Трубецкая Екатерина Ивановна.

Page: « 1 2 3 4 5 »

Posts 21 to 30 of 42

Share212016-06-09 14:36:59

А.Л. Ванштейн, В.П. Павлова

К истории повести Пушкина «Гости съезжались на дачу...»

В 1828 г. Пушкин задумал написать повесть из жизни светского общества; в набросках плана на французском языке она имеет заголовок «L’homme du monde» («Светский человек»). В одном из разделов плана будущего произведения намечалась сцена «на даче у гр. L.» (Акад., VIII (2), 554). Этот раздел лег в основу наброска «Гости съезжались на дачу...».

В черновом автографе его латинская буква «L» заменена русским «Л» (там же, 544). В окончательном варианте буквенное обозначение титула и фамилии автор заменил тремя звездочками.

Кого же имел в виду Пушкин под «гр. Л.»? Существовало ли в действительности лицо, послужившее прототипом хозяина дачи? Написана ли повесть на материале, взятом непосредственно из жизни тогдашнего Петербурга, или же сюжет ее является литературным вымыслом автора? Сделаны были попытки отождествить некоторых персонажей повести с существовавшими в действительности лицами,1 однако до конца еще не раскрыто, насколько бытовой фон этой повести близок к реальной жизни, насколько конкретны лица и отдельные ситуации, отображенные в ней.

Обозначение Пушкиным фамилии владельца дачи одной и той же буквой то из русского, то из латинского алфавитов наводит на мысль, что он имел в виду совершенно определенное лицо с графским титулом, с фамилией, начинавшейся с буквы «Л», и, возможно, иностранного происхождения.

Действие повести в черновом ее варианте развертывается летом под Петербургом, «на даче у гр. Л.». В 1820-1830-е гг. владельцами дач из титулованной знати с фамилиями на «Л» в столице были только графиня А. Г. Лаваль и княгиня Е. Н. Лопухина.2 Последняя была женщиной малообразованной; овдовев в 65-тилетнем возрасте, она в 1827 г. совершенно удалилась от шумной столичной жизни.3 Нет никаких данных о том, что Пушкин бывал в ее доме.

Иное дело графиня А. Г. Лаваль. На балах и приемах у Лавалей бывало все высшее петербургское общество вплоть до царя, а по средам они принимали весь дипломатический корпус.4 Не вызывает поэтому сомнений, что летом 1828 г., когда Пушкин особенно много развлекался, посещал балы, играл в карты, он бывал у Лавалей и на даче, где давались блестящие празднества. Впечатления от этих вечеров могли послужить одним из источников замысла повести.

Такое предположение становится очевидным фактом, если сопоставить отдельные ситуации повести с некоторыми подробностями, касающимися происхождения Лавалей, положения, которое они занимали в обществе, их ближайшего окружения и картин светских вечеров в их доме.

Сопоставления дают основание считать, что под «гр. Л.» Пушкин подразумевал Лаваль, при этом имел в виду, очевидно, графиню, а не графа, как до сих пор считалось.

В повести герой ее Минский в беседе с испанцем говорит об оскудении и упадке древнего русского дворянства, на место которого пришли выскочки, выставляющие себя аристократами. «Смешно только видеть в ничтожных внуках пир<ожников>, ден<щиков>, певч<их> и дьячков, - говорит Минский, - спесь герцога Monmoren<cy>...» (VIII (1), 42).

Это прямой намек на И.С. Лаваля, французского эмигранта, который, получив графский титул и достигнув высоких придворных чинов в России только благодаря богатству жены, держался как вельможа и выдавал себя за дворянина из старинного французского рода Montmorency-Laval. По свидетельству современников, один из представителей этой фамилии во время приезда в Петербург с недоумением обратил внимание Александра I на герб Монморанси, украшавший фронтон дома Лаваля на Английской набережной, в результате чего царь потребовал от Лаваля снять этот герб.5

В повести среди гостей дипломаты, иностранцы, светские дамы, «важная кн. Г.». Установлено, что «кн. Г.» - известная Наталья Петровна Голицына,6 которая бывала на балах и приемах у Лавалей. Это о ней писал в 1810 г. в своем дневнике американский посол Адамс, перечисляя гостей на даче Лавалей, куда он был приглашен.7

В «Записках Ф.Ф. Вигеля» отмечается, что, покинув Францию во время революции 1789-1794 гг., Голицына явилась в России поборницей аристократии: «Сотни светского и духовного звания эмигрантов способствовали ей распространить свет его (аристократизма, - А.В., В.П.) в нашей столице. Составилась компания на акциях, куда вносимы были титулы, богатство, кредит при дворе, знание французского языка, а еще более незнание русского».8

Не вызывает сомнений, что акции Лаваля в этой компании были значительными, если учесть, что титул графа он получил за ссуду в 300 тыс. франков, переданную А.Г. Лаваль Людовику XVIII перед возвращением короля во Францию.9

Прототипом героини повести Зинаиды Вольской явилась известная петербургская красавица Аграфена Федоровна Закревская,10 которой Пушкин, в то время был увлечен. А.Ф. Закревская состояла в родстве с графиней А.Г. Лаваль,11 была в ее доме близким человеком,12 и Пушкин, конечно, не раз встречал ее здесь.

В повести собравшиеся гости рассматривают парижские литографии. У Лавалей же была превосходная библиотека с собранием ценных гравюр и литографий, привезенных и получаемых ими из-за границы.13

Сохранилось воспоминание об игре в карты в их доме: за ломберными столами просиживали далеко заполночь и «игра шла просто баснословная».14 В повести гости также проводят время за карточной игрой.

Место действия повести, насколько мы можем себе его представить по скупым, хотя и живописным подробностям пушкинского наброска, не противоречит сохранившимся описаниям и изображениям дачи Лавалей. С балкона ее открывался прекрасный вид на окрестные дачи Каменного и Крестовского островов. В наброске Пушкина читаем «На балконе сидело двое мужчин. Один из них, путешествующий испанец, казалось, живо наслаждался прелестию северной ночи. С восхищением глядел он на ясное, бледное небо, на величавую Неву, озаренную светом неизъяснимым, и на окрестные дачи, рисующиеся в прозрачном сумраке» (VIII (1), 37).

Дача Лавалей была выстроена в 1810 г. известным архитектором Тома де Томоном на северо-западной оконечности Аптекарского острова, значительная часть которого принадлежала им. По свидетельству современников и по сохранившимся изображениям, это была одна из красивейших дач Петербурга.15 Восторженный отзыв о ней имеется в дневнике поэта И.И. Козлова, записавшего 5 июля 1820 г. после прогулки на островах, что дача Лавалей «просто восхищение».16 Как сообщали «С.-Петербургские ведомости», в январе 1827 г. виды ее, наравне с видами императорских дворцов и европейских столиц, показывали в космораме.17 Большой парк назывался «лавалевским» даже в конце XIX в., хотя с 1850-х годов принадлежал другим лицам.18

Невдалеке от дачи на Каменном острове с 1827 г. находился летний театр, в котором, наряду с комедиями и водевилями русских авторов, давались итальянские оперы. Интересно отметить, что и в повести гости съезжались на дачу после итальянской оперы. «Зала наполнялась дамами и мужчинами, приехавшими в одно время из театра, где давали новую Ит<альянскую> оперу» (VIII (1), 37).

Кто же была А.Г. Лаваль и каковы связи Пушкина с Лавалями?

Александра Григорьевна Лаваль, урожденная Козицкая (1772-1850), была одной из замечательных женщин Петербурга.19 Она происходила по матери от известных миллионеров-горнопромышленников Мясниковых-Твердышевых.20 Пушкин в примечании к четвертой главе «Истории Пугачева» писал: «Твердышев нажил свое огромное имение в течение семи лет. Потомки его наследников суть доныне одни из богатейших людей в России» (IX (1), 102-103). Отец ее, Г.В. Козицкий, был статс-секретарем Екатерины II, выпускником Лейпцигского университета, первым переводчиком работ М.В. Ломоносова на латинский язык и древнеримских поэтов и философов на русский язык, другом известного актера Волкова.21

А.Г. Лаваль обладала природным умом и твердым характером, которые сочетались в ней с прекрасным образованием, полученным в семье. Она увлекалась искусством, литературой, имела блестящий дом на Английской набережной, где были собраны коллекции картин, скульптур, древностей.22

Часто и подолгу путешествуя, Лаваль встречалась со многими выдающимися людьми, в том числе с французскими писателями Ф. Шатобрианом, Б. Констаном, г-жой де Сталь, салон которой посещала в Париже.23

На литературных вечерах в ее доме читались и обсуждались произведения русских и иностранных авторов. Ее роль в литературной жизни Петербурга проявлялась во влиянии на газету «Le Furet», издававшуюся с 1829 г. секретарем и библиотекарем Лавалей Ш. Сен-Жюльеном.24 В газете, наряду со светскими новостями, помещались рецензии на произведения поэтов и писателей, в том числе восторженные отзывы на произведения Пушкина.

Пушкин стал бывать в салоне Лаваль вскоре после окончания лицея и причисления к Коллегии иностранных дел, где И.С. Лаваль в течение 30 лет управлял 3-й экспедицией особой канцелярии Министерства иностранных дел. В обязанность этой экспедиции среди прочих других входил просмотр зарубежных периодических изданий и составление извлечений из них для царя о положении дел в Европе.25 Это позволяло Лавалю, минуя цензуру, быть в курсе всех новостей иностранной печати. Новости несомненно становились известными и в салоне графини Лаваль.

На литературных вечерах у Лаваль Пушкин читал свои еще не опубликованные произведения. В 1817 г. на одном из таких вечеров поэт читал только что написанное самое свободолюбивое стихотворение этого периода его творчества - оду «Вольность».26 Среди бумаг Пушкина сохранились черновые варианты стихотворений «Там у леска» и «Царское Село». На полях этой рукописи, относящейся к 1819 г., рукою Пушкина сделан карандашный набросок портрета И.С. Лаваля.27

В том же году в стихотворении, посвященном А.И. Тургеневу, поэт писал:

...Ленивец милый на Парнассе,
Забыв любви своей печаль,
С улыбкой дремлешь в Арзамасе
И спишь у графа де-Лаваль...

(II (1), 41).

В летописи жизни Пушкина указано, что с сентября 1817 по апрель 1820 г. Пушкин бывал на вечерах и балах у Лаваль.28

Сохранились воспоминания современников о чтении Пушкиным 16 мая 1828 г. в салоне Лаваль трагедии «Борис Годунов». Среди гостей, присутствовавших на чтении, были А.С. Грибоедов, А. Мицкевич, П.А. Вяземский, сыновья Карамзина, А.И. Кошелев.29

В 1828 г. на балу у Лаваль Пушкин танцевал мазурку с 16-тилетней дочерью поэта И.И. Козлова Александрой в пику А.А. Олениной, отвергнувшей его сватовство.30 В последние дни декабря 1829 г., вернувшись в Петербург после путешествия в Арзрум, поэт составил список лиц, которым намеревался разослать визитные карточки к новому, 1830, году. В списке из 42-х фамилий пятыми значатся Лавали.31

Зимой 1831-1832 гг., как отмечает в своих записках А.О. Смирнова-Россет, «... не было конца вечерам и балам; танцевали у графини Лаваль, у Сухозанет, у графини Разумовской и в Аничкове дважды в неделю».32 Известно, что Наталья Николаевна Пушкина часто выезжала в свет и поэту приходилось ее сопровождать. Они несомненно бывали на блестящих празднествах, дававшихся и в доме Лаваль. Это тем более вероятно, что, по свидетельству современников, Н.Н. Пушкина посещала дом Лавалей и после смерти поэта.33

Французский прозаический перевод оды «Клеветникам России», по отзыву П.Е. Щеголева, ничем не замечательный, нашли в бумагах Пушкина. Л.Б. Модзалевский установил, что этот перевод - автограф графини А.Г. Лаваль.34

Пушкин в своем дневнике за 1834 г. упоминает о Лавалях: 8 апреля он записал о рауте у В.Ф. Одоевского и о присутствии на нем семьи Лаваль35 (XII, 324).

Все приведенные сведения говорят о долголетнем знакомстве Пушкина с Лавалями. Кроме того, многие из лиц, с которыми поэта связывали узы дружбы или давнее знакомство, входили в круг людей, близких к Лавалям:36 например, В.А. Жуковский,37 П.А. Вяземский,38 семья В.Ф. Одоевского,39 Карамзины,40 И.И. Козлов,41 З.А. Волконская42 и др.

Повесть осталась неоконченной, хотя сюжет ее занимал Пушкина почти два года. Трудно с полной уверенностью судить о причинах, в связи с которыми работа над повестью не была завершена, но несомненно, что реальное воплощение нравов большого света, почти портретные очерки лиц из светского окружения Пушкина служили серьезным к тому препятствием.

Сноски

1 История русской литературы, т. VI. Изд. АН СССР, М.-Л., 1953, стр. 302; Елена Гладкова. Прозаические наброски Пушкина из жизни «света». В кн.: Пушкин. Временник Пушкинской комиссии, 6. Изд. АН СССР, М.-Л., 1941, стр. 311.

