2

На заре юности Марья Николаевна Раевская встре­тила Пушкина. Это было в 1820 году. Приехав в Екатеринослав, - писал 24-го сентября 1820 года Пушкин брату, - я соскучился, поехал кататься по Днепру, выкупался и схватил горячку по моему обыкновению. Генерал Раевский, который ехал на Кавказ с сыном и двумя дочерьми, нашел меня в жидовской корчме, в бреду, без лекаря, за кружкою оледенелого лимонада. Сын его (ты знаешь тесную связь и важные услуги, для меня вечно незабвенные), сын его предложил мне путешествие по кавказским водам».

Так вошел Пушкин в семью Раевских; ко всем членам этой семьи он, по выражению Волкон­ской, питал чувство глубокой преданности. С Кавказа Раевские и Пушкин отправились в Крым. В Юрзуфе их ждали остальные члены семьи. «В Юрзуфе, - пи­шет Пушкин, - прожил я три недели. Мой друг, счастливейшие минуты жизни моей провел я посреди семейства почтенного Раевского...

Старший сын его будет более, нежели известен. Все его дочери - пре­лесть; старшая - женщина необыкновенная. Суди, был ли я счастлив: свободная, беспечная жизнь, которую я так люблю и которой никогда не насла­ждался; счастливое полуденное небо; прелестный край; природа, удовлетворяющие воображение горы, сады, море; друг мой, любимая моя надежда увидеть опять полуденный берег и семейство Раевского».

Творчество этого периода жизни Пушкина свиде­тельствует о его увлечении, нежном и страстном, но безответном, безнадежном. Биографы и издатели сочинений Пушкина давно уже склонны относить это увлечение к одной из дочерей Раевского. Но теперь с полной достоверностью мы можем говорить, что предметом любви Пушкина, любви «отверженной и вечной», была, именно, Мария Николаевна.

В 1828 году, когда Мария Николаевна проживала в Чите у острога, где сидел ее муж, бывший князь Волконский, Пушкин написал «Полтаву» и посвятил поэму Марии Николаевне. «Посвящение» трогательно:

Тебе... Но голос Музы темной
Коснется ль слуха твоего?
Поймешь ли ты душою скромной
Стремленье сердца моего?
Иль посвящение поэта,
Как утаенная любовь,
Перед тобою без привета
Пройдет непризнанное вновь?..
Но если ты узнала звуки
Души приверженной тебе,
О, думай, что во дни разлуки
В моей изменчивой судьбе
Твоя печальная пустыня,
Твой образ, звук твоих речей -
Одно сокровище, святыня
Для сумрачной души моей...

До самого последнего времени было неизвестно, к кому относится это «Посвящение», и только обра­щение к черновой рукописи и открытие здесь ва­рианта «Сибири хладная пустыня» (вместо имеюще­гося в печати «Твоя Печальная пустыня») дало определенный ответ на вопрос.

Чувство Пушкина имело значительное влияние. Об этом можно судить уже по внешним признакам: по хронологическим рамкам для этого чувства (1820 - 1823 - 1828) и по обилию художественных произве­дений, им вызванных или хранящих его отражение.

Ведь, помимо небольших лирических произведений и незаконченных набросков, две поэмы: «Кавказский Пленник», писавшийся в то время, когда Пушкин был поглощен этим чувством, и «Бахчисарайский Фонтан» в их психологической части основаны исключительно именно на этом любовном опыте; «Цыганы» и «Онегин» заключают не мало отголосков и отражений этой сердечной истории.

Дух и творчество Пушкина питались этим чув­ством несколько лет. Остается открытым вопрос, был ли вхож Пушкин в семью Раевских еще в Петер­бурге и не познакомился ли он с Марией Раевской еще до своей высылки. Когда генерал H.Н. Раевский подобрал Пушкина больного, в Екатеринославе, с ним из 4 его дочерей в это время ехали Мария и София, а Екатерина и Елена оставались еще в Петербурге с матерью и выехали позже, прямо в Крым. Чувство Пушкина могло зародиться еще на Кавказе во время совместного путешествия, облегчающего возможность сближения. Вся семья Раевских соединилась в Гур­зуфе в двадцатых числах августа 1820 года. Здесь Пушкин провел «щастливейшие минуты своей жизни».

Его пребывание в Гурзуфе продолжалось «три недели» и здесь расцвело и захватило его душу чувство к М.Н. Раевской, тщательно укрываемое. Мы знаем, что с отъездом Пушкина из Крыма не прекратились его встречи с семьей Раевского, и, следовательно. Марию Николаевну Пушкин мог встречать и во время своих частых посещений Каменки, Киева, Одессы, и во время наездов Раевских в Кишинев к Екатерине Николаевне, жившей тут со своим мужем Орловым.

Но чувство Пушкина не встретило ответа в душе Марии Николаевны, и любовь поэта осталась нераз­деленной. Рассказ кн. Волконской в «Записках» о встречах с Пушкиным хранит отголосок действительно бывших отношений, и надо думать, что для Марии Раевской, не выделявшей привязанности к ней Пуш­кина из среды его рядовых, известных, конечно, ей увлечений, остались скрытыми и глубина чувства поэта, и его возвышенность. А поэт, который даже в своих черновых тетрадях был крайне робок и за­стенчив и не осмеливался написать ее имя, и в жизни непривычно стеснялся, и по всей вероятности, таился и не выказывал своих чувств.

