III. Снова в России
Встреча, оказанная декабристам русским обществом по возвращении их из ссылки, была так тепла, так овеяна преклонением перед их прошлым, что совершенно преобразила, по словам доктора Белоголового, Сергея Григорьевича и внешне и внутренне.
«Я нашёл его, хотя белым, как лунь, но бодрым, оживлённым и притом таким нарядным и франтоватым, каким я его никогда не видывал в Иркутске; его длинные серебристые волосы были тщательно причёсаны, его такая же серебристая борода подстрижена и заметно выхолена, и всё его лицо с тонкими чертами и изрезанное морщинами делали из него такого изящного картинно-красивого старика, что нельзя было пройти мимо него, не залюбовавшись этой библейской красотой.
Возвращение же после амнистии в Россию, поездка и житьё за границей, встречи с оставшимися в живых родными и с друзьями молодости и тот благоговейный почёт, с каким всюду его встречали за вынесенные испытания - всё это как-то преобразило и сделало и духовный закат этой тревожной жизни необыкновенно ясным и привлекательным. Он стал гораздо словоохотливее и тотчас же начал живо рассказывать мне о своих впечатлениях и встречах, особенно за границей; политические вопросы снова его сильно занимали, а свою сельскохозяйственную страсть он как будто покинул в Сибири вместе со всей своей тамошней обстановкой ссыльно-поселенца», - пишет Белоголовый.
Миром, тишиной и счастьем веет от писем С.Г. Волконского за первые годы его по возвращении из ссылки. Многое тяжёлое с переездом в Россию стало для него уже прошлым, и он наслаждался теперь вниманием, которым был окружён.
«Молю бога о ней, о маме, равно как и о тебе, - писал Волконский сыну 24 мая 1861 г. - Вашим счастьем вполне буду сам счастлив, лишь бы бог тебе и мне сохранил наш общий клад - твою мать и мою жену».
«...Письмо твоё от 15 декабря прослезило меня горячими твоими чувствами к твоей матери, чувством признательности к ней и полным понятием степени её любви к тебе, - писал он в другом письме к сыну от 10/22 декабря 1860 г. из Ниццы. - Да, мой друг, как жена, как мать - это не земное существо или, лучше сказать, она уже праведная в сём мире. Les sacrifices pour nous sont l'element de son existence [«смысл её жизни в самопожертвовании для нас» - фр.] и что для меня утешительно, это то, что Лиза [Е.Г. Волконская, жена М.С. Волконского] и Николай [Н.А. Кочубей, второй муж Е.С. Волконской] её понимают».
Любовь старика Волконского к сыну была безгранична; так он пишет Михаилу Сергеевичу 14 сентября 1861 г. из Москвы по поводу его письма:
«...Ты в нём тот, что ты всегда был, то есть, что всегда будешь - примерный сын, примерный брат и полный частностью и самоотвержением человек. Перо и слова не могут выразить, как я ценю высокие твои чувства к нам, к сестре, к Серёже Молчанову [сын Е.С. Волконской]».
«Письмо твоё дорого моему сердцу тем, что ни мало не медля по приезде ты взялся за перо, чтобы дать мне о себе весточку. Дорого мне тем, что обещаешь мне доставить портрет моего крестника и милого внука [С.М. Волконский, р. 4 мая 1860 г.], и, наконец, дорого мне заключением оного, где гласишь «обнимаем тебя, дорогой наш папушка», это слово «наш» легло тепло в моё сердце как общее чувство Лизы с тобой ко мне, и тем более дорожу этим словом, что передано оно тобою не звук, а чувство», - писал старик в другом письме к сыну 15/27 июня 1861 г. из Парижа.
Сергею Григорьевичу, кроме личного семейного умиротворения, довелось пережить и другое радостное событие, так долго им жданное: «освобождение крестьян»:
«...Одни мы, возвратившиеся из Сибирской опалы, и славянофилы поняли великое дело, - писал он сыну. - Начал мой 7-й десяток исповедью о современных задушевных моих впечатлениях по любви - к тебе, по известности мне чувств твоего сердца, первому тебе сообщил их. К общему делу мои желания горячи, надежда велика. Авось она сбудется до схода моего в могилу и горизонт русской плебы озарится новым светом и упрочит ей новую жизнь».