2. Указатель жилищ и зданий в С.-Петербурге, или адресная книга... Изд. С. Аллер, СПб., 1822, стр. 219, 220; Нумерация домов в Петербурге с алфавитными списками. СПб., 1836, стр. 146.

3. Русский биографический словарь, т. Лабзина-Лященко, СПб., 1914, стр. 633.

4. И. Кологривов. Княгиня Екатерина Ивановна Трубецкая. «Современные записки», т. 10. Париж, 1936, стр. 249-250; С.О. Долгов. Сто лет назад. Письма И.П. Оденталя к А.Я. Булгакову о петербургских новостях и слухах. «Русская старина», 1912, № 5, стр. 410.

5. A. de Custine. La Russie en 1839, v. IV. Paris, 1843, pp. 391-392.

6. История русской литературы, т. VI, стр. 302.

7. Memoirs of John Quincy Adams, t. 2. Philadelphia, 1874, p. 141.

8. Записки Ф.Ф. Вигеля, ч. 1. М., 1891, стр. 138.

9. ЦГАОР, ф. 1143, оп. 1, д. 98, л. 1; И. Кологривов. Княгиня Екатерина Ивановна Трубецкая, стр. 216.

10. Н.Л. Степанов. Проза Пушкина. М., 1962, стр. 56; А. Чичерин. Возникновение романа-эпопеи. М., 1958, стр. 76-77.

11. А.Ф. Закревская - внучатная племянница А.Г. Лаваль. Бабка А.Ф. Закревской, Аграфена Ивановна Дурасова, и мать А.Г. Лаваль, Екатерина Ивановна Козицкая, - родные сестры, урожденные Мясниковы.

12. Воспоминания М.Ф. Каменской. «Исторический вестник», 1894, т. 58, № 10, стр. 47-48.

13. Журнал собрания наследниц А.Г. Лаваль от 17 августа 1851 г. (ЦГИА, ф. 468, оп. 1, ч. 1, д. 1108, л. 3); Список имущества, полученного в наследство Е.И. Трубецкой (ЦГИА, ф. 1657, оп. I, д. 36, л. 1 об.); А. Хомутов. Из бумаг поэта И.И. Козлова. «Русский архив», 1886, кн. 1, стр. 318.

14. Воспоминания М.Ф. Каменской, стр. 48.

15. Описание дачи см.: ЛГИА, ф. 268, оп. II, д. 72, лл. 316-359; литографированное ее изображение имеется в альбоме «Nouvelle collection de quarante deux vues de Saint Pétérsbourg et de ses environs», СПб., 1826 (Эрмитаж, Э28420/Р. Г.) См. также: «Отечественные записки», 1820, ч. II, № 4, стр. 207.

16. К.Я. Грот. Дневник И.И. Козлова «Старина и новизна», 1906, кн. 11, стр 43-44. - См. здесь же запись от 14 июля 1830 г.: «Я ездил обедать на дачу Лаваль. Познакомился с князем и княгиней Одоевскими. Я читал свою "Безумную"» (стр. 49).

17. «С.-Петербургские ведомости», 4 января 1827 г., Первое прибавление, стр. 10.

18. И. Божерянов. Петербургская старина. СПб., 1891, стр. 43.

19. См. краткий очерк о ней: П. Столпянский. Женщины старого Петербурга. Гр. Лаваль («Наша старина», 1917, вып. 3, стр 68-84); Русские портреты XVIII и XIX столетий. Изд. вел. князя Николая Михайловича. Т. 2, вып. 3. СПб., 1906, № 88.

20. О Мясниковых-Твердышевых см.: Е.П. Карнович. Замечательные богатства частных лиц в России. СПб., 1885, стр. 174-177.

21. Русский биографический словарь, т. Кнаппе-Кюхельбекер. СПб., 1903, стр. 39-40.

22. А.Л. Вайнштейн, В.П. Павлова. Здание ЦГИА СССР - архитектурный и историко-культурный памятник Петербурга-Ленинграда. В кн.: Вопросы архивоведения и источниковедения. Л., 1967, стр. 241-245, 247-248; Указатель художественной выставки редких вещей, принадлежавших частным лицам, учрежденной с высочайшего позволения в залах имп. Академии художеств в пользу кассы Общества посещения бедных. СПб., 1851; О.Ф. Вальдгауер. Античная скульптура Государственного Эрмитажа. Пгр., 1923; Собрание древностей покойной гр. Лаваль. «Журнал Министерства народного просвещения», 1852, ч. 73, отд. VII, стр. 22.

23. Записки С.Г. Волконского. СПб., 1901, стр. 337.

24. См.: Дело об издании газеты «Le Furet» (ЦГИА, ф. 772, оп. I, д. 122); М. Аронсон, С. Рейсер. Литературные кружки и салоны. Л., 1929, стр. 72.

25. Н. Колюпанов. Биография Александра Ивановича Кошелева, т. I, кн. 2. М., 1889, стр. 175.

26. М.А. Цявловский. Летопись жизни и творчества А.С. Пушкина, т. I. Изд. АН СССР, М., 1951, стр. 146, 742.

27. ИРЛИ, ф. 244, оп. 1, № 25, л. 1; Неизданный Пушкин. Собрание А.Ф. Онегина. Изд. «Атеней», Пгр., 1922, стр. 9, 13.

28. М.А. Цявловский. Летопись жизни и творчества А.С. Пушкина, т. I, стр. 138, 742.

29. Пушкин в неизданной переписке современников (1815—1837). «Литературное наследство», т. 58. Изд. АН СССР, М., 1952, стр. 79; Н. Колюпанов. Биография Александра Ивановича Кошелева, т. I, кн. 2, стр. 202.

30. Рукою Пушкина. Несобранные и неопубликованные тексты. Подгот. к печати и коммент. М.А. Цявловский, Л.Б. Модзалевский, Т.Г. Зенгер. Изд. «Academia», М.-Л., 1935, стр. 324.

31. Там же, стр. 322.

32. А.О. Смирнова. Записки, дневник, воспоминания, письма. М., 1929, стр. 188.

33. Comte A. Pallavicini. Lettres d’un petit-fils à sa grand’mère. [S. l., s. a.], pp. 92-93.

34. А.С. Пушкин. Письма, т. III. 1831-1833. Под ред. и с примеч. Л.Б. Модзалевского. Изд. «Academia», М.-Л., 1935, стр. 419.

35. Дневник Пушкина. 1833-1835. Под ред. и с объяснит. примеч. Б.Л. Модзалевского и со статьею П.Е. Щеголева. ГИЗ, М.-Пгр., 1923, стр. 12, 134. По свидетельству В.В. Ленца, у Одоевского часто бывали А.С. Пушкин, В.А. Жуковский, П.А. Вяземский. «Из дам особенно обращали на себя внимание красавица Замятина, графиня Лаваль, старая и страшно безобразная...» («Русский архив», 1878, кн. 1, стр. 441).

36. См., например, сведения о посещении дома Лавалей в 1827-1830 гг. Пушкиным, Крыловым и Жуковским в воспоминаниях Сен-Жюльена (Ch. de Saint-Julien. Voyage pittoresque en Russie. Paris, 1851, pp. 29-30).

37. Дневник В.А. Жуковского. СПб., 1903, стр. 68, 512-515.

38. См. письма П.А. Вяземского к жене за 1830 г. («Звенья», т. VI. М.-Л., 1936, стр. 212) и за 1831-1832 гг. (там же, т. IX, М., 1951, стр. 264, 278, 322, 406). В письме от января 1832 г. Вяземский сообщал о чтении им в салоне Лаваль 8-й (еще неопубликованной) главы «Евгения Онегина». См. также: П.А. Вяземский. Записные книжки (1813-1848). Изд. АН СССР, М., 1963, стр. 169.

39. Письма А.Г. Лаваль и ее дочерей к В.Ф. и О.С. Одоевским (ГПБ, ф. 539, оп. 2, дд. 630, 671, 672, 1262, 1325, 1332, 1333); Записки В.А. Инсарского («Русская старина», 1895, т. 84, № 7, стр. 6).

40. См.: Письма Н.М. Карамзина к его супруге из Петербурга в Москву 1816 г. («Русский архив», 1911, кн. 7-8, стр. 568, 573, 588). В письме от 10 марта 1816 г. Н.М. Карамзин сообщал о чтении им в салоне Лавалей «Истории государства российского». См. также: Письма Н.М. Карамзина И. И. Дмитриеву. СПб., 1866, стр. 300, 385, 393, 411.

41. К.Я. Грот. Дневник И.И. Козлова, стр. 41.

42. З.А. Волконская, урожд. Белосельская-Белозерская, падчерица сестры А.Г. Лаваль.

Share222016-06-10 07:39:56

Н.А. Загорская

Образ княгини Е.И. Трубецкой в произведениях И. Кологривова и М. Эйльбронна

Ответить на вопрос о том, что знают о княгине Екатерине Ивановне Трубецкой россияне и иностранцы, непросто. Литературы, посвященной Трубецкой - первой из тех, кто решился последовать в Сибирь за своим мужем, у нас и во Франции совсем немного. В России о ней писали М.Д. Сергеев (Несчастью верная сестра. Иркутск, 1975; С Иркутском связанные судьбы. Иркутск, 1986), Э.А. Павлюченко (В добровольном изгнании. М., 1986), Л.Л. Бойчук (Екатерина Ивановна Трубецкая. М., 2009).

Представления французов о декабристах и их женах базируются в основном на художественных произведениях второй половины XX в. Это книги русской эмигрантки Дарьи Оливье (наст. имя - Дарья Борисовна Каменка) «Декабрьский снег» (Les Neiges de Décembre, 1957) и «Железное кольцо» (L’anneau de fer, 1959), пенталогия Анри Труайя (Льва Тарасова, сына армянско-русских эмигрантов первой волны) «Свет праведных» (La Lumière des Justes, 1962), по которой в 1979 г. был снят одноименный фильм.

Большой популярностью у европейцев пользуется книга К. Сазерленд «Сибирская княгиня» (1984), посвященная судьбе княгини Марии Волконской. Но эта литература не может служить источником подлинного исторического знания о предмете. Фундаментальных же исследований о жизни Е.И. Трубецкой, основанных на архивных материалах, немного. Это монография Ивана Николаевича Кологривова «Екатерина Ивановна Трубецкая», отрывки из которой были изданы в Париже в русскоязычном журнале «Современные записки»1, и книга французского автора Макса Эйльбронна, изданная также в Париже2. В нашей статье мы попытались провести сравнительный анализ этих двух взаимосвязанных и во многом фактологически сходных между собой трудов.

Конечная цель настоящей работы - узнать, насколько полно раскрыт образ Е.И. Трубецкой в каждом из них. Иван Николаевич Кологривов (1890-1955) – священник-иезуит, писатель и богослов. Происходил из дворянской семьи, в 1908-1912 гг. обучался в Императорском лицее, после окончания которого служил в гвардейском Гусарском полку (1912-1917), а в 1917 г. был уволен из гвардии за организацию солдатского комитета, намеревавшегося проводить демократические реформы в армии. В 1918 г. перешел из православия в католичество. В 1919 г. Кологривов эмигрировал в Швейцарию, а затем перебрался во Францию3.

За год до переезда И.Н. Кологривова в Париж, в 1931 г., в Базеле вышла в свет его первая книга Die letzte Zarin. Eine Heldin christlichen Glaubens in der russischen Revolution («Последняя царица. Героиня христианской веры в русской революции», на немецком языке), посвященная духовному облику императрицы Александры Федоровны и причинам русской революции. Возможно, что монография о Е.И. Трубецкой, которую Кологривов написал несколькими годами позже, явилась смысловым продолжением этой темы, особенно учитывая религиозность декабристки, яркой иллюстрацией которой послужила и найденная Кологривовым переписка.

В 1932 г. Кологривов переехал в Париж и до 1935 г. занимал пост заместителя директора Русско-Славянской библиотеки на улице Севр. В архивах библиотеки он, по счастливой случайности, обнаружил связку писем княгини Трубецкой и Сергея Трубецкого, датированных 1829-1854 гг. Дальнейшие научные изыскания И. Кологривова оказались весьма успешными. Автору повезло: помимо 63 писем Екатерины Ивановны к сестре Зинаиде Лебцельтерн внучка графини З. Лебцельтерн Тереза д’Антенез предоставила в его распоряжение сибирский альбом Екатерины Ивановны.

В предисловии к работе Кологривова в «Современных записках» представлен и другой источник, которым пользовался автор: «...княгиня де Робек, графиня де Левис Мирепуа, правнучка графини З.И. Лебцельтерн (и племянница Терезы д’Антенез. - Ред.), разрешила ему использовать семейный архив Лебцельтерн, хранящийся в ее замке La Morosière около Анжу»4. Там Кологривов обнаружил воспоминания Зинаиды Ивановны Лебцельтерн, письма к ней ее родителей - графа и графини Лаваль, ее сестер – княгини Е. Трубецкой и графини С. Борх, князя С. Трубецкого, а также переписку Екатерины Ивановны с Елизаветой Петровной Нарышкиной. Также, согласно предисловию к журналу, автор получил ценные документы и сведения от находившихся в эмиграции правнуков Е.И. Трубецкой - А.В. Давыдова, С.С. Свербеева и кн. Н.Д. Кропоткина5.

