из русских в сей дикой стороне, и сведения, которые передает нам о ней, чрезвычайно любопытны»4.

Весть о героическом путешествии Муравьева в Хиву встречена была в Тульчине восторженно. Бурцов 22 февраля 1820 г. пишет Муравьеву: «Имя твое, достойнейший Николай, превозносимо согражданами. Подвиг, тобой совершенный, достоин славного Рима. Как ни равнодушен век наш к подобным делам, но не умолчит о тебе история. Суди же, какою радостью исполнены сердца друзей твоих!.. Всегда друзья твои славили и чтили твою чувствительность, душевную крепость, силу воли, теперь Отечество обязано пред тобой - оно в долгу у гражданина, торжественное, превосходное состояние!». И тут же Бурцов не забывает добавить: «Все обеты твои кончены, теперь ты свободен в действиях и обязан не лишать нас надежды сопутствовать на стезе общественного блага».

А спустя два месяца Бурцов, узнав, что его самого, как и Муравьева, представляют к чину полковника, размышляет: «Полковничий чин не за горами, но что предпринять в оном? Которое место приносит действительную согражданам пользу? Об этом столько говорить можно, что кроме свидания личного нет другого способа. Нужно, очень нужно увидеться!.. Об наших действиях не говорю ни слова...».

Муравьев и сам надеялся, что получит службу в России и свидится со старым другом. Он выезжает в Петербург, где его встречают как героя. Но император Александр I, знавший уже из доносов о «неблагонадежном поведении» Муравьевых, от службы в России ему отказал и опять направил его в «теплую Сибирь». Увидеться Муравьеву с Бурцовым так и не пришлось.

Между тем в Тульчине кипели политические страсти. И.Д. Якушкин, осенью 1820 г. ездивший в Тульчин, чтобы пригласить представителей тульчинской управы в Москву на съезд членов «Союза Благоденствия», засвидетельствовал: «Приехав в Тульчин, я тотчас явился к Бурцову... Чтобы пребыванием моим в Тульчине не подать подозрения властям, я ни у кого не бывал, кроме Пестеля, с которым был знаком прежде, и у Юшневского, к которому я привез письмо от Фонвизина; но я скоро познакомился с тульчинской молодежью; во время моего пребывания в Тульчине все почти члены перебывали у Бурцова.

В Тульчине члены тайного общества, не опасаясь никакого особенного над собою надзора, свободно и почти ежедневно сообщались между собой и тем самым не давали ослабевать друг другу. Впрочем, было достаточно уже одного Пестеля, чтобы беспрестанно одушевлять всех тульчинских членов, между которыми в это время было что-то похожее на две партии: умеренные, под влиянием Бурцова, и, как говорили, крайние, под руководством Пестеля...»5.

Московский съезд, как известно, состоялся в самых первых числах января 1821 года. От тульчинской управы присутствовали Бурцов и Комаров. Чтобы очистить тайное общество от ненадежных членов, съезд постановил «Союз Благоденствия» распустить. Затем Бурцов и Ник. Тургенев составили устав нового общества, которое предстояло создать. Бурцову было поручено возглавить тульчинскую управу общества, но без Пестеля и наиболее рьяных его приверженцев. Новый устав, более умеренный, предусматривал введение в стране не республиканского, а конституционного правления; при этом рекомендовалось «действовать на войска и приготовить их на всякий случай».

8 января 1821 г. Бурцов из Москвы пишет Николаю Муравьеву: «Я много раз брал на себя обязанность говорить с тобою о цели нашей жизни, о высочайшем благе человека... Я разумею людей с недостатками и слабостями, извиняю пороки, добродетелями прельщаюсь и целью жизни поставляю стремление к пользе ближнего или в тесном круге - к пользе сограждан. В сем-то одном вижу предначертание творца и все силы направляю, чтобы оное исполнить. Вот моя жизнь, мои действия, мои правила, мое блаженство... Согласуй действия твои с моими, я ручаюсь тебе за непременный успех».

О каких это «действиях» полковника Муравьева, находившегося в Кавказском корпусе, упоминает Бурцов? И почему Бурцову так хотелось, чтобы эти «действия» Муравьева были согласованы с его собственными? И с какими же? Ясно лишь, что Бурцов в то время не думал еще отходить от политической деятельности, стремился создать новое общество и, по всей вероятности, рассчитывал на помощь Муравьева, действовавшего на Кавказе и хлопотавшего о предоставлении под его команду карабинерного полка.