До нас дошёл ряд писем Волконского, в которых он проявил живейший интерес к тому, как отнеслись к «освобождению» от крепостной зависимости крестьяне и дворянство.
«Грустные доходят до нас вести о последствиях освобождения крестьян, вероятно преувеличенные, - писал он сыну 23/10 мая из-за границы по поводу проведения в жизнь манифеста. Вероятно вспышки по непонятности разъяснят[ся] и всё взойдёт в порядке. Нельзя винить одну плебу - тут, как я сказал, неясность понятий, но в крепостниках умышленность к причине взрывов, чтоб затормозить дело; грустно испытать, грустно особенно за царя, испытывающего недочёт сердечный. Но проезд его по России поправит дело. Он как ..... (слово не разобрано) солнце осветит непонятливых и выставит на явь злоумышленных».
Тою же тревогою полно другое письмо его к сыну от 27/15 мая 1861 г. из Виши:
«Грустно читать в газетах вести о возникших беспорядках по крестьянскому делу, а это сообщается слишком официально, чтоб считать это ложью. Не понятно, как плеба, столь отчётливо себя ведшая в течение двух истекших лет, так сбилась с толку. Надо надеяться, что сумеют вразумить её и объяснить им их новое положение. Беспорядки на фабриках более можно объяснить - там крепостной быт был всех тяжелее - в имениях не оброчных в иных также был тяжёленек. Провозглашение новых прав мог продлять недоумении, - но авось это всё устроится, и в этом благоразумно совестливое снисходительное соучастие самих помещиков, главной должен быть спутник к делу, и тем они заслужат доверие, одобрение царя столь достойного от всех самого высокого утешения».
В этих словах мы видим всё того же идеализировавшего дворянство Волконского, который верил в своё сословие и в желание его якобы взять на себя честное проведение в жизнь дела освобождения крестьян.
Падение крепостного права было последнею большою радостью в жизни старика Волконского. Затем для него наступил последний этап его жизни с последними волнениями и страданиями. То были: болезнь и смерть М.Н., смерть мужа Нелли, Н.А. Кочубея, умершего в чахотке, огорчения и недоразумения с сестрой Софьей Григорьевной на почве имущественных дел и, наконец, болезнь самого Волконского, сведшая его в могилу.
Умерла М.Н. 10, а погребена 12 августа 1863 года в Черниговской губернии, в Козелецком уезде, в селении Воронках, принадлежавшем мужу дочери - Н.А. Кочубей. Болезнь её длилась несколько месяцев. В то время как М.Н. лежала больная у дочери в имении Воронках, Сергей Григорьевич болел в имении жены сына, Фалль, близ Ревеля, принадлежавшем некогда А.Х. Бенкендорфу.
«...Здесь в Фалле, за чаем проходили бесконечные рассказы Сергея Григорьевича - от года первого до пятьдесят шестого... Спокойное настроение было нарушено тревожными известиями из Черниговской губернии: княгиня Мария Николаевна была сильно больна. Отец мой выехал в Воронки. Сергей Григорьевич ехать не мог, он сам заболел», - пишет внук Волконских - Сергей Михайлович.
От С.Г. Волконского не скрыли болезнь жены, но скрыли безнадёжность её положения. Вот почему он настаивал на поездке М.Н. для лечения за границу.
«...Я уже вчера сообщил, что полагаю необходимым маме, как скоро часть сил воротится...» «чтоб мама безотлагательно выехала в чужие края, куда назначат медики и ваше убеждение о сущей полезности ей, - писал он 14 июля 1863 г. своим в Воронки. - С кем и как ей ехать, и мысли не могу дать, в отсутствии от вас и от ней, но повторяю, что не столь желаю, но и рвусь её провожать, будь ей это угодно сподобить и будет ей душевно по нутру. Узнай это от неё самой и буде воспоследует благосклонное её согласие, то телеграмом известите, немедленно явлюсь. Что же касается до лепты денежной, предлагаемой мною вчерашним телеграмом и письмом (т. е. 3 т. руб.) для усиления средств расхода её за границей - умоляю её принять оную и вас также для средств жизни и медицинских попечений».