На базе архивных материалов была написана монография о Екатерине Ивановне, объемом около четырехсот страниц. К сожалению, до нашего времени дошла лишь краткая журнальная публикация обширного и серьезного исторического труда. Автор второй книги об Е.И. Трубецкой Макс Эйльбронн (1902-1998), человек с яркой судьбой, его литературно-переводческая деятельность - закономерное следствие его незаурядности. Перед нами человек с исключительно насыщенной, драматической биографией, участник (и, более того, активный лидер) французского Сопротивления в 1940-х гг., прошедший концлагеря, впоследствии, с 1945 по 1971 г., занимавший пост президента сети универмагов «Галери Лафайет», а также писатель и переводчик.

Биографическими событиями из его жизни насыщена одна из его книг - «Галери Лафайет, Бухенвальд, Галери Лафайет», написанная в соавторстве с Жаком Варэном и изданная в 1989 г. в Париже. Из нашей переписки с графиней Беатрис де Тредерн (потомицей графини Зинаиды Лебцельтерн в пятом поколении) об архивах семьи Лебцельтерн удалось обнаружить интересные факты о М. Эйльбронне: «Позднее архивы оставались в парижском доме Левис-Мирепуа-Робек.

Примерно в 1976 году Макс Эйльбронн позвонил княгине де Робек из советского посольства и справлялся о них. Он хотел на них взглянуть… Так что моя мать и Клод де Винераль были в доме Робек каждый раз, когда он был у них. Неизвестно, много ли они о нем знали… Тогда люди вообще были неразговорчивы… Помню, что он устроил визит в посольство, что само по себе было привилегией, и взял нас на просмотр советского черно-белого фильма... русского. Я не слишком много помню… Однажды он позвонил, сказав, что у него готова книга (что было сюрпризом) и что он посвятил ее моим родителям»6.

Нужно заметить, что, судя по тематике работ Эйльбронна, Россия никогда не была чужда исследователю. Он переводил таких авторов, как В. Пикуль, Л. Кутаков, В. Бережков и др. В ходе этого лингвистически-культурного взаимодействия было, очевидно, сложно обойти и такую тему нашего исторического наследия, как декабризм, к которой во времена СССР было особое отношение. Книга о Е.И. Трубецкой в его адаптации - не единичный случай. М. Эйльбронн перевел также с русского языка на французский воспоминания Полины Анненковой (Souvenirs de Pauline Annenkova: une Française dans les bagnes sibériennes), которые были изданы в 1977 г. в Париже.

М. Эйльбронн имел достаточно тесные связи с представителями культуры СССР. Он в первую очередь благодарил профессора, искусствоведа И.С. Зильберштейна - в частности, за его посредничество в организации работы М. Эйльбронна в Славянской библиотеке Парижа, руководство которой устроило ему наилучший прием. Во время визита исследователя в наш город иркутский писатель Марк Сергеев помог г-ну Эйльбронну побывать в местах, связанных с проживанием декабристов. Немалую помощь оказали автору полномочный посол СССР во Франции С.В. Червоненко и советник по культуре в посольстве СССР в Париже.

Ввиду столь интенсивного информационного обмена между культурными деятелями двух стран довольно логично обнаружить немалое влияние советских исследователей на формирование образа Е.И. Трубецкой в представлении г-на Эйльбронна. В процессе настоящего исследования мы надеялись найти и обратное влияние: то, как французский исследователь, опираясь на изученные им материалы, представлял себе знаменитую декабристку.

Уместно представить читателю структуру книги М. Эйльбронна, основой для которой послужил очерк И.Н. Кологривова. Свою работу М. Эйльбронн условно делит на пять частей: – о предках княгини и князя Трубецких; - об их жизни до 14 декабря 1825 г.; - о дне восстания 14 декабря и о последующей ночи; - о жизни перед ссылкой; - о каторге, жизни на принудительном поселении и о смерти княгини и князя (в 1854 и 1860 гг. соответственно).

Четыре первые части представлены в форме исторического повествования, документально подтвержденного различными источниками. А пятая часть почти полностью основана на написанных во время сибирской ссылки письмах Е.И. Трубецкой сестре З.И. Лебцельтерн. По словам г-на Эйльбронна, первые четыре его части были переведены полностью и почти буквально. Пятая же часть содержит множество купюр, так как, несмотря на то, что письма Е.И. Трубецкой представляют собой большой интерес в историкобытовом плане и полны драматических акцентов, зачастую в них упоминаются одни и те же темы.

Публикация М. Эйльбронна отличается от очерка И.Н. Кологривова наличием четырех приложений, помещенных в конце книги. Первое приложение - «Документ, адресованный коменданту Нерчинских рудников генералу Лепарскому», в котором княгиня Трубецкая подписалась под всеми условиями ее пребывания рядом с мужем8. Второе приложение - два донесения австрийского посланника в Санкт-Петербурге графа Лебцельтерна австрийскому канцлеру князю Меттерниху от 6 января 1826 г.9

Третье приложение - Воспоминания Зинаиды Лебцельтерн о своей сестре Екатерине Ивановне Трубецкой. И наконец, четвертое приложение - историческая заметка об Алексеевском равелине Петропавловской крепости в Петербурге. Только два первых документа имеют указание на место хранения - частные архивы.

Последняя заметка - без указания авторства и, скорее всего, взята из путеводителей советского времени. Она содержит сведения о знаменитых узниках XIX века от С.П. Трубецкого до А.И. Ульянова. Кроме того, Эйльбронн, в отличие от И.Н. Кологривова, проиллюстрировал свою книгу. По словам госпожи Беатрис де Тредерн, большая часть иллюстраций была предоставлена исследователю российской стороной. Только несколько из них являются результатами визитов М. Эйльбронна в дом княгини де Робек. Среди них: два редких портрета Екатерины Ивановны10, портрет Л. Лебцельтерна и фото документов из архивов княгини де Робек.

В ходе работы выявлено и другое отличие - большая разница в стилистически-информативном плане, приобретенная французским текстом в результате адаптации и множества произведенных М. Эйльбронном сокращений. К примеру, когда И.Н. Кологривов рассказывает о декабристке, цитируя ее переписку, он сохраняет множество бытовых деталей и подробностей. От этого автора читатель узнает забавные истории о детях Трубецких, их взрослении и ощущает неустанную заботу о них Екатерины Ивановны.

Само авторское описание представляется более подробным и в буквальном смысле теплым, душевным; Иван Николаевич проникается письмами, сопровождая их своими теплыми пояснениями и как бы связывая собственными умозаключениями один отрывок с другим. Напротив, у М. Эйльбронна при адаптации текста непереводимые имена Китушка, Лизанька часто меняются на упрощенное «дети» или нейтральные полные имена.

Кроме того, нельзя не отметить и то, что, будучи лицом, непосредственно связанным с церковью, Кологривов позволяет читателю во всех подробностях ознакомиться со свидетельствами пылкой веры Е.И. Трубецкой. М. Эйльбронн упоминает об этом редко, вырезая большую часть религиозных откровений декабристки и оставляя только наиболее важную фактологическую информацию, вследствие чего текст звучит гораздо суше. Сложно сказать, социальный это заказ или личная инициатива автора, но очевидно, что при таком переводе теряется значительная часть колорита писем Екатерины Ивановны.

Вследствие этого оригинальный русскоязычный текст выигрывает во многих отношениях. Образ Екатерины Ивановны, воссозданный в описании И.Н. Кологривова, представляется гораздо ярче и детальней, чем во французской адаптации, эмоционально выхолощенной и лишенной бытовой детализации. Поэтому с большой долей вероятности можно говорить, что, несмотря на знакомство М. Эйльбронна с документами и частными архивами, о которых упоминается в предисловии, по сути, его книга «Княгиня Екатерина Ивановна Трубецкая (1800-1854)» содержит малое количество фактов, могущих добавить новые штрихи к образу Екатерины Ивановны, созданному Кологривовым, за исключением, пожалуй, «Воспоминаний графини Лебцельтерн…». Но этот документ был опубликован в СССР на русском языке двумя годами раньше11.

Книга является переводом очерка И.Н. Кологривова, и переводом усеченным, много потерявшим в описательно-информативном плане и вследствие этого - вторичным по отношению к русскоязычному оригиналу. Следовательно, на настоящий момент очерк И.Н. Кологривова, даже в сокращенной журнальной версии, является ведущим и наиболее ценным источником знаний об Екатерине Ивановне Трубецкой. Макс Эйльбронн в данной теме выступил скорее в качестве переводчика, нежели исследователя, и обнародовал факты, до той поры неизвестные читателям Франции, но давно знакомые российскому читателю.

Примечания

1 Кологривов И.Н. Княгиня Екатерина Ивановна Трубецкая // Современные записки. Париж, 1936. Кн. 60. С. 204-249; Кн. 61. С. 231-279; Кн. 62. С. 247-283.

2 Heilbronn M. La Princesse Catherine Ivanovna Troubetskoï; 1800-1854; [textes choisis], traductions du russe et adaptations de Max Heilbronn / M. Heilbronn. Paris: Les Éditeurs français réunis, 1977.

3 Юдин А.В. Иван Николаевич Кологривов. [Электронный ресурс] / Юдин А.В. // Словарь: Русские в Италии.

4 Кологривов И.Н. Княгиня Екатерина Ивановна Трубецкая… Кн. 60. С. 205. В настоящее время фамильный замок Ля Морозьер продан, весь семейный архив передан потомками на постоянное хранение в Национальный архив Франции. Внучатая племянница княгини де Робек Мари-Анес де Саллаберри-Андрие опубликовала около 700 писем из этого архива в своей книге «Пятьдесят лет семейной переписки. 1820-1870. Санкт-Петербург. Неаполь. Иркутск. Париж». Париж, 2014. 509 с. Презентация этой книги состоялась в Иркутском музее декабристов 3 июня 2014 г. (Примеч. ред.)

5 Там же.

6 На титульном листе книги имеется надпись, сделанная рукой М. Эйльбронна: «A Madame Louis OLIVIER, arrière petite-nièce de l’héroïne de ce livre (C. Troubetskoï) et arrière petite-fille de sa principale protagoniste (Z. Lebzeltern), avec les plus respectueux hommages du traducteur, adaptateur, ainsi que ses meilleurs souvenirs à Monsieur Louis OLIVIER. Max Heilbronn. 19-VI-1977» (Госпоже Луи Оливье, внучатой племяннице героини этой книги (К. Трубецкая) и последней внучке главной героини (З. Лебцельтерн), с величайшей признательностью от переводчика и автора переработки текста, а также с наилучшими воспоминаниями о господине Луи Оливье. Макс Эйльбронн. 19 июня 1977 года. - Н.З.). Электронный архив автора: Beatrice de Tredern <beatrice.de-tredern@wanadoo.fr>. Личная переписка (август-октябрь 2013 г.).

7 Heilbronn M. La Princesse Catherine Ivanovna Troubetskoï… P. 14.

8 Heilbronn M. La Princesse Catherine Ivanovna Troubetskoï. P. 149-152. Приложение I (Annexe I). Документ датирован февралем 1827 г. М. Эйльбронн указывает на место хранения и графические особенности документа: «Источник - частные архивы. Копия с оригинала выполнена, вероятнее всего, рукой мадемуазель де Стюппер, гувернантки Марии Борх (в замужестве княгини Голицыной, племянницы княгини Трубецкой)».

9 Там же. P. 149-152. Приложение II (Annexe II). М. Эйльбронн указывает: «Источник - частные архивы. Черновики докладов с правкой, все рукой графа Лебцельтерна».

10 Портрет Е.И. Лаваль. Художник С. Моудет. Париж, 1820. Холст, масло; дагерротипный портрет Е.И. Трубецкой. Иркутск, 1845 (Heilbronn M. La Princesse Catherine Ivanovna Troubetskoï… P. 30, 138).

11 Лебцельтерн З.И. Екатерина Трубецкая / публ., предисловие, прим. и перевод В.П. Павловой, А.Л. Вайнштейн // Звезда. 1975. № 12. С. 179-194.

Share232016-12-26 16:31:50

[img2]aHR0cHM6Ly9zdW45LTM3LnVzZXJhcGkuY29tL2ltcGcvTHg1TWRXZkZER1VIcnRyUEpwRFp3Z3JXWG5GODZmN2ZvX1paMVEvU3huY3NRbEFqaDAuanBnP3NpemU9MTEzN3gxNTAwJnF1YWxpdHk9OTYmcHJveHk9MSZzaWduPThlOWRlYTUyZmRmMzc2YjZmYThiMjdhZGY4NzBiZDM5JnR5cGU9YWxidW0[/img2]

Неизвестный художник. Портрет княгини Екатерины Ивановны Трубецкой (1800-1854), рожденной графини Лаваль. С миниатюры Н.А. Бестужева конца 1820-х. Бумага, фототипия. 19,6 х 14,5 см. Государственный исторический музей. Поступление: в 1944 г. из Государственного музея Революции СССР.

Share242017-02-24 15:55:32

Сибирский альбом кн. Е.И. Трубецкой (история одной реликвии)

И.В. Пашко

В 1839 г., после 13 лет каторги, декабриста С.П. Трубецкого с семьей отправили на поселение в село Оёк в 36 верстах от Иркутска. «Накануне отъезда из Петровского Завода, с последней почтой» кн. Е.И. Трубецкая отослала в Неаполь сестре гр. З.И. Лебцельтерн свой сибирский альбом, сделанный руками друзей по изгнанию - декабристов, наглядную повесть каторжных лет своей жизни. Почти столетие о судьбе альбома ничего известно не было.