В 1828 году, вспоми­ная в Посвящении к «Полтаве» прошлое, поэт приз­навался, что его «утаенная любовь не была признана и прошла без привета». Этих слов слишком недоста­точно, чтобы определить конкретную действительность, о которой они говорят. В августе 1823 года (в начале одесского периода своей жизни) в письме к брату Пушкин поминал об этой любви, как о прошлом, но это было прошлое свежее и недавнее, а воспомина­ния были остры и болезненны. В это время он только что закончил или заканчивал свою поэму о Фонтане, и ее окончание в душевной жизни поэта вело за собой и некоторое освобождение из-под тягостной власти неразделенного чувства.

Надо думать, что к этому времени он окончательно убедился, что взаим­ность чувства в этой его любовной истории не станет его уделом. Зная страстность природы Пушкина, можно догадываться, что ему не легко далось такое убеждение. Тайная грусть слышна в часто звучащих теперь и иногда насмешливых припевах его поэзии - обращениях к самому себе: полно воспевать надмен­ных, не стоящих этого; довольно платить дань без­умствам и т. д. А уже в октябре, заканчивая (22 ок­тября) 1-ую главу «Онегина», поэт писал:

Любви безумную тревогу
Я безотрадно испытал.
Блажен, кто с нею сочетал
Горячку рифм: он тем удвоил
Поэзии священный бред,
Петрарке шествуя во-след,
А муки сердца успокоил,
Поймал и славу между тем;
Но я, любя, был глуп и нем.
Прошла любовь, явилась муза,
И прояснился темный ум.
Свободен, вновь ищу союза
Волшебных звуков, чувств и дум;
Пишу, и сердце не тоскует;
Перо, забывшись, не рисует
Близь неоконченных стихов
Ни женских ножек, ни голов;
Погасший пепел уж не вспыхнет,
Я все грущу, но слез уж нет
И скоро, скоро бури след
В душе моей совсем утихнет...

Но своей высоты примирительное настроение поэта достигает в к Цыганах». Любовь поэта была не признана, отвергнута. Почему случилось так, где за­коны этого своеволия чувства? Ответ на этот вопрос дан в «Цыганах». Освобожденная от уз закона стихий­ность чувства признана в речах старого цыгана.

Кто сердцу юной девы скажет:
Люби одно, не изменись!..
..................................
Вольнее птицы младость.
Кто в силах удержать любовь?

Пред стихийностью чувства, которое не могло отве­чать ему, должен был преклониться и поэт. Но со­знание необходимости погасить свое чувство, сознание, вызванное горькой уверенностью в безнадежности его, не связывалось у Пушкина с потемнением любимого образа. И в июне 1824 года, когда Пушкину пришлось коснуться своего чувства в письме к Бестужеву «мне­нием этой женщины он дорожил более, чем мнениями всех журналов на свете и всей нашей публики».

Но неразделенная любовь бывает подобна степным цветам и долго хранит аромат чувства. Сладкая му­чительность замирает и сменяется тихими и светлыми воспоминаниями: идеализация образа становится устой­чивой, а невозмущенная реализмом чистота общения содействует возникновению мистического отношения к прошлому.

Исключительные обстоятельства - вели­кие духовные страдания и героическое решение итти в Сибирь за любимым человеком - с новой силой привлекли внимание поэта к этой, женщине, едва ли не самой замечательной из всех, что появились в Рос­сии в ту пору, и образ ее не только не потускнел, но и заблистал с новой силой и в новом блеске...

Встреча в 1820 году с Пушкиным - красивое вве­дение в сложную и глубокую жизнь, какая выпала на долю М.Н. Раевской.

Нам известно еще одно увлечение, которое не нашло отклика в сердце Марии Николаевны.

Когда Раевские в конце 2-го и начале 3-го десяти­летия XIX века жили в Киеве, предводителем дворян­ства в Киевской губернии был граф Густав Олизар, и в это время он завязал с Раевскими знакомство, продолжавшееся очень долго. О близости знакомства свидетельствует, например, и тот факт, что когда Раевские в 1821 году отправились в гости в Кишинев к Орловым, с ними был и Олизар. В начале знаком­ства Олизара с Раевскими Мария Николаевна предста­влялась ему «мало интересным смуглым подростком».

На его глазах Мария Раевская из ребенка с нераз­витыми формами превратилась в «стройную красавицу, смуглый цвет лица которой находил оправдание в черных кудрях густых волос и пронизывающих, пол­ных огня очах». Олизар увлекся Марией Раевской и был сильно и долго в нее влюблен. Но любовь осталась «отверженной». В 1823 году он сделал ей предложение и получил отказ. В письме отца М. Н., приведенном в «Воспоминаниях» Олизара, мотивом отказа было выставлено различие религии и народности.

Олизар был убит отказом; он уединился с своей сердечной грустью в купленное им в Крыму поместье, которое он окрестил греческим именем «Карди Ятрикон» (лекарство сердца). Здесь он тосковал и писал сонеты о своей безнадежной любви. О его безнадежной и отвергнутой любви упоминает Мицкевич в одном из своих крымских стихотворений. Он сохранил светлую память о Марии Раевской.

