Глава третья

Три года прожили Трубецкие под кровом дома на Английской набережной, в помещении, устроенном им заботливыми руками графа и графини Лаваль. «Моя мать», вспоминает графиня Лебцельтерн, «устроила им в своём доме прелестную квартиру, в которой они жили, не имея общего хозяйства с нами, следовательно совершенно свободно... Кроме того мать дала за дочерью хорошее приданое, казалось, ничего не недоставало для счастья молодой семьи, в которой царствовала взаимная любовь, молодость, достаток, смею сказать, всеобщее уважение и все радости жизни. Для полноты их счастья не хватало лишь одного: у них не было детей и это их ужасно огорчало... лишь страстная любовь к мужу служила сестре утешением в этом её горе...»

Нет сомнений, Каташа была счастлива. Об этом же свидетельствуют её собственные письма, много позднее написанные. «Я не могу дать тебе никакого представления о всём том, что заставило меня переиспытать твоё доброе письмо от 10-го июля», пишет она 4/16 сентября 1836 года из Петровского Завода графине Лебцельтерн, гостившей в ту пору у родителей в Петербурге.

«Радость знать вас всех вместе, все подробности, которые ты мне даёшь о людях и даже о доме, всё это перенесло меня среди вас, а когда я дошла до того места, где ты мне говоришь о воспоминаниях, пробуждённых в тебе бывшими моими комнатами, я разрыдалась, как сумасшедшая»... и немного позднее, 22-го февраля (5-го марта) 1841 года, она снова затрагивает ту же тему: «твоё письмо доставило мне большую радость... и воспоминания о воскресных обедах, как в Москве, так и в Петербурге (у Белосельских) меня рассмешили и перенесли меня в давно прошедшие дни; и столько, тогда вспомнилось: все молодые годы мои предстали передо мной с такой живостью и с такой поразительной ясностью! Воспоминания о прошлом всегда волнуют меня и я люблю их.

Я всегда прихожу к тому выводу, что Бог много сделал для меня и что я должна лишь всегда благодарить его. Если я и много страдала, если моя душа и хранит горькие сожаления, следы которых никакое время никогда не изгладит, я убеждена, что эти горести мне были необходимы, ибо когда Господь посылает нам страдания, он это делает всегда лишь для нашего блага, чтобы тем приблизить нас к себе»...

«Счастливые народы», говорит пословица, «не имеют истории», тоже можно сказать и об отдельных людях. Нам мало что известно о княгине в этот период её жизни. По-видимому, она редко стала бывать в свете, сосредоточив всю свою любовь на муже и на желании угождать только ему одному. Из записок Зинаиды Лебцельтерн видно, что Каташа не устояла против искушения «обломовщины», которой, под тем или иным видом, рано или поздно, подвергаются русские души, как бы незаурядны они ни были. Она перестала заботиться о себе, о своей наружности и, что главное, о своём духовно-умственном обогащении.

«Catherine apres son mariage», вспоминает графиня Лебцельтерн, «s'nhnndonna a tin laisscr ailcr et a tine parcsse physique. Elle engratssa et se doforma entierement. A Tage de 25 ans elle semblait avoir pres de 40. Son mari ne lui permettail que de robes montantes. Elle n'avait d'autre idee que celle de lui plaire. Pourvu qu'il fut content, elle Tetait aussi. Tout amour propre etait mis de cdte. Sa toilette se rapprochait de celle des personnes agees ce qui la veillisait encore d'avantage... elle passait des heures entieres a lire des romans etendue sur son саnарe»...

Ещё не гремел гром в чистом небе, вставать и креститься Екатерине Ивановне, правнучке Мясникова, пока было нечего!

Она вероятно и Пестеля приняла также полулёжа на своём любимом диване, с романом в руках, когда он в осенний, пасмурный день 1823-го года впервые приехал к ним в дом повидать Трубецкого. Могла ли предполагать Каташа, когда он подносил её руку к своим губам, что всего какие-нибудь три года отделяют их от страшного июльского утра 1826-го года! А между тем события, которым суждено будет привести их всех к катастрофе, начинают мало-помалу определяться именно с этого, с виду столь незначащего происшествия, - визита Пестеля.

Догадывалась ли княгиня о всём том, что вокруг неё происходило? Знала ли она о планах мужа, о его деятельности и чаяниях? Можно с уверенностью сказать, что ничего положительно определенного ей не было ещё известно, но кое-что уже тогда не могло пройти незаметно и для её глаз. Княгиня не могла не видеть окружающего её всеобшего настроения, растущего неудовольствия и не скрываемого критического отношения к власти. Она сама жила в этой атмосфере.

Что прослышала Екатерина Ивановна из разговоров мужа с его друзьями? Какие подозрения пробудил в её душе вид спрятанного в её ванной комнате, у печки, литографического станка, купленного Трубецким по поручению Никиты Муравьёва? Та же графиня Лебцельтерн даёт, правда, вскользь одно очень ценное по этому поводу указание: «Моя сестра была правдивая, искренняя и откровенная, но она научилась молчать тогда, когда она предполагала, что её молчаниe служило интересам её мужа»...

*  *  *

Этот, 1823-й, год ознаменовался в семье Лавалей ещё одним событием, гораздо более внешне заметным, чем посещение их дома Пестелем. Зинаида Ивановна была сделана фрейлиной и помолвлена с австрийским посланником при русском дворе, бароном Людвигом Лебцельтерном. Друг Меттерниха, он был назначен 31-го марта 1816-го года на пост посланника в Петербурге по личному настоянию императора Александра Павловича, сумевшего оценить молодого дипломата уже в 1813 году, когда тот был назначен находиться при нём в Калише.

Карьера Лебцельтерна по-видимому слагалась блестяще, а женитьба на Зинаиде Лаваль, кроме средств, открывала ему доступ в русское светское общество. Сватовство началось уже давно. Лебцельтерн были католик, Зинаида - православная, пришлось ожидать разрешения Рима, - оно было дано лишь после довольно продолжительных переговоров. Свадьба, наконец, состоялась 23-го февраля 1823 года. В этот день барон Лебцельтерн был возведён императором Францем в графское достоинство. Тотчас после свадьбы молодые поселились в доме графа Гурьева на Невском проспекте, напротив дворца Белосельских, где с декабря 1816 года помешалось австрийское посольство.

Для Каташи это была большая радость. Любимая сестра оставалась с нею, тут-же рядом в Петербурге! Думала ли она тогда, что именно она, вольно или невольно, будет причиной тому, что через какие-нибудь два года всё это рушится и Лебцельтерны, точно «тати в нощи», должны будут покинуть пределы России.

Летом 1824 года, когда родители отправились на воды в Спа, Трубецкие и Лебцельтерны поселились вместе на Аптекарском острове, на даче Лавалей. Эта совместная жизнь ещё больше сблизила всех четырёх. Лебцельтерн чутьём угадывал всю глубину и богатство внутреннего содержания Каташи, хотя некоторые сумбурные проявления её «славянской души» не могли особенно нравиться ему, человеку педантически-аккуратному, как то и подобает быть настоящему австрийцу. В частности вышучивал он и бранил её за леность и внешнюю распущенность, но это не помешало им искренно полюбить друг друга. Восемь лет спустя, на каторге, в тюрьме Петровского Завода, княгиня будет с нежностью вспоминать это лето, последнее проведенное ею с сестрой и зятем вместе.

«Мы очень часто говорим о тебе с Cepгеем и особенно любим мы вспоминать лето 24-го года, которое мы провели так хорошо вместе»..., а в другом письме, передавая привет графу, она намекает на его былые подтрунивания: «Передай мои самые нежные чувства дружбы твоему мужу. Скажи ему, что я его всё так же люблю и что если нам суждено ещё свидеться всем вместе, он наверное дразнил бы и любил бы меня по-прежнему, ибо я осталась все такая же. какой была прежде».

Точно такое же дружеское чувство соединяло обоих свояков, Лебцельтерна и Трубецкого. «Хорошие качества сестры и её мужа привязали графа Лебцельтерна к ним», вспоминает графиня Зинаида, «и несмотря на то, что он заметил нисколько им не скрываемые либеральные взгляды моего зятя, он не возымел никогда ни малейшего подозрения, ни беспокойства, настолько они высказывались с осторожностью и умеренностью». Это последнее обстоятельство объясняет поведение графа как до, так и после декабрьского восстания. До самого последнего времени он не знал о существовании заговора и, в частности, он был далёк от мысли, что душой его в Петербурге являлся тиxий, ласковый и такой сдержанный Сергей Трубецкой.

*  *  *

Осенью 1824-го года князь Алексей Григорьевич Щербатов, муж Софьи Степановны Апраксиной, на балу у родителей которой так веселилась Каташа в 1817 году в Москве, тот самый Щербатов, который находился в Париже в дни сватовства и свадьбы Трубецкого, был назначен командующим 4-м корпусом. Он предложил Трубецкому быть при нём дежурным штаб-офицером. Это как нельзя лучше входило в расчёты Сергея, давая ему возможность, как он сам говорил, «усилить наблюдение над Пестелем и укрепить противодействие распространением основных правил Союза Благоденствия в тех местах, где проповедывались другие». Он с радостью согласился. Назначение состоялось 22 декабря и в марте 1825 года Трубецкие, простившись с Петербургом, отправились на юг, в Киев. Это была первая серьёзная разлука Каташи с родными. Как-будто сам Бог подготовлял её к куда более тяжёлым и далёким расставаниям!

Юг в это время представлял настоящий центр неудовольствия и заговоров. Там действовало Южное Общество, находившееся под неограниченным влиянием деятельного и крайне революционно настроенного Павла Пестеля, там находилось под председательством Сергея Муравьёва-Апостола русское отделение общества «Соединённых Славян», имевшее целью освобождение славянских племён и соединение всех их земель в федеративный союз, там же, в Чигиринском уезде, находилась знаменитая Каменка, имение Давыдовых, где вокруг жены одного из сыновей хозяйки, воспетого Пушкиным, Александра Львовича, француженки Аглаи Антоновны, рождённой де Граммон, собирался «круг железных деятелей славного Александровского времени от главнокомандующего до корнетов» и где под прикрытием шума, беззаботности и ликования назревало, согласно выражению одного из современников, «что-то тайное, чему суждено было развернуться в нечто страшное»..., ибо не только другой сын хлебосольной Екатерины Николаевны Давыдовой, лейб-гусар Василий Львович, но и приятели его, муж племянницы Раевской, князь Сергей Григорьевич Волконский, и сватавшийся к другой племяннице, Китти Давыдовой, бывший кавалергард Михаил Павлович Бестужев-Рюмин, и многие другие из застольников радушной, весёлой Каменки, все были члены общества Пестеля.

Если Екатерина Ивановна и не была сама в Каменке, то многиe из завсегдатаев Давыдовых были приятелями её мужа и бывали зачастую также и у неё в доме, как бы заражая тем самым их всех каменской заговорщицкой атмосферой. Девятый дивизион, в котором находились полки Муравьёва и Бестужева, начал ходить в караул в Киев и оба они стали часто видеться с Трубецким, открывшим им широко двери своего дома. Всякий раз, приезжая в Киев, они останавливались и жили у него. Привязалась к ним обоим и Каташа.

Как бальных кавалеров она знала их давно и по Москве и по Петербургу, но теперь, вдали от своих, в чужом Киеве, она узнала их глубже и полюбила. Особенно привлекал её Муравьёв. Недаром, по выражению современников: «необыкновенная кротость, соединённая с любезностью, живостью и остроумием, была в нем блистательна и приманчива. Возвышенный и светлый ум, глубокая религиозность, прекрасные душевные качества приобретали ему чувства любви и преданности, а приветливость и остроумие делали его душою общества»... В своём полку он был всеобщим любимцем. С княгиней к тому-же его сближала ещё дружба её с его сестрой, Екатериной Ивановной Бибиковой.

Но больше всего сблизило всех четырёх, как это всегда бывает, горе. 20-го апреля 1825 года тяжёлый удар постиг Каташу; в Пензенском имении матери застрелился единственный и любимый её брат, Владимир. Крупный проигрыш, случившийся с ним в Москве, заставил его уехать по приказанию родителей в деревню. Там от скуки он снова сошёлся с местными игроками и проигрался ещё больше.

В отчаянии, не придумав ничего лучшего, Владимир пустил себе пулю в лоб. Легко представить себе, как должна была особенно глубоко переживать, вдали от своих, такое тяжелое общее им всем горе, Каташа. В эти дни проявилась вся преданность, вся искренняя дружеская любовь Сергея Муравьёва-Апостола к княгине. Как он, так и Бестужев, не отходили от неё, окружая её своими заботами. Натуры, подобные Каташиной, этого никогда не забывают. С этой поры между княгиней Трубецкой, Муравьёвым и Бестужевым протянутся невидимые, крепкие, новые нити.

Между тем ни Трубецкой, ни Сергей Муравьёв не забывали интересов тайного общества. Муравьёв в особенности «весь предан был его интересам и распространению его идей». Через Бестужева Трубецкой вошел в непосредственную связь с Пестелем, в результате чего его убеждения в «неприемлемости для русского народа республиканского образа правления» сильно поколебались. Он, сам сознаётся в этом в одном из последних допросов Следственной Комиссии.