Вернуться реликвии из небытия помог случай. В конце двадцатых годов минувшего века живший в числе прочих русских изгнанников-эмигрантов во Франции православный священник, отец Иван Николаевич Кологривов, работая в Русско-славянской библиотеке на улице Севр в Париже, «обнаружил в ее архиве связку пожелтевших от времени писем. Ближайшее их рассмотрение выяснило всю ценность находки. В пачке оказались в большом количестве (63) письма княгини Е.И. Трубецкой». Эта счастливая находка послужила о. И.Н. Кологривову отправной точкой для дальнейших поисков и новых замечательных открытий.

И.Н. Кологривов начал изыскания в русских и французских кругах, имеющих родственные связи с кн. Е.И. Трубецкой. Поиски принесли успех. Так, например, кн. Робек графиня де Левис Мирепуа, правнучка гр. З.И. Лебцельтерн, предоставила исследователю семейный архив Лебцельтернов, другие ценные документы и сведения Кологривов получил от живущих в эмиграции правнуков Е.И. Трубецкой - А.В. Давыдова, С.С. Свербеева и кн. Н.Д. Кропоткина, а «графиня д’ Антенез предоставила в его распоряжение сибирский альбом княгини Е.И.». Итогом огромной и кропотливой работы стал серьезный научный труд.

И.Н. Кологривов принес в редакцию «Современных записок» монографию о кн. Е.И. Трубецкой, которая, по свидетельству редактора журнала, была «обширная (около 400 стр.)». К огромному сожалению, этот капитальный труд, итог многих усилий, погиб в огне Второй мировой войны, во время фашистской оккупации Франции. Таким образом, до нас дошла только журнальная версия монографии И.Н. Кологривова о Е.И. Трубецкой, но даже эта, очевидно сильно урезанная, публикация и по сей день является наиболее полным и достоверным собранием сведений о жизни и подвиге первой декабристки.

К работе И.Н. Кологривова обращались и обращаются, так или иначе, все исследователи, которых интересует судьба кн. Трубецкой. Одним из них был в 70-е гг. XX в. французский писатель, публицист Макс Эльбронн, посетивший Россию и живо заинтересовавшийся историей декабристов и декабристок. В Москве г-н Эльбронн познакомился с искусствоведом, ведущим декабристоведом своего времени Ильей Самойловичем Зильберштейном, а его проводником по декабристскому Иркутску стал известный сибирский поэт Марк Давидович Сергеев, сумевший своим творчеством сделать историю дворян-изгнанников известной далеко за пределами Сибири.

В 1977 г. Марк Сергеев получил в Иркутске посылку из Парижа с книгой Макса Эльбронна «Княгиня Трубецкая», переведенной автором на русский язык. Г-н Эльбронн сообщал в предисловии к своей книге, что «в основу ее положено сочинение И.Н. Кологривова, опубликованное во Франции в 1936 году в неполном виде». Осенью 1977 г., находясь в Париже с группой соотечественников - поэтов и писателей, Марк Сергеев отыскал в русском отделе Национальной библиотеки Франции на улице Ришелье три номера журнала «Современные записки» за 1936 г. с публикацией И.Н. Кологривова о Е.И. Трубецкой и сделал ксерокопию издания.

Позже Марк Давидович передал ксерокопию «Современных записок» сотруднику отдела «Музей декабристов» Иркутского областного краеведческого музея Евгению Александровичу Ячменеву.

Осенью 2001 г. в ту пору уже директор Иркутского музея декабристов Е.А. Ячменев, в свою очередь, отправился во Францию, где в Париже ему удалось познакомиться с праправнуком гр. З.И. Лебцельтерн гр. Клодом де Виньералем. В беседе с г-ном де Виньералем Ячменев выяснил, что в этом парижском доме хранится бесценная декабристская реликвия - сибирский альбом кн. Е.И. Трубецкой. В качестве семейной реликвии альбом достался де Виньералям от бабушки - графини де Виньераль, той самой, которая познакомила с реликвией И.Н. Кологривова.

Вот что пишет в газете «Аргументы и факты» в июле 2005 г. Е.А. Ячменев:

«За 65 лет до меня этот альбом видел только один русский исследователь - биограф княгини Екатерины Ивановны Трубецкой - священник отец И.Н. Кологривов. В 1936 году он опубликовал два вида Читы и два вида Петровского Завода из этого альбома в своем очерке о княгине Трубецкой, изданном в парижском журнале «Современные записки». Остальные виды до недавнего времени в России были неизвестны».

Альбом состоит из листов размером 37 х 26,5 см. Число листов ни Кологривов, ни Ячменев не упоминают, но, учитывая количество изображений, лист с письмом княгини и два чистых листа, переданных в дар музею, листов было не менее шестнадцати. Кроме того, в своей публикации Е.А. Ячменев упоминает о «не заполненных в спешке листах».

«Альбом заключен в красивый тисненый кожаный переплет с кованой застежкой... Искусствовед Илья Зильберштейн в свое время предположил, что этот переплет выполнен декабристом Дмитрием Иринарховичем Завалишиным, а застежку сделал декабрист Антон Петрович Арбузов», - отмечает Е.А. Ячменев. И.Н. Кологривов же в описании альбома отмечает: «На альбоме кожаный переплет, сделанный либо А.И. Борисовым, либо Д.И. Завалишиным, с кованой застежкой работы, быть может, А.П. Арбузова, бывшего отличным слесарем».

На первой странице обложки в технике тиснения по коже изображен Читинский острог, на последней - дом Александры Григорьевны Муравьевой в Петровском Заводе. В определении авторства создателя обложки альбома приходится, прежде всего, полагаться на авторитет И.С. Зильберштейна. Независимо от того, кто исполнил кожаный переплет, необходимо обратить внимание на то, что изображение Читинского острога на первой странице обложки графически совпадает с акварельным рисунком Н.А. Бестужева «Ворота Читинского острога», созданным декабристом в 1829-1830 гг. и подаренным кн. М.Н. Волконской. Эта акварель, хранящаяся теперь в музее- квартире Н.А. Некрасова в С.-Петербурге, опубликована в монографии И.С. Зильберштейна.

На первом листе альбома, как бы предваряющее и поясняющее его содержание, содержится письмо, написанное по-французски рукою самой кн. Трубецкой, по свидетельству И.Н. Кологривова - «золотой ключ к тайникам ее лучезарной души». Имеет смысл привести это адресованное сестре письмо полностью:

«Дорогая Зинаида.

Вот альбом, который, я думаю, будет тебе интересен. Он содержит различные воспоминания о первой части нашей жизни в изгнании. Если ты найдешь работу плохо исполненной, то я прошу твоего снисхождения. Виды, цветы, все, вплоть до переплета, работа наших товарищей по изгнанью. Рисунки на переплете представляют один - большую тюрьму в Чите, другой дом Александрины здесь, в Петровском.

Что касается до рисунков, то я всюду дала пояснения. Не нужно, дорогой друг, чтобы эти разные виды навели бы на тебя грустное настроение. Рассматривая их, скажи себе, что, если места видели тяжелые минуты, проведенные нами, они также были свидетелями минут удовлетворения. Мы завтра покидаем Петровский, памятуя о всех милостях, ниспосланных нам Господом за эти тринадцать лет, с чувством благодарности к Его божественному милосердию и с утешительной мыслью, что, где бы мы ни находились, пока мы будем уповать на Него, Он также будет с нами, чтобы нас защитить и утешить.

Я написала эти строки с полной откровенностью, ибо я знаю, что не бросишь эту книгу без нужды на столе и не будешь всем ее показывать. Она может представить интерес только для небольшого числа тех людей, которые меня действительно любят. - Петровский, 28-го июля 1839 г.».

Остальные тринадцать листов (исключая чистые) содержат пять видов Читы, три вида Петровского Завода и пять акварельных рисунков с изображением лесных и полевых цветов. Авторство последних пяти изображений, с большой долей вероятности, принадлежит декабристу П.И. Борисову, сибирское творчество которого достаточно хорошо изучено. Так считал и И.С. Зильберштейн, написавший в своей монографии: «Судя по краткому описанию, в альбоме Е.И. Трубецкой имелось пять акварелей, также не подписанных, на которых были изображены полевые цветы Сибири. Имя автора этих акварелей можно назвать безошибочно: то был П.И. Борисов, еще в молодые годы изучавший флору и фауну. Он любил рисовать цветы, растения, птиц, бабочек. На каторге любитель-натуралист стал и художником- акварелистом».

Точно определить авторов изображений Читы и Петровска довольно трудно. Известно, что многие декабристы в той или иной мере владели навыками изобразительного искусства и пробовали применить свои умения в сибирском изгнании. Как отмечает И.С. Зильберштейн: «Среди заключенных Читинского острога было несколько человек, которые умели рисовать». Это Н.А. Бестужев, П.И. Борисов, Н.П. Репин, В.П. Ивашев, И.В. Киреев, А.В. Поджио, П.И. Фаленберг, И.А. Анненков, А.П. Юшневский, М.С. Лунин, М.А. Назимов, Я.М. Андреевич, А.И. Якубович.

Наиболее изучено творчество декабриста-художника Николая Александровича Бестужева, которому посвящена фундаментальная монография И.С. Зильберштейна, первое издание которой увидело свет еще в 1956 году. Однако даже этот капитальный труд не дает однозначного ответа на вопрос определения авторства некоторой части дошедшего до нас изобразительного наследия декабристов. Четыре главы своей монографии И.С. Зильберштейн посвящает той части художественного наследия Н.А. Бестужева, в которой художник-декабрист запечатлел виды Читы и Петровского Завода. Он приводит слова брата Николая Александровича, Михаила, о том, что «его лучшими и любимейшими из работ были виды Читы и Петровска».

Определенный вклад в выяснение авторства некоторых декабристских пейзажей на примере изучения сибирского альбома кн. Е.И. Трубецкой пытался внести Е.А. Ячменев. Так или иначе, авторство четырех работ из восьми Е.А. Ячменев, хоть и со знаком вопроса, определяет как работы Н.А. Бестужева. И.Н. Кологривов же в 1936 г. писал, что альбом Трубецкой «содержит 5 видов Читы и 3 вида Петровского Завода, вероятно, работы Н.П. Репина и И.В. Киреева и 5 акварельных рисунков флоры Сибири, по семейному преданию принадлежавших кисти самой княгини». Эта цитата позволяет полагать, что потомки Трубецкой, предоставившие в распоряжение И.Н. Кологривова ее сибирский альбом и даже позволившие частично опубликовать несколько изображений из него, не смогли, судя по всему, дать исследователю сведений об их авторах.

Ксерокопия очерка И.Н. Кологривова о Е.И. Трубецкой из парижских «Современных записок» 1936 г., которой располагает Иркутский музей декабристов, к сожалению, не содержит иллюстраций, очевидно, они просто не были скопированы, в отличие от текста. Тем не менее ксерокопия содержит четыре сноски: «См. гравюру на отдельном листе». Анализ текста позволяет определить характер изображений, которые иллюстрировали публикацию И.Н. Кологривова. Это два вида Читы и два вида Петровского Завода. А именно:

1. Двор Читинского острога с гуляющими по нему арестантами.

2. «Дамская улица» в Чите.

3. «Дамская улица» в Петровском Заводе.

4. Церковь в Петровском Заводе с могилой А.Г. Муравьевой.

Из вышеизложенного можно сделать вывод о том, что только упомянутые четыре изображения были в какой-то мере известны интересующейся публике.

Возможно, И.Н. Кологривов в своей публикации указал имена авторов изображений, выбранных им в качестве иллюстраций, непосредственно под самими изображениями, т. е. на отдельных листах, но проверить это пока не представляется возможным.

Относительно сибирского альбома Трубецкой И.С. Зильберштейн пишет: «Убежден, что пять видов Читы, включенных в этот альбом, были исполнены Бестужевым» и далее: «Его кисти принадлежат и три вида Петровского завода в том же альбоме». Необходимо заметить, что авторство изображений из сибирского альбома Трубецкой И.С. Зильберштейн определил путем анализа тех изображений Н.А. Бестужева, которыми на тот момент располагал, т.е. еще до обнаружения самого альбома в Париже, поэтому окончательный ответ на вопрос об авторстве создателей альбома Трубецкой остался открытым.

По свидетельству Е.А. Ячменева, на момент его знакомства с реликвией альбом был в разобранном виде, поэтому последовательность изображений установить не представляется возможным. Кроме того, листы с акварелями П.И. Борисова были помещены в рамы под стекло, через которое затем делались ксерокопии, отчего качество копий с изображением цветов ниже.

Весьма условно можно предположить, что читинские виды предшествовали петровским, поэтому нам будет удобно придерживаться такого хронологического подхода в рассмотрении альбома. Так, на одной из читинских страниц альбома изображена так называемая Главная улица в Чите. По атрибуции Е.А. Ячменева, автором, правда со знаком вопроса, указан Н.А. Бестужев, акварель датирована 1829-1830 гг. В нижней части листа под изображением подписи по-французски, сделанные, возможно, рукою Е.И. Трубецкой: «Вид Читы. 1. Дом, занимаемый Александриной и Лизой Нарышкиной. 2. Мой дом, где я жила год. 3. Дом коменданта. 4. Гауптвахта».