Однако дальнейшие события в Тульчине развивались совсем не так, как предполагал Бурцов. П.И. Пестель и его приверженцы, замышлявшие учредить республиканское правление, не подчинились решению московского съезда и создали без Бурцова новое тайное «Южное общество». Бурцов, не сумев собрать партию умеренных, постепенно отходит затем от активной политической деятельности.

Он стал любимым адъютантом генерала Киселева, своим человеком в его доме. А Киселев, хотя иной раз и либеральничал и даже слушал не без удовольствия чтение Пестелем «Русской правды», однако ближних своих от участия в тайных обществах решительно остерегал. Охлаждение Бурцова к политической деятельности, вероятно, связано и с другим обстоятельством. Жена Киселева, урожденная графиня Потоцкая, сосватала за Ивана Григорьевича Бурцова свою подругу, красивую и легкомысленную шляхтичку Аннету. Бурцов влюбился в жену без памяти, а она «вольнодумных прений» терпеть не могла и мужа всячески от них удерживала.

И все же основным своим правилам и политическим убеждениям Бурцов не изменял. Он по-прежнему готов был пожертвовать жизнью за отечество, содействовал всему полезному и доброму, не задумывался с риском для себя отвратить опасность, которой подвергались товарищи.

6 февраля 1822 г. в Кишиневе был арестован адъютант командира 16-й дивизии генерала М.Ф. Орлова майор В.Ф. Раевский, один из наиболее революционно настроенных членов тайного общества. Раевский был сильно замешан в происшедшем недавно возмущении солдат Камчатского полка. При обыске в числе других бумаг у Раевского нашли список всех тульчинских членов тайного общества, руководимого Пестелем. Забранные бумаги поступили к корпусному начальнику генералу Сабанееву.

Но в то время в Кишинев для расследования происшедших событий прибыл генерал Киселев, сопровождаемый Бурцовым, и Сабанеев передал все бумаги арестованного начальнику штаба армии. В списке среди других значились имена генерала Орлова, генерал-интенданта Юшневского, Пестеля и многих других близких Киселеву людей, выдать которых правительству значило бы не только погубить их, но и самому за связи с ними не избежать наказания. Но и решиться уничтожить список генерал Киселев не смог: ведь Сабанеев, по всей вероятности, знал о списке. Дело пахло изменой присяге!

Киселев, будучи в сильнейшем волнении, вызвал Бурцова:

- Вот что, Иван Григорьевич... Придется вам скакать в Тульчин!

- А по какой надобности, ваше превосходительство?

- Передадите главнокомандующему мое донесение об исполнении приговора над возмутившимися солдатами Камчатского полка, а, кстати, вот эти бумаги арестованного майора Раевского сдадите в штабе дежурному генералу Байкову...

Беспокойство генерала от Бурцова не укрылось, но вида он не подал.

- Бумаги не опечатаны, Павел Дмитриевич?

- Да, я ничего особо важного в них не вижу... Впрочем, я просмотрел поверхностно... Возьмите на себя труд познакомиться более внимательно, а потом, как обычно, сами запечатаете...

Бурцов, придя домой и обнаружив среди бумаг список членов тайного общества, понял причину волнения генерала Киселева. Не раздумывая, он взял на себя всю ответственность и сжег список. Тульчинская управа была спасена от разгрома.

И он мог гордиться своим поступком! 24 апреля 1822 г., отвечая Муравьеву, упрекавшему его в отходе от политической деятельности и «перемене правил», Бурцов писал: «Нет, почтенный Николай! Я не переменял их. Основание моего образа мыслей и образа поведения было всегда то же, с коим ты знал меня в Петербурге. Желание принести жизнь и способности мои на пользу Отечества всегда было и будет выражением моих действий». А в одном из следующих писем пояснил: «Творить что-либо приятно для самолюбия человека, а творить полезное для сограждан - возвышает душу и облагораживает существование наше».

...После декабрьского восстания 1825 г. Бурцов был арестован, посажен в Бобруйскую крепость, а затем, как и многие другие декабристы, назначен в действующие войска Кавказского корпуса с оставлением под строгим секретным надзором.

Он приехал на Кавказ весной 1827 года. Ермолова в то время уже сменил царский фаворит Паскевич. Мрачно и подозрительно глядел он на присылаемых поднадзорных и разжалованных, подвергал их невыносимым грубостям и унижениям. Но вскоре вынужден был свое отношение изменить. Шла война с Персией. Император ожидал от своего любимца победных реляций.

А между тем посылаемые царем на Кавказ командиры, лощеные мастера парадомании, все эти Бенкендорфы, Сухтелены, Ламсдорфы, оказались в военной обстановке вполне бездарными людьми. А Паскевичу нужны были в данном случае не парады, а победоносные действия войск. Паскевич вынужден был оставить в должности исполняющего обязанности начальника штаба поднадзорного полковника Николая Муравьева. А тот помощь попавшим в беду товарищам и разжалованным декабристам считал первейшим своим долгом.