Но ехать за границу было уже поздно. Получилось известие об ухудшении состояния больной. Сергей Григорьевич писал из Фалль Н.А. Кочубею 8 августа 1863 г.:
«Берусь за перо и не знаю с чего начать! Телеграм от 25-го июля подал светлый луч надежды. Телеграм же от 4-го августа просто ошеломил. Слова: слабость больше - грустный предвестник! получу ли успокоительную весть, разрешиться [ли] на нас всех неотвратимый громовой удар? Среди этой будущности понимаю как тяжело вам, а мне вдалеке от мученицы жены моей, вдалеке от вас всех - просто невыносимо! А двинуться в путь не могу, болезнь моя не опасная, но страдательная, - едва брожу».
Елизавета Григорьевна, жена Михаила Сергеевича, писала в Воронки, что и сам С.Г. Волконский плох здоровьем и не может приехать:
«Он целый день провёл сидя в креслах, закутанный в пледе; только в этой недвижимости находит он облегчение к своим страданиям, - писала она. - Сегодня опять получше, но слаб и спина болит. Решительно невозможно ему ехать в таком положении. Я спросила у Борха, он говорит - нельзя. Да папа бедный сам плачет, бесится над болезней и говорит: не могу, не могу!»
Тем не менее последующие письма Сергея Григорьевича, написанные после смерти М.Н., наполнены сожалениями о том, что от него скрыли близость смерти жены и тем лишили его возможности присутствовать при её кончине.
«Наконец читаю твою рукопись, добрый друг, Николай, получил на днях твою грамоту от 15-го августа, - писал Волконский мужу дочери, Кочубею 30 августа (11 сентября) 1863 г. - В слове «наконец» - не упрёк; очень понимаю, что при грустной уверенности в неизлечимости болезни мамы и неминуемой вскоре её кончины - останавливали в тебе и мысль и перо, хотя по моему при подобных обстоятельствах неминуемость не надо скрывать ни тем, кому это близко к сердцу, ни от самой больной и от такой святой в жизни особы, как была наша славная мама. Сперва дали бы мне знать о безнадёжности, я бы ещё до смерти её приехал; болезнь моя от пути не усилилась, а я был бы там, где по долгу и сердца - было моё место.
Святая кончина нашей славной мамы - достойный конец её жизни - она перед престолом божиим будет за всех нас представительницею-заступницею. Будем и мы на сей земле в жизни нашей её достойною, в чём первое начало обоюдной дружбы и неразрывное доверие и непрерывную связь в отдельных ваших семейств, дорогие мои детки и общее между нами.
Что мне писать о моей грусти - вы и сами вообразите: лишиться - не сказав даже вечное прости той, которая всеми лишениями общественной жизни принесла в дань моему опальному быту - горько мне, и не обидев вас скажу - усиливает мою скорбь. Хотя уверен, что ты, Николай, посвящаешь всю полноту твоего сердца памяти мамы, как ты равномерно посвящал ей любовь и уважение во время её жизни...»
Многие письма С.Г. Волконского говорят о тяжёлой семейной утрате.
Теперь нам остаётся сказать несколько слов об А.В. Поджио. Ни его женитьба, ни изменившиеся условия жизни семей Волконских и Поджио после амнистии не в силах были разрушить их глубокую взаимную привязанность. Жизнь Волконских и Поджио была тесно сплетена до конца их дней.
Вернувшись из Сибири лишь в 1859 году, Поджио прежде всего спешит в Петербург навестить «самую дружественную ему семью декабриста Волконского». Волконские в свою очередь принимают горячее участие в устройстве судьбы Поджио, который после неудачных попыток в Сибири сделаться золотопромышленником, вернулся в Россию без средств к жизни. В письмах Волконских то и дело мелькает забота о нём. По предложению Елены Сергеевны, Поджио берёт на себя управление имением Шуколово, Дмитровского уезда, принадлежавшим её сыну, Серёже Молчанову. Но работа эта легла на него слишком большим бременем, которое было ему уже не под силу.
