АЛЕКСАНДРА ВАСИЛЬЕВНА ЕНТАЛЬЦЕВА

(1790 - 24.07.1858).

[img2]aHR0cHM6Ly9zdW45LTUwLnVzZXJhcGkuY29tL2M4NTU1MzYvdjg1NTUzNjU2My8xMWQ5NjQvUGxnTGtDSkxIRE0uanBn[/img2]

Дорога приводит в зеленый городок - квадраты старых деревянных кварталов состыкованы с микрорайонами, сложенными из белого кирпича, и за кустами и деревьями, загородившими улицы, то мелькнет резной наличник на фоне черных древних венцов, то вспыхнет светлая стена с цветными балконами: черное - белое, старое - новое. Ялуторовск.

Здесь, в Ялуторовске, были задуманы те самые «Записки о Пушкине» И.И. Пущина, значение которых в истории русской культуры трудно переоценить. Город этот первым в стране почтил память декабристов открытием музея в доме Матвея Ивановича Муравьева-Апостола.

…Высоченные деревья затенили фасад, так что уж и не разглядишь за ними длинный деревянный дом, где по вечерам велись беседы, обсуждались письма, приходящие то Пущину, то Якушкину, то Оболенскому из глухих углов Сибири от товарищей по каторге, звенели лихие мазурки и протяжно лились песни и романсы Бортнянского в исполнении кружка ссыльнопоселенцев, их жен и воспитанниц.

Одна из воспитанниц, удочеренная Матвеем Ивановичем, Августа оставит нам короткие, но выразительные страницы воспоминаний. С ее историей знакомит нас письмо Матвея Ивановича Муравьева-Апостола, адресованное тверскому губернатору графу Павлу Трофимовичу Баранову уже в 1860 году, после амнистии, когда в который раз Муравьев-Апостол пытался узаконить усыновление двух взрощенных им сирот:

«Отец нашей старшей приемной дочери Павел Григорьевич Созонович начал военную службу в конной артиллерийской роте, которою начальствовал его родной дядя… после войны 1815 г. он переведен был в Бугское военное поселение. Офицеры уланского полка, в котором числился Созонович, сошлись в сюртуках и фуражках посмотреть на манеж, который строился.

Полковой командир был в числе зрителей. Созонович был предан службе, он сделал некоторые замечания на постройку манежа. В ответ на них полковой командир ударил по воротнику Созоновича хлыстиком, который держал в руке, сказав: «Молокосос, вздумал учить старшего». Нанесенное оскорбление возвращено было оскорбившему. Созонович был приговорен в каторжную работу в 1823 году. Ведет в партии в Сибирь в железных наручниках и кандалах… Жизнь в тайге, со всеми ее лишениями, разрушила окончательно его и то хилое здоровье. Он ослеп. В 1855 г. он скончался в Иркутске».

…Вечер у Муравьева-Апостола. Он начинается с чтения писем. На этот раз Пущин заговорщицки окинул взглядом зал, достал из длинного конверта листки:

- Начну с цитации… Вот отсюда: «Писавши это, я вспомнил, что у вас читаются письма громогласно. Я надеюсь, что при этом не бывает посторонних, а только своя семья, иногда я бываю нескромен, и тогда лишнее ухо некстати…»

Пущин снова взглянул на гостей, затем на хозяина.

- Читайте, - сказал Матвей Иванович, - по штилю узнаю Сергея Трубецкого.

Гости уселись за партию в вист, угомонилась семья, а хозяин, удобно устроившись в глубоком кресле, раскуривал присланный из Москвы табак, потом придвинулся к массивному письменному столу, взял из ящика лист бумаги…

Через много лет, в 1935 году, перестилая полы под одной из плах у самой печи нашли мастера пузатенькую, с высоким лебединым горлышком, надежно закупоренную бутылку темного плотного стекла. В ней было спрятано письмо:

«По преданиям, этот дом построен в последних годах царствования Екатерины II Егором Прокофьевичем Белоусовым.

В 1838 году по кончине Егора Прокофьевича этот дом был куплен государственным преступником Матвеем Ивановичем Муравьевым-Апостолом.

В 1839 году Муравьев поднял и переделал совершенно этот дом.

В 1849 году из сеней сделана комната и печь, под которой Муравьев кладет эту записку».