«Нельзя не сознаться, пишет он в записках, что если во мне пробудились высшие, благородные, оживленные сердечным чувством стремления, то ими во многом я был обязан любви, внушенной мне Марией Раевской. Она была для меня той Беатриче, которой было посвящено поэтическое настроение, и, благодаря Марии и моему к ней вле­чению, я приобрел участие к себе первого русского поэта и приязнь нашего знаменитого Адама».

По всей вероятности, через Раевских Олизар вошел в знаком­ство с Пушкиным; об его участливом отношении к своей сердечной истории он вспоминал, когда писал свои «Воспоминания». В одной из черновых тетрадей сохранился исчерканный набросок послания Пушкина к нему. Пушкин касается в нем и горького сердцу Олизара отказа, полученного им от Раевских, и дает нечто в роде его истолкования. «Русская дева», по словам Пушкина,

Привлекши сердце поляка,
Не примет гордою душою
Любовь народного врага.

В конце 1824 года в круг жизни Марии Николаевны вошел князь Сергей Григорьевич Волконский, генерал-майор и бригадный командир, по летам годившийся в отцы Раевской. 18 октября 1824 года С.Г. Волкон­ский писал Пушкину: «Имев опыты вашей ко мне дружбы и уверен будучи, что всякое доброе о мне известие будет вам приятным, уведомляю вас о по­молвке моей с Марией Николаевной Раевской. Не буду вам говорить о моем счастии».

Волконский был давно влюблен в нее, но только в конце 1824 года он ре­шился через Михаила Федоровича Орлова просить ее руки. В это время Волконский был одним из энер­гичнейших и искреннейших членов тайного общества; политические убеждения и долг перед обществом были для него на первом плане. Поручая Орлову ходатайствовать за себя, он положительно высказал, что если известное Орлову участие в тайном обществе будет помехой в получении руки М.Н. Раевской, то он предпочтет отказаться от личного счастья, нежели изменить политическим убеждениям и долгу.

Волкон­ский уехал на Кавказ и здесь ждал ответа от Орлова, рассчитывая в случае неудачи поступить в кавказскую армию и искать отвлечения в боевой жизни. Орлов известил его, что он может сделать формальное пред­ложение. Предложение было принято по настоянию отца Марьи Николаевны Раевской; она выходила замуж не по своей воле, не по личной страсти.

В «Записках» Волконская по понятным причинам не говорит об этом; в «Записках», написанных в пятидесятых годах, оста­лись лишь слабые отзвуки: «я вышла замуж в 1825 году за князя С.Г. Волконского, достойнейшего и благородней­шего из людей; мои родители думали, что обеспечили мне блестящую, по мнению света, будущность. Мне было грустно с ними расставаться: словно сквозь подвенеч­ный вуаль, мне смутно виднелась ожидавшая нас судьба».

Можно думать, что между Марьей Николаевной и Волконским не было духовной близости: она не имела понятия о существовании тайного общества, а он был весь поглощен заговорщической деятельностью до того, что во время свадьбы принимал участие в сове­щании русских и польских депутатов от тайных органи­заций. Не могли сблизиться они и в первый год брачной жизни.

В этот год М. Н. провела со своим мужем всего три месяца. После свадьбы она заболела и пере­ехала в Одессу. К концу осени С.Г. Волконский при­ ехал за женой в Одессу и отвез в Умань, где стояла его дивизия. Но и в Умани жена редко видела мужа: подходили последние дни общества, уже окруженного атмосферой подозрения, и Волконский проводил время в разъездах из Умани в Тульчин и обратно.

Краткими и сжатыми штрихами описывает Волкон­ская последний месяц первого года своей брачной жизни. «В конце декабря Волконский вернулся среди ночи и тотчас же разбудил меня: «вставай скорей»; я вскочила, дрожа от страха. Я была в последнем пе­риоде беременности, и это внезапное возвращение среди ночи напугало меня. Он растопил камин и стал жечь какие-то бумага. Я ему помогала, как умела, спраши­вая, что все это значит. - «Пестель арестован». - «По­чему?» - Нет ответа.

Вся эта таинственность меня беспокоила. Я видела, что он был печален, чем-то сильно озабочен. Наконец, он мне объявил, что обе­щал моему отцу отвести меня к нему в деревню на время родов, - и вот мы отправились в имение отца, где он меня сдал на попечение моей матери и неме­дленно уехал; тотчас по возвращении он был арестован и отправлен в Петербург. Так прошел первый год нашего супружества; он еще не кончился, а Сергей уже сидел в Алексеевском равелине Петропавловской крепости».

3

Грозно отразился на семье Раевских конец 1825 го­да. Были взяты под арест и привлечены к следствию по делу декабристов, кроме князя Волконского, еще братья Раевские, Александр и Николай, М.Ф. Орлов, муж Екатерины Николаевны Раевской, В.Л. Давыдов, брат по матери H.Н. Раевского старшего.

Только братья Раевские ушли от суда и наказания, их ре­шительная непричастность была скоро выяснена, и в средине января они были уже свободны; им был вру­чен «очистительный» аттестат об их невинности, дана Высочайшая аудиенция, а в газетах был распубликован всемилостивейший рескрипт на имя их отца. Но дела М.Ф. Орлова в следственной комиссии складывались неважно и уж совсем отчаянны были дела князя Вол­конского.