Однажды вечером, в лагере близ Нахичевани, Паскевич вызвал Муравьева. Паскевич находился в богато убранной в восточном вкусе палатке, сидел за столом, а напротив стоял какой-то высокий военный. При скудном освещении Муравьев сначала не разглядел лица его, но, подойдя ближе, вздрогнул от неожиданности. Перед ним был Бурцов, которого он не видел одиннадцать лет.

Паскевич наблюдал за ними с ядовитой усмешкой. Муравьев, не обращая на него внимания и не размышляя, обнял старого друга:

- Ты ли это, Иван? Когда же ты прибыл? А как изменился, похудел...

В глазах Бурцева блеснули слезы:

- Ты не представляешь, как я счастлив видеть тебя...

Паскевич прервал разговор ехидным намеком:

- Какая приятная встреча, не правда ли? Вы, как я вижу, состоите в старинном и весьма близком знакомстве?

- Так точно, ваше высокопревосходительство, - ответил Муравьев, - и притом никогда не имели случая для раздора и жалоб друг на друга...

- Что ж, - передернул плечами Паскевич, - пожелаю вам того же и в дальнейшем... Можете пока устроить вашего друга у себя, а службу я ему подыщу согласно повеления, данного мне государем императором...

Спустя несколько дней русские войска заняли Нахичевань и обложили находившуюся вблизи Аббас-Абадскую крепость. Но опытных начальников для осадных работ не было, траншеи делались кое-как, орудийный огонь с крепостных стен разрушал построенные ночью брустверы. Тогда Муравьев предложил Паскевичу:

- Назначьте начальником траншей Бурцова, я ручаюсь за успех. Фортификационные работы ему отлично известны, и в усердии его можно не сомневаться.

- А вам известно, что Бурцов состоял в тайных злоумышленных обществах, якшался с государственными преступниками и лишь милосердием государя возвращен на службу?

- Так точно, известно. Однако же полковник Бурцов чина и звания не лишен, следственно...

- Ну, хорошо, - перебил Паскевич, - оставим этот разговор... Я подумаю. Что еще вы хотите предложить?

- Весьма полезным полагал бы возведение редутов на правом берегу Аракса поручить разжалованному из артиллерийских офицеров в солдаты за известные события Михаилу Пущину...

- Хорошо, соглашусь на ваше предложение, но имейте в виду, за усердие этих господ отвечать будете вы...

Муравьев молча поклонился и вышел.

Бурцов и Пущин быстро окружили крепость кольцом траншей и редутов. Связь осажденных с персидскими войсками была прервана. Крепость вскоре сдалась.

Талантливым, мужественным командиром показал себя Бурцов и в других военных действиях. Паскевич вынужден был отметить в одном из донесений, что «полковник Бурцов службу исполняет с усердием, в делах против неприятеля оказал себя неустрашимым».

А Муравьев, произведенный за взятие Тавриза в генерал-майоры, в своем дневнике записал: «Положение Бурцова было сначала неприятное. Всех, участвовавших в несчастных происшествиях 1825 года, принимали в корпусе дурно, боялись иметь с ними какую-либо связь. Никакие обстоятельства не могли бы меня склонить к тому, чтобы забыть Бурцова, и я, вопреки дурных отзывов о нем Паскевича, не переставал выхвалять его, через что и вошел он в доверенность у начальства, коего расположение к нему стало мало-помалу усиливаться... Я могу радоваться тому, что старому другу своему дал ход и случай исправить дурные обстоятельства, в коих он находился».

Подлинным героем показал себя; Бурцов в русско-турецкой войне 1828-1829 годов. Он участвовал в самых кровопролитных сражениях, особенно отличившись при взятии грозных крепостей Карса и Ахалцыхе. Офицер Херсонского полка Андреев, участвовавший в штурме Карса, записал: «Более всего способствовали счастливому, невероятно быстрому исходу дела под Карсом начальники траншей генерал Муравьев и полковник Бурцов - человек замечательных дарований и храбрости».

Любопытно отметить, что во время перерыва военных действий весной 1829 г., когда в Карталинии вспыхнуло восстание крестьян, Паскевич, желая испытать Бурцова, послал его усмирять бунтовщиков, приказав действовать против них без сожаления. Но мог ли Бурцов стать карателем? Муравьев в своих «Записках» отметил:

«Мужики схватили помещика, кажется, князя Цицианова, избили его и вышли даже из повиновения окружного начальства. Толпа сих мужиков собралась и отправилась к Тифлису. Паскевич, узнавший о сем, послал батальон Эриванекого карабинерного полка под командой Бурцова навстречу бунтовщикам. Бурцов пошел с батальоном по дороге к Мцхету и, встретив бунтующую толпу мужиков, остановил их, поговорил с ними, успокоил их и разослал по домам, что они исполнили беспрекословно».