Многие работы Н.А. Бестужева являются вариациями одних и тех же видов, доступных взгляду художника-изгнанника. «В трех вариантах известен акварельный вид, на котором Бестужев изобразил «Главную улицу» в Чите». Первое, раннее изображение, которое принадлежало А.Е. Розену, сохранилось лишь в виде черно-белой фотокопии и в монографии И.С. Зильберштейна не опубликовано. Автором второго изображения «Главной улицы», принадлежавшего кн. М.Н. Волконской и представленного в монографии, по мнению автора, без каких-либо сомнений, является Н.А. Бестужев. Для него характерен высокий уровень художественного исполнения. Эта акварель хранится ныне в Отделе рукописей Российской государственной библиотеки в Москве.

Наиболее любопытно, по мнению И.С. Зильберштейна, третье из сохранившихся изображений читинской улицы, хранящееся сейчас в Институте русской литературы в Санкт-Петербурге. Уровень владения акварельной техникой, с которым исполнена работа, позволил И.С. Зильберштейну предположить, что эта акварель - копия, выполненная «по-видимому, старшей дочерью Трубецких, А.С. Ребиндер, имевшей склонность к рисованию». «К кому поступила подлинная акварель с изображением вида «Главной улицы в Чите», подаренная Бестужевым Трубецким, и где она находится ныне, неизвестно», - заключает исследователь.

Сравнительный анализ изображения Главной улицы Читы, хранящегося в Петербурге, с изображением из парижского альбома, особенно в плане композиционного сходства, позволяет предположить, что работа из Института русской литературы - это копия, сделанная дочерью Трубецких Александрой с оригинальной акварели Николая Бестужева, который подарил ее Трубецким. Именно эта акварель была помещена в сибирский альбом княгини, хранящийся ныне в семье де Виньералей в Париже.

На следующем листе изображено место в Чите, где декабристы были задействованы на работах, - Чертова могила. Так узники называли овраг на краю селения. Под изображением подпись по-французски: «Вид Читы, место, прозванное (далее по-русски) Чертова Могила». Атрибуция и датировка Е.А. Ячменева: художник И.В. Киреев (?), 1830-е гг.

И.С. Зильберштейн упоминает о нескольких вариантах изображения Чертовой могилы, созданных Н.А. Бестужевым. Кроме того, он отмечает, что один из сохранившихся вариантов - это «миниатюрная перерисовка, сделанная И.В. Киреевым. Она принадлежала Михаилу Бестужеву и была наклеена на письмо, отправленное им из Сибири родным. В отличие от подлинника, хранившегося в Читинском музее, на том варианте, который был в руках у Киреева, вместо декабристов и конвойных изображены крестьянка с ребенком и крестьянин, пасущий скот».

На ксерокопии из Парижа тоже изображены крестьянка с ребенком и четверо крестьян, один из которых верхом на лошади. Можно предположить, что изображение из альбома Трубецкой - это прежде широко не известная работа Н.А. Бестужева, с которой и снимал в свое время копию И.В. Киреев. Искусствовед М.Ю. Барановская пишет о И.В. Кирееве следующее:

«Его художественное наследие невелико: несколько зарисовок, в которых пейзаж играет главную роль, а быт отходит как бы на второй план. Тогда была мода украшать почтовую бумагу литографированными видами, и по просьбе М. Бестужева Киреев сделал для него двенадцать маленьких копий, которые послужили ему фронтисписами для писем к родным». Автор статьи не уточняет, копии каких именно работ делал И.В. Киреев, но логично предположить, что это были копии работ брата автора писем, т. е. Н.А. Бестужева.

То же, но с меньшей долей подтверждения, можно предположить и в отношении изображения на другом листе альбома княгини: «Вид со двора на Читинский острог». Художник И.В. Киреев (?), 1829-1830 гг. (по определению Е.А. Ячменева). Под изображением подпись по-французски:

«Вид Читы. Сад во дворе большой тюрьмы». Это изображение могло быть исполнено И.В. Киреевым с утраченного бестужевского оригинала. Но поскольку качество этого рисунка ниже уровня мастерства Н.А. Бестужева, можно также предположить, что данная работа относится к тем, которые И.С. Зильберштейн назвал «авторскими повторениями, упрощенными и сделанными наспех». «Ведь в той же упрощенной манере Николаем Бестужевым были исполнены повторения и некоторых читинских видов, например «Вид комендантского сада в Чите» и «Берег Ингоды в Чите».

Приведенная выше цитата из монографии И.С. Зильберштейна позволяет рассматривать в том же ключе изображение и на пятом альбомном листе: «Берег реки Ингоды в Чите», предположительно, работы Н.А. Бестужева 1830-х гг. Подписи под изображением по-французски: «Вид Читы. 1. Сад коменданта. 2. Казачья слобода». На этом рисунке под изображениями сада и группы домов стоят цифры 1 и 2 соответственно.

В исследовании И.С. Зильберштейна есть подробное описание акварели художника-декабриста, посвященной этому сюжету: «Акварель Бестужева, изображающая место купания декабристов, является одним из его наиболее интересных пейзажных произведений читинской поры. Наряду с правдивой передачей совсем неказистой, но глубоко поэтичной в своей простоте местности художнику удалось показать приближение осени.

Справа на акварели изображен песчаный обрыв, чуть поросший кустарником, слева внизу - заливной луг и сад, обнесенный частоколом. Вдали - постройки, за ними горы, покрытые лесом. У подножия обрыва женщина с бадейками на коромысле. Выразительно передана желтеющая листва предосеннего пейзажа, хорошо написана растительность, разные оттенки коричневой краски использованы для изображения склона».

О судьбе акварели И.С. Зильберштейн пишет следующее: «В числе тех акварелей с видами Читы и ее окрестностей, которые принадлежали Розену и в недавние годы находились в музее г. Изюма, имелось и превосходное авторское повторение того же сюжета. На нижнем поле акварели было каллиграфически выведено по-французски: «Чита. Предместье Култук, с западной стороны». Судьба этой акварели, так же, как и остальных трех бестужевских видов Читы, принадлежавших Розену, неизвестна».

Это описание утраченной бестужевской акварели удивительно точно соответствует композиции акварели на ту же тему на пятом листе сибирского альбома Е.И. Трубецкой, хранящегося в Париже. Авторство Н.А. Бестужева в данном случае наиболее вероятно.

Еще на одном альбомном виде Читы представлены река и деревянные строения по ее берегам. На первом плане - три крестьянина с косами. Под изображением подписи: «1. Дом штаб-лекаря. 2. Дом и сад коменданта». Е.А. Ячменев определил авторство Н.А. Бестужева, как и в других случаях, со знаком вопроса. В монографии И.С. Зильберштейна подобное изображение не приводится и схожий сюжет не упоминается. Этот факт несколько затрудняет атрибуцию работы. Вместе с тем анализ изображения позволяет убедиться в сходстве художественного почерка автора этого рисунка и предыдущего, что, в свою очередь, позволяет предполагать правильность определения автора работы как Н.А. Бестужева.

На первом листе с изображением Петровского Завода представлена Дамская улица. Подписи по-французски соответствуют нумерации на рисунке: «Вид Петровска. 1. Дом Александрины. 2. Наш. 3. Дом Анненковых. 4. Волконских. 5. Давыдовых. 6. Доменная печь. 7. Старая церковь». Предполагаемый, по определению Е.А. Ячменева, автор - Н.П. Репин. Автором подписей была указана Е.И. Трубецкая, но со знаком вопроса. Уточненный перевод подписей и анализ почерка, сделанные научным сотрудником Музея декабристов Л.Г. Гладовской, позволяют полагать, что подписи сделаны именно рукой княгини. В пользу этого предположения говорит, например, слово «наш», которым обозначен один из домов Е.И. Трубецкой в Петровском.

Определение авторства этой акварели весьма затруднительно. На сегодня известны три декабристских изображения Дамской улицы в Петровском Заводе. Первое - акварель работы Василия Петровича Ивашева. В настоящее время эта работа хранится в Государственном литературном музее в Москве. В 1988 г. она была опубликована в альбоме «Декабристы и Сибирь» без указания даты ее создания.

Второе изображение Дамской улицы - рисунок Николая Петровича Репина, опубликованный в том же издании и датированный 1830-1831 гг. Место хранения - Всероссийский музей Пушкина в Петербурге. Третье изображение - это, очевидно, не публиковавшаяся ранее работа из парижского альбома кн. Е.И. Трубецкой. Сравнительный анализ трех этих изображений одного сюжета позволяет сделать вывод, что при фактически полном композиционном сходстве эти акварели значительно различаются по уровню художественного исполнения.

Менее совершенным в этом плане представляется рисунок Н.П. Репина, более искусно исполненными - работа В.П. Ивашева и рисунок из сибирского альбома Е.И. Трубецкой, приписываемый Н.П. Репину. Возвращаясь к сравнению трех вышеупомянутых изображений, необходимо отметить, что художественный почерк одного из них, а именно В.П. Ивашева, заметно отличен от других. Два же изображения, условно Н.П. Репина, имеют общие черты. Именно этот факт, то есть сходство почерка опубликованной ранее работы, изображающей Дамскую улицу в Петровском Заводе, и рисунка на ту же тему из парижского альбома, как нам кажется, позволил Е.А. Ячменеву предположить, что автором обоих изображений является Н.П. Репин.

К сожалению, нам не удалось найти публикаций, которые бы позволили составить определенное мнение об уровне таланта и мастерства В.П. Ивашева - художника. И.С. Зильберштейн отмечает: «Ивашева и Бестужева связывала общность художественных интересов. Ивашев любил живопись, сам рисовал. Как сообщает Михаил Бестужев, родители Ивашева, отправляя ему посылки, вместе со всякими домашними вещами иногда посылали «редкие рисунки и виды»; так, однажды к Ивашеву «был приглашен брат Николай, чтоб полюбоваться живописью». Повторимся, что рисунок с изображением Дамской улицы в Петровском работы В.П. Ивашева отличается определенным мастерством и самобытностью.

О ранее известном рисунке с тем же видом работы Н.П. Репина это сказать трудно. Об уровне художнического мастерства Н.П. Репина и о приписывании ему некоторых работ Н.А. Бестужева И.С. Зильберштейн отзывается довольно резко: «...судя по тем подлинным работам Н.П. Репина, которые дошли до нас, это был столь плохой пейзажист, с такой примитивной дилетантской манерой письма, что приписать ему пейзажи Николая Бестужева, отличающиеся отчетливым живописным почерком, можно было разве лишь по причине старческой забывчивости и полного неумения разбираться в произведениях изобразительного искусства».

В сравнении с видом Дамской улицы из альбома Трубецкой, рисунок, опубликованный Зильберштейном, представляется копией с оригинала, сделанного рукою более искусного мастера. Именно таким оригиналом в данном случае могла быть работа из альбома первой декабристки, поэтому возможно предположить, что автором его является Н.А. Бестужев. Когда-то, еще в начале своей деятельности на поприще художника-акварелиста, в Читинском остроге, Бестужев начинал свой путь художника с копирования акварелей признанного мастера своего времени П.Ф. Соколова, привезенных в Сибирь женами декабристов. Сохранившиеся свидетельства тому брата художника декабриста М.А. Бестужева приводит И.С. Зильберштейн:

«Переход на акварель в больших размерах штрихами и крупными тонами - у него дело плохо ладилось, пока не получены были портреты работы нашего знаменитого портретиста Соколова. Брат был поражен его смелостью и бойкостью его кисти и, приняв его за образец, всю остальную, без сомнения самую большую, часть своей коллекции и множество портретов вне этой коллекции с наших дам, товарищей и многих знакомых, уже рисовал этою методою».

В годы пребывания Бестужева в Петровске опыт и мастерство художника- декабриста значительно выросли. Вот что пишет по поводу одного из бестужевских пейзажей Петровска И.С. Зильберштейн: «Следует отметить возросшее мастерство художника. Произведение это, несомненно, значительно сильнее читинских видов. Бестужев смело строит пространство в глубину и умело намечает дали, он полностью овладел перспективой, рисунок его вполне точен, пропорции выдержаны. Хорошо передана воздушная среда, в пейзаже появилась прозрачность. Почти во всех деталях чувствуется уверенная рука мастера».

Из вышеприведенной цитаты можно сделать вывод, что в петровский период Николай Бестужев не только уже перестал быть учеником, но и вполне мог быть учителем, а его работы - образцом для подражания. По-видимому, до нас дошли далеко не все работы Н.А. Бестужева, посвященные Петровскому Заводу. «Посылая в 1870 году М.И. Семевскому уцелевшие пейзажные работы брата, Михаил Бестужев писал: «Из восьми видов Читы у него осталось три, из шести видов Петровского осталось только три - все он раз- дарил». Можно предположить, что одним из этих «раздаренных» видов был рисунок Дамской улицы, подаренный Трубецким, с которыми Бестужев был очень дружен все годы изгнания, а затем он оказался в альбоме княгини в Париже.

