* * *
Первое время пребывания в Нерчинске, не осмеливаясь обратиться к властям и еще не зная, что им будет дозволено получать сумму в 12 000 рублей ежегодно для удовлетворения своих нужд, моя сестра и княгиня Волконская, дабы подольше протянуть деньги, которые они привезли с собой, решили тратить их как можно экономнее и только на своих мужей. Для них они каждый день покупали молоко, мясо, хлеб, которые были им необходимы, сами же довольствовались хлебом с луком. Князь уверял меня, что они прожили так восемь месяцев, никогда ничего не говоря своим мужьям.
Два раза в неделю женам разрешалось навещать их и беседовать с ними.
В остальные же дни они приходили на определенное место, мимо которого проводили арестантов, и молча на них смотрели. Но даже и в те дни, когда им разрешены были свидания, они, несмотря на сильные морозы, оставались на улице. В один из таких дней князь, заметив, что у жены распахнуты ее меховые сапожки, попенял ей за это. Оказалось, что она вытащила из них тесемки и пришила их к шапке, которую смастерила для одного из заключенных, чтобы тот мог защитить голову от ужасного холода, царившего внутри шахты. Она тогда отморозила себе ноги.
Потом, казалось, все это прошло, но спустя какое-то количество лет она уже не могла ходить, ее возили в кресле. А впоследствии, наоборот, она носила свои зимние сапожки летом, так как все отдала товарищам по несчастью, и ей не на что было купить себе башмаки. Об этом родные ее узнали слишком поздно, - я тотчас же послала ей тогда 12 тысяч франков сверх того, что ежегодно посылала ей мать, давно превысившая сумму в 12 000 рублей, установленную правительством.
Несколько лет сестра провела в Чите и Петровском, откуда прислала мне альбом, в котором обложка и рисунки сделаны руками арестантов, в нем были виды Читы и ее окрестностей, Дамская улица в Петровском, наружный вид тюрьмы и нарисованные красками букеты цветов, представляющих тамошнюю флору. На первой странице сестра написала собственноручно несколько строк, проникнутых самым возвышенным Религиозным чувством и глубочайшим смирением...
В Петровском для наших ссыльных была построена тюрьма, комендантом ее государь назначил поляка Лепарского, человека прямодушного и мягкосердечного. Арестанты вскоре стали относиться к нему, как к отцу, и не могли нахвалиться его добротой и вниманием к себе. Несколько раз просил освободить его от подобной должности, но государь всякий раз его уговаривал остаться и удваивал ему жалованье.
Я уже упоминала, что арестанты весь свой путь пробыли в кандалах. Через полгода их изгнания государь, отправляясь на войну с Турцией, по обычаю отправился в собор, чтобы помолиться о победе. Перед собором ждала его дорожная карета. Государь был очень растроган, спускаясь по ступеням к карете, он сказал шефу жандармов Бенкендорфу <…>: «Пусть снимут с них кандалы». Бенкендорф все понял и без промедления послал приказ. Он прибыл в воскресенье; арестантов собрали в одно помещение, чтобы прочитать им приказ государя.
Все спрашивали друг у друга, что бы это могло значить, и со страхом ждали новых строгостей. Едва приказ был прочитан, как с них тотчас сняли кандалы... Моя бедная сестра писала нам незадолго до того: «Не могу привыкнуть к звону кандалов Сергея, это ужасно». Не думаю, чтобы они причиняли очень сильные физические страдания, говорят, их сделали как можно более легкими, однако одна мысль о них приводила нас в содрогание, и мы понимали чувства сестры. В Петровском жены сначала поселились, где кто мог, в крестьянских избах. Позднее они стали строить дома, которые и образовали улицу, названную Дамской <...>.
Их мужьям разрешено было проводить с ними день; в 9 часов вечера они обязаны были вернуться в тюрьму; жены могли провожать их туда и оставаться там до утра. От своих родных они получали каждый год белье, одежду, вино, табак, книги, газеты, паштеты, варенья и даже пшеничную муку, чтобы печь хлеб, так как в эти края ее не привозили. Иные присылали музыкальные инструменты и физические приборы; некоторые из мужчин, люди образованные и любознательные, читали лекции из той области, которую лучше всего знали, другие их слушали. Кое-кто из тех, у кого срок ссылки был короче, уже вернулись в свои семьи, но без права жить в С.-Петербурге и Москве.
Мой зять был приговорен к 20 годам каторги, после которых должен был навечно поселиться где-нибудь в Сибири. На каторге он провел 13 лет, после чего всех отправили на поселение, но не в одно место, как это было до сих пор, - их разъединили и расселили по разным местностям, более или менее отдаленным друг от друга. Таким образом, то, что, казалось, должно было облегчить их участь, сделало ее тяжелей, вследствие разобщенности. Моего зятя отправили в маленькую деревушку Оёк, в трех часах езды от Иркутска.