В одно из совещаний друзей, услышав, быть может, впервые высказанные перед нею предположения о необходимости цареубийства, Екатерина Ивановна не выдержала; пользуясь своей дружбой к Сергею Муравьёву, она подошла к нему, схватила за руку и, отведя в сторону, воскликнула, глядя прямо в глаза: «Роuг l'amour de Dieu, songez а се que vous faites. Vous nous perdez tous et vous portez vos tetes sur l'echafaud»! Он, улыбаясь, смотрел на неё: «Croyez-vous donc que nous ne prenons pas toutes nos mesures pour assurer le succes de nos idees. D'ailleurs il s'agit d'une epoque tout a fait indefinie, ne craignez doncrien»...

Княгиня ничего не ответила и смолкла. Лишь после восстания, когда всё было кончено и собственные показания заговорщиков стали общеизвестным достоянием, она поделилась с близкими ей людьми тем, что было ей давно известно, о чем так часто было говорено в её молчаливом присутствии.

«Она как будто верила», пишет графиня Лебцельтерн в своих воспоминаниях, откуда я беру весь этот эпизод, «что замысел их ограничивался лишь желанием дать России конституцию, но что исполнение оного было отложено до греческих календ, так что все это были скорее одни вожделения, чем настоящие замыслы. Они, говорила она, забавлялись составлением планов конституции и восстания и назначением на соответствующие посты считавшихся ими полезными для дела лиц»...

Нет никакого основания сомневаться в искренности приведенных слов графини Лебцельтерн, но уже один эпизод с Муравьёвым-Апостолом в Kиeве свидетельствует сам по себе о том, что осведомление Екатерины Ивановны было куда полнее и основательнее, чем оно могло казаться её близким, особенно в это непосредственно следовавшее за восстанием время.

Наступал октябрь, в конце которого Трубецкие решили уехать в Петербург. 8-го или 10-го ноября 1825 года Каташа снова была в объятиях отца и матери, в кругу семьи, на Английской набережной.

Глава пятая

День 15-го декабря 1825 года был днем начала крестного пути княгини Екатерины Ивановны Трубецкой. Отныне этой внучке марсельского винодела и поволжских староверов суждено было показать на деле, в чём действительно состоит исполнение возложенных жизнью обязанностей долга и чести и где находится предел требуемой для сего от нас жертвенности. «Сестра пришла завтракать с нами», пишет графиня Лебцельтерн, «она была грустна и взволнованна, но довольно в общем спокойна. Мы утешали её, как могли, не допуская ни минуты, что обвинения, выдвинутая против её мужа, могли быть истинными... каково же было наше изумление и наше горе, когда приехавшая около 2-х часов дня графиня Нессельроде подтвердила нам всё то, что её муж говорил моему прошлой ночью.

Но мы хотели ещё сомневаться, когда моей сестре принесли маленькую записку, написанную по-русски рукой её мужа. Я вижу её как сейчас перед глазами. Он писал: «Не сердись, Катя, я погубил тебя и себя, но не желая зла. Государь приказываешь мне сказать тебе, что я жив и здоров буду», - эти последние слова были прибавлены. Император, читавший поверх его плеча то, что он писал, приказал ему прибавить их, как бы обещанием для будущего. Эта записка нас поразила. Не было больше никакой возможности продолжать сомневаться, все надежды погасли. Сестра прочитала её с относительным хладнокровием»...

Не медля ни минуты, княгиня решила написать князю Александру Николаевичу Голицыну, другу покойного государя, чтобы через него добиться свидания с мужем или хотя бы разрешения переписываться. Не будучи сама в состоянии, вследствие сильного волнения, собрать свои мысли, она попросила графа Лебцельтерна составить ей черновик этого письма. Граф тот час исполнил её просьбу.

Когда он затем принёс княгине письмо на просмотр, она внимательно выслушала его, но как только он прочёл «mon mari est innocent, j'en atteste le ciel. - «Non», возразила она ему, «otez cette phrase», и как граф ни старался доказать ей, что никто не найдет предосудительным того, что жена свидетельствует о невинности своего мужа, она упорно стояла на своем. Фраза была вычеркнута. Княгиня переписала письмо, подписала и послала по назначению. Через два часа получен был ответ. Ей разрешалось посылать мужу всё, в чём он будет нуждаться, и дано право на переписку при одном лишь условии, что письма будут передаваться незапечатанными.

С этого времени жизнь Каташи преобразилась. Гром грянул. Романы и ленивое лежание на боку были забыты! Отныне все помыслы, все стремления её души сосредоточиваются на бастионе крепости, где содержится её муж.

Первые дни своей новой жизни она провела у сестры в австрийском посольстве. Лебцельтерн, рискуя своим положением, не отпускал её на Английскую набережную. А положение графа было на редкость щекотливо. Посол дружественной державы, он дал в помещении, изъятом из ведения русской власти, пристанище главе заговорщиков против этой государственной власти, бывшему к тому же его свояком и другом. И это всё в первый день нового царствования, начавшаяся при таких бурных обстоятельствах, в самую ночь после восстания!

Тонкий дипломат и опытный политик, Лебцельтерн ещё с первых дней междуцарствия чувствовал, что что-то подготовляется. Свои догадки он сообщил Нессельроде в присутствии датского посланника графа Блюне, пользовавшегося особенным расположением Николая Павловича. Министр не поверил, граф Блюне смеялся, уверяя, что он уже около сорока лет живёт в России и что в этой стране «никогда подобной истории случиться не может»... Теперь, когда буря грянула и промчалась, как заставить поверить, что он не знал о роли Трубецкого в заговоре? А между тем так оно было в действительности.

«Никогда ещё секрет, известный столь большому количеству народа, не был так тщательно и добросовестно сохранён», пишет графиня Лебцельтерн и справедливо замечает: «неужели граф Лебцельтерн предоставил бы убежище своему преступному свояку, великолепно зная, что в случае требования русского правительства, он принуждён будет его выдать и прекрасно понимая, что австрийское правительство в свою очередь никогда не простит ему сокрытие мятежного князя в посольстве»... Всё было делом личного вмешательства Каташи, инстинктивно стремившейся спасти мужа от грозившей ему опасности, поставив его сознательно или нет под защиту иноземной власти, и невероятной легкомысленности самого Трубецкого, согласившегося молча на эту попытку своей жены.

Как только положение было выяснено, Лебцельтерн отправился к Нессельроде за советом. Они совместно решили изложить государю совершенно откровенно всё дело и просили его разрешить графу, в виду тяжёлых обстоятельств временно задержать у себя княгиню. Одного лишь не сказал Лебцельтерн Нессельроде: своих опасений, что в случае арестов среди родных и жён заговорщиков, Екатерине Ивановне не избежать будет общей участи и своей надежды, что несмотря на всё происшедшее, из-за его положения ей всё же меньше будет угрожать подобная опасность под его кровом. Царь всё это понял и разрешил. Княгиня осталась у зятя. Лебцельтерн окружил её чисто отеческими заботами, предупреждая малейшее её желание, посвящая ей большую часть своего времени, стараясь хоть немного утешить её и окрылить её надежды. Эти три недели, проведённый у сестры, эту поддержку зятя её первых шагов на крёстном пути Каташа никогда не забудет.

Тринадцать лет спустя, уже в остроге Петровского Завода, среди старой переписки ей попадется связка писем, написанных сестрой в этот страшный 1826-ой год. «Перечитывая их», пишет она Зинаиде, «я не могу не сказать тебе, сколько пробудили они во мне живых и ярких воспоминаний, связанных с этой эпохой. И среди этих воспоминаний всё, что мне напоминает дружбу твою и Лебцельтерна, снова пришло мне на ум во всех мельчайших подробностях. Всё это меня глубоко взволновало и в эти минуты волнения и воспоминаний мне вспомнилось столько утешительного для сердца в тех знаках любви и участия, которые ко мне были проявлены, и я была так всем этим растрогана, что в сердце моём не было больше места воспоминаниям иного рода, связанным с той же эпохой, и в эти мгновения мне было бы совершенно невозможно думать о ком бы то ни было с чувством хотя-бы малейшей горечи».

Если принять во внимание характер княгини, её безграничное смирение и всепрощающую кротость, то приходится заключить из выше приведённых слов, что тогда в Петербурге, за эти семь месяцев следствия над декабристами, она действительно испила свою «полную чашу великого горя».

Совсем неверно, что общество, в частности придворное светское общество, а также широкие круги тогдашней дворянской интеллигенции сочувственно относились к заговорщиками если не явно, то хоть тайно симпатизировали им. Наоборот, Общество было испугано с первых же минут, как только стало известно о поражении декабристов на Сенатской площади и когда начались аресты. Н. Пиксанов в своём очерке о дворянской реакции на 14-е Декабря даёт богатый материал для подобного суждения. «Реакция общества», пишет он, «шла дальше, чем реакция правительства».

«Никто, кроме женщин», вспоминает Герцен, «не смел показать участия, произнести теплого слова о родных, о друзьях, которым ещё вчера жали руку, но которые за ночь были взяты. Напротив, явились дикие фанатики рабства: одни из подлости, а другие хуже - бескорыстно»... Герцен ошибается. Женщины не отставали от мужчин. «Перо моё не в состояли описать вам всё то, что чудовища замышляли в адских своих планах», пишет графиня Нессельроде 30 декабря 1825 года своей матери графине Прасковье Николаевне Гурьевой, «какое должно быть ужасное чувство иметь в своей семье преступника. По сравнению с этими извергами приходится и смерть находить чем-то очень мягким!..»

Ей вторит из Парижа Coфия Петровна Свечина, а член Вольного Общества Любителей Словесности, Наук и Художеств, известный баснописец - Измайлов восклицает в письме к П.Л. Яковлеву: «Ах скоты, скоты, мерзавцы! более всех струсили у них Рылеев, Сомов и князь Трубецкой». Даже нежный Жуковский не вытерпел. 16-го декабря 1825 года он пишет А.И. Тургеневу, брату декабриста, и о декабристах, среди коих у него было много друзей: «Всех главных действователей в ту же ночь схватили... Какая сволочь!.. Презренные злодеи!..»

Каково было слушать всё это Екатерине Ивановне!

В этом концерте ненависти и злобы, окружавшем княгиню, тем более было ей отрадно встретить несколько преданных и сочувствующих её горю сердец. Не говоря уже о Лебцельтерн, таковыми были князь Пётр Вяземский, заявлявший откровенно, что ему решительно известно о том, что Сергей Муравьёв-Апостол никогда не предавался грабежу и пожарам, как об этом ложно было донесено; графиня Анна Ивановна Коновницына и в особенности друг покойного государя, блестящая княгиня Зинаида Волконская. Эта последняя даже попала под негласный надзор полиции, до тех пор пока, воспользовавшись её тайным присоединением к католической церкви, император Николай не «разрешит» ей отправиться за границу, предварительно приказав перевести все её имения на имя сына.

Воспоминание об отношении княгини Зинаиды будет жить до конца в сердце Каташи. «Скажи ей непременно», пишет она пятнадцать лет спустя сестре своей из Сибири, «что я сохранила о ней самое нежное, самое постоянное воспоминание и всё, что её касается, живо интересует и трогает меня. Да хранит и поддержит её Бог!»

Скоро к этому кресту присоединился другой, порождённый самим поведением заговорщиков перед Следственной комиссией. Уже во время следствия многие из знакомившихся с показаниями подсудимых особенно набрасывались на Трубецкого. Оно и понятно. Он был главой и вместе с Рылеевым душой Северного общества. Его легкомыслие, двойственность и малодушие во время восстания не подлежат сомнению. На нём лежит как бы пятно измены общему делу. Но отсюда заключать, как это делалось тогда и продолжает иногда делаться и до сих пор, что именно он, Трубецкой, выдал остальных за право пользоваться жизнью, не только несправедливо, но совершенно ложно.

Обещание жизни он получил от государя до начала подлинного следствия и это обещание, переданное Николаем жене князя и данное не так ему, как, может быть, именно ей, из-за близости стариков Лавалей к императрице матери, уже не могло быть изменено и поколеблено. Это противоречило бы всему душевному складу Николая Павловича, любившего подчёркивать своё «рыцарство».

Первые показания Трубецкого очень дипломатичны и нисколько не «откровенны». Если основной список заговорщиков и был составлен по его показаниям, то это не служит доказательством тому, что эти имена находятся лишь у него одного. Просматривая огромное дело о декабристах, действительно поражаешься этим количеством даваемых заговорщиками сведений, имён, разоблачений и ненужного унижения. Точно сговорившись, при первых же допросах они начинают уже перечислять членов тайных организаций, описывать собрания, называть не только действительных, но и предполагаемых друзей, передавать речи, сведения о коих ими получены из вторых и даже третьих рук и т. д.

Каховский обвиняет Рылеева, Рылеев - Трубецкого, оба - Пестеля. Никто не оказался рыцарем без страха и упрёка, но никто так же из них не считал впоследствии Сергея Трубецкого за изменника и предателя. На каторге, как и на поселении, он неизменно пользовался уважением и любовью своих старых товарищей, одинаково чувствовавших себя с ним вместе виновными и одинаково эту общую им всем вину искупивших.

*  *  *

Наступила Пасха, первая грустная Пасха в жизни Каташи! Ей мучительно хотелось видеть мужа в эти праздничные дни, поддержать его, приласкать, вдохнуть ему своим присутствием новые силы, спасти надежды, доказать верность. Графиня Елизавета Петровна Потёмкина, сестра Трубецкого, воспользовавшись своей близостью к молодому двору, написала государю, прося его позволить ей с княгиней похристосоваться с братом в крепости. Разрешеше последовало немедленно.