13 июня 1829 г. в действующие кавказские войска прибыл А.С. Пушкин. Он остановился в палатке друга, своей юности генерал-майора Николая Раевского, дружившего с Муравьевым и Бурцевым, произведенным недавно тоже в генерал-майоры. Пушкин обедал с молодыми этими генералами, читал им запрещенную царем к печати трагедию «Борис Годунов» и был свидетелем боевых действий Бурцова во время сражения на Саганлугских горах.

Декабрист Михаил Пущин оставил описание этого сражения: «Во время перестрелки с обеих сторон внимание всех обращено было на Бурцова, выстроившего свои батальоны в каре, чтобы устоять против атаки десяти или двенадцати тысяч турецкой кавалерии, бросившейся на него. Был момент, когда мы думали, что Бурцов пропал, - за дымом видна была неясно только несущаяся масса всадников; но когда дым рассеялся, то, к удивлению всех, Бурцова каре стояло в порядке, конница уносилась мимо них левее в ущелье, - все мы поневоле закричали «ура»...

Между тем, как Паскевич продолжал перестреливаться с сераскиром, приехал к нам Бурцов с донесением и спросил Паскевича:

- Изволили видеть, ваше сиятельство, как отличился Херсонский полк?

- Да, - ответил Паскевич, - но, по-моему, это не так, нужно было трах, трах, трах (разумея под этим, что надо было с барабанным боем атаковать турецкую кавалерию).

Бурцов, по привычке своей, почесал нос и отъехал от Паскевича, не оказав ему на это ни слова. Если б Бурцов хотя на один шаг подвинул свое каре, то турецкая кавалерия разбила бы его, потому что у него был один пехотинец против четырех или пятерых конных».

Бурцов познакомился с А.С. Пушкиным еще на юге, в 1821 г., во время адъютантства у генерала Киселева, и теперь охотно проводил свободное время в беседах с ним, будучи восторженным поклонником поэта.

После взятия Эрзерума, в первых числах июля, Бурцов с Херсонским полком и ротой карабинеров был послан для осады крепости Байбурт, находившейся в 120 верстах от Эрзерума. Из лагеря под Байбуртом 7 июля Бурцов послал последнее дружеское письмо Муравьеву, сделав в конце характерную приписку: «Поклонись Раевскому и тем, кого ты часто навещаешь».

Бурцова обстоятельства научили крайней осторожности. Он не раскрывал того, чего не должно было раскрывать. Но приписка весьма ясно свидетельствует о собиравшихся у Раевского людях, среди которых был и А.С. Пушкин.

18 июля Бурцов атаковал в селении Харт, близ Байбурта, скопище воинственных лазов - турецких горцев и в разгаре сражения был смертельно ранен пулей в грудь. «Надобно было видеть горесть и уныние офицеров и солдат, потерявших своего любимого командира, который, соблюдая в точности порядок службы, умел привязать к себе подчиненных, - пишет офицер Херсонского полка Андреев. - Во время Хартского боя Бурцов находился в передовых рядах; будучи прекрасным стрелком, брал часто у солдат ружья и бил без промаха, приговаривая: «Вот, братец, как надобно стрелять!», - что одушевляло солдат, видевших в своем начальнике товарища в бою».

А.С. Пушкин отметил в «Путешествии в Арзрум»: «19 июля, пришед проститься с графом Паскевичем, я нашел его в сильном огорчении. Получено было печальное известие, что генерал Бурцов был убит под Байбуртом. Жаль было храброго Бурцова».

Похоронили его в г. Гори, где находилась штаб-квартира Херсонского полка, которым он командовал.

«Бурцов был человек превосходных душевных качеств, весьма даровитый, необыкновенно основательно образованный», - вспоминал декабрист С.П. Шипов.

Денис Давыдов в письме к известному историку А.И. Михайловскому-Данилевскому сообщает, что готовит новое издание «Опыта теории партизанского действия», в котором «многое исправлено по совету знающих свое дело военных людей, между прочим незабвенного Бурцова, убитого за Арзрумом и обещавшего нам отличного полководца».