Крестьяне там были совершенными дикарями, средств к существованию у поселенцев не было никаких, и я не знаю, как им удалось найти там жилье. Не помню только, сколько времени они там оставались, знаю только, что сестра получила разрешение поехать в Иркутск в связи с болезнью одного из детей24. Немного позднее ее мужу позволили съездить к ней и детям, затем, с молчаливого согласия властей, они в конце концов остались в Иркутске и больше в Оёк не вернулись.
Моя мать велела купить и подарила сестре прекрасный дом с садом. Губернатором Иркутска был генерал Муравьев25, которым ссыльные не могли нахвалиться...
...В то время в Иркутске открыта была казенная гимназия для девиц. Директрисой ее назначили г-жу Кузьмину, которая в прошлом была гувернанткой дочерей другой моей сестры, а затем стала их другом. Моя мать обратилась к государю с просьбой позволить двум младшим ее внучкам туда поступить, позволение было получено, однако сестра ничего этого не знала.
Еще перед тем наследник, великий князь Александр, добился от отца, чтобы дети ссыльных воспитывались бы в казенных учебных заведениях, что должно было в дальнейшем послужить к их восстановлению в правах, ибо положение осужденных родителей было равносильно гражданской смерти, и дети их, родившиеся в Сибири, поставлены были вне закона. Однако, когда с этим предложением стали обращаться к их родителям, они резко высказались против подобного проекта, который разлучал их с детьми и грозил бы серьезными затруднениями. На это государь велел ответить, что предложением этим полагал лишь сделать приятное, но что отнюдь не собирается никого принуждать.
Еще до того, как стал известен ответ государя, сестра написала мне по этому поводу полное отчаяния письмо. Узнав, что при желании они могут оставлять детей при себе, матери успокоились. Разрешение поместить дочерей в Иркутскую гимназию, о котором она вовсе не просила, привело мою сестру в ужас, но на этот раз отступать было невозможно, и мало-помалу она свыклась с мыслью отдать их под руководство особы, которой она доверяла и в преданности которой была уверена.
По истечении нескольких лет, когда она забрала дочерей домой, сестра уже с благодарностью вспоминала о решении, которое приняла наша мать без ее согласия. Старшая из этих двух девушек вышла замуж за г-на Петра Давыдова26, сына одного из ссыльных, которому государь разрешил провести некоторое время в Иркутске, у отца. Несколько месяцев спустя вышла замуж и самая старшая моя племянница - за г-на Николая Ребиндера, губернатора Кяхты 27. Выходя замуж, обе сестры получали гражданские права как жены своих мужей, в 1850 году мы имели несчастье потерять нашу мать, состояние ее поделено было между ее четырьмя дочерьми.
Поскольку сестра отправилась в изгнание добровольно, ей не предъявлялось никакого обвинения и она не подвергалась никакому суду, она получила свою часть наследства, что позволило ей дать дочерям приданое. ...Вскоре после смерти матери сестра заболела, и в конце концов у нее обнаружили чахотку. Но нам об этом не сообщили. Мы издавна знали, что она страдает грыжей, из-за которой не может ходить, и что по дому и саду ее возят в кресле. Поездка в Кяхту, как видно, тяжело отразилась на ее здоровье, и каково было наше удивление и наше горе, когда мы узнали о ее грудной болезни и смерти, последовавшей 14 октября 1854 года...
Последний раз сестра болела недолго, всего несколько дней, и лишь за неделю до конца возникло опасение за ее жизнь. За три дня до своей смерти она потребовала священника и приняла последнее причастие спокойно и умиротворенно. Днем ей стало несколько лучше, и в разговоре с мужем она сказала о том, какою чувствует себя счастливой рядом с ним, с дочерью и сыном28, которому было в то время 13 лет, и о том, как ей хорошо, и что в этом мире ей нечего больше желать...
Спокойная за судьбу тех детей своих, которых сохранил ей Бог, смирившаяся со своей участью, она в этот момент смогла произнести слово «счастье». Ночью она ненадолго впала в беспамятство, а придя в себя, снова потребовала священника и на следующее утро спокойно умерла29, без страданий и агонии, на руках у мужа, склонив голову ему на грудь, младшая дочь и сын присутствовали при этом.
Ей было около 54 лет, 28 из них она провела в Сибири. Все оплакивали ее, ибо все, кто ее знал, уважали и любили ее, высоко ценили ту ее беспримерную преданность, постоянными свидетелями которой являлись. В день похорон гроб ее несли на своих плечах монахини монастыря, которому она сделала много добра. Бедные эти девушки ни за что не хотели позволить, чтобы кто-то другой занял их место у гроба.
Спустя четыре месяца, 25 февраля я получила от зятя следующее письмо в ответ на то, которое я послала ему, узнав о поразившем всех нас горе. «Дорогая Зинаида, я мог бы раньше ответить на твое письмо, но оно так меня взволновало, что понадобилось время, чтобы прийти в себя и спокойно тебе написать. Ты верно почувствовала, милый друг, все, что я пережил. Ты щедро воздала должное своей сестре, все это так, все это она заслужила. Твое письмо полно такой нежной и неизменной дружбы, которую не властно разрушить ни время, расстояние и которая и поныне осталась столь же пылкой, столь же горячей, какой была во времена нашей юности.