Свидание состоялось вечером в понедельник на Святой, в присутствии коменданта крепости генерала Сукина. «Нелегко изобразить чувства наши в этом свидании», вспоминает Трубецкой. «Казалось, все несчастья были забыты, все лишения, все страдания, все беспокойства исчезли. Добрый верный друг мой, она ожидала с твёрдостью всего худшего для меня, но давно уже решилась, если только я останусь жив, разделить участь мою со мной и не показала ни малейшей слабости... Ничего отчаянного, убитого не было ни в лице, ни в одежде, во всём соблюдено пристойное достоинство...

Наше свидание было в присутствии коменданта, который как будто для того, чтобы дать нам более свободы, притворился спящим в своих креслах. Он проснулся лишь, когда внесли самовар. Тогда, обратившись к княгине, он попросил её быть за хозяйку, тем самым желая дать нам хоть несколько минут иллюзии быть у себя дома». «Каташа навсегда сохранила память об этом вечере», вспоминает графиня Лебцельтерн, «и бесконечное число раз рассказывала нам его в мельчайших подробностях»...

Положение Лебцельтерн становилось всё тяжелее и тяжелее. Графа, за спиной которого хотели видеть Австрию, открыто обвиняли в некоторых заграничных газетах чуть ли не в руководстве заговором. Несмотря на внешнюю приветливость государя, эти сплетни не оставались без всякого влияния. Искренний, честный Лебцельтерн не желал выносить подозрений. Он решил просить своего отозвания. В тот самый день, когда он собирался отправить своё прошение, он получил из Bены официальное уведомление о своей отставке. По-видимому «друзья» успели нашептать на него императору Францу и Меттерниху.

В начале июня, не простившись даже с родными, несмотря на беременность графини, Лебцельтерны покинули пределы России. «С тех пор я не видала больше сестры», грустно добавляет Зинаида, вспоминая эти тяжёлые минуты. Впоследствии, в 1830 году Лебцельтерн получил назначение посланником в Неаполь. Это была почётная отставка. Служебная карьера его была разбита навсегда.

«Тем не менее», пишет графиня Лебцельтерн, «муж никогда не хранил в душе своей какого-либо чувства озлобления или досады на князя Трубецкого и на мою сестру за то, что они попросили у него убежища в злополучный вечер 14-го декабря 1825 года и за ущерб, нанесённый этим его дальнейшей судьбе. Несмотря на все неприятности, которые ему пришлось перенести из-за их необдуманного поступка, он простил им всей душой»...

Глава седьмая

Стояла вторая половина августа. Приближалась осень. Чтобы попасть хотя бы в Иркутск до сибирской зимы, надо было торопиться. В шесть недель княгиня покрыла больше чем пятитысячевёрстный путь между Москвой и Иркутском. Что это было за путешествие! День и ночь без отдыха, несмотря на бившую ее лихорадку, Каташа летела к мужу. У неё была лишь одна мысль, одно желание: вперёд, вперёд! Скорей, доехать до Иркутска!

Верный Воше не покидал её. Он составил для графа Лаваля подробное описание этого путешествия, теперь утерянное, но графиня Лебцельтерн его читала и в своих воспоминаниях не раз на него ссылается.

На многих дорогах тогда пошаливали, на сибирском тракте в особенности. Раз издали заметили они бегущих за ними разбойников. Княгиня не растерялась. «Пошёл, пошёл вперед, не останавливайся», кричала она перепуганному ямщику, «гони лошадей!..» Ямщик, несмотря на молодость княгини, не рассуждая, слепо повиновался её властному голосу. Воше дрожал, не зная, как они выскочат из этой передряги. Но разбойники, запыхавшись, начали отставать один за другим, лошади вынесли путников из леса, они были спасены. Потеряй княгиня мужество и самообладание, Бог знает, что из этого бы вышло!

Не доезжая ста или около того вёрст до Красноярска, новая беда. Сломалась карета и починить её было на месте невозможно. Ждать? Каташа ни почём не хотела. Недолго думая, она наняла перекладную крестьянскую телегу и, бросив на дороге карету и Воше, не могшего выдержать русской телеги, поехала одна дальше до Красноярска, откуда послала тарантас за своим спутником. Затем, не медля, отправилась дальше... всё дальше. В бричке проскакала она около тысячи вёрст!

Сентябрь был уже на исходе, когда в один холодный солнечный день впереди замаячили колокольни какой-то дальней обители. Это был Вознесенский монастырь святителя Иннокентия. Оставалось ещё лишь двадцать вёрст до Иркутска. Дорога шла теперь мимо пашен и берёзовых перелесков, небольшими подъёмами и спусками. Сердце княгини билось всё сильнее и сильнее. «Боже мой, Боже мой», шептала она, въезжая на широкий монастырский двор, чтобы по обычаю помолиться угоднику, «благослови, помоги, поддержи»... За монастырём дорога пошла длинным, пологим скатом под гору. Лошади бежали ровной рысью...

Вот блеснула впереди яркая лента реки, за ней открылась большая, покрытая лесами долина, засверкали купола Знаменского монастыря, показались внизу первые городские строения... Иркутск... «Земля обетованная»... Каташа, не отрывая глаз от панорамы, истово крестилась на маковки церквей. Всё покинутое, всё оставленное, все страдания, все усталости и унижения казались ей в эту минуту такими далёкими, такими ничтожными в сравнены с наполнившей её радостью исполненного долга, принесённой и приятной жертвы. Слёзы блестели у неё на глазах... Душа её благодарила, молилась, пела... Княгиня очнулась от цоканья подков по доскам, Тарантас въезжал на Ангарский паром. Она была у цели.

Путь, по которому вслед за ней пойдут другие, был проложен. В истории русской каторги начиналась новая страница. Ей посылался «Ангел Хранитель».

*  *  *

Вторая партия каторжников, участников декабрьского, восстания, среди которой находился Трубецкой, пришла в Иркутск в самом конце августа и после осмотра ее губернатором размещена на квартире у частного пристава Затопляева, в ожиданий временного распределения по заводам. Таковое быстро состоялось. Братья Борисовы назначены были на работу в Александровский винокуренный, а Волконский с Трубецким - в Николаевский заводы в 70-ти верстах от Иркутска. До отправки оставалось всего несколько дней, когда Трубецкой увидел однажды перед собой, в тюрьме, знакомую ему фигуру секретаря графа Лаваля, Воше. Сомнений не было. Сердце его радостно забилось. «Prince», воскликнул Воше, «je vous amene la princesse, ellc est a Irkoulsk»...

Трубецкой упал в его объятья. На следующий день княгиня пришла сама к мужу. Что это было за свидание! Каким тяжёлым сном казалось ей всё пережитое, всё ею выстраданное!

Воше должен был возвратиться в Петербург. С его отъездом последняя живая нить с родным домом, с семьёй, с Россией рвалась навеки. ........

Но Каташина душа оставалась покойной. Она была у пристани, ничто теперь казалось ей не предвещало нового расставания. Вдруг б-го октября, утром, её разбудило известиe, что муж её и Волконский увезены ночью в неизвестном никому направлении. Не помня себя от горя, княгиня бросилась на крестьянской телеге за ними вдогонку... За ней снарядили погоню... Обессилившую от голода, разбитую физически и нравственно нашли несчастную в сугробе на обочине. Подняли и наконец сообщили, что столь поспешная отправка её мужа и его товарищей в Нерчинск вызвана была административными необходимостями и опасениями осенней распутицы, продолжающейся несколько месяцев, что никому не грозит никакая опасность. Княгиня не сопротивлялась, она лишь тихо плакала, покуда её погружали на телегу и у возили обратно в Иркутск. Тут начались самый горькие для неё испытания.

Если царь, по личным причинам, не мог запретить княгине отправиться вслед за мужем в Сибирь и разрешил ей совместно с другими жёнами последовать голосу долга, он тем не менее, в глубине своей души, нисколько не сочувствовал этому порыву. Ему не только не хотелось его поощрять, но он не прочь был найти способ сведения его совсем на нет. При этом желательным представлялось, конечно, обставить дело так, чтобы инициатива тому исходила не от власти, а от заинтересованных лиц, т. е. от самих жён ссыльных.

Когда Каташа потребовала от губернатора Ивана Богдановича Цейдлера дозволения следовать за мужем, ссылаясь при том на разрешение, данное ей лично самим государем, он ласковым, но твёрдым голосом «представил ей сперва затруднения жизни в таком месте, где находятся до 5000 каторжан, где ей придётся жить в общих казармах с ними, без прислуги, без малейших удобств. Княгиня не устрашилась и заявила свою готовность покориться всем лишениям, лишь бы не расставаться с мужем. На следующий день повторилась та же сцена. Губернатор объявил ей, «что имеет приказание взять с неё письменное свидетельство, по коему она добровольно отказывается от всех прав на преимущества дворянства и вместе с тем от всякого имущества недвижимого и движимого, коим уже владеет и какое могло бы достаться ей в наследство»...*

*Вот эта подписка:  «Жена, следуя за своим мужем и продолжая с ним супружескую связь, сделается, естественно, причастной его судьбе и потеряет прежнее звание, т. е. будет признаваема не иначе, как женою ссыльно-каторжного, и с тем вместе принимает на себя переносить всё, что, такое состояние может иметь тягостного, ибо даже и начальство не в состоянии будет защищать её от ежечасно могущих быть оскорблений от людей самого развратного, презрительная класса, которые найдут в том как-будто некоторое право считать жену государственного преступника, несущую равную с ними участь, себе подобною; оскорбления эти могут быть даже насильственные. Закоренелым злодеям не страшны наказания.

Дети, которые приживутся в Сибири, поступят в казённые заводские крестьяне.

Ни денежных сумм, ни вещей миогоценных с собой взять не дозволено; это запрещается существующими правилами и нужно для собственной их безопасности по причине, что сии места населены людьми, готовыми на всякого рода преступления.

Отъездом в Нерчинский край уничтожается право на крепостных людей с ними прибывших».

Княгиня не колебалась ни минуты. Без всякого возражения она тут же подписала бумагу уверенная, что этим отречением она открывает себе окончательный путь к мужу. Не тут-то было. «Несколько дней сряду губернатор не принимал её, отговариваясь болезнью. Наконец он решился употребить последнее средство, уговаривал, упрашивал и увидев все доводы и убеждения отвергнутыми, объявил, что не может иначе отправить её к мужу, как пешком с партиею ссыльных по канату и по этапам»... - «Велите партию собрать, иду! Мне всё равно», ответила спокойно Каташа на это. - «Нет! Вы поедете», воскликнул наконец Цейдлер и не выдержав, зарыдал...

Победа была одержана, победа окончательная, но ценою какой нравственной муки! На другой день, физически разбитая, но духовно что сталь закалённая, княгиня писала отцу:

Иркутск, 9-го-октября 1826-го года.

«Я сегодня написала несколько слов Мама, дорогой Папа, но несмотря на это не хочу пропустить почту без того, чтобы не подать Вам вести о себе.

Сергей уехал три дня тому назад в Нерчинск. Я ещё не могу прийти в себя, от удара, нанесённого мне этой новой разлукой; Вам очевидно известны правила, на которых мне разрешают соединиться с ним. Ради Бога не огорчайтесь, дорогие мои родители. Мне кажется, что эти условия всегда существовали и во всяком случае вполне естественно, что их выдвигают при настоящем положении вещей. Конечно, жертвы эти мне тяжелы и огорчение, которое это нам доставит, разрывает моё сердце.

Я с чувством грусти и тревоги думаю о том, что Вы переживете, узнав, что я нахожусь в нужде. Но, дорогие, если даже не принимать в расчёт всей нежности моей к мужу, разве я могу колебаться между священнейшей и драгоценнейшей из всех моих обязанностей и тем благосостоянием, которое наверное oтнял бы у меня Бог, вместе со своим благословением, если бы я могла покинуть мужа.

Я живо почувствовала за эти десять месяцев, что не могу существовать без него, и поэтому разделить с ним его страдания, пожалуй, единственное, что может поддерживать меня на этом свете.  Ныне, раз Государь, по доброте своей, даёт мне возможность разделить его участь, моё сердце не сумеет тому воспротивиться и я покоряюсь всему с благодарностью. От души благословляю Государя и неустанно буду молиться за него в течение всей моей жизни, которую он мне сохранил, тем, что предоставил мне возможность быть вместе с Сергеем.

А Вас, дорогие родители, я прошу принять это новое испытайте с чувством настоящего христианского смирения, которое Вам Господь всегда давал во всех Ваших горестях... Умоляю Вас Его святым и драгоценным именем, предадимся с любовью и доверием Его святой воле..., которую мы должны любить прежде даже чем познать её. Разве мы не для того созданы, чтобы на сей земле любить, страдать и молиться? Tерпение и мужество, мои дорогие родители.

...Мне ещё не разрешено отправиться па соединение с ним; я должна ждать сообщения о его приезде, которое может прибыть сюда только недели через три. К тому времени проезд через Байкал будет немыслим и мне придётся ждать, чтобы он замерз, на это потребуется три месяца. Это тяжёлое испытание страданием и терпением, которое, я надеюсь, Господь своей милостью мне поможет перенести согласно Его воле. Я надеюсь на это, так как рассчитываю не на себя, а на Его всемогущую милость и помощь.

Прощайте, дорогие и добрейшие родители. Да сохранит и поддержит Вас Бог милосердный, для всех Ваших детей, даже и для тех, которые находятся столь далеко от Вас. Да даст Он мне, за все мои несчастья, со временем узнать, что Вы несколько болee спокойны и что счастье моих добрых сестёр Вас хоть немного утешает за мои испытания. Благословите меня оба. Целую Ваши руки и обнимаю Вас нежно от глубины сердца и души».

