XXV.
Таким образом ещё перед отъездом Фонвизиных из Сибири началось весьма интимное сближение Натальи Дмитриевны с Пущиным, которое уже тогда становилось постепенно на степень страсти, хотя она пока ещё не проявлялась заметно для постороннего глаза и уживалась с давней и искренней привязанностью к мужу. Позднее Наталья Дмитриевна называла время первого знакомства с Пущиным «эпохой чудной, благодатной, записанной в небе».
Казалось бы, продолжительная разлука при слабой надежде на возможность свидания должна была охладить взаимную любовь; но напротив того она всё более разгоралась. Ни сам Пущин, ни Наталья Дмитриевна нимало не думали при жизни Михаила Александровича о какой-либо любовной интриге, но смерть его развязала им руки и облегчила совесть.
Наталья Дмитриевна стала усиленно переписываться с Пущиным, сообщая ему в последовательном ряде писем всю внутреннюю историю своей жизни; она исповедовала перед ним все заветные чувства и помышления и с таким страстным нетерпением ожидала его ответов, что ближайшие к ней доверенные лица из слуг по её волнению легко узнавали, что между пакетами из Сибири их госпоже подавали письма Пущина, нисколько впрочем сначала не догадываясь об их любви.
Письма адресовались по условному соглашению корреспондентов с одной стороны на имя одной ялуторовской мещанки, исправно передававшей их Пущину, с другой - на имя няни Натальи Дмитриевны и наполовину писались аллегорически, хотя, имея в руках всю переписку, легко найти ключ к разъяснению всех намёков. «Прошу вас мои аллегории не сообщать общим друзьям», - писала Наталья Дмитриевна иногда Пущину, если передавала что-нибудь особенно интимное.
Такие аллегорические письма, однако, представляли немалое неудобство и легко вели к недоразумениям и искажениям смысла даже со стороны переписывавшихся; относительно же цензуры почтовых чиновников Наталью Дмитриевну немало забавлял тот туман, который должны были навести все эти аллегорические Тани, Назарии, юноши и т. п.
Однажды во встревоженной аскетическими порывами совести Натальи Дмитриевны, уже по смерти её мужа, шевельнулся укор за неисполнение данного в юности обета поступить в монастырь. Мрачная картина прожитой жизни с её постоянными мучениями быстро пронеслась в её воображении, и она вся отдалась порыву ужаса и отчаяния, внезапно представив себе, что все пережитые испытания были посланы за нарушение обета. И вот в ней снова проснулось жаркое желание загладить свою вину, хоть на склоне лет, заживо похоронить себя в монастырских стенах, чтобы «мечтать до гроба лишь о гробе».
В натурах эксцентрических и одарённых пылким воображением, случайно залетевшая искра религиозного самообличения при первом дуновении ветра разгорается в пожаре и давно угасшее намерение может моментально получить всю силу бесповоротного решения. Могло бы так случиться и с Натальей Дмитриевной, если бы её не волновали противоположные влечения. «Что то прежнее, бывалое, райское, с быстротой молнии пролетело надо мною, как будто светлый ангел осенил меня грешную чистыми крылами».
Ближайшим поводом к воскрешению юношеского порыва в груди уже старевшей женщины послужило, кроме освобождения от долголетних уз супружества, данное ею духовнику обещание съездить в Бельмажский женский монастырь, в котором она когда-то хотела постричься. Принеся на исповеди покаяние в том, что не исполнила обета перед Богом, Наталья Дмитриевна решилась, не откладывая, последовать требованию духовника, нашедшему в её душе сочувственный отклик.
Но лишь только она увидела себя под сводами той самой обители, которая когда-то привлекала к себе её юные мечты, как вся она беззаветно отдалась охватившей её волне самоотречения. Вся монастырская обстановка, эта глубокая тишина, чувство отдаления от мира и его печалей, проснувшееся под мирными сводами монастырской церкви, - всё это, когда-то так сильно действовавшее на её душу, воспламенило таившуюся в ней искру.
«Этот монастырь, - говорила она, - так мне понравился, так отрадно было там молиться, что я в порыве безумного отчаяния чуть не решилась навеки там заключиться и разом со всеми, и любящими меня, и ненавидящими, близкими и далёкими, оборвать все связи».