Александр Раевский, который после освобождения остался в Петербурге, письмом от 21 января 1826 года просил отца приехать в Петербург и лично хлопотать за своих зятьев. «Что до Волконского, - писал А. Н., - то его дело гораздо хуже. Его Величество сказал мне, что он даже не достоин того участия, которое ты, вероятно, оказываешь ему, и велел мне предупредить тебя об этом...

Ты можешь своими просьбами много облегчить участь Волконского, а, следовательно, и Маши». Старик Раевский явился в Петербург, но для Волконского ничего сделать не мог. «Волконскому, - писал он дочери Екатерине в Москву сейчас по приезде, в конце января, - будет весьма худо, он делает глупости, запирается, когда все известно. Что будет с Машенькой, неизвестно. Он срамится».

В феврале Раевский был уже на обратном пути в свою Болтышку, но он остановился еще у Екатерины Орловой. В Петербурге остался следить за делом Александр Раевский. 18-го февраля он писал сестре Екатерине: «Что ка­сается Волконского, то нет такого ужаса, в котором он не был бы замешан; к тому же он держит себя дурно - то высокомерно, то униженнее, чем следует. Его все презирают, каждую минуту в нем открывают ложь и глупости, в которых он принужден сознавать­ся. Бедная Маша!»

М.Ф. Орлов 1-го апреля писал жене: «Нынче день рождения бедной Маши. Что я могу прибавить к этому, кроме того, что в страхе за нее я повторяю эту короткую молитву: Умилосердись, Господи, над участью Машеньки! Один Бог может дать ей довольно душевной силы, чтобы стать выше своей участи».

Но что делалось с бедной Машей в это время - в начале тяжелого 1826-го года? В этот год разыгра­лась трагедия жизни М.Н. Волконской. На основании всего того, что мы знаем о ее жизни до 1826 года, мы рисуем ее увлекательной женщиной, богато ода­ренной, с огромной жаждой жизни, но все же пассив­ной. Она не самостоятельна ни в семье отца, ни в своей. Внутренние сокровенные силы ее души не рас­крывались; активность ее «я», сущность ее души еще не проявлялась. Теперь пришло время.

Роды были тяжелые; за ними началось воспаление мозга, которое приковало ее к постели на два месяца. В моменты сознания она спрашивала о муже; ей отве­чали, что он в Молдавии, по секретному служебному поручению. Она верила словам, но не долго; ночная сцена перед арестом не могла не придти в голову.

Наконец, она потребовала, чтобы ей сказали всю правду. Получила в ответ, что Сергей арестован и находится в Петербурге. Как раз в это время в С.-Пе­тербурге был и отец ее, а дома в деревне оставалась одна мать. Лишь только услышала Волконская «прав­ду», сейчас же заявила матери, что она едет в Петер­бург. Проснулась энергия, решительность стала непре­клонной. Что же ей было делать? Кто мог помочь ей, подсказать ей как поступить? Член дружной и тесной семьи, она оказалась совершенно одинокой. Родные - и братья, и отец - предугадывали, что предстоит С.Г. Волконскому, и повинуясь чувству семейного эго­изма, хотели бы заставить М.Н Волконскую совсем забыть о муже.

Весной, в апреле месяце, в распутицу Волконская отправилась в Петербург; по дороге завезла ребенка к тетке отца, графине Браницкой; ехала день и ночь, очень больная и слабая приехала в столицу, прямо к матери Волконского, княгине Александре Николаевне, обер-гофмейстерине высочайшего двора. Вслед за Ма­рией Николаевной приехала и ее мать. 6-го апреля А.Н. Раевский сообщал Е.Н. Орловой: «Мама при­ехала сегодня утром, Маша здесь со вчерашнего вечера. Ее здоровье лучше, чем я смел надеяться, но она страшно исхудала, и ее нервы сильно расстроены. Бедная, она все еще надеется. Я буду отнимать у нее надежды только с величайшей постепенностью: в ее положении необходима крайняя осторожность».

Старик Раевский, возвратившийся в Болтышку и не нашед­ший здесь дочери, писал ей 14 апреля: «Неизвестность, в которой о тебе, милый друг мой Машенька, я нахо­жусь, мне весьма тягостна. Я знал все, что ожидает тебя в Петербурге. Трудно, и при крепком здоровье, переносить таковые огорчения. Отдай себя на волю Божию! Он один может устроить судьбу твою. Не забывай, мой друг, в твоем огорчении милого сына твоего, не забывай отца и мать, братьев, сестер, кои все тебя так любят. Повинуйся судьбе; советов и уте­шений я никаких более тебе сообщить не могу»...

5

Кажется, уже в этот момент сердце продиктовало Марье Николаевне решение, но воплотить его можно было только после тягостнейшей борьбы, после той язвительной борьбы, где слабой женщине - полу­-ребенку был противопоставлен целый заговор муж­ской хитрости и настойчивости, и где, в конце кон­цов, воля сердца все-же одержала верх».

Руководителем заговора был Александр Раевский, остальные члены семьи Раевских исполняли только его указа­ния. Главная цель заговора - не допустить Марью Николаевну, следовать за мужем на каторгу. Для до­стижения этой цели, во-первых, надо было изолиро­вать Марью Николаевну от общения со всеми, кто мог бы влиять на нее в нежелательном для Раевских смысле, - с семьей Волконских, с женами декабри­стов, и во-вторых, надо было держать ее в совер­шенном неведении о ходе дела затем, чтобы она узнала приговор мужа как можно позже.