Как выразить тебе все, что я почувствовал при чтении твоего письма? Достаточно сказать, что я плакал над ним, как ребенок. Твоя сестра платила тебе такой же любовью. Как она оплакивала твоего мужа! Как горевала она, узнав о смерти твоей внучки! Невозможно передать тебе, до какой степени она привязана была к тебе и к Софи30, так же как и к вашим семьям.
Ты спрашиваешь, вспоминала ли она о вас в последние свои минуты? Она всегда о тебе помнила, часто говорила о вас и во время своей болезни, но последнее имя, которое она произнесла, было имя ее младшей дочери, той, что носит твое имя и чья судьба в связи с некоторыми обстоятельствами, быть может, известными тебе из ее писем к Софи, занимала ее в тот момент более всего. Она спокойно покинула сей мир, склонившись ко мне на грудь, так что я даже не заметил последнего ее вздоха...
Мне не хватает ее, но я о ней не плачу; я верю, что душа ее все время с нами, как и мои мысли постоянно с ней. Я буду жить дальше, не жалуясь, до тех пор, пока бог в мудрости своей сочтет это необходимым, ибо убежден, он не допустит, чтобы я без пользы прозябал в этом мире, когда уже не нужен стану никому из моих близких. Я признателен тебе, дорогая Зинаида, за предложение сделать что-нибудь для меня. Но о чем могу я просить тебя? О дружбе к моим детям? Я уверен, что ты и без того ее им уже подарила. Давай мне время от времени знать о себе, о твоей дочери - вот о чем прошу я тебя сейчас, что ж до будущего, то оно в руках божьих.
Что касается состояния моих детей, здесь я рассчитываю на своего зятя, он все устроит так, как хотела моя жена, в этом я уверен. Софи так любит моих детей, что я не мог бы желать большего, и не откажется при случае быть им полезной. Мне остается, следовательно, благодарить бога за то, что он дал моим детям столь добрых и достойных родных. Мой долг теперь - воспитывать младшую дочь, пока она со мной, и развивать задатки тех хороших качеств, которыми провидение одарило моего сына. Он еще мал, ему нет и 12 лет, а я отнюдь не рассчитываю прожить так долго, чтобы Успеть завершить его воспитание, но я спокоен за его участь, ибо уверен, Что среди родных, которые принимают в нас такое участие, у него не будет недостатка в покровителях. Я прощаюсь с тобой, миллион раз целую твои руки и прошу передать нежный привет твоей дочери, которая, я уверен в этом, разделяет наше горе».
В день смерти нашей незабвенной героини сестра другого изгнанника (князя Сергея Волконского), княжна Софья Волконская, написала моему зятю графу Александру Борху письмо, в котором сообщала ему, а тем самым и мне, о только что постигшем нас несчастье31. Выражая свое участие, она писала: «...мне остается лишь присоединиться к тому чувству скорби, которое разделяют все ее друзья, можно сказать, весь город; ее приветливый характер, увлекательная беседа, благожелательность к каждому делали ее женщиной исключительной, она была утешением для несчастных, опорой для друзей своих». Остальная часть письма содержит примерно те же подробности, что и письмо князя.
19 ноября моя сестра Борх писала мне: «Увы! Прощай, дорогая наша добрая сестра, она умерла на той земле изгнания, где 28 лет служила опорой и утешением бедному своему мужу и где неизменно была провидением для стольких несчастных. Она была так молода, когда уехала от нас, а я оплакиваю ее так, словно она только вчера покинула нас; впрочем, за 28 лет ее добровольного изгнания мы с ней поддерживали такие тесные отношения, что ее утрата оставляет во мне огромную пустоту.
Не могу подумать о несчастном Сергее без боли в сердце. Понимаешь ли ты, какие муки, какое горе должен он испытывать при мысли, что пережил эту бедную женщину, которая по всем законам природы должна была бы пережить его. В пору этого жестокого его испытания княгиня Волконская, как и все их иркутские знакомые, принимает в нем большое участие».
Что могу я прибавить к этим столь заслуженным похвалам? Все слова мои были бы бледны по сравнению со строками, написанными ею самой во время одного из самых ужасных испытаний. Я уже рассказывала ранее о внезапном отъезде заключенных некоторое время спустя после их прибытия в Иркутск и о бегстве моей сестры, которая собиралась пешком пойти вслед за своим мужем. ...Она написала тогда отцу следующее письмо: «Иркутск, 9 октября. На днях я написала несколько слов матушке, дорогой отец, но, несмотря на это, я не хочу пропускать почту, не сообщив вам о наших новостях.
Три дня тому назад Сергея отправили в Нерчинск. Я еще не пришла в себя от удара, нанесенного мне этой новой разлукой. Должно быть, вам известны условия, на которых мне разрешили поехать за ним. Ради бога, не печальтесь, дорогие мои родители; я думаю, что подобные условия существовали всегда, и во всяком случае естественно, что в теперешних обстоятельствах их пускают в ход. Конечно, мне нелегко приносить подобные жертвы, а мысль об огорчении, которое они причинят вам, разрывает мне сердце.