Прошёл долгий месяц после данной Каташей подписки. Она продолжала ждать в Иркутске возможности переехать Байкал. Одна одинёшенька, вдали от близких и друзей, в чужом, суровом краю, в эти решительные дни своей жизни княгиня опиралась лишь на Бога да на свою веру. Об этой покинутости она тихо жалуется родителям:

13-го ноября 1826.

«...Вот ещё одна почта не принесла мне известие о Вас. И в этом новом горе, как и во всех других, мой слёзы возносятся к Богу и, с полной верой в Его могущество и безграничное милосердие, я уповаю, что Он пошлёт мне утешение. Я твёрдо верю, что Он Вас защищает и поддерживает и если Он меня в данный момент лишает радости иметь от Вас вести, то это вероятно потому, что это горе мне необходимо и когда мое терпение и смирение достигнут степени, Им положенной, то Господь, по доброте своей, даст мне в утешение узнать, что Вы в добром здоровье и что, быть может, Вы более спокойны, чем я предполагаю в данное время.

Чем больше мои страдания, чем глубже я чувствую, что всякое страдание есть благодеяние Божье, и тем больше хотела бы я переносить это состояние с той безграничной покорностью, которой нас учит св. писание, и всё же я должна признаться, что не подвигаюсь в этом направлены так, как того хотело-бы моё сердце. Если я, и не ропщу, то всё-таки мои беспокойство и слёзы являются недостатком веры в Божественное милосердие, а я имею менее чем кто-бы то ни был права сомневаться в этом милосердии, столь много явленном по отношению ко мне самой и ко всему, что мне наиболее дорого.

Когда я подумаю о том, каким образом Господь сохранил для меня здоровье моего мужа, которое окончательно должно было быть утеряно по всем человеческим понятиям, когда я подумаю, как Он нас поддержал во время тяжёлого совместно проведённого времени и что я сама продолжаю существовать, несмотря на все раны моего сердца, то могу-ли я поверить, что Господь отнимет у нас свою помощь и благословенье?» «...Пока же будем горячо молить Его помочь нам перенести наше страдание с тем, чтобы нам всем воссоединиться вокруг Него там, где сама память о печалях не существует больше и царит лишь вечная радость».

В такой обстановке можно себе представить, какова была Каташина радость, когда губернатор сообщил ей, что государь, «снисходя к просьбе», вероятно графини Лаваль; «разрешил Трубецкому переписываться с женой при условии не писать чаще одного раза в неделю и передавать их письма открытыми через тюремное начальство губернатору»... Своё обещание «не забыть её» царь держал свято! Но царь царём, а псарь псарём!

Сколько писем отправил Трубецкой жене, неизвестно, но в архивах Нерчинской тюрьмы сохранилось три, никогда, по милости местных сатрапов, не дошедшие до назначения. Трубецкому было крепко внушено, что разрешена ему переписка ограниченная, не обширная, «без упоминания неприличной материи как-то: сравнение одной тюрьмы с другой», и что в будущем при малейшей его «нескромности совсем не будет дозволена ему таковая переписка», которая к тому же, если она будет производиться с каждой почтой, «может излишне обременить начальство»...

Не предполагая такого толкования царской милости, в полной уверенности, что его слова дойдут до тоскующей жены, Трубецкой, прибыв в Благодатский рудник 25-го октября, писал ей 29-го:

«...Ангел мой, если-б стал я тебя благодарить за всю ту беспредельную любовь ко мне, и когда ты уже столько подала несомненных доказательств, не только мне, но и всем слышавшим о тебе; если-б, друг милый, начал я излагать все чувства мои к тебе и благодарность мою к всемилосердному Богу моему, пославшему мне столько утешений, то я бы никогда не мог, и не нашёл бы ни слов, ни выражений, могущих изъяснить хотя малейшую часть чувств, исполняющих сердце моё... Ты права, милый, бесценный друг, когда уверена в твёрдости моей, и не имей никакого никогда на сей счёт сомнений; я буду твёрд во всех обстоятельствах, ибо твёрдость моя от Господа Бога моего...

...Здесь находят нужным содержать нас ещё строже, нежели мы содержались в крепости: не только отняли у нас всё острое до иголки, также бумагу, перья, чернила, карандаши, но даже и все книги и самое Св. Писание и Евангелие... В комнате, в которой я живу, я не могу во весь рост уставляться и потому я в ней или должен сидеть на стуле, или лежать на полу, где моя постель. Три человека солдат не спускают с меня глаз и когда я должен выходить из неё, то часовой с примкнутым штыком за мною следует».

Ровно через неделю, 5-го ноября, он послал другое письмо:

«Я привыкаю действовать молотом», писал он между прочим, «и работа не вредить моему здоровью. Я уверен, что Господь укрепит моё тело, видно, что мне такого рода труд нужен, когда Он послал мне это... Если-бы я был без действия, то, конечно, здоровье моё пострадало бы, как от воздуха, так и от нечистоты, в которой я живу. Тебе, друг милый, должно ко многому приготовиться: вообрази, что та бедная хата, в которой мы жили в Николаевском заводе, была бы дворцом в здешнем месте; ты ещё нe видывала таких тесных, низких и бедных изб, каковы здесь.

Кроме того истинно, должна, будешь быть в нищете, ибо многих из самых простых даже потребностей в жизни не достанешь здесь ни за какие деньги... Сколь мне не тягостна разлука с тобой, но я не могу не благодарить Его (Бога) за то, что Он оставил тебя на первую минуту в Иркутске. Поверь, милый ангел, что всё от Него исходящее есть к нашему благу и спокойствию и будем во всём покорны и впредь Его святой воле, как были до сих пор. Он нас не оставит... Он соединит нас и даст нам нужные силы вытерпеть с покорностью всё, что Он пошлёт нам скорбного на земле...»

Трудно поверить, читая эти строки, чтобы начальник заводов Бурнашев не разглядел невинности их содержания. Можно скорее предположить, что им руководило определённое желание насолить «ссыльно-каторжному князю» и его княгине, показать им свою силу, независящую от далёких каких-то петербургских связей.

В середине января замёрзла, наконец, быстроводная Ангара и переезд через Байкал, несмотря на нестянутые ещё трещины и полыньи, стал, если не безопасен, то возможен. Каташа письменно обратилась к губернатору, прося исполнить данное им три месяца тому назад обещание и отправить её к мужу в Благодатский рудник. На сей раз ответ получен был сразу.

«Милостивая Государыня, княгиня Екатерина Ивановна», писал Цейдлер 19-го января 1827 года, «получив письмо Ваше, в котором вы меня извещаете, что Вы, по изъяснённым в письме причинам, никак не можете оставить намерения Вашего следовать к мужу Вашему, просите отпустить Вас к нему; я, представив Вам все трудности и невыгодности нового, принимаемого Вами состояния и видя решительное намерение Ваше, не могу более Вас удерживать...»

Холода стояли - «сибирские», «La larme gelait a l'oeil, la  respiration semblait se glacer», вспоминает княгиня Волконская, выехавшая из Иркутска восьмью днями позднее. От страшной тряски в течение шестисотвёрстной езды на перекладных, не раз конвоируемой стаями голодных волков, разрывалась грудь а на станциях, содержавшихся бурятами, никакой пищи, кроме сырой или, солёной баранины и кирпичного чая с топлёным жиром, от одного вида которого Каташу тошнило, не находилось. Но всё это казалось ей недостойными внимания пустяками, всё, через что она должна была пройти, чтобы соединиться с любимым.

В Большом Нерчинском заводе Каташу нагнала княгиня Мария Николаевна Волконская. Что за радость было это свидание для них обеих! Какую поддержку они отныне будут оказывать друг другу! Волконская сообщила Трубецкой, о приезде в Иркутск ещё другой их обшей подруги, жены Никиты Муравьёва, прелестной Александры, рождённой графини Чернышёвой, торопившейся в Читу, где содержались её муж и брат, и привезшей всем заключенным привет Пушкина и посвящённое им стихотворение «Во глубине сибирских руд».

Не задумываясь даже над тем, что именно ей, а не кому другому «принадлежал первый шаг, сделанный жёнами участников декабрьского восстания, вслед за мужьями», что её отъезд оказал на них решающее влияние, что все те неудобства и препятствия, которые выпадают на долю инициаторов, вынесла за всех них, Каташа тихо радовалась отваге Муравьёвой и Волконской и счастью, выпавшему на долю их мужьям.

Волконский, Оболенский, Якубович, Давыдов, Борисовы, Трубецкой и Артамон Муравьёв были всего в двенадцати верстах в Благодатском руднике. Mapия Николаевна Волконская хотела передохнуть, Каташа решила отправиться вперед благовестницей.

Писем о первых годах сибирской жизни вплоть до 1829 года, кроме двух, посланных из Иркутска к родителям и сохранившихся в копиях в архивах графини Лебцельтерн, не уцелело. Нет никаких сомнений в том, что письма эти были, сама графиня упоминает о том в своих воспоминаниях, но в той обширной переписке, которая у меня была в руках, их не оказалось и потому восстановить в точных подробностях жизнь Екатерины Ивановны в этот самый тяжёлый период её существования не представляется возможными Всё же имеюшегося достаточно, чтобы понять и достойно оценить её подвиг.

Благодатский рудник был деревня, состоящая из одной улицы, окружённая горами, изрытыми раскопками для добывания серебряной руды. «Местоположение было бы красиво», замечает княгиня Волконская, «если-б не вырубки, на 50 верст кругом лесов; из опасения, чтобы беглые каторжники в них не скрывались, даже кустарники были вырублены; зимою вид был унылый... Тюрьма находилась у подножья высокой горы; это была прежняя казарма, тёмная, грязная, отвратительная»... Она состояла из двух изб. В одной помещались караульные солдаты, в другой - государственные преступники.

Закованные в кандалы, арестанты работали в подземных шахтах, опускаясь в них в пять часов утра и оставаясь до одиннадцати дня. Хотя норма выработки руды, в три пуда на каждого, установленная в ноябре 1826 года генерал-губернатором Лавинским, и была сравнительно облегчённая, тем не менее вся эта новая жизнь была для них всех неимоверно тяжела. Оболенский болел цингою, у Давыдова открылись старые раны, Волконский страдал грудью, а Трубецкой кашлял кровью... Каким же утешением было для них извecтиe о прибыли в Благодатск Волконской и Трубецкой! Последняя прилетела, подобно весенней ласточке, первой. Начальник тюрьмы, не повидав даже княгиню, распорядился отправить её с солдатом «в назначенное для неё помещениe».

Видеть мужа, поскорее, сейчас же, обнять его..., думала она, очутившись в холодной, голой избе... На завтра только ей было обещано свидание. Утром рано Каташа была уже на ногах и в сопровождении неизменного конвоира «отведена» к начальнику тюрьмы маркшейдеру Черниговцеву. Грубость и хамство её не смущали больше. Она привыкла. Ни запрещение писать помимо «начальства», ни упоминание о том, «что она, как жена государственного преступника, должна подчиняться тюремному распорядку», не пугали княгиню. Она хотела видеть мужа и проводить совместно с ним несколько часов в день. Ей запретили одно и разрешили другое. Тому же конвойному было приказано отвести её в тюрьму и снова довести до дому. «Свидание продолжалось всего один час», записывает Оболенский, «мы вышли с Волконским к соседям...»

Через несколько дней приехала на рудник и княгиня Волконская, она устроилась в той же крестьянской избе, что и Каташа, в полуверсте от казармы. Полуразвалившаяся хибарка с двумя маленькими окнами на yлицу за которую с дровами и водой они платили 10 рублей ассигнациями в месяц. По свидетельству княгини Волконской, она была «так тесна, что, когда я ложилась на полу на своём матрасе, голова касалась стены, а ноги упирались в дверь... Печь дымила и её нельзя было топить, когда на дворе было ветрено, окна были без стёкол, их заменяла слюда»... Словом, контраст с петербургскими хоромами Лавалей был разительный!

Что значит настоящая материальная нужда, княгини познали в рудниках, очутившись сразу на положении беднячек. Согласно высочайшему повелению от 26-го сентября 1826 года, жёны декабристов могли получать от своих родственников на первое обзаведение не более двух тысяч рублей ассигнациями, т. е. 50 рублей серебром, а потом на содержание ежегодно по тысяче рублей ассигнациями (250 руб. серебром).

Относительно всех посылок, простых либо денежных, на имя ссыльных или их жён та же инструкция приказывала доставлять их им не иначе как через гражданских губернаторов: деньги, согласно вышеуказанному расчёту, ценные же вещи воспрещать их отправителям! Позднее положение изменится и первоначальные суровые меры претерпят немало изъятий и смягчений; княгиня Трубецкая таким образом, получит разрешение иметь ежегодно 12 тысяч рублей ассигнациями. (3 тыс. р. сер.), а на место посылок будут приходить целые транспорты, пока же положение было действительно чрезвычайно тяжело.