Известная же работа Н.П. Репина в таком случае могла быть копией, выполненной учеником, постигающим мастерство учителя.

Рассуждая об учителях и учениках, также необходимо упомянуть о детях декабристов, имеющих склонность к рисованию, а именно о сыне Давыдовых Василии и о дочери Трубецких Александре. В своей монографии И.С. Зильберштейн приводит цитату из письма А.И. Давыдовой к И.И. Пущину, в котором она пишет о сыне: «Вася большой охотник до рисования и много занимается; летом поедет в Петербург в Академию рисования, чтобы усовершенствоваться.». Судя по репродукциям работ сына декабриста и сохранившейся копии общего вида Петровского Завода, как отмечает И.С. Зильберштейн, В.В. Давыдов «действительно был неплохим живописцем».

Сохранилось множество сведений о любви к рисованию старшей дочери Трубецких Александры. И.С. Зильберштейн полагает, что известный портрет первой декабристки, выполненный Бестужевым, дошел до нас именно в копии, сделанной с оригинала художника рукою дочери Екатерины Ивановны Александры.

Александра Сергеевна могла делать и копии бестужевских пейзажей, о чем свидетельствует сохранившееся в архиве Бестужева письмо Александры Ребиндер к Е.А. Бестужевой, датированное 1854 г., в котором содержится просьба «одолжить ей ненадолго виды Читы и Петровского Завода, с которых ей хочется снять копию».

Очень интересным представляется альбомный лист с изображением дома Трубецких в Петровском Заводе. По определению Е.А. Ячменева, автором данного изображения является декабрист В.П. Ивашев, и датирована работа 1830-ми гг.

Как уже отмечалось, сведений об Ивашеве-художнике, позволяющих в достаточной мере судить об авторском художническом почерке декабриста, не много. Искусствовед М.Ю. Барановская в своей статье, посвященной художникам-декабристам, называет В.П. Ивашева «талантливым художником» и отмечает, что «он рисовал пейзажи бегло и лаконично. В его рисунках есть мастерство. До нас дошли его акварели, изображающие так называемую Дамскую улицу в Чите, свою камеру и камеры товарищей по Петровскому заводу».

Большая часть работ, представленных в альбоме Е.И. Трубецкой, имеет некое стилистическое единство, а изображение дома Трубецких в Петровском отличается оригинальным почерком. Кроме того, стиль автора, создавшего изображение дома Трубецких в Петровском, как нам кажется, имеет общие черты со стилем, в котором исполнено изображение Дамской улицы в том же Петровском Заводе, атрибутированное как работа В.П. Ивашева.

На последнем, с видом Петровского Завода, листе изображены церковь в Петровском и декабристские могилы. Авторство и датировка, по определению Е.А. Ячменева, - Н.А. Бестужев. 1830-е гг. В данном случае с определением автора работы трудно не согласиться. Широко известна работа Н.А. Бестужева с изображением петровской церкви и некрополя, опубликованным, в частности, в монографии И.С. Зильберштейна и в альбоме «Декабристы в изобразительном искусстве». Между акварелью, хранящейся ныне в отделе русской культуры Эрмитажа, и работой из сибирского альбома много общего - это, прежде всего, композиционное и стилевое единство.

Различие двух рисунков - в количестве изображенных на них могил: на опубликованной работе представлены три могилы, на рисунке из альбома Е.И. Трубецкой - пять. Две могилы, изображенные на последней работе, - декабриста Александра Семеновича Пестова, умершего в 1833 г., и сына Ивашевых Александра, скончавшегося в 1834 г., - позволяют определить дату ее написания периодом с 1834 по 1837 г. Изображения храма и декабристских могил на работе из сибирского альбома пронумерованы и соответственно подписаны снизу листа по-французски:

«Вид Петровска. 1. Старая церковь. 2. Могила Александрины и маленького Фонвизина. 3. Могила маленького Ивашева. 4. Могила Пестова, одного из осужденных, умершего в Петровском. 5. Могила дочери Анненковых». Подписи, как и на прежних листах, сделаны, скорее всего, рукою самой княгини как пояснения, предназначавшиеся для сестры Зинаиды, жившей в ту пору в далеком Неаполе.

Вышеприведенные соображения представляют собой очередную попытку атрибутирования изобразительных работ, составляющих сибирский альбом первой декабристки. Именно попытку, поскольку проблема атрибуции изобразительного наследия декабристов в целом существует давно.

Проблема эта имеет ряд факторов объективного характера. Так, например, многие сохранившиеся работы, даже Н.А. Бестужева, творчество которого является наиболее изученным, имеют спорную атрибуцию. Это связано, в частности, с тем, что, по свидетельству главного специалиста по данному вопросу И.С. Зильберштейна, попытка определения авторства некоторых сохранившихся и не имеющих подписи работ была предпринята только через 50 лет после их создания. Тогдашний владелец бестужевских акварелей М.И. Семевский через несколько лет после смерти М.А. Бестужева, прежде передавшего ему работы брата, почему-то решил уточнить их авторство и обратился за консультацией к А.Е. Розену, который, по мнению И.С. Зильберштейна, указал неверную атрибуцию ряда работ.

Кроме того, существует проблема атрибутирования сохранившегося изобразительного наследия других художников-декабристов, например Я.М. Андреевича, И.А. Анненкова, Д.И. Завалишина, В.П. Ивашева, И.В. Киреева, А.М. Муравьева, Н.П. Репина. Многие из упомянутых художников-любителей, по свидетельству исследователей художественного наследия декабристов, находились в своем творчестве под влиянием более профессионального товарища - Н.А. Бестужева, что, в свою очередь, могло привести к заимствованию его творческого почерка. Это влияние Бестужева на своих товарищей и их подражание ему затрудняют определение работ, сделанных рукою самого Н.А. Бестужева, и, соответственно, работ его товарищей.

Сложно заниматься атрибуцией декабристских работ, располагая цветными ксерокопиями изображений из сибирского альбома кн. Е.И. Трубецкой и черно-белыми репродукциями или только текстовым описанием работ художников-декабристов в научных публикациях, посвященных настоящей теме. Определить авторство той или иной работы весьма проблемно без возможности видеть непосредственно оригинал.

Работы декабристов-художников хранятся в настоящее время в Музее А.С. Пушкина (Москва), Институте русской литературы (С.-Петербург), Третьяковской галерее (Москва), Государственном Историческом музее (Москва), Государственном Эрмитаже (С.-Петербург), а также в частных коллекциях. Только знакомство с сохранившимися оригиналами декабристского искусства, их анализ в сравнении с работами из альбома Трубецкой позволят, быть может, закрыть проблему их атрибутирования. Эта работа еще впереди.

Share252017-02-24 16:48:50

О.А. Акулич

К вопросу об эпистолярном наследии княгини Е.И. Трубецкой

Самая известная из русских женщин XIX в., воспетая в поэмах Н.А. Некрасова, А. де Виньи, Ю. Словацкого, Екатерина Ивановна Трубецкая вошла в историю мировой культуры как идеал бескорыстной любви и самопожертвования. Ее подвигом восхищались современники, ее имя помнят и чтят потомки через полтора столетия после смерти. Личность княгини Трубецкой кажется доподлинно известной благодаря художественной литературе1 и мемуарам ее сестры Зинаиды Лебцельтерн, опубликованным в переводе на русский язык В.П. Павловой и А.Л. Вайнштейн2.

Но, как ни парадоксально, документальные свидетельства от первого лица - письма, в которых отражен богатый внутренний мир чувствующей и страдающей женщины, не становились до сих пор предметом специальных исследований. Еще в конце XIX в. ярославский краевед Л. Трефолев, предваряя первую публикацию писем Е.И. Трубецкой из архива архиепископа Нила (Исаковича), писал, ссылаясь на друга декабристов Н.А. Белоголового, о том, что жены декабристов еще не нашли до сих пор достойной оценки.

Трефолев отмечал: «...было бы странно в настоящее время ограничиваться относительно этих незабвенных русских женщин одною лишь поэтической оценкою их, как бы она ни была верна с исторической стороны. Возможно полное собрание их писем - вот что, по нашему мнению, всего нужнее в данном случае для характеристики тех героинь, которые вслед за своими мужьями устремились в сибирские трущобы»3.

Четыре письма Е.И. Трубецкой, обращенные к владыке Нилу и датированные 1839-1846 гг., стали первой и самой «обширной» публикацией эпистолярного наследия Е.И. Трубецкой на весь последующий ХХ в.4 Справедливости ради стоит отметить, что историком А.Д. Марголисом было введено в научный оборот еще одно письмо Е.И. Трубецкой, адресованное в 1830 г. А.Х. Бенкендорфу5. Вот и весь корпус опубликованных источников, на которых построено представление о выдающейся русской женщине XIX в.

Крупный специалист по истории семьи Трубецких, составитель двухтомника документов и эпистолярного наследия С.П. Трубецкого в серии «Полярная звезда» В.П. Павлова отмечала почти полное отсутствие в архивах писем Е.И. Трубецкой6. Так ли это - предстоит проверить. В целом ряде писем С.П. Трубецкого периода поселения автор указывает, что это приписки к письмам Екатерины Ивановны. Для выявления писем княгини можно будет использовать архивные данные, приведенные во втором томе «Полярной звезды», посвященном С.П. Трубецкому. В личном архиве, который В.П. Павлова передала на хранение в наш музей, отложились рабочие материалы по подготовке томов «Полярной звезды».

Здесь же хранятся тетради с краткими конспектами или выписками из двухсот писем Екатерины Ивановны, датированных 1825-1826 гг. Это самые ранние из известных нам писем Е.И. Трубецкой. Они были адресованы мужу в Петропавловскую крепость. Практически ежедневно, а иногда и дважды в день супруги писали друг другу. Причем все эти письма написаны по-русски.

Ответные письма С.П. Трубецкого вошли в первый том, выпущенный В.П. Павловой в 1983 г.7 Благодаря этим конспектам нам удалось создать специальный видеоролик, в котором профессиональные актеры воспроизводят текст двух писем, написанных супругами Трубецкими в январе 1826 г. Таким образом, впервые в экспозиции Дома-музея Трубецких появилось звучащее эпистолярное наследие, в основе которого диалог двух любящих сердец.

Сегодня известно, что письма княгини Трубецкой хранятся в архивах Москвы, Санкт-Петербурга, Иркутска, Ярославля и Парижа8. Эпистолярное наследие княгини Каташи, как называли ее близкие и друзья и как именуют ее сегодня ее потомки, поистине обширно. Во все годы каторжных работ мужа Е.И. Трубецкая от своего имени писала родным многих декабристов, лишенных права переписки. Впервые часть этих писем (81 письмо) была опубликована Т.Г. Любарской в 27-м томе «Полярной звезды», посвященном декабристу А.З. Муравьеву9. Несмотря на соавторство с безгласным декабристом, Трубецкая выражает в них и свои собственные мысли, чувства, сообщает некоторые факты от первого лица.

Весь сибирский период с 1827 по 1854 г. Трубецкая вела регулярную переписку со своей семьей, друзьями-декабристами, жившими на поселении, друзьями, приобретенными в Сибири. Из семейных архивов на сегодня нам известно 130 писем, хранящихся в Национальном архиве Франции (Archives nationales de Paris). Эти письма, написанные по-французски, адресованы сестре Зинаиде Лебцельтерн. Именно эти письма читал и цитировал в переводе в 1930-х гг. русский священник-иезуит Иоанн Кологривов.

Пересказанные и переведенные им на русский язык фрагменты этих писем являются сегодня основным источником для биографии княгини Трубецкой. Французские потомки Е.И. Трубецкой по линии графини З.И. Лебцельтерн трудятся над расшифровкой этих писем и подготовкой их к публикации на французском языке10. В перспективе сотрудничества музея и потомков Е.И. Трубецкой значатся перевод и публикация в Иркутске писем будущего французского издания.

Возвращаясь к русской части архивного наследия Е.И. Трубецкой, хотелось бы сказать, что публикацией каждого нового письма мы вызволяем из-под замшелой бронзы художественного образа настоящую княгиню Каташу.

Ниже мы приводим два письма Е.И. Трубецкой из Государственного архива Российской Федерации. Содействие в их выявлении любезно оказала нам О.В. Эдельман, за что мы ей искренне благодарны. В расшифровке текстов принимала участие М.Ю. Кельчевская. Письма публикуются по цифровой копии, полученной нами из ГАРФа. Орфография подлинника сохранена, пунктуация текста приведена в соответствие с современными нормами.

Share262017-02-24 17:32:51

Е.И. Трубецкая - С.П. Трубецкому11

№ 2512 [Санкт-Петербург.] Вторник, 12 [января 1826 г.]

Вчера, друг милый, я получила два письма от тебя: одно от воскресенья, а другое от вчерашнего дня. Не могу тебе сказать, как я обрадовалась, увидя два письма. Не умею тебе сказать, сколько раз я их перечитала и как я за них Бога благодарила. Понимаю, милый ангел, все, что ты чувствуешь, и все упреки, которые ты себе делаешь. Я даже желаю, чтоб ты как можно живее каялся в том, что было, ибо уверена, что это одно твое спасение. Но со всем тем я бы хотела, чтобы ты обо мне не беспокоился. Если только Бог приведет меня быть с тобою, я, право, не буду жаловаться на свою судьбу, и не будет она мне казаться тяжелою.