Я не могу не печалиться, думая о том, что вам придется пережить, зная, что я в нищете, но, дорогие родители, не говоря уже о любви моей к мужу, могу ли я выбирать между самым священным, самым дорогим для меня долгом и собственным благополучием, которого бог наверняка лишил бы меня, если бы я покинула своего мужа. За последние десять месяцев я убедилась, что не могу жить без него и единственное, что остается мне в этой жизни, это разделить с ним его страдания...
Мне еще не разрешили ехать вслед за мужем, я должна дожидаться известия о его прибытии, которое дойдет сюда, я полагаю, не раньше как через три недели; к тому времени еще невозможно будет переехать через Байкал и придется ждать здесь до тех пор, пока он не замерзнет, а это может произойти через два или три месяца. Бог испытывает мое терпение, и я надеюсь вынести эти тяжелые страдания согласно его воле, надеюсь на это, потому что рассчитываю не на себя, а на всемогущую милость его и на его помощь. -
Прощайте же, дорогие родители, да хранит вас бог и да поддержит он вас ради всех детей ваших, даже тех, кто так далеко сейчас от вас. Пусть за все мои горести дарует мне однажды радость - узнать, что вы немного успокоились, пусть счастье милых моих сестер утешит меня в моих испытаниях. Благословите нас обоих. Целую вам руки и от всего сердца нежно обнимаю».
- Что могу я добавить к этим строкам, какой панегирик может сравниться с величием этих слов, с возвышенностью чувств, выраженных столь горячо и просто.
...После смерти ее состояние было разделено между ее наследниками; по закону князю, лишенному гражданских прав, не полагалось ничего; так как все его дети родились после его осуждения, они находились вне закона, за исключением двух старших замужних дочерей, которые уже обрели свои права в качестве жен своих мужей. Благодаря этому сестра смогла подарить своей дочери Давыдовой прекрасное имение в Крыму32, собиралась дать имение в Пензенской губернии и хотела также обеспечить и будущее князя. Смерть унесла ее прежде, чем она могла выполнить эти свои намерения, и неизвестно было, как уладить наследственные дела, когда через четыре с половиной месяца после смерти сестры, 2 марта 1855 года, скончался император Николай.
Теперь Надежда на возвращение изгнанников и решение дел, связанных с наследством было задержано до объявления воли нового государя, который не мог, однако, начать свое царствование с отмены распоряжений своего отца. Дело затянулось еще почти на год. В 1856 году состоялась коронация. Ей предшествовал указ об амнистии33, восстанавливавшей в правах сибирских изгнанников и возвращавшей им свободу. Как это ни невероятно, но некоторые из них отказались воспользоваться ею, они уже привыкли к тому образу жизни, который вели в Сибири, и полюбили его.
Мой зять оказался в их числе. Ему не только нравилось в Сибири, но он не мог решиться оставить могилу дорогой своей подруги, разделившей его страдания, той, что ради него бросила все и принесла себя в жертву.
Больших трудов стоило убедить его изменить свое решение, наконец, он согласился ради детей своих. Младшая дочь Зинаида только что вышла замуж за Николая Свербеева34, молодого человека из почтенной московской семьи, служившего в Иркутске. Красота и ангельская доброта юной сибирячки так пленили его, что он обещал ей остаться в Сибири до тех пор, пока там останется князь. Но в конце концов тот все же нашел в себе силы расстаться с дорогой могилой и этим домом, в котором видел столько счастья и столько горя. Он уехал с зятем и детьми после 30 лет ссылки, увозя с собой воспоминания о тяжких превратностях судьбы. Ему было 37 лет, когда он оказался в Сибири, и 67, когда он оттуда уехал.
Сначала ему не разрешили жить ни в С.-Петербурге, ни в Москве; он поселился в Киеве, рядом со своими дочерьми Давыдовой и Ребиндер, муж последней занимал там тогда довольно значительный пост35; позднее, когда его перевели в Одессу, зять с сыном переехали туда. Через некоторое время Ребиндер получил новое назначение. Князь добился разрешения поехать в Москву, повидаться там с моей сестрой Борх и ее мужем. Ему разрешили там и остаться. В дальнейшем ему позволено было съездить и в С.-Петербург, навестить свою дочь Ребиндер, у которой уже тогда началась грудная болезнь.
Когда ей стало лучше, он вернулся в Москву, к своей сестре графине Потемкиной, бывшей теперь замужем за г-ном Подчасским. В 1858 году князю разрешили поездку в Варшаву, куда съехались многие из членов нашей семьи по случаю бракосочетания моего племянника, сына графа Станислава Коссаковского и моей младшей сестры36 и где мы с князем должны были встретиться. Покинув Неаполь я провела месяц в Вене, а затем, вместе с г-ном Кампанья, калабрийским поэтом, за которого я вышла заму после смерти графа Лебцельтерна, правилась в Варшаву.