Княгиня Волконская в своих записках делает только деликат­ный намек: «брат Александр и отец буквально про­вели меня». О том, как тягостно усложнило ее жизнь семейное вмешательство, мы узнали только в самое последнее время, когда нам стала известной семейная переписка Раевских.

После свидания с мужем Волконская нетерпеливо желала познакомиться с сестрой мужа, Софьей Гри­горьевной, которую Сергей Григорьевич бесконечно любил. Она в это время сопровождала тело импера­трицы Елизаветы Алексеевны. Брат Марьи Николаевны постарался устранить встречу сестры с Софьей Гри­горьевной. Он убедил ее ехать посмотреть на ре­бенка и сказал, что с сестрой мужа она встретится в дороге. Понятно, эта встреча не состоялась.

Лето 1826 года Волконская провела в Александрии, име­нии Браницких. Брат Александр был на страже. Он скрывал от сестры всякие известия о ходе дела; он вскрывал письма на ее имя. В письмах к сестре Екатерине Орловой он подробно рассказывал об от­правлении обязанностей тюремщика при сестре. 1-го июня он пишет: «Пиши для меня одного... Впрочем я вскрываю все письма, адресованные Маше, потому что письма тетушки иной раз так зажига­тельны, что я не могу отдавать их ей».

9 июня он сообщает сестре Елене, жившей у Орловых: «Скажи Кате, чтобы она не писала Маше ничего, относя­щегося до приговора и суда; она забывает, что если бы только Маша подозревала близость суда, то не было бы возможности удержать ее здесь. Необходимо, чтобы она узнала все как можно позже. Последние дни она очень грустна»!..

Неделю спустя он снова пишет: «Маша с каждым днем грустнее. Она сердится на меня за то, что я не говорю с нею о деле ее мужа, и жалуется на это Соне...» 22 нюня А.Н. Раев­ский пишет отцу: «в своих письмах ко мне ты пи­шешь о приговоре, о категориях и пр., и Катя тоже, поэтому я не могу показывать ваших писем Маше. Пожалуйста, пишите ей отдельно, не говоря ничего, а мне - со всеми возможными подробностями»...

На­конец, 12 июля был объявлен приговор; А.Н. Раев­ский не сообщил о нем сестре, он ждал приведения его в исполнение, т. е. отправления Волконского в Сибирь. А пока в письмах к сестре он занялся раз­работкой плана жизни Марии Николаевны в ближай­шую зиму. «Что касается ее самой, - писал он 31 июля Екатерине Орловой, - то когда она узнает о своем несчастий, у нее, конечно, не будет никаких желаний. Она сделает и должна сделать лишь то, что посове­тует ей отец и я».

Но Александр Раевский глубоко ошибся. Когда он, наконец, сообщил сестре приговор, она сейчас же заявила ему, что последует за мужем в Сибирь. Он, кажется, не поверил и приказал ей не двигаться с места, пока он не вернется из Одессы. Но на дру­гой же день после его отъезда княгиня с ребенком выехала в Петербург. Она заехала в Яготин Полтав­ской губернии к брату мужа князю Репнину. Она застала его больным, и только спустя некоторое время он с своей женой и Марьей Николаевной отправился в Петербург.

Итак, она ушла от опеки брата, но в Петербурге ждал ее отец. 23 октября он писал дочери Орловой: «Я жду Машеньку с сыном вместе с княгиней Репниной всякую минуту. Буду ее удерживать от влияния эгоизма Волконских». А 5 ноября он писал: «Вчерась приехала дочь моя Ма­шенька. Ее Репнина обманом склонила отправиться сюда, будто старая Волконская едет к сыну; но я все это привел в порядок». Но напрасно H.Н. Раев­ский думал, что в решении М. Н. играли роль ка­кие-либо увещания со стороны Волконских: из ее Записок мы знаем, что родные мужа совсем не ока­зали ей теплого приема.

Предстояло самое главное и самое трудное. Самое главное - получить разрешение государя следовать за мужем в Сибирь. В это время уже ходили слухи, что отъезжающие лишены права взять с собой своих детей и возвратиться в Россию до смерти своих му­жей. Волконская обратилась к государю с письмом и получила следующий ответ: «Я получил, княгиня, ваше письмо от 15 числа сего месяца; я прочел в нем с удовольствием выражение ваших чувств ко мне за то участие, которое я в вас принимал; но во имя этого участия к вам я и считаю себя обязанным еще раз повторить здесь предостережения, которые я вам уже высказывал, относительно того, что вас ожидает, лишь только вы проедете за Иркутск. Впро­чем, предоставляю вполне вашему усмотрению, суда­рыня, избрать тот образ действий, который вы най­дете наиболее подходящим в вашем настоящем по­ложении. Преданный вам Николай. 1826 г., 21 де­кабря».

Дальше мы остановимся на том, что ожидало Волконскую за Иркутском. Император Николай Пав­лович решительно не желал, чтобы жены декабри­стов следовали за мужьями. Основным мотивом было присущее императору представление, что само со­чувствие к лицам, исходившее хотя бы от их жен, является выражением преступного сочувствия к со­вершенному ими. Два раза Николай Павлович хотел отклонить Волконскую от принятого ею намерения: один раз догнал ее фельдъегерь на склонах Урала, и другой раз убеждал иркутский губернатор.