О будущем царило полное неведение, обращаться к власть имущим за помощью княгини и думать не хотели. Они решили употребить все имевшиеся у них денежные средства на благо заключённых, продлив их как можно дольше, самим же жить, как Бог положит. «Я привезла с собой всего 700 рублей ассигнациями» (175 руб. серебр.), пишет княгиня Волконская, «у Каташи не оставалось больше ничего... Мы ограничили свою пищу: суп и каша вот наш обыденный стол; ужин отменили... Каташа, привыкши к изысканной кухне отца, ела кусок  черного хлеба и запивала его квасом. За таким ужином застал её один из сторожей тюрьмы и сказал об этом её мужу...» Впоследствии Трубецкой передавал графине Лебцельтерн, что в продолжение 8-ми месяцев они обе питались исключительно хлебом и луком, отдавая все излишки на продовольствие мужей и их товарищей.

«Мы имели обыкновение», вспоминает Мария Николаевна Волконская, «посылать обед нашим ...Как сейчас вижу перед собой Каташу с поваренной книгой в руках, готовящую для них кушанья и подливы»... «Как не вспомнить импровизированные блюда», в свою очередь пишет Оболенский, «которые приносились нам в нашу казарму, плоды княгини Трубецкой и Волконской, в которых их теоретическое знание кулинарного искусства было подчинено совершенному неведению применения теории к практике. Но мы были в восторге и всё казалось нам таким вкусным, что едва ли недопечённый рукою княгини Трубецкой хлеб не показался бы нам вкуснее лучшего произведения первого петербургского булочника... С прибытием этих двух женщин у нас составилась семья»...

Действительно, их общие чувства обратились к заключенным и их первою заботою были опять-же они. Своими руками княгини им шили всё то, что им казалось необходимым для каждого из них, что могли покупали в лавках... «Одним словом, то, что сердце женское угадывает по инстинкту любви, этого источника всего высокого», свидетельствует Оболенский, «было ими угадано и исполнено!..» Больше того, заключённым воспрещена была какая-бы то ни была переписка. Они были лишены известия о своих, а равно и всякой денежной помощи. Княгини за них писали иногда до двадцати писем в один почтовый день.

Письма вручались открытыми начальнику управления рудниками, Бурнашеву, отсылавшему их в канцелярию коменданта, откуда они попадали к гражданскому губернатору в Иркутск, и наконец в Петербург, в III отделение Канцелярии Его Величества, так что шли они бесконечно долгое время. Процентов пятнадцать пропадало. Тем не менее, с прибытием Трубецкой и Волконской связь сосланных с родными и близкими их сердцу получила то начало, которое, как говорит Оболенский, «потом уже не прекращалось, по их родственной попечительности доставить к родным нашим те известия, который могли их утешить при совершенной неизвестности о нашей участи»... «Как перечислить всё то, чем мы обязаны, в продолжение стольких лет, которые ими посвящены были исключительно  попечению о своих мужьях и вместе с ними о нас», благодарно восклицает он.

Положение княгинь становилось всё тяжелее и тяжелее. Они терпели и от недостатка денег и от местной скудости. «Мы остались одни без горничных», вспоминает княгиня Волконская, «я мыла полы, прибирала комнату, причесывала Каташу»... Эта последняя в свою очередь прислуживала подруге и была за кухарку... Два раза в неделю обе они ходили на свидание с мужьями; в те же дни, когда личные свидания не были дозволены, они всё же приходили постоять у тюрьмы. «Мы видали издали их прибытие», вспоминает Оболенский, «выносили им дна стула, oни садились против единственного окна нашего чулана и тут проводили час в немой беседе с мужьями. Иногда oни приходили вместе, иногда каждая назначала себе особый час свидания. Морозы доходили до 20-ти градусов. Закутанные в шубки, они сидели доколе мороз не леденил их тело.

Помню, как однажды, глядя на Екатерину Ивановну, я заметил, что она прижимает свои ножки, видимо страдая от стужи. Я сообщил своё замечание Трубецкому, он посмотрел на ботинки своей жены и увидел, что она надела старые, уже довольно поношенные, обещал пожурить её за то, что она в такой мороз не надела свои новые, теплые ботинки. На другой день было свидание; следствие было произведено и оказалось, что действительно новые ботинки существуют, но что их нельзя было надеть, потому что ленты, коими они прикреплялись, были отпороты для того, чтобы употребить их на шапочку из тафты, которую мне сшила княгиня для работы под землёй, где шапочка оберегала мою голову от руды, коей наполнялся мой вагон при каждом сотрясении от ударов молотка»... Это не прошло Каташе даром. Через несколько лет ноги отказались служить: пришлось возить её в кресле...

В свободные часы обе долго гуляли. «Первое время», рассказывает Волконская, «наши прогулки ограничивались деревенским кладбищем и мы спрашивали друг друга: «здесь ли нас похоронит?» «Эта мысль до того была безотрадна», добавляет она, «что мы перестали ходить в эту сторону»... По долгим, зимним вечерам они шили рубашки для каторжан. Более 500 штук на свои последние крохи в эти месяцы смастерили княгини. Иногда из бедной хаты доносились звуки клавикордов, будившие далёкую сибирскую глушь... То играли и пели княгини, изумляя местных жителей и благодарно вспоминая Зинаиду Волконскую, доставившую им это наслаждение, приказав привязать сзади к кибитке уезжавшей невестки маленький дорожный инструмент.

Поочерёдно обязаны они были также являться в Большой Завод для представления отчёта в своих ежедневных расходах начальнику Нерчинских заводов. Останавливаться при этом разрешалось лишь в доме определённого купца, служившего осведомителем у Бурнашева, остальным жителям не только было запрещено видаться, но даже и разговаривать с молодыми женщинами. Бурнашеву, доводившему строгость до несправедливости и всячески старавшемуся притеснять заключённых, естественно претили сношения с личностями, подобными Волконской и, в особенности, Трубецкой.

Обладая недюжинным и острым умом, не лазившая за словом в карман, к тому же наученная горьким опытом за эти месяцы сибирской жизни, что с тюремным начальством без лукавства не обойтись, Каташа либо ставила в тупик обер-берг-гауптмана, либо тонко проводила его. Бурнашев ей этого простить не мог и мстил, как может мстить хам, не терпящий чужого превосходства. Много ей пришлось от него натерпеться! Державшаяся гордо и взыскательно с острожными начальниками, княгиня Волконская импонировала ему гораздо больше.

Светлыми сторонами этой суровой жизни были для обеих молодых женщин отношение к ним со стороны местного населения и каторжан. «Мы видели с их стороны лишь знаки уважения», свидетельствует княгиня Волконская, «скажу больше, меня и Каташу они просто обожали»...

С наступлением весенних дней на душе стало как-то легче. Участились и удлинились прогулки по окрестным полям. До 15-ти вёрст в день выхаживали наши княгини. Богатая флора лугов, по которым бежит Аргунь, приводила их в восторг, а берега реки привлекали их своею живописностью, отвлекая хоть немного от тяжёлой каждодневности. Заключённые получали также возможность пользоваться этим. В свободные от работы часы дозволялись прогулки.

Трубецкой старался изловчиться. На ходу срывая цветы, наскоро мастерил букет и клал его на землю. Удостоверившись в том, что конвойные не наблюдают, Каташа подходила, поднимала цветы и уносила их в свою избёнку. В начале лета княгини узнали о приезде в Читу двух других дам: Нарышкиной и Ентальцевой. Первая, рождённая графиня Коновницына, дочь героя Двенадцатого года, была давно знакома Каташе. Впоследствии тесная дружба свяжет их обеих, пока же до Читы было далеко и о свидании с новоприезжими только лишь сладко мечталось.

Однако, волею царя, этим мечтам надлежало осуществиться очень скоро. Отношение Николая Павловича к декабристам принято характеризовать «неумолимостью», иногда жестокою мстительностью. Нет сомнения, что воспоминание о декабрьском мятеже оставило в уме государя неизгладимые следы. «Mes amis du qualorze», как он любил называть декабристов, не выходили у него из головы. Но заключать из этих чисто личных переживаний царя о всём его образе действий по отношению к его «друзьям» односторонне и несправедливо. Истина здесь, как всюду и всегда, сложна и многогранна.

Тот же Николай Павлович, который утверждал приказ Лавинскаго о жёнах декабристов, признаёт их подвижничество, преклоняясь перед ними. «Celait un trait de devouement digne de rcspect», скажет он во всеуслышаниe. Неумолимый государь, требовавший ежемесячной ведомости о жизни и деятельности каждого из ссыльных, всякий раз как фельдъегерь Подгорный отправлялся с бумагами в Сибирь, призывал его к себе в кабинет и выдавал несколько сот рублей на покупку чая и табаку Жукова для раздачи «сосланным по 14-му Декабрю», и говорил, грозя при этом пальцем: «да сохранить тебя Бог примешать тут моё имя, чтобы ни одна живая душа не знала, что посылка идет от меня, а если спросят от кого, то отвечай, что из Москвы от неизвестных благотворителей».

Одним из подобных доброжелательных действий императора Николая по отношению к декабристам и их жёнам было несомненно учреждение им должности коменданта над Нерчинскими рудниками и назначение на эту должность Станислава Романовича Лепарского. Будучи ещё великим князем и шефом Северского конно-егерского полка, Николай Павлович знал и ценил кристальную честность и доброе сердце его командира. Как только участь мятежников была решена, он приказал Дибичу 17-го июля 1826 года предузнать о согласии Лепарского на предполагаемое его назначение. В Москве во время коронации Лепарский был принять государем с глазу на глаз и вышел от него через час чрезвычайно взволнованный и растроганный.

Той же осенью он поспешил уехать в Сибирь с целью приготовить для ссыльных отдельный каземат, где он найдёт это наиболее удобным, и разместит их в нём всех вместе, согласно мысли, высказанной сибирским генерал-губернатором Лавинским, одобренной государем. Это решение было настоящим благодеянием для декабристов. Соединение дало им опору друг в друге и, как говорит Бестужев, «через наших хранителей - дам соединило нас с тем миром, от которого мы были навсегда оторваны политической смертью; соединило нас с родными, дало нам охоту жить, чтобы не убивать любящих нас и любимых нами, наконец, дало нам материальные средства к существование». Но ожидая постройки постоянного каземата, Лепарский избрал для временного заключения селение Читу, где находилась уже одна партия ссыльных, и скоро «пантофельная почта» известила жителей Благодатска о готовящейся в судьбе их перемене.

Радовались тихо, боясь тому поверить... Наконец Александра Григорьевна Муравьёва, жившая при своём муже в читинском остроге, сообщила письмом Трубецкой и Волконской о приезде в Читу коменданта и о готовящемся переводе всех туда, во вновь отстроенный временный каземат. «Для нас, вспоминает княгиня Волконская, «была большою радостью мысль, что нас соединят с другими и что мы не будем больше под начальством чиновников горного ведомства». Через несколько дней о переезде стало известно официально. Начались хлопоты с укладкой... 9-го сентября 1827 года, приехав в Большой Нерчинский завод, reнерал Лепарский распорядился: «Княгиням Волконской и Трубецкой объявить, чтобы они отправились 11-го сентября и следовали бы в Читу»...

В назначенный день, рано утром, лишь только занялась заря, по большой читинской дороге выехали из Благодатска две телеги. На одной наложена была поклажа, на другой сидели две женщины. Мужественно направлялись они к новому этапу их крестного пути.

Глава девятая

Приказом генерала Лепарского выступление из Читы в Петровский завод было назначено походным порядком двумя отрядами, 4 и 7-го августа. За несколько дней перед этим уехали вперед Муравьёва, Давыдова и княгиня Трубецкая с Сашенькой. Стояла прекрасная осенняя погода и поход, продолжавшийся слишком месяц, «был скорее приятною прогулкой, нежели утомительным путешествием», вспоминает Басаргин. Делали по 30-ть вёрст в день и на другой день отдыхали, то в деревне, то у бурят в юртах.

Жёны, кроме трёх, уехавших вперед, ехали вначале при отрядах своих мужей, на подводах среди вещей, кухонных котлов и телег с провизией. В окрестностях Верхнеудинска ещё две жены соединились со своими мужьями: баронесса Розен и Мария Казимировна Юшневская. Эта последняя, наняв почтовую телегу, «как молния пролетела вдоль всего каравана и остановилась у избы, в которой ждал её муж»... Путь, когда-то проложенный Каташей, не зарастал.

21-го сентября, за два перехода от Петровского завода, состоялась последняя дневка в деревне Харузе. Комендант в виде исключения позволил всем отобедать вместе. В празднике приняли участие офицеры, доктор и исправник. Раздали письма из России, газеты. Тут впервые узнали об июльской революции. Мятежные умы оказались неисправимы. «Достали где-то бутылки две-три шипучего и вылили по бокалу... пропели хором марсельезу»... «Часовые были в недоумении, как могли они так забавляться пением, приближаясь к каземату», вспоминает княгиня Волконская.

Последние вёрсты до Петровского завода вели лесом. Он становился всё реже и реже, пошёл кустарниками, болотами, за которыми показались к северу и востоку высокие горы. «Наконец, в широкой и глубокой долине показалось большое село, церковь, завод с каменными трубами и домами, ручей, а за ручьём длинная, красная крыша... тюрьма». Народ высыпал отовсюду посмотреть на шедших «князей»-каторжан. На заводском мосту толпились чиновники и чиновницы, с любопытством на них зевавшие. У дома Александры Муравьёвой стояли дамы, все вкупе ожидая своих мужей. «Весёлые, с надеждою на лучшую будущность Европы, входили мы в Петровское», записывает Басаргин.