Так вот какие слова ложились в тот вечер на бумагу! В сенях обращенных в новую живую комнату, пахло, должно быть, глиной и битым кирпичом, доски отходили в тепле и добавляли запах смолы. А в зале топился камин, и Александра Ентальцева низким чистым голосом пела:

Ах! Когда б я прежде знала,
Что любовь родит беды,
Веселясь бы не встречала
Полуночные звезды!

Не лила б от всех украдкой
Золотого я кольца;
Не была б в надежде сладкой
Видеть милого льстеца!

«Завтра будут в сенях стлать чистый пол, - думал Матвей Иванович, - оставим письмо меж двойным полом, оставим»…

Мысль эта, рожденная вдруг, когда гости ужинали и кто-то заговорил о будущем Гутеньки, его воспитанницы, постепенно окрепла, обрела мысль, и вот теперь он писал: «Князь Сибирский генерал-кригс-комиссар, который был сослан Павлом I в последний или предпоследний год его царствования за то, что Преображенский полк явился к разводу в новых мундирах, которых сукно было слишком светло- или темно-зеленого цвета. При восшествии на престол Александра - сына Павла - князь Сибирский был возвращен в Россию. Князь Сибирский жил в этом доме. Комната снаружи им оштукатурена. Муравьев это слышал от самого покойного Белоусова.

Государственные преступники, живущие в Ялуторовске в 1849 году, кроме Муравьева-Апостола:

Иван Дмитриевич Якушкин,

Иван Иванович Пущин,

Николай Васильевич Басаргин,

Василий Карлович Тизенгаузен,

Евгений Петрович князь Оболенский,

Андрей Васильевич Ентальцев, наш товарищ, скончался здесь, в Ялуторовске, в субботу 11 часов пополудни 27 января 1845 года, похоронен на Ялуторовском кладбище 30 января протоиереем Стефаном Яковлевичем Знаменским…»

Оторвался от бумаги, грустно посмотрел в зал. Сквозь дверь кабинета был виден стул, на котором сидит Александра Васильевна. Блики каминного огня осветили лицо ее, как бы обмыли светом, омолодили. Она продолжает петь и, почувствовав устремленный на нее взгляд, повернулась к Матвею Ивановичу.

К удалению удара
В лютой, злой моей судьбе
Я слила б из воска яра
Легки крылышки себе
И на родину вспорхнула
Мила друга моего;
Нежно, нежно бы взглянула
Хоть однажды на него…

Матвей Иванович мысленно улыбнулся ей ответно и подумал: «Вот уже пятый год, как нет в живых Андрея Васильевича, а возвернуться в Россию Анне Васильевне не разрешено… Разве что крылышки из воска яра… Да и то - дунет ветер петербургский - и нет их, крыльев…»

Он пишет: «В Ялуторовске скончался еще другой наш товарищ - Василий Иванович Враницкий…

Якушкин и я, мы приехали в Ялуторовск в 1836 году…»

И прежде чем поставить подпись, Матвей Иванович вывел фразу, которая, прочти он письмо товарищам своим, может быть, их и удивила бы, но фраза эта не давала ему покоя весь вечер, и он завершил письмо так:

«Для пользы и удовольствия будущих археологов, которым желаю всего лучшего в мире, кладу эту записку 18 августа 1849 года».

«Будущие археологи» открыли в доме Муравьева-Апостола музей, куда собрали все, что уберегло время.

Вот кресла, в которых сидели гости в тот вечер, 18 августа 1849 года. Вот стол, за которым писал свое послание в будущее Матвей Иванович. Он был активным деятелем движения, он более всего на свете любил своих братьев, с ними готов был идти и на бой и на смерть… Сергей повешен на кронверке Петропавловской крепости… Ипполит покончил с собой, поняв, что восстание Черниговского полка раздавлено… А он, Матвей, в Сибири, в этом доме «князя Сибирского генерала-кригс-комиссара» перестраивает сени…

Дом Матвея Ивановича просторен, но сейчас он заставлен экспонатами - здесь и карты России времен Отечественной войны 1812 года, где среди других героев отличилась и семья Муравьевых, здесь и вещи, к которым прикасались руками и Полина Анненкова, и Наталья Фонвизина, и Жозефина Муравьева, и, конечно, Александра Ентальцева, но кто теперь увидит этот легкий след на вещах, так просто переживших своих хозяев, кто может увидеть отражение в зеркале человека, если смотрелся он в это зеркало сто пятьдесят лет назад?