Но самое трудное - расстаться с семьей. Семей­ному эгоизму суждено было понести тяжелое пора­жение. Предоставим слово самой Волконской: «Теперь я должна рассказать вам сцену, которую я буду по­мнить до последнего вздоха. Мой отец был все это время мрачен и неприступен. Однако мне нужно же было ему сказать, что мы должны расстаться и что я назначаю его опекуном своего бедного малютки, которого мне не позволили взять с собою. Я пока­зала ему письмо его величества; тогда мой бедный отец, не владея более собой, поднял кулаки над моей головой и вскричал:

«Я тебя прокляну, если ты че­рез год не вернешься». Я ничего не ответила, бро­силась на кушетку и спрятала лицо в подушку. Мой отец, этот герой 1812 года, обладавший твердым и возвышенным характером, - этот патриот, который при Дашкове, видя, что войска его дрогнули, схватил двоих своих подростков-сыновей и бросился с ними в огонь неприятеля, был нежно-любящим семьяни­ном; он не мог вынести мысли о моем изгнании, мой отъезд представлялся ему чем-то чудовищным».

H.Н. Раевский-старший 3 декабря 1826 года пи­сал сыну из Москвы: «Машенька по первому пути едет в Иркутск, - я не смел отказать ей в этом, она здорова, надеюсь, что через год мы ее увидим».

Князь Петр Михайлович Волконский спросил кня­гиню Волконскую перед ее отъездом в Сибирь: «Уве­рены ли вы в том, что вернетесь?» - «Я совсем этого и не желаю, - ответила она, - а если и вернусь, то не иначе, как с Сергеем, но, ради Бога, не говорите этого моему отцу». Когда Волконская говорила это, она, очевидно, думала, что возврат в Россию будет все же в ее власти, и не хотела верить угрозе  - «поедешь в Сибирь, не возвратишься».

Этой угрозе не верил первое время и отец ее H.Н. Раевский, но он уже в начале 1827 года знал, что, если бы и была возможность возврата в Россию, его дочь все равно не вернулась бы. Но в то же время он и не улавливал истинных мотивов поступка дочери: то он продолжал думать, что она настроена «Волконскими бабами», то начинал верить, что она поехала «от любви к мужу».

Сохранились два трогательнейших письма H.Н. Раевского к дочери Е.Н. Орловой; в этих человече­ских документах нашло себе выражение неразры­ваемое соединение отцовской любви и отцовской муки за дочь.

«Ты не совсем справедливо судишь, мой друг Катенька, - пишет он 20 марта 1827 года. - И ты также подвержена экзальтации, но энтузиазм в некоторых случаях до некоторой степени, есть дар Божий, переступая же черту, обращается в сумасше­ствие. Еслиб я знал в Петербурге, что Машенька едет к мужу безвозвратно и едет от любви к мужу, я бы и сам согласился отпустить ее навсегда, погрести ее живую; я бы ее оплакал кровавыми слезами, и не менее отпустил бы ее. Еслиб ты была в ее не­счастном положении, я б сделал то же.

Возвратясь из Петербурга, я узнал от брата твоего и сестер, что М. им говорила, что муж бывает ей несносен. Муж и отец, погубив жену, как погубил Волконский, теряет все свои права на сердце жены своей; священные и светские законы уничтожают справедливо брак. Но если из-за этого сердце жены влечет ее к мужу, как я полагал М., тогда никто не должен препятствовать ей в исполнении ее желаний. Я то и сделал, но полагал не без причины после, что она знала, что она едет навсегда, и что она меня обманывала. - Письмо ее, вчера полученное, доказывает мне противное, - но не менее она не чувству своему последовала, поехав к мужу, а влиянию Вол­конских баб, которые похвалами ее геройству уверили ее, что она героиня, - и она поехала, как дурочка.

Нельзя мне не негодовать на нее: она должна иметь более доверенности ко мне и к моему рассудку, чем к скверным В-м; мне и спокойствие, и слава ее должны быть драгоценны. Еслиб я мог надеяться, что ее заблуждение не исчезнет, тогдаб я не жалел о ее поступке; но это не в существе вещей, а между тем она единородного своего сына оставила без слезинки! Мой друг! сердце отца не может сохранить долго огорчения своего на детей своих, и источник оного доказывает привязанность мою к ней. Я не показал ей ни капли оного и никому не дал подозревать его, кроме тебя. Адресуясь с оным к тебе, я выбрал того, кто не будет возбуждать его. Мой друг, если бы ты знала, что мне стоит Машенька здоровья, ты б изви­нила мою чувствительность.

Письмо ее от 29-го января, писанное из Иркут­ска, принесло немалое утешение. Или она не знает, что ей не позволено будет возвратиться, или сие за­прещение существует только для удержания жен не­счастных от поездки в Сибирь. Милосердный Государь наш не будет наказывать несчастных и невинных жертв своей любви к мужьям за оную, и, конечно, чрез некото­рое время им позволено будет возвратиться. Дай Бог мне дожить до этого! Я тебе говорю, мой друг, что письмо ее усладило мою горесть, и в самую нужную для сего минуту, ибо за час до получения оного я писал к Машеньке, и писал в первой еще раз по ее отъезде».