С тобою мне везде будет хорошо - без тебя я жить не могу, следственно, милый друг, ты благополучие мое не разруши навсегда. Если б я тебя видела в ожесточении, если бы ты не чувствовал своей вины, тогда бы я была весьма несчастлива; но так как, благодаря Богу, ты глубоко тронут всем тем, что было, и твое раскаяние таково, как от тебя ждать должно было, то я спокойно отдаю себя в волю Божию и чувствую, что могу еще быть счастливою, когда буду с тобою вместе. Всегда одного желаю и прошу у Бога. Для меня, друг мой, ничто не может быть жертвой: счастье быть с тобою, страдания твои делить - заменит мне все на свете.

Ты знаешь, что я никогда на земле ничего столько не любила, как тебя, мой милый ангел. Не думай, чтоб я смогла о чем-нибудь жалеть: цель жизни моей - тебя утешать. Нет у меня мысли, которая бы не к тебе стремилась, нет чувства, которое бы не до тебя касалось. Не тужи, мой милый друг, о моем положении, старайся только заслужить, чтоб нас соединили, когда возможно будет, и чтоб не отдалили обещанное нам свидание.

Молись Богу и себя храни - вот моя просьба, и на мой счет будь совершенно спокоен. Что я не могу перестать ни минуты о тебе молиться, само собой разумеется. О ком и о чем мне молиться, как не о тебе? Ты давно знаешь, что твоя душа мне дороже моей собственной. Прощай, мой милый друг, мой ангел, целую тебя и обнимаю тысячу раз от всей души.

К. Трубецкая

Share272017-02-24 17:35:17

Е.И. Трубецкая - С.П. Трубецкому13

№ 26 [Санкт-Петербург.] Среда, 13 генваря [1826 г.]

Надеюсь, милый друг, сегодня получить письмо от тебя. Вчера не имела и ждать не могла. Но со всем тем с нетерпением жду сегодняшнего письма и молю Бога, чтоб надежда моя не была обманута. Каков ты душою и телом? Меня одно беспокоит - страх, чтоб твоя вера ослабла, чтоб ты в минуту слабости усомнился в милосердии Божием. Ради Христа, мой ангел, старайся сего избегнуть. У Бога любовь, милость, прощение всегда можно снискать. Раскаянием и верою возможно получить, чего его будешь просить, а мы, друг милый, об одном только молим и должны молиться, чтоб он принял наше раскаяние и соединил бы нас опять.

Конечно, друг мой, я хочу делить твое раскаяние. Ты не можешь иметь чувства, которому бы я не была причастна. Бог сказал, что, когда его двое призывают с упованием, он всегда слышит таковую молитву. Как же мне не хотеть и тут с тобой вместе молиться? Мне кажется, что тебе от того легче будет, если я на себя возьму часть твоего раскаяния. Ах, если б тебе знать, мой ангел, как бы я желала в чем-нибудь облегчить твое положение! Когда Бог приведет нас быть вместе, надеюсь, что любовь моя будет немного утешать тебя, не может быть, чтоб Бог меня лишил этого счастья. Меня поддерживает одна эта надежда; этим одним живу; твердо уповаю, милый друг, что Бог услышит мою молитву.

Ты знаешь, мой ангел, как я тебя любила, теперь я только живее чувствую, сколько я к тебе привязана. Для меня счастье в том состоит, чтоб быть с тобою, а несчастье - в разлуке. Храни себя, друг милый, из жалости ко мне. Отдай себя от глубин души в волю Божию: он тебя наставит, поддержит, утешит. Молись ему, мой ангел, как можно чаще, всегда призывай его на помощь. Его нельзя напрасно призывать. Он никогда не презрил молитвы несчастных. С любовью моли его, он отец наш, единственное наше прибежище. Не уставай в молитве, не унывай: он, право, нас не оставит.

Обо мне, мой ангел, не беспокойся, здоровье мое хорошо. Занятие мое одно: молиться о тебе, думать о тебе и о том, как бы я счастлива была, если б удалось мне хоть одну минуту на тебя посмотреть. Прощай, мой ангел, будь здоров, целую тебя и обнимаю от всей души сто раз.

К. Трубецкая

Примечания

1. Сергеев М.Д. С Иркутском связанные судьбы. Иркутск, 1986. При создании образа Е.И. Трубецкой автор взял за основу документально-публицистический очерк И.Н. Кологривова (см.: Кологривов И. Княгиня Екатерина Ивановна Трубецкая // Современные записки. Париж, 1936. Кн. 60. С. 204-249; Кн. 61. С. 231-279; Кн. 62. С. 247-283).

2. Лебцельтерн З.И. Екатерина Трубецкая // Звезда, 1975. № 12. С. 179-194.

3. Трефолев Л. Отношения Иркутского архиепископа Нила к декабристам // Русская старина, 1899. № 9. С. 560.

4. В 1989 г. ярославский историк Н.Н. Тупицина упоминает о пяти письмах Екатерины Ивановны, с указанием места их хранения - фонд архиепископа Нила в Ярославском историко-архитектурном музее-заповеднике. Но цитирует она только три из четырех, опубликованных ранее Л. Трефолевым (см.: Тупицина Н.Н. По страницам одного архива // Экспонаты музея рассказывают: Научно-популярные очерки / Сост. Д.Ф. Полознев. Ярославль, 1989. С. 2733).

5. Марголис А.Д. Письма жен декабристов А.Х. Бенкендорфу // Сибирь и декабристы. Иркутск, 1983. Вып. 3. С. 241-250.

6. Трубецкой С.П. Материалы о жизни и революционной деятельности / Изд. подгот. В.П. Павловой. Иркутск, 1987. Т. 2. С. 17.

7. Трубецкой С.П. Материалы о жизни и революционной деятельности / Изд. подгот. В.П. Павловой. Иркутск, 1983. Т. 1.

8. ГАРФ. Ф. 1143; РГИА. Ф. 1657; ГАИО. Ф. 774; Национальный архив Франции (Les Archives nationales de France). Личные фонды. Фонд Малезерб (Archives Malesherbes).

9. Опубликованы письма Е.И. Трубецкой за 1829-1834 гг., адресованные родным А.З. Муравьева (см.: Муравьев А.З. Письма / Изд. подгот. Т.Г. Любарской. Иркутск, 2010).

10. Правнучки З.И. Лебцельтерн в пятом поколении Мари-Анес Андрие и графиня Беатрис де Тредерн в сентябре 2011 г. присутствовали на открытии Дома-музея Трубецких после реставрации и сообщили на встрече с общественностью Иркутска об истории архива, его теперешнем состоянии и собственных творческих планах по подготовке к изданию в 2013 г. книги писем княгини Каташи.

11. ГАРФ. Ф. 1143. Оп. 2. Д. 1. Л. 46-47.

12. Приводится авторская нумерация писем. С момента ареста С.П. Трубецкого прошло 27 дней.

13. ГАРФ. Ф. 1143. Оп. 2. Д. 1. Л. 48-49.

Share282017-02-24 17:36:15

[img2]aHR0cHM6Ly9zdW45LTI0LnVzZXJhcGkuY29tL2M4NTA2MjAvdjg1MDYyMDMyMi8xYTZlOGMvWG93WTk2ZW1OMFUuanBn[/img2]

Николай Александрович Бестужев. Портрет Екатерины Ивановны Трубецкой. Петровский завод. 1834-1835. Картон тонкий, акварель. Оригинал утрачен. Публикуется по фотографии из частного собрания Давыдовых.

Share292017-11-23 20:31:16

Княгиня Екатерина Ивановна Трубецкая

Компьютерный набор, редактирование и первая сетевая публикация: Никита Кирсанов // 2017-11-23 20:31:16

Предисловие

Княгиня Екатерина Ивановна Трубецкая, рождённая графиня Лаваль, жена известного декабриста Сергея Трубецкого - человек исключительный. Это ей посвятил Некрасов первую часть поэмы «Русские женщины», - она была первая из жён декабристов, последовавшая (в 1826 г.) за своим мужем на каторгу и «проложившая путь далёкий, неизвестный» другим. Здесь, в Сибири, они стала для узников ангелом-хранителем, в Сибири же и умерла в 1854 г., не дождавшись освобождения.

Жизнь княгини Трубецкой, особенно её детские годы и юности, сравнительно мало изучена. В то время как опубликованные в 1904 г. записки княгини Марии Николаевны Волконской дают богатый мaтepиaл для характеристики этой второй героини некрасовской поэмы, духовный облик кн. Трубецкой в исторической литературе менее освещён. Революция сделала эту задачу и вообще очень трудной.

Во всеобщем крушении погибли семейные архивы дочерей княгини Е.И., в которых хранились документы, касающееся их матери. Разграблены Саблы (Таврической губ.), имение Елизаветы Сергеевны Давыдовой, рождённой Трубецкой, и при этом уничтожено собрание реликвий, относящихся к декабристам. Сожжена Сетуха (Тульской губ.), имение другой дочери княгини Е.И., Зинаиды Сергеевны Свербеевой. Погиб замок Зегевольд в имении её племянников князей Кропоткиных (в Лифляндской. губ., ныне на территории Литвы), и вместе с ним - архивы графов Лавалей и Борх и собрание семейных портретов...

Счастливая случайность помогла отцу Ивану Николаевичу Кологривову, автору печатаемого ниже очерка о кн. Трубецкой, уже здесь, на чужбине, найти неизвестные до того материалы, имеющие отношение к её биографии, и тем хотя бы частично восполнить безвозвратно погибшее в России.

Работая в известной Русско-Славянской библиотеке на улице Севр в Париже, о Иван Кологривов обнаружил в её архиве связку пожелтевших от времени писем. Ближайшее рассмотрение их выяснило всю ценность находки. В пачке оказались в большом количестве (63) письма княгини Е.И. Трубецкой... Написанные по-французски и датированные годами 1829-1854, все они адресованы из Петровского Завода, Читы или Иркутска за границу сестре Екатерины Ивановны - Зинаиде Ивановне, женe графа Лебцельтерн, бывшего австрийского посла в Петербурге. В связке были кроме того четыре письма самого кн. Сергея Трубецкого к той же графине 3.И. Лебцельтерн, относящееся к 1854-1856 гг., а также одно письмо (1842 г.) к ней от княгини М.Н. Волконской.

Дальнейшее было уже не делом случая, а результатом ревностных розысков, произведённых о. И.Н. Кологривовым во французских и русских кругах, связанных отдалённым родством с кн. Е.И Трубецкой. Поиски эти увенчались немалыми успехом Так, графиня д'Антенез предоставила в его распоряжение сибирский альбом княгини Е.И., а княгиня Робек графиня де Левис Мирелуа, правнучка графини 3.И. Лебцельтерн, разрешила ему использовать семейный архив Лебцельтерн, хранящийся в её замке La Morosiere около Анжу.

Здесь оказалось большое количество относящихся к той эпохе, неизданных рукописных материалов: воспоминания графини 3.И. Лебцельтерн, письма к ней её родителей графа и графини Лаваль, князя Сергея Трубецкого и его жены Екатерины Ивановны, её сестры графини С.И. Борх, а также переписка княгини Е.И. с Е.П. Нарышкиной. С другой стороны, ценные документы и сведения о. И.Н. Кологривов получил от находящихся в эмиграции правнуков кн. Е.И. Трубецкой - А.В Давыдова, С.С. Свербеева и кн. Н.Д. Кропоткина.

В распоряжении редакции «Современных Записок» находится обширная (около 400 стр.) монография о кн. Трубецкой, написанная о. И.Н. Кологривовым на основании тщательного изучения литературы о декабристах, а также вновь найденных им материалов. Письма княгини Е.И. приведены в ней полностью, в их французском тексте.

К сожалению, рамки журнала дают лишь ограниченную возможность использовать богатое содержание интересной работы о. И.Н. Кологривова. В дальнейшем мы вынуждены привести из неё только отдельные главы, иногда к тому же в отрывках, а из неопубликованных до сего времени писем княгини Трубецкой и воспоминаний графини Лебцельтерн - лишь выдержки и при том в русском переводе.

Остаётся только пожелать, чтобы, несмотря на все известные трудности, нашлись в эмиграции средства для издания книги о кн. Трубецкой полностью: это было бы лучшим знаком нашей благоговейной памяти об одной из замечательных русских женщин.

Ред.

Share302018-09-30 13:30:39

Глава первая

Неисчерпаемы богатства дол и кряжей уральских! Неиссякаема плодородность угодий вольных степей башкирских! С давних лет манили они к себе людей сметливых, торговых московских, ярославских, да хозяйственных дошлых поволжан. Начало тому положил никто иной, как царь Петр Алексеевич. Сам человек расчётливый и предприимчивый, он любил и в других те же качества, а понимая выгоду, которую должна была принести стране разработка богатств Уральского края, он подыскивал людей на то способных, всячески поощряя их начинания.

Однажды пришлось царю Петру быть на Волге и на пароме переправляться через реку. Простой, общительно-грубый, он по привычке своей любил поговорить с простолюдинами. Разговорился он и в этот раз со своими паромщиками, тремя молодыми симбирскими ребятами, братьями Иваном и Яковом Борисовыми Твердышевыми и зятем их Иваном Семёновым Мясниковым. Bсе трое были парни расторопные, умные, ответы их до того понравились царю, что он не гнушаясь посадил их с собой обедать.