Мы ехали железной дороге; в первых числах июля в полночь мы прибыли Варшаву. Ярко светила луна. Только я вышла из вагона, как рядом раздался хорошо знакомый голос князя, которого я не слышала уже столько лет, - он назвал меня по имени, и через мгновение мы были в объятиях друг друга, не в силах произнести ни слова. Ведь мы не видались с того вечера 26 декабря 1825 года, когда он вместе с женой пришел провести ночь под нашим кровом, а через несколько часов был арестован и отвезен к государю.
Нам живо вспомнилось все прошедшее, но радость нашей встречи, на которую мы почти уже и не надеялись, была омрачена отсутствием той, которая столь пламенно всегда желала оказаться среди всех нас и о возвращении которой мы столько молились. Она навеки осталась лежать той холодной земле изгнания, где столько выстрадала ради любимого ею упруга, который не мог теперь утешиться...
...Князь познакомил меня с сыном, которому в ту пору было 15 лет, он оплакивал свою мать, жалел о жизни в Сибири, а все остальное мало интересовало его. Теперь он женат на очаровательной княжне Вере Оболенской37, с которой живет в полнейшем согласии.
В Варшаве мы провели десять дней, ежедневно видясь с князем. Коссаковские и их прелестная невестка (графиня Олеся Ходкевич) приняли нас весьма гостеприимно, а приятное общество оказали нам самый доброжелательный прием. Князь и его сын вернулись в Москву. Прошло два года, и мы снова уехали из Неаполя, на этот раз в Дрезден, где были свидетелями последних дней г-жи Ребиндер, болезнь которой зашла слишком далеко...
...Князь Трубецкой особенно нежно любил свою дочь Ребиндер, которая отвечала ему тем же. И однако ему было трудно поверить, что она действительно так тяжело больна, как ему о том писали. Известие о смерти любимой дочери явилось для него полной неожиданностью. Таково свойство этой болезни - до последнего момента поддерживать иллюзии у больных и их близких. Князь пережил дочь всего на четыре месяца. Удар казался для него смертельным, после нескольких дней болезни сердечный Приступ вызвал нечто вроде апоплексии, от которой он и скончался...
...Прежде чем закончить этот рассказ, скажу несколько слов об образе жизни, который вели наши изгнанники в Иркутске. Завтракали, обедали и ужинали всей семьей. Днем каждый занимался своим делом, вечерами все собирались вместе. Сестра принимала у себя, устраивала для друзей обеды и давала вечера, на которых бывало очень весело. Часто все семейство приглашал к себе губернатор.
Еще и поныне ее дети охотно вспоминают о том веселье, которое постоянно царило в их семье, и я не раз слышала, Свербеев говорил: «Как нам тогда было весело!» Все они страстно любили Сибирь, и бедному Свербееву очень хотелось туда вернуться. Они находили петербургский климат отвратительным по сравнению со своей дорогой Сибирью, где почти никогда не бывает таких ветров, как в С.-Петербурге, да еще при 15–20-градусном морозе. Что же сталось с иркутским домом38, который был покинут после смерти той, которая была его душой?
Об этом я ничего не знаю, собирались продавать его, но нашлись ли покупатели?
Г-н Хилл, англичанин, совершивший путешествие по Сибири и Камчатке, будучи в Неаполе, рассказывал мне, что те четыре месяца, что он провел в Иркутске, были самыми приятными в его жизни. Каждый день он бывал у Трубецких и Волконских, Он заставлял будущую г-жу Ребиндер читать Мильтона по-английски, а та в свою очередь составила для него небольшую записку, тоже по-английски, о произведениях русских поэтов.
Г-н Хилл выпустил описание своего путешествия в двух томах39, где рассказывает обо всех этих подробностях <...>. Закончу свой рассказ описанием внешности той, чью жизнь я здесь поведала. Была она среднего роста, в ту пору, когда выходила замуж, была очень изящна, у нее были прекрасной формы плечи, белая кожа и на редкость красивые руки. Лицом она была не так хороша, после оспы, которой она переболела, кожа на нем потемнела, погрубела и сохраняла кое-где следы этой ужасной болезни. Когда сестра родилась, в России еще не прививали детям оспу, а знали только прививку, благодаря которой болезнь протекала слабее и оставляла не очень заметные следы. У Екатерины были небольшие синие глаза, добрые и приветливые, не очень густые брови, довольно маленький рот и толстые губы.
Лицо ее немного портил несколько крупный, вздернутый нос, впрочем, оно было приятным, хоть и не красивым. После замужества она совсем перестала следить за своей внешностью, отчего весьма пострадала ее талия, она растолстела и в 25 лет выглядела сорокалетней. И одевалась она под стать этому возрасту, что еще больше ее старило. Муж позволял ей носить только закрытые платья, а у нее не было другой мысли, как нравиться ему, лишь бы он был доволен, ничего другого она не желала, всякое самолюбие было отброшено.
Нрав от природы у нее веселый, мысли свои она выражала с приятностью и оригинальностью, так-что беседовать с ней было истинным удовольствием.