Декабрист Н. Басаргин, служивший с Бурцовым в адъютантах у Киселева, в своих «Записках» пишет: «Его тяготила мысль об участи товарищей, из коих многие были его друзьями и им приняты в общество. Эта мысль заставляла его бросаться в опасности с намерением погибнуть или отличиться так, чтобы иметь право на особенное внимание государя, и тогда просить о сосланных товарищах своих»6.

1 Письма эти хранятся в фондах Государственного исторического музея (ОПИ ГИМ); они публикуются в этом очерке впервые.

2 И.И. Пущин. Записки о Пушкине. М. 1956, стр. 69.

3 М.В. Нечкина. Движение декабристов. М. 1955, стр. 264.

4 См. об этом подробнее в моей статье «Новое о Священной артели и ее основателе». Сборник «Вопросы истории славян». Воронеж. 1963.

5 «Записки декабриста И.Д. Якушкина». М. 1951, стр. 35-36.

6 Н.В. Басаргин. Записки. Птгр. 1917, стр. 10.

Share1042022-05-22 06:45:50

В.А. Потто

Смерть генерала Бурцева

[img2]aHR0cHM6Ly9zdW45LTQudXNlcmFwaS5jb20vcy92MS9pZzIvSlQwS0VzYTRmZWh6WTMyY3Z4Smp6WnFXZlNZMTg4RV9JbUlXRkRXM1JKdi1OVXg0Z1dGMml0a0taRjdZYlJuQlF6OHlhMDVDQ2dpMzFNVkM2OVl0NTZpWS5qcGc/c2l6ZT0xMjAweDgwMiZxdWFsaXR5PTk1JnR5cGU9YWxidW0[/img2]

Почти целый месяц минул со дня падения Арзерума, а главные силы русского корпуса все еще стояли в бездействии. Арзерум не сделался для них своего рода Капуей, но нерасчетливо было с горстью людей еще далее углубляться в сердце Анатолии, покинув на произвол судьбы, посреди фанатичного населения, двухсотверстную операционную линию без должного обеспечения. И Паскевич терпеливо ждал подкреплений.

Наконец, 15 июля они прибыли. Это был Ширванский пехотный полк, за которым следом тянулись и давно ожидаемые партии рекрутов. Теперь оставалось только укомплектовать полки, и Паскевич уже рассчитывал быстрым движением к Сивазу наверстать потерянное время, как вдруг случились такие обстоятельства, которые заставили его сразу изменить весь план начертанной им кампании.

Продолжительность бездействия успела сказаться в таких невыгодных для нас результатах, которых именно боялся Паскевич и которые давно, еще при самом начале кампании, заставляли его так усиленно испрашивать себе подкреплений. «На войне все зависит от благоприятной минуты; ее надобно не упускать, – писал он тогда государю, развивая мысль, что при взятии Арзерума необходимо идти вперед, не останавливаясь, чтобы воспользоваться смятением неприятеля, ибо если ему дать время опомниться, то он соберет новые силы и восстановит дух народа».

Но подкреплений в то время ему не дали, пришлось в ожидании их целый месяц стоять в Арзеруме; в течение этого срока многое успело измениться. Впечатление грозных битв понемногу слабело; разбитые остатки турецких войск соединялись вместе, и скоро на горизонте появилось небольшое облачко, которое, надвигаясь со стороны Лазистана, быстро стало расти в грозовую тучу и нависло над головой маленького Бейбуртского отряда.

Турецкие войска, удалившиеся в горы в первую минуту появления Бурцева, теперь опять сосредоточивались на полпути к Трапезунду у селения Гюмюш-Хане. Там производилась усиленная вербовка соседних горцев, туда являлись волонтеры, подходили свежие войска из Трапезунда, и, наконец, приехал сам Осман-Чатыр-оглы, прошлогодний защитник Анапы, принявший теперь под свое начальство войска, вновь формировавшиеся в Лазистане. В распоряжении его находилось уже от семи до восьми тысяч пехоты при двух полевых орудиях. С каждым днем силы турок росли, а вместе с тем росла на неприступных утесах Гюмюш-Хане и грозная позиция, в которой, как в каменном гнезде, прочно засели турки, обезопасив себя крутизною скал и крепкими завалами от всякой случайной попытки со стороны Бейбурта.

Близость неприятельского корпуса тотчас же отразилась и на поведении окрестных жителей. Поставленные между двух огней и не видя более в малочисленном русском отряде того дамоклова меча, который еще так недавно страшным призраком висел над их головами, жители-мусульмане не только сочувственно отнеслись к сбору турецкого отряда, но и фактически готовы были оказать ему помощь с оружием в руках.