«На каждом шагу сознавал [он], - пишет Белоголовый, - лежавшую на нём большую ответственность, как бы не обидеть мужика, а с другой стороны, как бы не поступить чересчур в ущерб малолетнего землевладельца, а потому тяжело и больно было смотреть на эту постоянную и напряжённую озабоченность почтенного старика, которому по летам и по здоровью давно пора бы на покой от таких кропотливых, мелочных, но в сущности весьма сложных и ответственных дел».
Сергей Григорьевич спешит тогда на помощь своему старому товарищу:
«...Итак, бедный наш Дядька просто на мели, - пишет он сыну 15/27 июня 1861 г., - и вовсе рушились его воздушные замки - богатства. Сел не в свои сани и взялся не только за шаткое дело, но и не по силам и взгляду. Жаль его, очень жаль. Проездом через Москву, буде он ещё не выехал на окрестности, заеду к нему и буду настаивать на поездку его в чужие края и уделю ему из моей кассы по возможности, лишь бы принял. Но, если не уговорю его на эту поездку, надо нам его призреть или охранить от нужды и поэтому потолкуем или лично пои свидания или письменно, если не заеду в Фаль».
Он просит сына устроить Поджио денежную ссуду, что видно из письма его к Михаилу Сергеевичу из Вильбадена от 28 июля (9 августа) 1861 г.:
«Ты всегда полон души в твоих порывах сердечных, славно устроил ссуду Дядьке - спасибо от всего сердца тебе, мой многоуважаемый друг, я непременно увижу Дядьку в деревне ли или в Москве».
«...Надеюсь, что Дядька в случае безденежья почтёт мою кассу своей», - пишет С.Г. Волконский в Воронки 5/17 октября 1863 года.
Заботы о Поджио не оканчиваются со смертью старика Волконского. 6 января 1868 года Поджио пишет Михаилу Сергеевичу из Женевы:
«...Теперь о себе; как мне благодарить тебя за устройство моих финансов...» «Ты лучше знаешь и своё сердце и своё дело, чтобы мне входить в разбор твоих действий. Могу только благословлять тебя и передавать своё святое чувство после меня моей Варе».
В это время Поджио жил уже за границей, получив от племянника, А.О. Поджио, незначительную сумму денег, которая была выдана ему только после того, как в «Колоколе» появилось сообщение о том, что не все родственники вернули амнистированным декабристам имущество, им принадлежавшее. Сообщение это было делом рук Белоголового, который сделал его без ведома Поджио.
Близкие, дружеские отношения поддерживались Волконскими и с семьёй Поджио: женой его - Ларисой Андреевной и дочерью - Варей. Они гащивали в Воронках, и маленькому Серёже Молчанову дедушкой внушалось, чтобы он угождал «папе, маме (и) Поджиевым» [от 30 августа (12 сентября) 1863 г.]. О Ларисе Андреевне Белоголовый пишет:
«В 1851 или 1852 году он (т.е. Поджио) женился на классной даме Иркутского девичьего института Ларисе Андреевне Смирновой, девушке лет 26-ти, урождённой москвичке и без всякого состояния, но чрезвычайно доброй, и эта доброта и большой здравый смысл сглаживали разницу, которая была заметна в образовании, вкусах и самых натурах супругов, и сделали брак этот счастливым».
Сохранившиеся в архиве Волконских письма Ларисы Андреевны и её дочери свидетельствуют о большой теплоте их отношений с Еленой Сергеевной и Михаилом Сергеевичем и после смерти Александра Викторовича.