23-го сентября 1830 года началась жизнь Петровско-заводского острога. Первое впечатление было самое безотрадное. Каземат представлял собою огромное строение на высоком каменном фундаменте о трёх фасах, из коих главный был вдвое длиннее боковых... Высокий частокол разделил всё внутреннее пространство на 8 отдельных дворов; каждый двор имел свои особенные ворота; в каждом отделении было помещено 5 или 6 арестантов. Каждое крыльцо вело в светлый коридор, шириною в 4 аршина; в нём, на расстоянии 2-х сажень, находились двери в отдельные кельи, каждая из них имела 7 аршин длины и 6 ширины... Два отделения в тюрьме, 1-ое и 12-ое, как крайние, были назначены для женатых...

Слухи, распространившееся ещё в Чите, к несчастью оказались верными. В арестантских кельях не было окон. Было так темно, что днём нельзя было ни читать, ни даже рассмотреть стрелки часов. «Как могли мы предположить», пишет Розен, «что прожив четыре года в Чите, где хотя и было тесно, но было светло, нас, без всякой причины, станут наказывать строже, лишать даже дневного света!..» С наступлением зимы не стало возможности сидеть в светлых коридорах от холода, «тогда целый день в комнатке горели наши свечи, отчего страдало слабое зрение». Скоро из писем об этом стало известно в Петербурге.

Особенно не жалели красок в описании мрачности нового жилища Каташа, Волконская, Муравьёва и Нарышкина. Эти четыре знали, как надо вести атаку и с кем они имели дело. Упорство их наверху тоже было известно, а влияние их родни огромно. Поднялся шум. Царь приказал Бенкендорфу уверить всполошившихся тётушек и дядюшек, «что это вышло по ошибке коменданта, поторопившегося-де перевести арестантов из Читы, когда каземат не был ещё готов и окна не успели ещё прорубить»... Весной 1831 года получился приказ из Петербурга и в наружной стене каждой кельи было прорублено под самым потолком узкое, длинное (1 сажень длины и 4 вершка ширины) окно.

По прибытии в завод, заключенным дали некоторое время отдых, не водили на работы, позволили устроиться в новом жилище. Мужьям разрешили даже прожить несколько дней в частных домах с жёнами. Эти последние почти все уже постарались либо построить, либо нанять себе помещение в Петровске. «Из леса, который украли при постройке каземата», пишет Завалишин, «главный инженер выстроил дома по подряду для Муравьёвой и других»... Постепенно образовалась и здесь своя «Дамская улица».

Пока княгиня строилась, она наняла себе квартиру в доме заводского чиновника Занадворова, уступленную затем баронессе Розен. Ходатайство её и других дам на разрешение ежедневного свидания с мужьями на дому, как это делалось в Чите, было отклонено государем. Жить жёнам полагалось в остроге, но детям места там не было. Поневоле приходилось делиться: ночи проводить с ребёнком дома, дни же с мужем в его тёмной келье. Каждая из дам старалась устроить положенную ей, по своему вкусу и средствам, возможно лучше. У Волконской было почти что нарядно: стояло пианино, два диванчика, шкап с книгами... «На что нам окна, когда у нас четыре солнца», любил говорить Трубецкой, указывая на жену, Фонвизину, Нарышкину и баронессу Розен, живших с мужьями в его отделении.

Трудно также было с прислугой, ибо в острог строго запрещалось пропускать посторонних лиц. Всякое утро, какая бы ни была погода, надо было отправляться в свои дома, «чтобы освежиться и привести всё нужное в порядок»... «Больно было видеть их», вспоминает добровольных узниц Якушкин, «когда они в непогоды или трескучие морозы отправлялись домой или возвращались в каземат. Без посторонней помощи они не могли всходить по обледенелому булыжнику на скаты насыпи; но впоследствии им было дозволено на этих скатах устроить деревянные ступеньки на свой счёт»...

«Мы в Петровском, и в условиях в тысячу раз худших, нежели в Чите», писала Александра Муравьёва своему отцу, графу Чернышёву. Что ж удивительного, что в такой обстановке силы изнашивались и нервы расшатывались. «Я сама себе кажусь шестидесятилетней старухой скорее, чем сорока-четырёх-летней женщиной», в свою очередь напишет Каташа сестре после этих лет жизни и тут же добавит: «впрочем, как ты сама хорошо знаешь, я на это нисколько не жалуюсь»...

Строгие предписания Петербурга не всегда с точностью могли быть исполняемы, слишком существование было уже сложно. Волей неволей, но приходилось считаться с жизнью и её возможностями. Сначала уступки делались лишь в виду болезни нерешительно и осторожно. Суровые меры мало-помалу ослаблялись. «Тюремщики наши убедились, что мы их бережём для собственной же выгоды», пишет Бестужев, «и смотрели сквозь пальцы на все вольности, который росли довольно быстро, хотя в строгой последовательности»...

Завелись перья, чернила, бумага: книг уже было вдоволь, журналов и газет даже слишком. Начали устраиваться литературные вечера, ученые лекции, диспуты. «Странно было видеть людей, одетых скорее бедно, нежели изящно», вспоминает Бестужев, «беседуюших в тёмной, тесной комнате, при самой простой обстановке, со всеми условиями лучшего общества и соблюдающих все приличия, все утончённости высшего образования»...

Коли уже в Чите работы не принимались чрезвычайно всерьёз, то в Петровском и подавно. «На открытом воздухе работы были лишь случайные, летом на дорогах или в огороде. Зато устроили мельницы с ручными жерновами. Климат был плохой, хуже читинского, начались болезни, а с ними жалобы дам в Петербург. Оттуда последовало ограничение работ: не велено было посылать в сильные морозы, потом в сильные дожди, затем в сильные ветры»... Всё постепенно сводилось к чистой формальности, пока в конце концов не свелось окончательно на нет и продолжал работать лишь тот, «кому было угодно, для моциона»...

К весне 1831 года, когда было приказано приступить к устройству окон и оштукатуриванию внутренних стен каземата и дамы перебрались на свои квартиры, мужьям позволили временно жить вместе с ними. По окончании исправлений им разрешено было бывать у жён, когда они того пожелают и ночевать лишь в каземате. Наконец и это последнее ограничение отпало и дано позволение постоянно жить в своих домах вместе с жёнами. Жизнь налаживалась, постепенно возвращалась в свои старые, давно привычный рамки и только присутствие всегда и везде сопутствовавшего арестанту солдата служило постоянным напоминанием им всем их настоящего положения, их неволи.

*  *  *

В ноябре 1830-года граф Лебцельтерн был назначен посланником в Неаполь. Место, в виду родственных связей между венским и неаполитанским дворами, было почётное, но после Петербурга оно означало, конечно, понижение. Карьера его была раз и навсегда кончена. 10-го февраля княгиня пишет сестре из Петровского завода. Воспоминания о Вене, Италии, Риме, о людях, знавших её прежде, теснятся в голове Каташи... Малейшая подробность жизни сестры её интересует и робко звучит как-бы вскользь брошенный упрёк о лености графини. Зато сердце её полно родной девчуркой.

Петровский Завод, 10-го февраля 1831 г.

«Сегодня день твоего рождения, дорогой и любезный друг, и ты хорошо сама знаешь, что вставая сегодня утром, я горячее чем когда либо молилась за тебя, да будет тебе дано всю жизнь быть столь же счастливой, как теперь и да соблюдет Вас Господь всех троих возможно дольше. Твоё письмо из Вены доставило мне очень большое удовольствие. Читая его, я мысленно перенеслась не только в Италию, но и в самую Bену. Если мои воспоминания меня не обманывают, мы провели там 24 часа: ты, чтобы вернуться с папа в Poccию, а мы с мама, чтобы отправиться в Париж.

Мне кажется, что вечером мы были на представлении оперы Россини: Эдуард и Христина? Последняя почта мне косвенным путём доставила вести о тебе. Я получила письмо от Зинаиды Волконской из Рима; она очень много пишет о тебе и между прочим о том, что твой музыкальный талант нисколько не уменьшился и что она очень любить слушать твою игру... Какова твоя жизнь в Неаполе? Кого ты видаешь? Каковы твои занятия? Позволяешь ли ты Саши морские купанья? С большим нетерпением жду сведений обо всём этом, но Бог знает, когда я получу письмо от тебя. У тебя не всегда есть время писать и к тому же ты немного ленива. Но все-же не сердись на меня за этот маленький упрёк и главное, мой добрый друг, не карай, лишая меня твоих писем, что жестоко бы меня огорчило...

Сашинька подрастает и, по моему, чрезвычайно хорошеет. Она очень умна и презабавна. Она начинает немного ходить, не не иначе как поддержанная под руки. Она очень труслива и боится упасть. Иногда она стоит самостоятельно и если занята какой-нибудь игрушкой, то может простоять так минут пять, но как только она заметить, что её не поддерживают, она немедленно пугается и просится на руки... Она питает страсть ко мне и, находясь среди других детей нашей колонии, очень боится, чтобы я их не обняла. При всех возможных случаях всегда её первое слово: Мама...»

Переводом в Петровский завод открывался новый период жизни заключённых и их семейств. Потянулся ряд длинных, долгих, казавшихся бесконечных, лет без всяких перемен в их участи. Постепенно выходили сроки ссыльным меньших разрядов, их увозили и расселяли кого по обширной Сибири, кого на Кавказе и подчас эта жизнь без семьи, без друзей, без всякого общества была для них тяжелей их первоначального наказания.

Указом 1832 года последовало уменьшение сроков каторги - 15-ти летней на 3 года и 20-ти летней на 5 лет. Трубецкие вздохнули свободнее. Их черёд через каких-нибудь 9-т лет не казался им уже за горами, а скрытая надежда на новую царскую льготу окрыляла ещё больше эти мечты. В июне 1832 года уехало на поселение в Курган Тобольской губернии семейство Розен. С тюрьмой прощались охотно, с товарищами расставание было грустно.

В конце 1832-го года тяжёлый удар постиг жителей Петровского завода: 22-го ноября скончалась Александра Муравьёва. Организм её, давно расстроенный нравственными волнениями и преждевременными родами, долго старался бороться с болезнью. Bсе усилия Вольфа спасти её остались тоже тщетны. «Её последние минуты», вспоминает княгиня Волконская, «были величественны. Продиктовав княгине Каташе своё завещание и не желая будить свою четырёхлетнюю дочь Нонушку, спросила её куклу, которую и поцеловала вместо неё. Исполнив свой христианский долг, как святая, она занялась исключительно своим мужем, утешая и ободряя его»...

Хоронили её в ограде церкви Петровского завода, в деревянном гробу работы Николая Бестужева, поставленным в другой свинцовый его-же работы; на могиле, чтобы почтить её светлую память, соорудили неугасимую лампадку. Долгие годы огонёк её, словно звёздочка, мерцал в темноте, освещая путнику дорогу в Петровский. С наступлением лихолетья она тоже потухла... Несколько дней спустя опустили рядом с Муравьёвой в могилу Пестова, скончавшегося почти скоропостижно в самый день Рождества от карбункула.

Обе смерти, особенно смерть Муравьёвой, «незабвенной праведной», жертвы своей любви и долга, быть может самой неподготовленной из них всех к суровой жизни, уготовленной им судьбою, взволновала и повергла в уныние и горе жителей острога, особенно женское его население. Горько плакали они над Мурашенькой, над разбитым горем Муравьёвым оставшимся с малым ребёнком на руках и над собою самими. Каждая спрашивала: - что станется с моими детьми после меня? Долго после сего «при всякой болезни какой-либо из дам», вспоминает Басаргин, «мы страшились новой потери»...

Незаметно подошел 33-й год и пришлось провожать Нарышкиных, уезжавших на поселение в Курганъ. Это новое расставание было особенно тяжко Каташе. Высокая, стройная, с умными глазами и повелительным выражением смуглого лица, Елизавета Петровна Нарышкина, по свидетельству Анненковой, «приковывала всех к себе своею беспредельною добротою и необыкновенным благородством характера». Приковала она и нашу княгиню.

«Je suis tres heureuse de vous avoir connue et aimee», напишет она сама Нарышкиной позднее в 1838 году, «et vous savez si voire amitie me sera toujours chere»! и действительно, в четырнадцати сохранившихся письмах Каташи к подруге она обнажает ей свою душу и открывает свой внутренний мир. Бесценный клад эта переписка! Каким-то чудом обрывки её дошли до нас, углубляя и дополняя лучезарный облик княгини Каташи.

16-го января 1834 г. у княгини родилась вторая дочь, Лизанька, а весной того же года вышел срок Фонвизиными. 10-го февраля 1834 г. Каташа пишет своей сестре:

«...У нас была ужасно суровая зима с первых чисел декабря и до первых чисел сего месяца постоянно стояли 30-36-градусные морозы. Все, и большие и малые, страдали от этого; за последние три дня холод стал более сносным и не переходит 20°, и нам мерещится весна. Сашинька умирает от желания попасть в Неаполь, повидать свою маленькую кузину. Каждый день она приступает ко мне с тем же вопросом: «Мама, когда я выросту совсем большая и пойду на поселение, после поселения, можно будет поехать в Неаполь к маленькой Саше Лебцельтерн»?...

«...Ты знаешь вероятно от наших родителей, что 16-го января я счастливо разрешилась от бремени маленькой девочкой, названной Лизой. Она довольно крепкая и здоровая, но очень некрасивая. Я поручаю её твоей дружбе и прошу рассказать о ней Саши. Скажи ей, что Лиза узнает о ней как только начнёт кое-что понимать, так как моя Сашинька слишком часто говорит и думает о ней, чтобы позволить своей сестре остаться в неведении относительно её существования.