Правитель Испирского санджака и старшины Офского округа, ранее других вступившие в миролюбивые сношения с русскими, теперь видимо избегали всякого повода к сближению с Бейбуртом. Это обстоятельство не ускользнуло от внимания Бурцева. Опасаясь дробить и без того малочисленный отряд для охраны обширной территории, он предложил, чтобы жители сами защищали свои границы от покушений турецких партий, но старшины безусловно отказались от этого требования, ссылаясь на страдную пору, которая заставляла их спешить с уборкой бейбуртских полей, засеваемых ими по найму.

Между тем 17 июля из Бейбурта были замечены большие толпы народа, стекавшиеся в деревню Харт, лежавшую верстах в двадцати от города. Конные разъезды, высланные мусульманским полком по тому направлению, открыли в деревне присутствие неприятельской пехоты и немедленно дали знать Бурцеву. От старшин потребовали объяснений. Те ответили, что в Харте неприятеля нет, а что сбор вооруженных людей производится единственно для охраны жатвы. Объяснению их, разумеется, не поверили, и в Бейбурте приняли все меры осторожности, так что, когда на следующий день неприятель внезапно бросился на русские пикеты, войска встретили его уже наготове и отразили нападение.

Измена жителей теперь не подлежала сомнению, и положение Бурцева с каждым днем становилось опаснее. Правда, он имел приказание уклоняться от боя с сильнейшим противником, а в случае надобности требовал войска из резерва, для чего был даже выдвинут в деревню Ашкалу особый отряд Муравьева, но события складывались так неожиданно, развивались так быстро, что просить указаний или требовать помощи почти за сто верст было уже не время. И Бурцев, под обаянием постоянных успехов, личной отваги и глубокой веры в несокрушимую силу русского солдата, решился действовать один, чтобы рассеять замыслы неприятеля прежде, чем они успеют окрепнуть.

18 июля, как только глубокая ночь спустилась на землю, войска вышли из Бейбурта двумя колоннами: главная – три роты херсонских гренадер, рота эриванцев, второй конно-мусульманский полк и четыре орудия, под личным начальством Бурцева, – направилась по большой дороге на Харт; другая – под командой майора Засса, две роты Херсонского полка и три орудия, – пошла окольным путем через горные ущелья, чтобы напасть на деревню с тыла.

Казалось, время для движения обеих колонн рассчитано было верно, но, к сожалению, как это часто бывает в подобных случаях, расчеты не оправдались на деле. На рассвете 19 июля Бурцев уже стоял перед Хартом, а Засса еще не было – дурные дороги задержали его в горах, и он опоздал. Бурцеву, таким образом, предстояло решить вопрос – ожидать ли прибытия вспомогательной колонны и тем дать время неприятелю изготовиться к бою, или атаковать деревню немедленно, рассчитывая лишь на внезапность и быстроту удара. И Бурцев, не колеблясь, остановился на последнем.

Селение Харт, раскинутое на крутых высотах, охранялось несколькими башнями, которые, ютясь по крутизнам, обстреливали перекрестным огнем все подступы; самое селение было обнесено бревенчатым завалом и колючей засекой, а низкие, углубленные в землю грузинские сакли, недоступные пожару, представляли собой такой лабиринт беспорядочных азиатских построек, в котором четыре русские роты легко могли совершенно затеряться. Мертвая тишина царила в деревне и давала мысль, что неприятель застигнут врасплох.

Но едва роты бросились на приступ, как лазы, давно уже бодрствовавшие, встретили их почти в упор таким метким ружейным огнем, что потеря на первых же порах оказалась весьма значительной. Тем не менее войска ворвались, и удар их был так стремителен, что роты, выбив неприятеля из крайних домов, проникли почти до половины деревни. Но тут успехи их остановились: бой пошел одиночный, и войскам посреди узких, глухих переулков, на каждом шагу преграждаемых саклями, пришлось вести десятки отдельных штурмов. Напрасно гренадеры, прикладами выбивая двери, врывались в эти подземные жилища, лазы перебегали в другие, и солдаты опять встречали перед собой те же преграды, ту же отчаянную защиту.

Бурцев скоро убедился в невозможности овладеть селением с теми слабыми силами, которые находились в его распоряжении, но отступать не хотелось – все еще мелькала надежда: вот-вот появится колонна Засса. Но проходили часы, Засс не являлся, а жестокий огонь, направляемый из бойниц в упор, не давал между тем солдатам ни шагу подаваться вперед. Роты стали расстраиваться. Офицеры напрягали все силы, чтобы привести их в порядок и поддержать в них мужество. Сам Бурцев, находившийся в передних рядах, время от времени брал в руки ружье и, выстрелив без промаха, говорил солдату: «Вот, братец, как надо стрелять!» – и солдат с любовью глядел на начальника, наравне со всеми подвергавшего себя опасности.