И, может быть, где-нибудь в музее, в запасниках, хранится миниатюра под названием «Портрет неизвестной. XIX век» и никто не знает, что на нем изображена молодая Шурочка Лисовская, еще не ведающая, что есть на свете подполковник по фамилии Ентальцев.

Ищу среди экспонатов один рисунок. Он называется «Декабристы в Ялуторовске». Воспитанник декабристов, сын того самого протоиерея Стефана Яковлевича Знаменского, который отпевал на заваленном снегом городском кладбище Ентальцева, Миша Знаменский был известным сибирским художником и оставил несколько работ, запечатлевших быт «государственных преступников» в Тобольске и Ялуторовске.

Ищу я среди экспонатов музея рисунок с тайной целью: увидеть Александру Васильевну. Она недолго жила в Чите, в кругу всей декабристской семьи, не была в Петровском Заводе, и Николай Бестужев, оставивший нам портреты всех жен декабристов, разделивших участь мужей своих, не написал ее портрета. Известно, что была в свое время миниатюра, сделанная еще в дни первого ее замужества, но след ее пока потерян…

«Декабристы в Ялуторовске». У камина беседуют Муравьев-Апостол и Пущин, поодаль, у самых окон, раскуривают чубуки Якушкин и Тизенгаузен… а справа, лицом к Муравьеву-Апостолу, стоит Александра Васильевна. Она что-то говорит или хочет сказать, поза несколько напряжена. Пышное темное платье волнами ниспадает к полу, белый кружевной воротник… А лицо? А лица почти не видать - легким штрихом очерченный профиль, шапочка с развевающейся позади лентой, покатый лоб, правильный прямой нос, черточка, обозначающая глаз…

*  *  *

Невозможно себе представить участие, которое принимали сии добродетельные женщины в наших страдальцах: каждая из них как бы хотела превзойти других в великодушии, между тем как они все с искренним сердцем и беспримерною попечительностью заботились о несчастных жертвах. Своею внимательностью они старались удалить от них мысль, что они забыты и оставлены своими родными; их утешения и заботливость о состоянии несчастных были целительным бальзамом для растерзанных сердец…

Декабрист И.И. Горбачевский

А портрет ее был. О нем вспоминает Августа Созонович: «В молодости, говорят, она славилась красотой, о чем свидетельствовал миниатюрный портрет на кости, доставшийся после ее кончины единственной дочери от несчастного брака за игроком, который рассчитывал обирать молодежь с помощью юной, хорошенькой жены, - и ошибся. Александра Васильевна не вынесла нравственной муки и сбежала от мужа, оставив ему малютку дочь, после чего она долго бедствовала…»

Вот и все, что известно о юности Шурочки Лисовской. Несколько строк, а за ними - первая любовь, и надежды на будущее, и горе, надолго лишившее ее будничных радостей жизни.

Она рано потеряла родителей, оказалась почти без средств и надежд на будущее. И вот - замужество, которое поначалу показалось ей спасением, благословением божьим сироте. Вся дальнейшая жизнь Александры Васильевны, полная горестей и невзгод, докажет и ее преданность, и умение быть благодарной, и безропотность в перенесении беды, и умение жизнерадостностью своей преодолевать удары судьбы. Но подлости она не переносила, не могла простить нечистоплотности, безнравственности. Ее первое замужество, столь быстро и решительно разрушенное ею, надолго оставило в ней чувство брезгливости.

Она отвергала ухаживания, сторонилась веселых кавалеров, предлагавших ей руку и сердце, мучительно переживала разлуку с дочерью, которую ей не отдавали, а свидания запретили. Так было, пока не вошел в ее жизнь суровый, малоразговорчивый подполковник, командир конно-артиллерийской роты № 27 Андрей Васильевич Ентальцев. Они были почти ровесниками - он на два года старше, но Александре Васильевне казался человеком зрелым, умудренным жизнью, за внешней замкнутостью она чувствовала его честное доброе сердце - а это все, что нужно было ей после пережитого: добро и честность.