Со времени рождения этого ребёнка, Сашинька искренно убедила себя, что её долг быть поскольку возможно умницей, дабы не подавать Лизаньке скверного примера, и ты можешь себе представить, как мы довольны этой идеей и как стараемся извлечь из неё пользу. У неё большая нежность к маленькой, она постоянно её гладит, качает и невероятно хлопочет, под предлогом ухаживания за ней. Теперь она действительно стала Busy Lady в полном смысле этого выражения. Моё здоровье довольно порядочно. Мои силы возвращаются довольно медленно, но я думаю, что через некоторое время я не замедлю окончательно поправиться, ибо у меня нет основания жаловаться на какое-бы то ни было недомогание.

...Моё сердце сжимается, ожидая приближения будущей недели в виду предстоящего отъезда Фонвизиных, которые отправляются к месту поселения. Мы очень с ними дружны и я нежно её люблю. В течение шести лет редко проходил день, без того чтобы мы не видались. Я никогда не была огорчена или обрадована без того чтобы не почувствовать, с какой редко встречающейся теплотой и живостью она принимает участие в моих переживаниях. Её отъезд для меня настоящее горе, тем более, что её пошатнувшееся здоровье очень меня беспокоит...»

Отъезд Натальи Дмитриевны Фонвизиной был несомненно тяжёл для княгини. Дружеское общение с нею и с Никитой Муравьёвым, после смерти жены искавшего утешения в вере и молитве, наложили на душу Каташи глубокий и благотворный отпечаток. Маленькая, полная, с выпуклыми голубыми глазами, с белым, свежим, чисто русским лицом, Фонвизина была болезненной, нервной женщиной, отличавшейся действительной, подчас немного восторженной, религиозностью.

Обладая душой сильной, не способной мириться с обыденщиной, она уже с детства обнаруживала пренебрежительное и враждебное отношение к пустоте и лжи светских условий. Фонвизина без сомнения оказала большое и благотворное влияние на развитие и углубление духовной жизни княгини Каташи. Своим ясным, простым и практическим умом, наследием дедушек Твердышевых, княгиня была застрахована от восторженных крайностей, проявлявшихся у её подруги, а начала, внушённые этой последней, закаляли её душу, готовя её к новым испытаниям.

*  *  *

Сашеньке Трубецкой было четыре года, когда ей дали впервые букварь в руки.

4/16 мая 1834 г.

«...Мы начали учить Сашиньку читать и писать, а также немного географии, к которой она почувствовала большую склонность и пожелала непременно учиться. Но сейчас мы пользуемся возможностью и даём ей гулять: она проводить на воздухе всё сколько-нибудь сносное время дня и учение идёт плохо. ... С 15 апреля у нас от времени до времени было лишь несколько хороших дней. Поэтому должна сознаться, что если я чему-нибудь на свете завидую, то это хорошему климату.

Целью всех моих стремлений была-бы возможность когда-нибудь жить где-либо на берегу моря в Крыму, чтобы дать возможность моим детям купаться в море. Но этому, согласно всем человеческим вероятностям, никогда, пожалуй, не бывать. Впрочем мысль о том, что будущее целиком в руках Божьих, всегда придаёт мне мужество как при больших, так и при мелких жизненных случаях. И кто может ручаться, что Господь не дарует нам счастье увидеться? Какое это было бы огромное счастье, мой дорогой друг. Мне даже кажется, что оно было бы свыше наших сил...»

Очередное письмо Зинаиды ещё глубже всколыхнуло закадычные чувства Каташи. Вернувшись в Неаполь из Рима, куда она ездила говеть в греческую церковь, графиня напомнила сестре о старых днях, проведённых ими вместе в этом городе. Прошедшее вставало живым перед Каташей... Италия, Неаполь, Рим...

Петровский, 13/25 июля 1834 г.

«Я не могу тебе передать, дорогой и добрый мой друг, всю ту радость, которую мне доставило твоё письмо от 6-го апреля, написанное по твоём возвращении из Рима. Воспоминания о 20-м годе, о котором ты мне говоришь, до такой степени ещё живы в моей памяти, что твоё письмо воскресило во мне с исключительной живостью эту счастливую пору моей жизни... Вообще я чрезвычайно люблю вспоминать мои молодые годы и достаточно малейшего слова, чтобы возобновить в моей памяти столь давно минувшие события, что я сама удивлена, как я не забыла о них. Я люблю наше доброе старое время с его радостями и горестями и если бы пришлось начать сначала, не знаю, хотела ли бы я в нём что-либо переменить.

Тысячу раз благодарю тебя, дорогой друг, за всё то доброе и нежное, что ты говоришь о моих детях и обо мне, и я, и Сашинька, ещё больше меня, были очень удивлены твоей проницательностью. Она до сих пор не может себе объяснить, что ты сделала, чтобы угадать имя её маленькой сестры, она говорит: «Тётя Зинаида большая штука!» Я, кажется, тебе уже говорила, что она очень заботится о Лизаньке и так старается по возможности быть для неё нянькой, что маленькая прямо обожает свою сестру и все ласки и нежности, на которые она способна, проявляются ею Сашиньке, которую она несомненно предпочитает своему отцу, мне и даже своей кормилице. Маленькая барышня становится очень красивой и так как её лицо начинает понемногу быть выразительным и она очень весела и жива и нисколько не дичится незнакомых людей, её находят вообще очень миленькой.

Не могу тебе выразить, какое счастье дают нам наши дети. Мы заботимся о них поскольку можем, они составляют наше постоянное, я бы сказала, почти наше единственное занятие и даже огорчения и утомление, которые они нам доставляют, являются для нас источником наслаждения. Поэтому-то мы с каждым днём всё сильнее сознаём, как мы должны быть благодарны Богу, за то счастье, на которое мы не могли надеяться и которое слишком велико, чтобы мы могли его заслужить».

В другом письме от 21 декабря 1834 года (2-го января 1835 ), по поводу известия о том, что Зинаида научилась говорить по-испански и изучает контрапункт, её берёт охота последовать её примеру. Лишь забвение итальянского языка её смущает. Приведя шутливо восклицание Сашеньки: «Тётя Зинаида преучёный человек: просто всё знает!», княгиня возвращается к тому же особенно интересующему её предмету - к детям.

«...Вообще не могу сокрыть от тебя, что невежество моё страшно увеличилось в Сибири. Всё моё желание состоит в том, чтобы мои дети не походили на меня в этом и выучились бы всему тому, чему Сергей способен будет их научить. Вчера Сашинька в первый раз совершенно самостоятельно, без помощи кого-бы то ни было, прочитала небольшую сказку строчек в десять, помещённую в её азбуке. Она была так счастлива и горда этим, как если то была одна из самых трудно достижимых вещей на этом свете. В отношении письменности она не так сильна, но тем не менее мы надеемся, что дней через пятнадцать она сможет написать Мама письмо полностью своей рукою. Она пристаёт ко мне, чтобы я написала тебе от её имени. Она мне диктует:

«Тётя Зинаида, что делает Сашинька? и как вы там живёте, в Италии? Я скоро выучусь писать и напишу длинное письмо к Сашиньке. Мы все здоровы и Лизанька играет, хохочет и смеётся целый день. Она любит очень восковые шарики по столу катать, а я езжу в санках кататься, только не сегодня, потому что уж очень холодно. Целую тебя, и Дядю, и вашу Сашиньку, и всё тут».

Я прошу у тебя прощения за это маленькое послание, но не было возможности отказать ей в её просьбе: она исключительно настаивала на этом. Мне нет надобности тебе объяснить, что и мысли и стиль действительно принадлежат ей и что своего я не приложила ничего.

...Я так люблю думать о тебе и так счастлива, когда воображаю спокойную жизнь, которую Господь тебе определил. Мы часто с Сергеем говорим о тебе и, главным образом, любим вспоминать лето 24 года, которое мы столь приятно провели вместе».

Проходили недели, месяцы, дни шли за днями. Все больше пустел острог... Окончился срок Одоевскому и всему четвёртому разряду. Тихие семейные заботы довлели Каташей:

«...Лиза весь день не отдыхая ходит и болтает как сорока, сообщает она графине Лебцельтерн 29-го марта (10 апреля) 1835 года:

Только Сашинька говорит: «Лиза говорит на Лизовском языке: когда-то она по-русски заговорит?» - потому что она до сих пор ясно произносит только: папа, мама и тата: всё остальное это звуки и слоги собственного изобретения, которых никто не понимает и которые, думаю, не имеют смысла даже для неё самой. Она маленькая плутовка, которая очень нас забавляет. Когда она себя плохо ведёт и ей стараются это объяснить, она отвечает взрывом смеха и так дурачится, что невозможно оставаться серьёзным, и все начинают громко смеяться вместе с ней...»

В этом, 1835-ом, году княгиня снова забеременела. В середине лета она пишет сестре:

Петровский, 13/25 июня 1835 г.

«...Сергей себя чувствует хорошо: он много занимается детьми, которых он действительно любит до обожания. Они обе определённо его предпочитают мне и ты поймёшь, что это доставляет мне удовольствие. Что касается меня, то я не совсем здорова, но это относится к моему положению; это скучно, хотя и не тревожно, и я надеюсь пользоваться лучшим здоровьем в течение второй половины.

... Мне казалось, что я совершенно забыла итальянский язык, а на днях мне попалась маленькая итальянская книга, которую я прочитала от начала до конца без помощи словаря. Я была этим очень удивлена и одновременно, как ты догадываешься, очень горда... Я очень хотела-бы научить моих маленьких французскому и английскому. Но Сашинька не хочет, до сих пор, иначе говорить, как по-русски».

*  *  *

Среди тоскливого прозябания в Сибири яркий просвет для декабристов заключался в их напряжённых надеждах на облегчение участи. Ко всяким сколько-нибудь выдающимся событиям ожидали они, либо прощения либо уменьшения срока наказания. Приближалось десятилетие 14-го декабря и мало кто скрывал своё волнение. Наконец пришла почта от 14-го и ничего не было получено. Следующая почта принесла желанный манифест, которым уменьшался срок главному разряду на два года, а второму на два с половиной. Трубецкому выходило 13 лет каторги, оставалось ещё четыре года, к лету 1839-го он мог наконец отправиться на поселение!..

Радость, как и горе, никогда не приходят одиноко: за несколько дней до того, 10 декабря 1835 года, княгиня родила сына, Никиту. Счастливая и гордая своим материнством, Каташа ни минуты не волновалась за будущую судьбу своего Китушки. Каким мужеством и упованием дышит её ответ на поздравления Зинаиды, не столь отважной как она и судившей по-видимому слишком «по земному» о событиях.

Петровский, 29-го мая 1836 г.

«...Что касается того, что ты говоришь о будущности моих детей, то ты видела из моего письма от 4-го января, что моё доверие к милости Божьей отнимает у меня всякую тревогу относительно их дальнейшей судьбы. Мне приходится, как и тебе, иногда задавать себе вопрос, придётся-ли нам встретиться когда-нибудь? Смогу-ли я получить благословение своих родителей, видеть их благословляющими моих детей и обнять Вас всех перед смертью? Но никогда, ни на единый миг вопросы эти не рождали во мне чувства отчаяния. Наоборот, мысль о непрочности дел человеческих и невозможности полагаться на кажущиеся весьма положительными вероятности, и глубокая вера в бесконечную благость и всемогущество Господа Бога всегда вселяли во мне надежду. И я твёрдо верю, что нет ничего невозможного в том, что мы кончим дни свои среди всех наших».

Далее, отвечая на вопрос сестры относительно подробностей повседневной жизни семьи Трубецких, княгиня пишет:

«... Мой дом состоит из двух этажей. Нижние комнаты заняты горничной и нашими вещами. Наверху три комнаты. В одной из них я сплю с Никитой и его кормилицей, другая занята обеими маленькими и их няней, а средняя нам служит гостиной, столовой и кабинетом для занятий Сашиньки. Наши окна выходят на тюрьму и окружающие нас горы. Ты может быть знаешь, что Петровский Завод представляет из себя болотистую дыру, окружённую высокими и мало лесистыми горами, вид которых не представляет ничего весёлого.

Теперь вот расписание нашего дня. Мы встаём в семь часов и завтракаем в восемь, после чего Сергей даёт урок Сашиньке. До сих пор это ограничивается чтением и писанием по-русски и немного арифметики. Если погода хорошая, дети идут гулять или играют в нашем маленьком саду; если нет, Сашинька берёт свою работу и вышивает рядом с моими пяльцами. Если госпожа Давыдова или лицо, находящееся при маленькой Муравьёвой, соглашается взять на себя моих маленьких для прогулок, то я с радостью пользуюсь этим, чтобы остаться дома и поработать над диваном, который я вышиваю для мама. Мы обедаем в полдень.

После обеда мы иногда идём с детьми к Давыдовой или к маленькой Муравьёвой. Иной раз мы остаёмся дома. Дети играют, Сергей чем-нибудь занимается, а я как всегда за моими пяльцами. Мы пьём чай в четыре часа, ужинаем в восемь и наступает время укладывать детей. Тогда мы с Сергеем читаем, беседуем и очень спокойно заканчиваем вечер, почти всегда скорей довольные своим днём.

Время от времени мы видим остальных дам или у них, или у нас, но вообще наш образ жизни, как видишь, не очень оживлённый. Чтобы закончить твоё осведомление, нужно тебе сказать, что между Петровским и Петербургом существует разница в пять с половиной часов: то-есть, когда в Петербурге полдень, в Петровском пять с половиной часов (пополудни). Теперь ты достаточно осведомлена, чтобы, когда ты пожелаешь, мысленно следить за нами...»