Манеры ее были просты и благородны, характер имела страстный и даже довольно вспыльчивый, сердце же доброе, нежное, чувствительное, восприимчивое к чужому горю. У нее не было склонности к наукам, целыми днями она читала, лежа на диване, любила читать романы, но с годами, когда в этом возникла необходимость, начала читать и серьезные книги. Она много вышивала на пяльцах - и по канве, и гладью, выполняя прекрасные работы шерстью, шелком и особенно синелью. Я до сих пор храню ковер, вышитый ею в Сибири. Она бывала чрезмерно расточительна, не имея привычки рассчитывать, и тратила больше, нежели позволяли ее средства.
Муж ее был таким же непредусмотрительным, из-за этого они, даже в Сибири, порой испытывали большие затруднения и бывали вынуждены занимать деньги под проценты, доходившие до 20. Князь был человеком чрезвычайно скромным в своих привычках, он не позволял себе никаких излишеств и всегда готов был помочь другому.
Сестра никогда не была злопамятна, ей незнакомо было чувство зависти, она искренне радовалась чужим успехам и всегда прощала тех, кто причинял ей зло; она была правдивой, искренней и откровенной, но научилась молчать в тех случаях, когда считала, что это в интересах ее мужа. У меня есть довольно хороший ее портрет работы м-ль Сесиль Моудет, относящийся ко времени ее замужества в Париже, и фотография, сделанная в Иркутске в последние годы ее жизни, поразительно похожая.
Выше я упоминала о том, что она прислала мне из Петровского альбом, в котором она написала следующие строки: «Дорогая Зинаида, вот альбом, который, думаю, будет тебе интересен. В нем все напоминает о наших первых годах в изгнании. Если ты найдешь, что он скверно сделан, прошу тебя быть снисходительной, рисунки, цветы и даже переплет - все сделано руками товарищей по изгнанию. На переплете изображены - с одной стороны внешний вид большой читинской тюрьмы, с другой - дом Александрины40, здесь, в Петровском.
Что касается рисунков, я всюду сделала к ним пояснения. Пусть не огорчает тебя то, что изображено на них, милый друг. Скажи себе, глядя на все эти места, что если и были они свидетелями печальных для нас дней, они видели и немало радостных минут.
Завтра мы покидаем Петровское, полные воспоминаний о тех милостях, коими не оставлял нас господь в течение этих тринадцати лет, благодарности за божественную доброту его, утешая себя мыслью, что где бы мы ни оказались, до тех пор, пока мы будем уповать на бога, он всегда будет с нами, дабы защищать и утешать нас.
Я дала волю своему перу, потому что знаю, эта книга не будет у тебя валяться на столе и ты не станешь всем ее показывать, она представляет интерес лишь для тех немногих, кто действительно меня любит. Петровский, 26 сего месяца, 1839 года».
Добавлю к сему, что святая эта женщина, эта добровольная изгнанница, которая старалась таким образом еще утешать других, чтобы они не принимали так близко к сердцу ее же горести, делала все, чтобы смягчить страдания своих ближних. Она удочерила, воспитала, выдала замуж и дала приданое дочери одного из изгнанников, г-на Кюхельбекера. Если не ошибаюсь, она усыновила еще одного ребенка41.
Я собиралась написать лишь историю моей сестры и всего того, что с ней связано непосредственно, но могу ли я обойти молчанием имена ее героических подруг по несчастью, самоотречение и страдания которых были столь же велики, как и ее. Вот эти имена:
1. Княгиня Мария Волконская, урожденная Раевская, которой было тогда 18 лет, она могла бы быть дочерью своего мужа;
2. Г-жа Нарышкина, дочь генерала Коновницына;
3. Г-жа Александра Муравьева, урожденная графиня Чернышева, она умерла в Сибири совсем молодой42;
4. Г-жа Муравьева, урожденная княжна Шаховская;
5. Г-жа Юшневская;
6. Г-жа Муравьева, урожденная Гаринова43;
7. Г-жа Давыдова;
8. Г-жа Ентальцева;
9. Баронесса Розен;
10. Г-жа Анненкова, молодая француженка, которая была модисткой в Москве и пожелала последовать за своим мужем в Сибирь;
11. Г-жа Ивашева44, эльзаска, прежде служившая гувернанткой в семье Ивашевых в Москве, девушка полюбила молодого Ивашева и была любима им, но так как стать его любовницей она не хотела, а быть его женой не могла, Ивашева-мать согласилась отпустить ее домой, во Францию. Когда она узнала о том, что молодой человек осужден, лишен дворянского звания и сослан в Сибирь, она воскликнула: «Вот теперь мы равны, и мать его одобрит наш брак», вернулась в Россию и, получив согласие г-жи Ивашевой на брак, отправилась в Сибирь, где вышла замуж за молодого изгнанника; она родила ему двоих детей и там умерла, как и ее муж.
Кажется, его мать сопровождала ее в Сибирь. Я слышала, будто молодая женщина была там холодно встречена и будто Ивашев, чувства которого за это время переменились, женился на ней лишь из чувства долга и чести. По положению каторжника он не имел права жениться, но царь, тронутый преданностью девушки не воспротивился этому браку.