Во втором письме от 17 апреля того же года Раевский писал:

«Неужто ты думаешь, мой друг Катенька, что в нашей семьи нужно защищать Машеньку, Машеньку, которая, по проему мнению, поступила хотя неосно­вательно, потому что не по одному своему движению, а по постороннему влиянию действует, но не менее она в несчастий, какого в мире жесточе найти мудрено, мудрено и выдумать даже. Неужто ты думаешь, что могут сердца наши закрыться для нее? Но полно и говорить об этом.

В письмах своих она все оправды­вает свой поступок, что доказывает, что она не совсем уверена в доброте оного. Я сказал тебе, мой друг, один раз: ехать по любви к мужу в несчастий - поч­тенно. Не будем возвращаться к этому предмету. Дай Бог, чтобы наша несчастная Машенька осталась в этом заблуждении, ибо опомниться было бы для нее еще большим несчастьем».

Мария Николаевна не вернулась ни через год, ни позже. Борьба за пребывание в Сибири не прекратилась и продолжалась в письмах, за которые после смерти отца Волконская упрекала себя... Но когда Николай Николаевич Раевский умирал в 1829 году в своем киевском имении, окруженный семьей, он вспо­мнил о Марье Николаевне и, указывая на ее портрет, сказал своему сыну: «Voila la plus admirable femme que j’aie connue». Несправедливость семейного эгоизма была признана.

7

27 декабря 1826 года М.Н. Волконская выехала из Москвы. Через двадцать дней она была в Иркутске. Здесь ожидало ее последнее испытание. Иркутскому гражданскому губернатору было предписано употре­бить всевозможные меры, чтобы отклонить жен де­кабристов от их намерения. «Так как ссыльным де­кабристам было запрещено писать родственникам, то надеялись, что этих несчастных скоро забудут в России, между тем, как женам невозможно было запретить писать и тем поддерживать родственные отношения».

Все помнят в поэме Некрасова надры­вающую душу сцену объяснения губернатора с кня­гиней Трубецкой:

Простите! да, я мучил вас,
Но мучился и сам,
Но строгий я имел приказ
Преграды ставить вам, -

говорит в конце объяснения губернатор. Этот строгий приказ был опубликован лишь в самое последнее время. Его стоит привести целиком, чтобы читатель мог сопоставить строфы поэмы с сухими и бесстраст­ными строками официальной бумаги и представить в своем воображении картину последнего испытания.

Предписание было высочайше одобрено и подписано генерал-губернатором Восточной Сибири Лавинским. Вот его текст:

«Из числа преступников, верховным уголовным судом к ссылке в каторжную работу осужденных, отправлены некоторые в Нерчинские горные заводы. За сими преступниками могли последовать их жены, не знающие ни местных обстоятельств, ни существующих о ссыльно-каторжных постановлений и не предвидящие, какой, по принятым в Сибири правилам, подвергнут они себя участи, соединясь с мужьями в теперешнем их состоянии.

Местное начальство неукоснительно обязано вра­зумить их со всею тщательностию, с каким пожертво­ванием сопрягается таковое их преднамерение, и ста­раться сколько возможно от оного предотвратить.

При том легко статься может, что многие из них, имея достаточное состояние, возьмут с собою значительные суммы и драгоценные вещи, ввоз коих в край бедный, населенный людьми буйными и раз­вратными, не обещает добрых последствий и потому не должен быть дозволен.

Самые крепостные люди, которые могли бы за ними прибыть, не обязаны разделять и части, добро­вольно госпожами их принимаемой.

Сообразив сие и зная, что жены осужденных не иначе могут следовать в Нерчинск, как через Иркутск, я возлагаю на особенное попечение вашего прево­сходительства употребить все возможные внушения и убеждения к остановлению их в сем городе и к обратному отъезду в Россию.

Внушения могут состоять в том:

1) Что, следуя за своими мужьями и продолжая супружескую с ними связь, они естественно сделаются причастными к их судьбе и потеряют прежнее звание, то-есть будут уже признаваемы не иначе, как женами ссыльно-каторжных, а дети, которых приживут в Сибири, поступят в казенные крестьяне.

2) Что ни денежных сумм, ни вещей многоцен­ных, взять им с собою, коль скоро отправятся в Нерчинский край, дозволено быть не может: ибо сие не только воспрещается существующими правилами, но необходимо и для собственной безопасности их как отправляющихся в места, населенные людьми, на всякие преступление готовыми, и следственно, могу­щих подвергнуться при провозе с собою денег и вещей опасным происшествиям.

3) Что с отбытием их в Нерчинск уничтожаются также и права их на крепостных людей, с ними при­бывших.

С тем вместе должно обратиться к убеждениям, что переезд в осеннее время чрез Байкал чрезвы­чайно опасен и невозможен, и представить, хотя мнимо, недостаток транспортных казенных судов, безнадежность таковых, у торгующих людей состоя­щих, и прочие тому подобные учтивые отклонения; а чтобы успех оных вернее был достигнут, то ваше превосходительство не оставите принять и в самом доме вашем, который, без сомнения, будут они посе­щать, такие меры, чтобы в частных с ними разговорах находили они утверждение таковых убе­ждений.