В этот год все члены семьи Лавалей, кроме неё, старшей, собрались вокруг родителей в старом доме. Шесть лет графиня Лебцельтерн не была на родине, приехав теперь на Английскую набережную, она нашла там перемены. Комнаты Трубецких, когда-то княгиней совместно с нею устраиваемые с такой любовью и стоявшие закрытыми со дня отъезда Каташи, заняты были теперь младшей сестрой, графиней Борх. Старики Лавали были рады удержать дочь при себе, не оставаться на склоне дней одинокими.

Попав снова в спокон веков родную ей обстановку, как было Зинаиде не вспомнить всё старое, всё то, что она с мужем пережила вместе с Трубецкими ровно десять лет тому назад в том же Петербурге. Семейное счастье Борхов, комнаты, в которых они жили, всё вплоть до курантов крепости, до мелочей, оживлял ей образ Каташи. Стоял тот, роковой месяц приговора, казни и ссылки. Под влиянием охвативших её чувств графиня написала княгине. Как ни крепка была Каташа, но получив письмо сестры, она не выдержала и разрыдалась. Уж слишком тяжело ей было. Она сама о том смиренно сознаётся.

Петровский, 4/16 сентября 1836 г.

«...Все подробности, которые ты мне сообщаешь относительно всех и даже относительно дома, всё это перенесло меня среди Вас и когда я дошла до места, где ты говоришь о воспоминаниях, которые в тебе пробудили мои бывшие комнаты, я разрыдалась, как сумасшедшая. Осушив эти первые слёзы, я перечитала твоё письмо с таким интересом, таким удовольствием, которые мне невозможно тебе описать, и впоследствии я вновь его перечитала несколько раз.

Когда я думаю о Вас, мне кажется, что я представляю себе тебя и Sophie такими, какими Вы есть в действительности. Но Сашу, которую я покинула такой молодой, мне совершенно невозможно вообразить иначе как такой, какой она была в 1826 году. Сколько бы я себе не повторяла, что у неё трое детей, что она семь лет замужем, что она ведёт своё собственное хозяйство, ничто не помогает и я всегда вижу её перед собой пятнадцатилетней девочкой.

...Всё это время ты должна была подробно знать о нас из моих писем нашим родителям и Sophie. Впрочем, эти подробности сводятся к очень малому: наш образ жизни столь однообразен, что мало что можно о нём сказать, если не то, что мы очень хорошо к нему приспособились. Дети являются нашим единственным занятием и ты знаешь, сколько счастья они нам дают».

Летом того же 1836 года начали покидать Петровский завод осуждённые по второму разряду. Уехали Ивашевы, Вольф, Свистунов, Басаргин, Муравьёвы.

Собрались ехать на поселение Анненковы и Волконские. Накануне отъезда Волконские устроили у себя прощальный обед отъезжавшим. «Тут собралась большая часть товарищей наших», вспоминает Басаргин, «шумно и грустно провели мы последние часы. Тостов было много. Наконец мы крепко, со слезами обнялись друг с другом, простились со всеми и разместившись в экипажи, оставили Петровский»...

Год, столь насыщенный воспоминаниями, кончался. Десять долгих лет прошло с тех пор, как княгиня в Иркутске, покинула для других, высших целей всё, что так ценят люди. Оглянувшись назад, она могла спокойно смотреть в глаза грядущему и искренно писать графине Лебцельтерн:

«...До сих пор Бог никогда не покидал нас в самых тяжёлых обстоятельствах. Будем же всеми силами уповать на Него и молиться ему...»

18-22 июля 1837 года графиня Лаваль сообщает Зинаиде:

«...6-го мая Каташа разрешилась девочкой, названной ею Зинаидой, Она промучилась лишь один час и уже на четвёртый день после родов писала мне, сидя в креслах; мать и дочь, слава Богу, чувствуют себя отлично».

22-го августа (2 сентября) 1837 г. княгиня пишет сестре: «...Мы все вполне здоровы. Сашинька собирается начать работу по канве для Sachi, как только она окончит то, что она сейчас вышивает. Это работа, которую она собирается поднести своему отцу ко дню его рождения. Лиза, конечно, ничего не делает, она ничего и не умеет делать. Она проводит день в шалостях и, когда её отчитывают, отвечает шутками. Она маленький ветрогон и шалунья, но добрая, насколько это возможно в этом возрасте и очень ласковая.

Никита начинает говорить всё, что хочет: он довольно живой, очень весёлый и ничего не боится. У него страсть к лошадям и собакам и он дает им есть с руки без малейшего страха. Маленькая Зинаида становится довольно красивой. У неё большее, очень чёрные и живые глаза, тёмные волосы, она очень весёлая, любит плясать и ничто её так не радует, как звуки клавесина.

...Не сообщаю тебе особых подробностей о себе, так как я ничего не делаю. Я совершаю большие прогулки с детьми, весь день с ними и не имею нисколько времени для чтения. Единственную работу, которую я могу делать в данное время - это вязать туфельки для Зинаиды».

Ничто лучше не рисует княгиню Каташу, как ответ на скрестившееся с этим последним письмом, письмо графини Лебцельтерн.

Петровский, 22 окт./З ноября 1837 г.

«Дорогой любезный друг, не могу тебе сказать, сколь я была растрогана твоим добрым письмом от 5-го августа, которое я только что получила. Во всех твоих письмах я всегда нахожу то чувство, которое связывает нас с детства и которое, благодаря Богу, не сможет ослабеть. Но то письмо, на которое я отвечаю сегодня, показалось мне ещё нежнее, чем обычно. И то, что ты говоришь о моих детях и твоей нежности к моей маленькой Зинаиде, тронуло меня до слёз. Спасибо, моя добрая сестра. Как-бы я ни была уверена, что твоё сердце не способно чувствовать иначе, не могу удержаться, чтобы не поблагодарить тебя за твою дружбу и за твои добрые и нежные письма, как за одну из самых больших радостей, которую Господь даровал мне на этой земле.

...Знаешь-ли ты что-нибудь о Зинаиде Волконской?.. Она никогда не переставала проявлять ко мне внимание и я храню к ней самое нежное чувство. Сергей и дети чувствуют себя, слава Богу, хорошо. Сашинька вновь принялась за свои занятия и, так как она полна доброй воли и не лишена памяти и ума, я надеюсь, они не плохо подвинутся. Вообще это очень милый ребёнок, которого, я думаю, ты бы очень полюбила. Лиза всё говорит об учении, но ничему не учится, что пока меня не огорчает, так как в январе ей минуло только четыре года.

Никита, с тех пор как начал говорить, стал очень забавен, он говорит всё, что хочет, и иногда выражается очень оригинально. Это красивый ребёнок, для своего возраста, очень весёлый и сильный и прыткого характера. Зина становится красивой и меня уверяют, что она из всей семьи будет самой красивой. Она понимает всё, что можно понимать, будучи шести месяцев, она всегда в хорошем расположении духа и готова плясать в любой момент дня.

Впрочем, я, быть может, и похожа на сову из басни, но сколько бы я ни старалась смотреть на своих детей со всей беспристрастностью, на которую способна, я не в состоянии видеть их иначе, чем их тебе описываю. Да сохранить тебя Бог, мой добрейший и дорогой друг, а также твоего мужа и твою дорогую маленькую Саши. Да одарит Он Вас своей благодатью».

С отъездом Анненковых и Волконских на поселение из женатых остались в Петровском лишь Трубецкие и Давыдовы. Вокруг княгини в это время находятся: Оболенский, Пущин, Суттоф. Оии как-бы самые закадычные друзья. Здоровье её оставляло желать много лучшего. «II faut que je vous donne quelques details sur ma sante», пишет она Елизавете Петровне Нарышкиной после долгого молчания 17-го марта 1838 года.

«...Три года тому назад мои прежние спазмы сменились судорогами, которые у меня бывают часто. В данное время это случается со мной каждый день. Боль очень сильна и когда судороги проходят, у меня остаётся чувство усталости и слабости, вследствие которых я неспособна по крайней мере в течение нескольких часов делать что-либо толковое. Это нервное недомогание, которое хотя и не опасно, но утомительно и скучно»...

Опять беременная, в августе того же года Каташа снова пишет той-же Нарышкиной:

«...Мысль о смерти владеет мною. Мне кажется, что я наверное во время родов покину этот свет, и поэтому я всецело предаюсь двум чувствам: первое - возможно лучше приготовиться к тому, чтобы явиться перед Богом и умереть без сожаления; второе - это потребность ещё раз высказать мою нежность ко всему, что я любила... Моё сердце как будто увеличивается, все мои способности к любви усиливаются; не могу Вам высказать, с какой любовью я думаю о всех Вас!..»

В сентябре родился Владимир. «C'est un grand et gros enfant assez joli, ton jours riant et qui, je crois, sera assez vif», сообщает княгиня своей племяннице Лебцельтерн 21 марта (3 апреля) 1839 года. Одновременно она пишет Зинаиде:

«...Вчера, приводя в порядок различные вещи, я нашла некоторые твои письма от 1826 года. Я не могу передать тебе, с какой живостью и силой, перечитывая их, проснулись во мне воспоминания о том времени, и в этих воспоминаниях всё, что относится к твоей дружбе и дружбе Лебцельтерна, воскресло в памяти в мельчайших подробностях. Всё это меня страшно растрогало и в этом мгновении волнения и воспоминаний я нашла в доказательствах дружбы и участия, которые были мне даны, много отрадного для себя.

В сердце у меня не осталось вовсе места для воспоминаний другого рода, которые относятся к тому-же времени; в этот миг мне было бы совершенно невозможно подумать о ком бы то ни было с чувством хотя бы малейшей досады. Тебе быть может и не интересно знать то, о чём я тебе говорю, но ощущение это ещё так свежо, во мне ещё что-то живёт от него и мне было бы трудно не высказать тебе этого в сегодняшнем письме.

Я очень рада, что у меня вошло в привычку перечитывать в конце каждого года письма, которые я получаю от своей семьи. Для меня является истинным наслаждением иметь возможность сохранять эти письма. Перечитывая их, по прошествии нескольких лет, мне случается вновь черпать в них переживания столь нежные, столь утешительные, что они вызывают во мне порыв благодарности к Богу, испытывать которую большое счастье!

... Передай Лебцельтерн чувство моей самой нежной дружбы. Скажи ему, что я очень его люблю и с удовольствием вспоминаю наши споры и нравоучения, которые он мне читал. Если бы мы когда-либо встретились, всё началось бы сызнова. Он бы меня нашёл постаревшей, во многих отношениях переменившейся, но для споров, как для любви, я буду всегда такой; же.

Обнимаю тебя, бесценный и добрый друг, за Сергея и за себя, так же нежно, как мы оба тебя любим».

Наконец настал черёд и за Трубецкими. Надеялись попасть в Западную Сибирь, в Тобольск. Быть ближе к своим было мечтой Каташи. Судьбе угодно было другое. Им выпало, как поселение, село Оёк въ 36-ти верстах от Иркутска при впадении реки Оки в Куда, в пяти верстах от слободы Уриковской, в окрестностях которой поселены были уже многие из старых друзей: Муравьёвы, Волконские, Юшневские, Сутгоф, Вадковский, Вольф, Артамон Муравьёв.

Тринадцать лет тому назад, почти день-в-день, княгиня Трубецкая переступала порог родительского дома, уходя на каторгу вслед за мужем. Накануне отъезда из Петровского завода, с последней почтой, она послала графине Лебцельтерн альбом воспоминаний, как-бы наглядную повесть этих лет своей жизни. На первой странице рукой Каташи написано несколько строк, золотой ключ к тайникам её лучезарной души:

«Дорогая Зинаида,

Вот альбом, который, я думаю, будет тебе интересен. Он содержит различные воспоминания о первой части нашей жизни в изгнании. Если ты найдёшь работу плохо исполненной, то я прошу твоего снисхождения. Виды, цветы, всё, вплоть до переплёта, работа наших товарищей по изгнанию. Рисунки на переплёте представляют один - большую тюрьму в Чите, другой - дом Александры здесь, в Петровском. Что касается до рисунков, то я всюду дала пояснения.

Не нужно, дорогой друг, чтобы эти разные виды навели бы на тебя грустное настроениe. Рассматривая их, скажи себе, что если места видели тяжелые минуты, проведенные нами, они также были свидетелями минут удовлетворения. Мы завтра покидаем Петровский, памятуя о всех милостях, ниспосланных нам Господом за эти тринадцать лет, с чувством благодарности к Его божественному милосердию и с утешительной мыслью, что где-бы мы ни находились, пока мы будем уповать на Него, Он также будет с нами, чтобы нас защитить и утешить.

Я написала эти строки с полной откровенностью, ибо я знаю, что ты не бросишь эту книгу без нужды на столе и не будешь всем её показывать. Она может представить интерес только для небольшого числа тех людей, которые меня действительно любят. - Петровский, 28-го июля 1839 г.».

На другой день, 29-го июля 1839 года, «весь первый разряд, более нежели на 30 повозках, тронулся из каземата»... Проезжая мимо церковного погоста, все вышли поклониться могиле Александры Муравьёвой, затем пустились в путь по Иркутской дороге. В поднятой копытами лошадей пыли постепенно начал исчезать Петровский завод: острог, посёлок, купол и наконец крест колокольни.

Каторга была кончена...