Ей вдруг с необычайной живостью, при одной мысли о вечных утратах, среди действующей на чувство обстановки, представилось, что она одинока во всём мире, что у неё нет никого близкого и кровного и что она чувствует непреодолимое призвание к отшельнической жизни. Но как сильно она в этом ошиблась, ей стало скоро ясно. Мирские интересы, заботы и привязанности не уступали без борьбы своих прав и насмехались над призывом свыше.
Лишь только, вернувшись в гостиницу, Наталья Дмитриевна успела переступить порог, отделяющий тихую обитель от суетного мира, лишь только объявила своим спутникам о своём внезапном решении, а тем более только что вернулась домой, как плачь домашних и сожаления крестьян поколебали её, и встревоженная совесть стала уже искать успокоения хотя бы в посвящении себя устройству судьбы людей, вверенных её попечению.
А между тем среди близких друзей произошёл переполох: Марья Дмитриевна Францева написала о своём беспокойстве насчёт Натальи Дмитриевны в Иркутск, сообщённый слух тотчас стал циркулировать между ссыльными декабристами, возбуждая во всех недоумение, наивная же няня Натальи Дмитриевны вообразила, что её барыню повезли в острог или обратно в Сибирь. Одним словом, создалось томительное ложное положение, хуже которого едва ли можно что-нибудь представить.
Весь этот эпизод доказывает, как мало определённого в земном, житейском смысле было в предположениях Натальи Дмитриевны относительно её постоянно усиливавшегося сближения с Пущиным, и как бурно свирепствовали в её душе разнородные страсти (причём все волнения тяжело отзывались на её организме, приводя её к частым кровопусканиям и к другим медицинским пособиям).
«Странная жизнь моя, - писала Наталья Дмитриевна Пущину: - только что я начинала думать, что достигла наконец обыкновенной житейской колеи и по этой избитой дороге достигну предположенной цели, как незаметно для себя самой сбилась в сторону и неожиданно обрушилась в бездну. Если бы за две недели до моего горя мне кто-нибудь сказал, что оно не так скоро, но даже когда-нибудь постигнет меня, я бы не только стала спорить, а даже с насмешкой отвергнула бы возможность чего-нибудь подобного».
Наталья Дмитриевна искала своим страстным порывам и вспышкам оправдания в том, что её натура «магнитная» и эксцентрическая, и напоминала Пущину, как однажды она так завлекла её живыми воспоминаниями прошлого, что он с жадным вниманием прослушал до рассвета историю Татьяны Лариной, когда гостил у её мужа в Тобольске. Наконец, она успокаивала себя мистической теорией о нормальных возрастах. Своим нормальным возрастом она считала душевное нормальное свойство тринадцатилетней девочки, глупой и застенчивой, а между тем решительной до безрассудства, неблагоразумной и нерасчётливой.
Нормальным возрастом Пущина, по её мнению, был возраст двадцативосьмилетнего юноши, уже рассудительного, почти переходящего в мужской возраст. Павел Сергеевич Бобрищев-Пушкин имел, по её мнению, нормальный возраст двенадцатилетнего мальчика. Наталья Дмитриевна даже чувствовала неловкость перед Пущиным и признавалась, что ей совестно было бы показываться ему на глаза, если бы им пришлось ещё раз встретиться, и вообще она как бы испытывала теперь какой-то пароксизм ужаса, так что ей казалось, что «собираются грозные тучи, ходят кровавые облака».
Обиднее всего было то, что за восторженным решением, которое так трагически-величаво завершило бы её бурный жизненный путь, если бы было осуществлено на деле, приходилось представлять из себя унизительное комическое зрелище и давать пищу всякого рода нелепым сплетням и толкам. Всё это она мучительно сознавала и должна была признаться, что «ту эпоху жизни, которую я считала оперой, по отсутствию поэзии можно скорее назвать комедией, потому что тут в подробностях найдётся много пошлого и смешного, моё положение было жалкое и мучительное, но самые мучительные страхи были подобны преуморительным сценам и выходкам».
«В последнее время вы слишком любовались на меня, - писала она Пущину, - и с моей стороны было бы низко оставлять вас в таком приятном заблуждении на мой счёт». «От великого до смешного один шаг» - так и эксцентричной натуре легко вместо героини попасть в положение обыкновенной взбалмошной и пошло-причудливой барыни. Но Пущин отнёсся с глубоким сочувствием к нравственным мукам своего друга, чем окончательно завоевал её сердце.