Пока все вместе пили и ели, Пётр спросил своих гостей, что ему невдомёк, почему они, люди, как ему кажется, дошлые, сметливые, сидят паромщиками на Волге, а не идут искать куда-нибудь счастья, хоть, например, подавшись на восток, к Уралу. Ведь отыскал же такой-же мужик, как и они, Никита Демидов из Тулы, на западном склоне кряжа залежи медной и железной руды и стал оттого богатеем.

Твердышевы с Мясниковым ухмыльнулись и разумно oтветили, что Демидов изначально не был гол, как сокол, что хоть маленький да был у него капиталец, помогший ему развернуться, а что у них у троих за всё про всё лишь имеется вошь на аркане. - «Ежели так, ребята, - воскликнул Пётр, - то даю я вам пятьсот рублей, с ними отправляйтесь на Урал; откроете рудники; будут они вашей собcтвенностью, а я помогу вам деньгами из казны для их обработки». Сказано, сделано. Бросив паром, подались братья к Уралу и действительно с лёгкой руки царя, напали на руду, и на медную и на железную. Вскоре закипела работа. Расчистились степи, построились и заработали заводы и началось, копейка за копейкой, сколачивание огромного богатства.

Под конец жизни дошлые паромщики Петра имели, кроме капиталов, восемь заводов и 76 тысяч душ крестьян! Ни тот ни другой из братьев Твердышевых не оставили потомства. Иван умер бездетным, у Якова хотя и была дочь, вышедшая замуж за Гаврилу Ильича Бибикова, но она умерлa бездетною гораздо раньше своих родителей. Всё огромное состояние Твердышевых и Мясникова перешло к четырём дочерям последнего: Ирине, в замужестве Бекетовой, Дарье Пашковой, Аграфене Дурасовой и младшей, Екатерине. На долю каждой из них пришлось по два завода и по 19 тысяч душ крестьян. Три старшие сестры, так же, как их родители и дяди Твердышевы, до конца жизни остались втайне преданными старой вере и только младшая, Екатерина, открыто перешла в официальное православие.

Екатерина Ивановна отличалась недюжинной силой воли и прирожденным умом и хотя во весь долгий свой век (она родилась 24 октября 1746 г. и скончалась 6 мая 1833 г.) она так и не научилась ни говорить, ни писать ни на каком ином языке как на русском, она благодаря своему такту и чисто русской смекалке не только никогда и нигде не попала впросак, но ещё пользовалась глубоким почётом и уважением всего тогдашнего заносчивого и столь кичливого высшего общества, среди которого, волею судеб, ей пришлось прожить всю свою жизнь. Она была ещё молоденькой девушкой, когда в доме дяди своего Твердышева, в Симбирске, она увидела Потёмкина.

Светлейшего сопровождал в его путешествии секретарь самой царицы «у принятия челобитен» Григорий Васильевич Козицкий. Загранично образованный, прославленный уже литератор, помогавший Екатерине составлять её «Наказ» и переведший его на латинский язык, Козицкий был духовного звания и родом из Киевщины. Как только Потёмкин увидал входящую молодую Мясникову, он тотчас же воскликнул, обратившись к царицыну секретарю: «Вот так красивая девка! Чем тебе не невеста? Женись-ка, брат, на ней, а я сватом буду!» Козицкий и не думал сопротивляться, а потому на том и порешили. Сыграли свадьбу и молодые от правились на жительство в столицу.

По слабости ли здоровья, или же вследствие интриг, в 1775-ом году Козицкий был уволен от должности с чином статского советника и 21-го декабря того-же 1775-го года скончался, оставив молодую 29-летнюю вдову с двумя девочками, Александрой и Анной на руках. Екатерина Ивановна не растерялась, состояния не пропустила, девочек своих воспитала как подобало быть воспитанным богатым наследницам и младшую, несмотря на её неказистость - «у ней всегда был вид расфранченной горничной» - и умственную ограниченность, сумела выдать замуж за бывшего русского посланника в Дрездене и Турине, вдового, блестящего, но разорённого барина, князя Александра Михайловича Белосельского-Белозерского. Старшая же, Александра, живая, умная, всесторонне образованная и прекрасно воспитанная, казалось осуждена была коротать свой век старой девой. Ей шёл уже 27-ой год, а жениха, несмотря на миллионы, всё не было видно.

* * *

Пока всё это жило, росло, женилось и выходило замуж в Петербурге, на другом конце Европы, во Франции, в Париже бушевала революция.

Французская революция, точно так же, как современная нам русская, разрушила прежние формы жизни, исковеркала привычные устои, вывернула на изнанку всю страну, выбросила из колеи целые поколения. Выбросила она также и молодого, скромного дворянина Ивана-Карла-Франциска де Лаваль де ля Лубрери (Jean-Charles-Frangois de Laval de la Loubrerie). Сын парижского банкира Севастьяна, вернее, Степана Лаваля, ничего не имевшего общего кроме созвучия имени с знаменитым родом Лавалей-Монморанси, Иван родился в Марселе, где у его отца было виноделие, 4 октября 1761 года.

Одно время он служил офицером в одном из блестящих полков старой Франции Hussards de Bercheny, затем, причислившись к министерству иностранных дел, занимал мелкую должность при французском посольстве в Константинополе. В 1791 году, оставив на родине мать и двух сестёр, он поспешил присоединиться к армии Кондэ и покинуть пределы Франции. Небольших средств, наспех собранных и с трудом увезённых с родины, хватило Лавалю не надолго; вставал мучительный вопрос, как быть с хлебом насущным? 8-го мая 1795-го года он перешёл на русскую службу капитаном. Но это его очевидно не особенно удовлетворило. Петербург притягивал его. Лаваль решил переселиться в Петербург и там искать счастья.

Он подал в отставку, покинул военную службу и отправился на север. Кое-какие связи помогли ему устроиться на скромном месте учителя французского языка в Морском корпусе на Васильевском острове. В это время (1798 г.) ему было 37-мь лет. Высокого роста, худой, - его худоба впоследствии сделалась нарицательной и вошла в поговорку, - с правильными и тонкими чертами лица, с большими глубоко сидящими чёрными, умными глазами, воспитанный, начитанный француз-учитель в скором времени снискал любовь и расположение своих учеников и сослуживцев. О нем кто-то доложил государю, быть может Пален, который встречался с ним раньше в Риге, кто-то шепнул вице-канцлеру, князю Куракину и в результате его причислили к иностранной коллегии.

Презабавна история его женитьбы. Где и когда увидала Александра Григорьевна Козицкая «Ивана Степановича» Лаваля, - неизвестно. Но она его увидала, а увидевши, не только приметила, но и влюбилась, да так, что, несмотря на отказ матери, никак не хотевшей выдать дочь за «басурмана», она потихоньку, наученная тому самим «предметом своего сердца», написала Всеподданнейшую просьбу и опустила ее в ящик, поставленный у дворца по приказанию императора Павла для принятия прошений. Результат превзошёл все ожидания!

По требованию государя, Екатерина Ивановна должна была представить объяснения своему упорству. Она выставила причинами отказа в согласии на брак дочери с французом, что Лаваль «не нашей веры, неизвестно откуда взялся и имеет небольшой чин». Резолюция Павла, данная по-видимому не без влияния Палена, была лаконична и преисполнена здравого смысла: «Он христианин, я его знаю, для Козицкой чин весьма достаточный, а потому - обвенчать»...

Делать было нечего, пришлось покориться. Несмотря на то, что повеление царя последовало накануне постного дня, Иван Степанович и Александра Григорьевна были обвенчаны немедленно, в субботу, в приходской церкви, без всякого оглашения. Дополнительное приказание Павла «обвенчать через полчаса» было исполнено почти буквально. Это всё-же не смирило гнева Екатерины Ивановны.

В первый раз, когда Лавалю пришлось обедать у Козицкой в качестве официального жениха Александры Григорьевны и он подошел к своей будущей тёще, намереваясь предложить ей руку, чтобы вести её к столу, эта последняя, резко оттолкнув его, воскликнула: «не нуждаюсь, сударь!» и, схватив стоявшую по близости груду тарелок, торжественно внесла её в столовую, желая этим подчеркнуть, что руки у неё, дескать, заняты!

Впоследствии Лаваль так и не мог отделаться от известного страха перед тёщей. В своих письмах он всегда не только с уважением, но и с некоторой опасливою подобострастностью обращался к «Grand-maman», стараясь не очень-то докучать ей своими желаниями и просьбами. Что касается самой Екатерины Ивановны, то время примирило ее с зятем. Она взяла на себя воспитание младшей его дочери Александры, а перед смертью своей очень одарила Лавалей, «ибо они беднее княгини Белосельской».

Женившись на одной из наследниц «Мясниковских миллионов», в приданое за которой он получил, кроме капитала и знаменитого Архангельского завода на Урале, множество угодий да часть Аптекарского острова с великолепной дачей на берегу Невы, Лаваль решил окончательно обосноваться в Петербурге. 26-го февраля 1800 года он пожалован был в камергеры двора Великой Княжны Елены Павловны, дочери царя, а 10-го октября того же года переведён к Высочайшему двору. Пути служебной его карьеры определились; оставалось создать достойную рамку для той новой жизни, которая неожиданно открылась ему его блестящей женитьбой.

* * *

В это время в петербургском высшем обществе славился своими карандашными и акварельными рисунками преподаватель Академии, строитель здания С.-Петербургской биржи, тоже француз-эмигрант, Тома де Томон. К нему обратился не стеснённый средствами Иван Степанович Лаваль с просьбой составить проект и построить для него особняк-дворец на Английской набережной, рядом с Сенатом, на участке, приобретённом им у А.Н. Строганова.

Де Томон взялся исполнить желание своего соотечественника и в скором времени Лавали получили дворец, а Петербург один из красивейших своих памятников архитектурного зодчества начала 19-го столетия. Кто из петербуржцев не знает его великолепного фасада, выходящего на Неву, украшенного аттиком и стройной колоннадой, с эффектными балконами и строгими, лишёнными каких бы то ни было украшений, окнами третьего этажа, прорезанными уверенной рукой настоящего мастера. Два лежащих льва стерегут его вход.

Известный маркиз де Кюстин, не отличавшийся, правда, вообще беспристрастием, рассказывает в своих путевых заметках о России, будто Иван Степанович из тщеславия приказал изобразить на фронтоне своего дома герб де Монморанси-Лаваль. Один из членов знаменитого рода, находясь случайно в Петербурге и увидев подобное самозванство, обратился с жалобой к государю Александру I-му. Царь приказал убрать герб. Было ли дело действительно так или всё это лишь складно выдуманная сплетня?

Во внутреннем убранстве дворец не уступал своей внешности. Чего стоил один лишь мозаичный пол эпохи Нерона, ныне находящиеся в Эрмитаже! Правда, в картинной галерее, по соседству с первоклассными художниками, висели произведения своих домашних живописцев, не представлявшая никакой ценности. Зато ни у кого другого как у Лавалей не было такого множества этрусских ваз и египетских древностей, собранных в одной коллекции.

Что же касается монументальной лестницы, художественных мраморных каминов, грандиозного вестибюля с колоннами, в котором утром 14-го декабря 1825-го года Иван Пущин и Рылевев уговаривали князя Сергея Трубецкого появиться на Сенатской площади, а также расписанных зал, видавших Пушкина, Грибоедова, Лермонтова, госпожу де Сталь, князя Вяземского и Козлова, то они уцелели и до настоящего времени.

Дом Лавалей привлекал всеобщее внимание не только «плясовыми праздниками». Ценители и знатоки искусства приходили сюда любоваться редкими коллекциями, встречаться с приезжающими в Петербурга известными артистами, певцами, художниками и музыкантами. Здесь собирались запросто все pyccкиe выдающееся деятели того времени, поэты, писатели и просто интересные люди, о которых говорили в городе.

Здесь велись литературные беседы, читались новые произведения; здесь 16-го мая 1828 года Пушкин читал Бориса Годунова, а слушателями его были Мицкевич и Грибоедов; здесь же 16-го февраля 1840-го года, во время бала, произошло объяснение между Лермонтовым и сыном французского посланника Эрнестом Барантом из-за княгини Щербатовой, следствием чего последовал вызов поэта на дуэль.

Тут, в ванной комнате своей жены, у печки, князь Сергей Трубецкой хранил литографический ручной станок, вероятно один из первых в Poccии, приобретенный для нелегальных целей; тут у него бывали Пестель, Муравьёвы, Оболенский, Рылеев, Волконский и другие члены Тайного Общества. В этом доме Иван Степанович и Александра Григорьевна прожили всю свою долгую совместную жизнь; здесь родились у них семь человек детей. Здесь пережили они и радость и горе. Тут они и скончались: Иван Степанович 20-го апреля 1846-го года, разбитая ударом Александра Григорьевна 17-го ноября 1850-го года.

Из этого же дома 25-го июля 1826-го года старшая дочь Лавалей, княгиня Екатерина Ивановна Трубецкая уехала в Москву, а затем дальше, в Сибирь, чтобы добровольно последовать за своим мужем на вечную каторгу.