По мышлении сего с надлежащею точностью, если и затем окажутся в числе сих жен некоторые не­преклонные в своих намерениях: в таком разе, не препятствуя им в выезде из Иркутска в Нерчинский край переменить совершенно ваше с ними обращение, принять в отношении к ним, как к женам ссыльно­-каторжных, тон начальника губернии, соблюдающего строго свои обязанности, и исполнить на самом деле то, что сперва сказано будет в предостережение и вразумление, а именно:

a) Все имеющиеся у них деньги, драгоценные вещи, серебро и прочее, по надлежащем описании лично при них и по утверждении описи собственно­ручным подписанием тех, кому сие имущество при­надлежать будет, отобрать от тех и, опечатав, отдать к хранению в Иркутское губернское казначейство. Но меру сию для отклонения всякого сомнения привести в действие чрез нарочитую комиссию, составя оную под председательством вашим из одного или двух главного управления и губернского прокурора. Впрочем, прогоны на проезд до Нерчинска выдать им из числа собственных их денег.

b) Из крепостных людей, с ними прибывших, дозволить следовать за каждою токмо по одному чело­веку, но и то из числа тех, которые добровольно на сие согласятся и дадут или подписки собственноруч­ные, или за неумением грамоте личные показания в полном присутствии губернского правления. Осталь­ным же предоставить возвратиться в Россию и снаб­дить их пропускными.

Указав с моей стороны средства, на законных постановлениях основанные, которые служат руковод­ством в действиях по сему предмету, и ожидая от вашего превосходительства исполнения оных в совер­шенной точности, я надеюсь, что вы и по собствен­ной предусмотрительности своей не оставите употре­бить всех возможных способов к достижению собственно той цели, чтобы последовавших за осужден­ными преступниками жен решительно отвратить от исполнения их намерения, происшедшего от незнания местных обстоятельств Сибири и постановлений, о сем крае существующих. Но если бы все усилия ваши оказались тщетными, то ваше превосходительство, действуя в отношении к ним по назначению сему, не оставьте немедленно уведомить меня о всех обстоя­тельствах, к сим женам относящихся, и вообще о мерах, какие вами будут принимаемы.

Наконец, если бы которая либо из них проехала Иркутск прежде, нежели вы сие получите, в таком разе прошу ваше превосходительство принять на себя труд отправиться лично для возвращения ее в губерн­ский город или приказать остановить в Верхнеудинске, ибо пример оной может побудить и других к домо­гательствам о равномерном пропуске их в Нерчинск».

Это-то предписание и предстояло привести в исполнение иркутскому губернатору, старику-немцу Цейдлеру. За несколько дней до приезда Волконской в Иркутск ему пришлось применить инструкцию в первый раз к Трубецкой, и он мог убедиться, что при всем желании выполнить волю высшего началь­ства, это было трудно и даже невозможно. С Волкон­ской дело обошлось легче. «Подумайте же, какие условия вы должны будете подписать», - сказал он и получил в ответ: «я их подпишу не читая».

В объявлении, подписанном Волконской, текстуаль­но приведены три пункта «внушений», а к первому было добавлено разъяснение : «жена, следуя за мужем..., будет признаваема не иначе, как женою ссыльно-каторжного, и с тем вместе принимает на себя переносить все, что такое состояние может иметь тягостного, ибо даже и начальство не в со­стоянии будет защищать ее от ежечасных, могущих быть оскорбление от людей самого развращенного, презрительного класса, которые найдут в том как-будто некоторое право считать жену государствен­ного преступника, несущую равную с ними участь, себе подобною; оскорбления сии могут быть даже насильственные. Закоренелым злодеям не страшны наказания». Какая предупредительность и заботли­вость, подумаешь!

Подписка была дана, и Волконская стремительно направляется дальше, через Байкал, Верхнеудинск, на перекладных, в Большой Нерчинский завод. Здесь она встретилась с Трубецкой. Муж в это время был в 12 верстах, в Благодатском руднике. Начальник рудников Бурнашев предложил подписать еще одно обязательство. Центральный пункт его - воспрещение брачных сношений. Жена могла видеть мужа не больше двух раз в неделю, не иначе как в арестант­ской палате, где указано будет, в назначенное для того время и в присутствии дежурного офицера.

Кроме этого пункта, Волконской предъявили целый ряд других требований. Волконская была поражена. С горечью пишет она: «Итак, государственные пре­ступники должны выносить всю суровость законов, как простые каторжники, но им не разрешается семейная жизнь, даруемая величайшим преступникам и злодеям. Я видала, как последние возвращались к себе по окончании работы, занимались собственными делами, выходили из тюрьмы; лишь после повторения преступления на них надевали кандалы и заключали в тюрьму, тогда как наши мужья были заперты в тюрьме и в кандалах с первого дня приезда сюда». Бурнашев предложил Волконской ехать в Благодат­ский рудник на другой же день.

Свершилось долгожданное: «Бурнашев предложил мне войти. В первую минуту я ничего не видела, так там было темно; открыли маленькую дверь налево, и я поднялась в отделение мужа. Сергей бросился ко мне; лязг его цепей меня поразил: я не знала, что он был закован в кандалы. Суровость этого наказания дала мне понятие о силе его страданий. Вид его кандалов так взволновал и растрогал меня, что я бросилась перед ним на колени и поцеловала сначала его кандалы, а потом и его самого. Бурнашев, кото­рый за недостатком места не мог войти, а стоял на пороге, остолбенел от изумления при виде моего уважения и восторга к мужу, которому он говорил «ты» и с которым обходился как с каторжником».