В «формулярном списке о службе командира конно-артиллерийской № 27 роты подполковника Янтальцова» (во всех документах фамилия имеет двойное написание. - М.С.) значилось:

«1806 года за границею в пределах Пруссии в продолжение всей кампании находился и был в делах против неприятеля; на реке Нареве в продолжение ноября месяца в перестрелках и нередких атаках, командуя двумя орудиями, находится; декабря 14 под г. Полтуском в действительном сражении; 807-го мая 23 при атаке города Гудштата; в продолжении всего сражения в тот день находясь, был ранен штыком в правое колено; 812 года в России противу французских войск в действительных сражениях находился; августа 4 при г. Смоленске, за отличие коего награжден чином штабс-капитана; октября 6 при селении Тарутине; 3, 4 и 6-го чисел от селения Мерлина до города Красного во всех сражениях находился, за которое и награжден орденом святого равноапостольского князя Владимира 4-й степени, а 819 года сентября 15 за отличие по службе награжден чином подполковника».

Через два года в «формулярный список» следовало бы внести: с 1821 года - член Южного тайного общества. Об этом «дополнении» постарался капитан Майборода в своем доносе Александру I и после допросов, где Ентальцев все отрицал, после предъявления ему выписок из показаний товарищей, после угрозы устроить очную ставку с Аврамовым, принимавшим Ентальцева в тайное общество, появился новый документ, завершивший служебную карьеру «конной артиллерии подполковника Ентальцева», документ за № 18/0:

«Сила вины:

Был членом Союза благоденствия. От Пестеля узнал о цели - ниспровергнуть правление и что готовы даже посягнуть на жизнь императорской фамилии.

На приглашение Давыдова быть с ротою готовым к соединению с 3-м корпусом для открытия возмущения он, не согласясь, вызвался, что пойдет прямо напролом в военные поселения.

Ослабление вины:

В пользу общества не действовал. На совещаниях не бывал; вместо того, чтобы идти в военные поселения, приведен к присяге с ротою и оставался при своем месте».

«Александра Васильевна, - вспоминает барон Розен, - в детстве лишилась своих родителей, не имела детей (во втором браке. - М.С.) и поспешила к мужу, чтобы разделить и облегчить его участь. Ей приходилось только несколько месяцев быть с нами в Чите, потому что муж ее, приговоренный на каторжную работу на один только год, в скором времени уехал от нас».

Это был первый год каторги, когда все прибывали и прибывали тройки с декабристами, когда лихорадочно строился большой новый каземат, когда еще шумели диспуты о восстании на Сенатской, о черниговцах, о допросах, следствии, суде, когда еще звон кандалов казался оглушительным, особенно ночью, если во сне кто-либо поворачивался на тесных нарах; это был первый год для женщин, когда так резок и впечатляющ еще был разрыв между тем, что было, и тем, что есть. Может быть, поэтому так мало осталось материалов о Ентальцевых - в письмах и официальных бумагах упоминаются имена Андрея Васильевича и Александры Васильевны. И только. Они живут как все.

Приехали из Благодатска Волконская и Трубецкая.

«Мне, - вспоминала потом Волконская, - нужно было искать себе помещение. Нарышкина уже жила с Александриною. Я пригласила к себе Ентальцеву, и втроем, с Каташей, мы заняли одну комнату в доме дьякона; она была разделена перегородкой, и Ентальцева взяла меньшую половину для себя одной. Этой прекрасной женщине минуло уже 44 года (по документам тридцать восемь. - М.С.); она была умна, прочла все, что было написано на русском языке, и ее разговор был приятен. Она была предана душой и сердцем своему угрюмому мужу, бывшему полковнику (подполковнику. - М.С.) артиллерии».

Рапорт генерала С.Р. Лепарского начальнику Главного штаба генерал-адъютанту И.И. Дибичу 17 апреля 1828 года: «Во исполнение повеления ко мне вашего сиятельства от 29 числа прошлого генваря № 109, находившиеся под присмотром моим одиннадцать человек государственных преступников, а именно: Владимир Лихарев, Николай Лисовский, Андрей Ентальцев, Василий Тизенгаузен, Сергей Кривцов, Захар Чернышев, Николай Загорецкий, Павел Выгодовский, Александр Бриген, Иван Абрамов и Алексей Черкасов, - коим годовой срок пребывания в каторжной работе в сем апреле месяце кончился, отправлены мной все в железах с приличным конвоем людей команды моей, в трех отделениях, для поселения их, где назначено, по небытности в Иркутске господина генерал-губернатора Восточной Сибири, с его распоряжения, к тамошнему г. гражданскому губернатору Цейдлеру. О чем вашему сиятельству имею честь донести».