Всем памятна фигура старого священника Херсонского полка Николая Шиянова, явившегося в эти минуты с крестом в руках, чтобы подкрепить слабевшие силы людей высоким словом молитвы. Но если человеческому духу нет на земле пределов, то физические силы имеют свои границы, и три слабые роты, самоотверженно смотревшие в глаза неминуемой смерти, все-таки не могли сломить отчаянной защиты тысячной массы врагов, гнездившихся небольшими кучками в каменных подвалах.

Напрасно артиллерия громила селение: легкие снаряды ее не пробивали стен, а сама она между тем несла большие потери. Орудия стали стрелять все реже и реже и скоро замолчали совсем, когда прислуга их почти вся была перебита. Бой, хотя уже безнадежный, все еще продолжался, как вдруг около десяти часов утра показались большие неприятельские толпы, которые, огибая деревню, стали заходить в тыл русским. Теперь, в случае дальнейшего упорства, отряду грозила неминуемая гибель, и Бурцев приказал отступать. С трудом, штыками прокладывая путь, выбирались солдаты из переулков и строений, но неприятель наседал так горячо, что большую часть раненых пришлось оставить в руках разъяренных лазов.

Выходя из деревни, Бурцев приказал армянской сотне конно-мусульманского полка, случившейся у него под рукой, броситься в сабли, чтобы задержать преследование. Сотня тронулась, но тотчас же остановилась. Заметив колебание, Бурцев сам подскакал к армянам, ободрял, упрашивал, грозил им – все было напрасно; а тем временем лазы стеной валили вперед и уже овладели русской пушкой. Подоспевшая рота херсонцев выручила ее штыками, и отряд, после пятичасового боя, отошел на старое татарское кладбище, лежавшее в двухстах саженях от деревни. Здесь, под охраной каменной ограды и частых могильных памятников, представлявших собой лабиринт не хуже хартовских улиц, отряд, по крайней мере, мог отдохнуть и оправиться.

Был уже полдень. Положение Бурцева становилось критическим, так как вновь подходившие лазы все гуще и гуще занимали высоты, лежавшие влево от Харта и, казалось, готовились штурмовать кладбище. К счастью, в эту-то роковую минуту показалась, наконец, вдали давно ожидаемая запоздавшая колонна Засса. Приближение свежих сил воодушевило всех новым мужеством. К Зассу тотчас поскакал офицер с приказанием заходить в тыл неприятелю, занявшему высоты; пехота Бурцева двинулась туда же с фронта, от стороны кладбища, а весь конно-мусульманский полк на рысях стал огибать правый фланг неприятеля.

Взятые с трех сторон, лазы засели в оврагах, в расщелинах скал и защищались отчаянно. Ожесточенные невиданным после Ахалцихе сопротивлением, гренадеры никому не давали пощады, и неприятель, не выдержав наконец этой страшной резни, стал отступать. Защитники Харта, выславшие на подкрепление прибывших лазов большую часть своих сил, теперь уже не могли рассчитывать удержать за собой деревню и, покинув ее, торопливо уходили в неприступные горы.

Бой уже затихал. Страшно надорванные несколькими часами рукопашной свалки, силы борцов истощились; отступающие толпы редели, слабо меняясь выстрелами с русской цепью. «В это время, – рассказывает очевидец, – гренадеры заметили, что один старик с белой по пояс бородою и с большим значком в руках стал отставать от толпы. Бурцев, как всегда находившийся впереди, видя, что добыча ускользает от усталых солдат, дал шпоры своей лошади и наскочил на лаза; пугливый конь, однако, бросился в сторону и удар пришелся по воздуху.

В это время фельдфебель Князьков, бежавший у стремени Бурцева, хотел ударить лаза штыком, но тот увернулся, и Князьков дал промах. Бурцев занес во второй раз саблю, но в это время лаз выстрелил из пистолета почти в упор, и хотя Князьков в то же мгновение поднял его на штык, но уже поздно для Бурцева: пуля пробила ему грудь, и дрянной пистолет убитого лаза достался печальным трофеем Князькову».

В ту минуту, когда Бурцев упал, возле него находился только один денщик его, Максим Пономарев. Видя, что лазы с диким ревом уже бегут на место катастрофы, чтобы добить раненого генерала, он схватил его на руки и успел отнести к отряду. Главнокомандующий высоко поставил самоотвержение верного денщика и в пример другим пожаловал ему знак отличия военного ордена.