«Дорогой друг Михаил Сергеевич, - писала Лариса Андреевна 4/16 марта 1874 г. из Флоренции, - хотя вы и не любите, чтоб вам напоминали о вступлении вашем в 43-й год, но я не могу лишить себя удовольствия поздравить вас и напомнить, что хотя и тяжело носить на плечах 42 года, но как отрадно сознавать, что годы эти прожиты счастливо и с пользою для других и для себя. Не многим выпадает на долю исполнить долг сына, мужа и отца, как вам; не говорю уже о той любви, которую имел к вам мой муж с самой колыбели вашей и отошёл на тот свет, унося с собой одно чувство той же глубокой любви, благодарности и благословения.
Не сердитесь на меня, что я во всяком моём письме говорю и повторяю вам одно и то же. Не могу говорить с вами иначе. Жизнь мужа моего так тесно была связана с вами, что при всяком разговоре моём с вами, письменном или изустном, образ его всегда передо мною, и отрадно мне и утешительно вспоминать, как во всю свою жизнь - не имел он ни разу на вас никакого неудовольствия: - благословение, благословение и благословение и постоянный страх за ваше здоровье при жизни вашей в Петербурге и при разъездах ваших.
В память чувств этих пишите иногда и мне о ваших делах, я привыкла следить за ними...»
«Семейство ваше и Неллино составляет истинных родных наших, - пишет она в другом письме от 1865 г., - и вы представить не можете, как грустно нам вдалеке иметь такие редкие вести об вас обоих. Нелли не писала нам уже три месяца; она уведомила нас о кончине С.Г. и с тех пор ни слова... Так тяжело!»
Во время предсмертной болезни Марии Николаевны Поджио был вызван к умирающей.
«В конце 1862 г. до Поджио стали доходить тревожные известия о здоровьи старушки Волконской, а вслед за тем и настойчивое приглашение, чтобы он приехал поскорее в Воронки, - пишет Белоголовый. - Поджио, был так привязан к этой семье, что, забыв о личных своих планах, без колебаний оставил Шуколово и поехал в Черниговскую губернию, чтобы быть подле своих друзей в такое тяжёлое для них время и разделить с ними уход и заботы о больной».
Когда же, вслед за смертью М.Н., семью Волконских посетило новое горе - смерть мужа Елены Сергеевны, Н.А. Кочубея, Поджио принимает горячее участие в тяжёлой для них утрате. В 1864 году, по воспоминаниям Белоголового, Поджио выехал вместе с Е.С. Кочубей в Италию, куда она ехала спасать мужа и где он в том же году и скончался. Он помог ей перевезти тело покойного в Россию и пробыл с нею в Воронках несколько месяцев, не решаясь оставить её в горе одну. Затем, как ни уговаривал его старик Волконский «остаться у них и вместе с ним доживать свой век», он снова уехал к своей семье за границу, где прожил до 1873 года. Там в конце 1865 года до него и дошла весть о смерти С.Г. Волконского.
«Вот и доплёлся за вами живыми до 1866 г., любезный друг Н.А., - писал Поджио Белоголовому, - плетусь и переживаю при этом многое и многих. Пережил и доброго старика моего Сергея Григорьевича! Не знаю, дошла ли до вас весть о почти внезапной его кончине? Накануне он много, по обыкновению, писал, в день смерти отдавал приказания, заказал себе обед, после чего захотел уснуть - и уснул навеки! Вода была в ногах, и в руках, и, надо полагать, появилась и в сердце. Я начал письмо с этой горькой вести, находясь под гнётом тяжкого для меня впечатления; так пусто сделалось в моём уголке без его нескончаемых писем. Умер он в Воронках (Черниговской губернии), и так недальновиден был старый доктор Фишер, что, не предвидя кончины, не предупредил сына, и тот приехал поклониться только могиле».
В 1873 году, почувствовав приближение смерти, Поджио настоял на том, чтобы его отвезли умирать в Россию, к Елене Сергеевне, тогда уже по третьему мужу Рахмановой.
При первых известиях об установившейся весне в России он с большими мучениями, полуживой, добрался до села Воронки.
Здесь, на руках Елены Сергеевны, он в том же году и скончался, найдя с её стороны самый заботливый и нежный уход.
Похоронен Поджио в углу воронковского сада, подле часовни над могилами Волконских. Таково было его предсмертное желание.