Еще две дамы, последовавшие за своими мужьями в изгнание. Со стыдом признаюсь, что забыла их имена, они заслуживают того, чтобы передать их потомству, кажется, одной из была г-жа Фонвизина45. Этот рассказ мой был начат в конце 1861 года в Каннах, потом из-за болезни глаз я прервала его и вернулась к нему лишь весной 1869 года; я вынуждена была диктовать его другу нашего дома м-ль Терезе Стапперс...
Писала и диктовала я без всякого плана, по мере того, как память моя восстанавливала события, не думая о том, что эти строки когда-нибудь могут быть напечатаны. Они предназначаются исключительно для моей семьи; я хочу, чтобы в ней всегда жила память о добродетелях и горестях сестры.
Публикация, предисловие, примечания и перевод В. Павловой, А. Вайнштейн.
Примечания
1 Кн. Голицына Татьяна Борисовна, с 1815 года замужем за Александром Михайловичем Потемкиным. Мать С.П. Трубецкого, урожденная княжна Грузинская - ее родная тетка. В Париже Трубецкой жил у Потемкиных.
2 Особняк Лавалей находился на Английской набережной (ныне набережная Красного Флота, 4). Трубецкие занимали комнаты нижнего этажа в правом крыле дома.
3 Имеется в виду дача Лавалей в Петербурге на принадлежавшей им северо-западной оконечности Аптекарского острова.
4 Кн. Щербатов Алексей Григорьевич - командир 4-го пехотного корпуса (ошибочно назван генерал-губернатором Киева). Принимая назначение в Киев (не адъютантом, а дежурным офицером штаба), Трубецкой имел в виду возможность вести одновременно переговоры об объединении действий Северного и Южного обществ.
5 Лебцельтерны занимали квартиру в доме гр. Гурьевой в 3-й Адмиралтейской части, д. 15 (ныне набережная Фонтанки, 27).
6 12 декабря Николай I получил рапорт от начальника штаба И.И. Дибича, в котором излагалось содержание доносов унтер-офицера 3-го Украинского уланского полка Шервуда, вступившего с провокаторскими намерениями в Южное тайное общество и летом 1825 года раскрывшего его Александру I, и капитана Вятского пехотного полка Майбороды, выдавшего Пестеля. В этот же день о сроке выступления Северного тайного общества сообщил Николаю I Я.И. Ростовцев.
7 Речь идет о колонне восставших лейб-гренадеров под командой поручика Н.А. Панова, который ворвался со своими солдатами во двор Зимнего дворца, но, увидев там батальон гвардейских саперов, верных Николаю, увел гренадер на Сенатскую площадь. Движение его отнюдь не было бегством.
8 Гр. Милорадович Михаил Андреевич - петербургский генерал-губернатор, был смертельно ранен П.Г. Каховским.
9 В вел. кн. Михаила Павловича пытался стрелять В.К. Кюхельбекер, но его пистолет дал осечку.
10 По другим сведениям, расстрел восставших из орудий продолжался около часа.
11 Дом. кн. Анны Григорьевны Белосельской-Белозерской находился на углу Невского проспекта и набережной Фонтанки (ныне Невский, 41).
12 Гр. Нессельроде Карл Васильевич - министр иностранных дел России с 1816-го по 1856 год.
13 Кн. Голицын Андрей Михайлович - флигель-адъютант.
14 Кн. Голицын Александр Николаевич - доверенное лицо Николая I, член Верховного уголовного суда.
15 Гр. Лаваль Владимир Иванович - корнет конной гвардии. Покончил жизнь самоубийством в апреле 1825 года. Шеф жандармов А.X. Бенкендорф на донесении министра внутренних дел Александру I по этому поводу написал, что причиной самоубийства молодого Лаваля было его «вольнодумство».
16 В показаниях Следственной комиссии И.И. Пущин и М.А. Бестужев указывали, что накануне и утром в день восстания Трубецкой высказывал мнение о том, что в случае, если на площадь выйдет мало войск, «роты две или три», действий не начинать.
17 Видимо, имеется в виду французский посол де Ляферронэ, к которому Николай I чаще всего обращался с разъяснениями, стараясь представить иностранным дипломатам восстание 14 декабря как явление случайное.
18 Кн. Трубецкая Елизавета Петровна с 1817 года была замужем за гр. Сергеем Павловичем Потемкиным, с 1859 года - за сенатором Ипполитом Ивановичем Подчасским. В течение всех лет каторги и ссылки оказывала семье Трубецких помощь и поддержку.
19 По воспоминаниям самого Трубецкого, шпага была у него отобрана при входе во дворец.
20 С.П. Трубецкой был заключен в каземате № 7 Алексеевского равелина Петропавловской крепости с 15 декабря 1825 года по 26 июля 1826 года.
21 Известно, что при обыске у Трубецкого его бумаги (конспект «Манифеста к русскому народу» и проект «Конституции» Н.М. Муравьева, переписанный Трубецким и с его же пометами) были изъяты флигель-адъютантами В.А. Перовским и А.М. Голицыным. Об участии в обыске генерала И.О. Сухозанета не было известно.