Смертельная рана Бурцева остановила преследование и вырвала победу из рук гренадер. У всех, как говорит очевидец, опустились руки. К неприятелю между тем подходили подкрепления из Гюмюш-Хане, и лазы остановились на крепкой позиции в версте от деревни. Командир артиллерийской роты подполковник Линденфельд, принявший команду после Бурцева, не решился продолжать атаку; он потребовал из Бейбурта роту Херсонского полка, и, когда она прибыла, отряд стал отходить назад эшелонами. Неприятель не преследовал, и войска 20-го числа возвратились в Бейбурт.

Кровавый день 19 июля стоил русским одного генерала, тринадцати офицеров и более трехсот нижних чинов.

Бурцев не пережил раны и, после тяжких мучений, скончался в Бейбурте 23 июля в пять часов утра. Тело его было набальзамировано, залито воском и отправлено в Гори, где жило семейство покойного. «Надо было видеть, – рассказывает один современник, – горе и уныние Херсонского полка, чтобы судить, насколько Бурцев был любим своими подчиненными».

Как ни был огорчен Паскевич исходом и последствиями бейбуртской катастрофы, он не высказал и тени упрека достойной памяти погибшего генерала. От постоянных успехов дух самоуверенности был сильно развит в войсках Кавказского корпуса, и это настроение Паскевич ценил даже при его злоупотреблении.

Так, подобно вечернему метеору, ярким светом блеснул и исчез на горизонте Кавказской войны храбрый и даровитый Бурцев. Он оставил по себе память человека высокообразованного, умного, храброго до дерзости, и, главное, человека в высшей степени сердечного. Воспитанник известной в то время муравьевской школы колонновожатых, он начал службу в 1812 году в свите его величества по квартирмейстерской части, а потом был адъютантом у начальника штаба Второй армии генерала Киселева.

Быстро подвигаясь по ступеням военной иерархии, он в 1823 году уже произведен был в полковники, а в 1824-м получил в командование Украинский пехотный полк, в одной дивизии с Пестелем и в одной бригаде с Абрамовым. Всем известна та выдающаяся роль, которую играли оба эти лица в декабрьских событиях 1825 года, и печальная участь, постигшая их, не могла косвенным образом не отразиться на Бурцеве, бывшем с ними в близких и тесных отношениях. У него взяли полк и перевели на Кавказ под команду младшего.

В Персидскую кампанию, несмотря на свое приниженное положение, Бурцев своими блестящими способностями обратил на себя внимание Паскевича, который приблизил его к себе и предоставил ему более широкую деятельность. Под Карсом Бурцев заслуживает Георгиевский крест; на штурм Ахалцихе он ведет пионерный батальон и, когда был убит Бородин, принимает команду над штурмовой колонной.

Георгиевское знамя первого кавказского саперного батальона и георгиевские трубы Ширванского полка добыты ими под начальством Бурцева. С этого же времени начинается и перемена в его служебном положении к лучшему. Он снова получает в команду Херсонский гренадерский полк, с которым рядом блистательных дел ознаменовывает себя в кампанию 1829 года.

Ему два раза обязан своим спасением Ахалцихе в такое время, когда всякая помощь из Грузии казалась немыслимой; ему принадлежала в начинавшейся кампании честь первых побед – Дигур и Чаборио; его искусным маневром пользуется Паскевич, чтобы спокойно подняться на Саганлугский хребет, и на его же плечах выносится вся тяжесть боя 19 июня. С производством в генералы, казалось, перед ним опять разворачивалась широкая будущность, но судьба судила иначе, и Бейбуртский поход является последним, заключительным эпилогом его славных подвигов: он пал во главе своих гренадер и был нелицемерно ими оплакан.

В самый день похорон, утром 25 июля, в Бейбурт вступили главные силы действующего корпуса, и с ними прибыл Паскевич. В это время гроб Бурцева выносили из квартиры в походную церковь. Главнокомандующий принял участие в печальной церемонии и, сопровождая гроб, со слезами сказал офицерам Херсонского полка: «Господа! Вы хороните фельдмаршала!» Так высоко ценил Паскевич военные дарования Бурцева.

Внутри православного собора города Гори, у левой стены его, видна небольшая гранитная колонна, увенчанная мраморным крестом, а перед ней – такая же гранитная гробница, окруженная железной решеткой. Под этой гробницей покоится прах храброго Бурцева, а под колонной, в особой урне, погребено его сердце, которое билось при жизни горячей любовью к отчизне и замерло с последним ударом с сознанием свято исполненного долга.

Над гробницей, на медной дощечке, выбита надпись:

«Господь, Спаситель мой, кого убоюся?»

Page: « 1 … 9 10 11

© Nikita A. Kirsanov 📜 «The Decembrists»

Forum navigation