В своих воспоминаниях о 14 декабря Сухозанет упоминает лишь о том, что был в доме Лавалей с целью ареста скрывавшихся в нем участников восстания. Возможно, что Лебцельтерн знала о его причастности к изъятию бумаг Трубецкого из каких-то семейных источников, так как состояла в родстве с Сухозанетом, женатым на ее двоюродной сестре кн. Е.А. Белосельской-Белозерской.
22 Ситуация передана не совсем точно. Е.И. Трубецкой, предупрежденной доброжелателями, удалось перехватить конвой, увозивший декабристов из Иркутска, после чего губернатор разрешил ей увидеться с мужем на первой от города станции.
23 В Иркутске уже находилась кн. В.М. Шаховская, невеста декабриста П.А. Муханова, приговоренного к 12 годам каторжных работ. Она приехала с сестрой, бывшей замужем за декабристом А.Н. Муравьевым, сосланным в Якутск без лишения чинов и дворянства. При отъезде из Иркутска в Нерчинск Е.И. Трубецкая встретилась с М.Н. Волконской.
24 В январе 1845 года Е.И. Трубецкой разрешили проживать с детьми в Иркутске для лечения, а мужу приезжать к ней.
25 Муравьев-Амурский Николай Николаевич - с 1847 года генерал-губернатор Восточной Сибири.
26 Давыдов Петр Васильевич, сын декабриста В.Л. Давыдова - с 1856 года женат на Елизавете Сергеевне Трубецкой (1834-1918).
27 Ребиндер Николай Романович - женат на Александре Сергеевне Трубецкой (1830-1860) с 1852 года.
28 Трубецкой Иван Сергеевич (1843-1874). Умер бездетным.
29 Е.И. Трубецкая умерла 14 октября 1854 года. Похоронена в ограде иркутского Знаменского монастыря.
30 Гр. Лаваль Софья Ивановна - сестра Е.И. Трубецкой, с 1833 года замужем за Александром Михайловичем Борхом, камергером, обер-церемониймейстером двора. Был опекуном сына Трубецких Ивана.
31 Кн. Волконская Софья Григорьевна - сестра декабриста С.Г. Волконского, навестила его в Иркутске в 1854 году и прожила у него целый год.
32 В Крыму Е.И. Трубецкой принадлежало имение «Саблы».
33 Согласно, манифесту 26 августа 1856 года по случаю коронования Александра декабристом были возвращены права потомственного дворянства без титула и без права на прежнее имущество, с разрешением свободного жительства где пожелают, кроме столиц, под надзором полиции.
34 Свербеев Николай Дмитриевич - с 1856 года женат на Зинаиде Сергеевне Трубецкой (1837-1924); в 1921 году решением Совнаркома, подписанным В.И. Лениным, ей была назначена персональная пенсия как дочери декабриста.
35 Н.Р. Ребиндер с 1856 по 1858 год занимал посты попечителя Киевского, а затем Одесского учебных округов; в феврале 1859 года был назначен директором Департамента народного просвещения и членом Главного правления училищ.
36 Гр. Лаваль Александра Ивановна - младшая сестра Е.И. Трубецкой, с 1829 года замужем за гр. С. Корвин-Коссаковским.
37 Кн. Оболенская Вера Сергеевна - с 1865 года замужем за И.С. Трубецким.
38 Дом Трубецких в Иркутске сохранился. Сейчас в нем открыт музей истории декабристов.
39 С. Хилл - английский путешественник. Посетил Сибирь в конце 1843 года, где встречался со многими декабристами, жившими на поселении, особенно часто посещал дома Трубецких и Волконских. В 1854 году издал в Лондоне свое «Путешествие по Сибири».
40 Александрина - Муравьева А.Г. (см. примечание 42).
41 В семье Трубецких воспитывался сын сосланного в Сибирь в 1828 году Александра Кучевского - Федор. Дети В.К. Кюхельбекера были взяты на воспитание его сестрой Ю.К. Глинкой; возможно, что у Трубецких воспитывалась старшая дочь М.К. Кюхельбекера Юстина (р. 1836 г.), точность этой версии проверить не удалось.
42 Муравьева Александра Григорьевна последовала за мужем в Сибирь. Умерла 32 лет 22 ноября 1832 года в Петровском заводе, где и похоронена. На прошение ее свекрови Е.Ф. Муравьевой перевезти тело невестки в Петербург и забрать внучку Софью, родившуюся в Сибири, последовал отказ Николая I.
43 Автор ошиблась: третьей Муравьевой была Жозефина Адамовна Бракман, вышедшая в 1839 году замуж за А.М. Муравьева.
44 Камилла ле Дантю - француженка, родители ее переселились в Россию в период наполеоновских войн, проживали в Симбирске, где жили родители В.П. Ивашева. Во Францию не уезжала. В июне 1831 года после получения разрешения уехала в Сибирь, чтобы выйти замуж за декабриста; мать его не сопровождала ее.
45 Помимо перечисленных, в Сибирь, в Селенгинск, в 1838 году приехали мать и сестра декабриста К.П. Торсона; туда же в 1847 году приехали сестры декабристов Н.А. и М.А. Бестужевых - Елена, Ольга и Мария.