Ласковое имя северного городка Тобольской губернии - Березов - вызывало содрогание в сердцах россиян: тюремная слава его была общеизвестна. Здесь томился в ссылке светлейший князь Меншиков со своими дочерьми; одна из них, Мария, чуть было не ставшая императрицей России, женой юного царя Петра Второго, схоронена в Березове, да и сам светлейший лежит в ледяной земле, рядом с церковью, срубленной собственными руками. А вслед за Меншиковым возки доставили сюда и семейство его злейших врагов, упекших князя в сибирскую ссылку, - Долгоруких. Их бросили в тюрьму, а затем Ивана, что недавно еще числился в самых близких доверенных столь рано почившего Петра второго, увезли отсюда, дабы четвертовать…

…Когда во второй половине июня 1828 года в Березов прибыли чета Ентальцевых и Алексей Иванович Черкасов, здесь уже были поселены Иван Федорович Фохт и шестидесятидвухлетний князь Иосиф-Юлиан Викентьевич Друцкий-Горский. Казалось, мог сложиться своеобразный кружок, где общая беда и общая участь сдружили бы ссыльнопоселенцев, как сдружит тех, кто остался в Чите, а затем будет переведен в Петровский Завод, Нерчинская каторга.

Поначалу так и произошло: декабристы встречались, особенно часто вечеровали в доме Ентальцевых, которые жили в те поры в достатке: помогали сестры Александры Васильевны и особенно госпожа Сикстель - сестра Ентальцева, кроме того, жене декабриста выдавалось пособие из казны - 250 рублей в год.

Ентальцев часто недомогал. Как многие из декабристов, он стал изучать медицинское дело, обзавелся справочниками и сборниками рецептов, интересовался народными способами лечения, и вскоре значительная часть средств стала уходить в семье на приобретение медикаментов, а значительная часть времени на лечение - бесплатное - горожан.

И все же Андрей Васильевич чувствовал себя в Березове неуютно, никак не мог привыкнуть к тяжелому климату, к бесконечно длинной зиме, недомогание постепенно обращалось тяжелой болезнью, и родственники Ентальцева старались всеми силами добиться его перевода на юг.

Но дело было не только в северном климате - разрушался и нравственный климат, и причиной тому был князь Друцкий-Горский. Она сам объяснял, что на Сенатской площади 14 декабря оказался случайно, в бумагах, опросных листах, в бумагах, в опросных листах, в делах следственной комиссии он не упоминался как участник событий. Полтора года вместе с декабристами просидел в Петропавловской крепости, затем был поселен в Березове, однако со многими преимуществами против Фохта, Черкасова и Ентальцева: ему выделили большую квартиру, приставили в услужение казака из местной команды, а главное, не лишили дворянского звания.

Человек, наделенный гипертрофированным самомнением, строптивым и мнительным характером, он вскоре испортил отношения с мирными горожанами Березова до такой степени, что его именем стали пугать непослушных детей. Декабристы сперва старались уладить дело, вступались за несуразного князя, но Друцкий-Горский по странной логике их считал главными виновниками своих бед, и вскоре маленький кружок стал для него закрыт: при нем уже не вели откровенных бесед, более того, декабристы стали его избегать. А это, в свою очередь, еще более распаляло воображение князя.

Особенно он невзлюбил Ентальцева. Чем большим авторитетом Андрей Васильевич пользовался у березовцев, тем сильнее ненавидел его Друцкий-Горский. Именно с него начались все последующие беды семьи.

В 1829 году Фохт уехал в Курган, в 1830-м Ентальцевых перевели в Ялуторовск, в 1831-м Друцкий-Горский поселен в Таре. В том же году полетел его первый донос начальству.

«Сколь ни дерзки поступки Фохта и Черкасова, но они ничто против озлобления Ентальцева - это непримиримый враг правительства и законного порядка, принимающий на себя личину, чтобы вкрасться в доверие каждого человека, и, опутав его ложными системами, совращает на образ своих мыслей, вредный законному порядку и общему спокойствию.

Для этой цели он входит в разные связи: дает взаймы, угощает у себя обедами, вечеринками, ужинами, поит и, напоивши, со всей дерзостью ложными доводами чернит правительство, чтобы возбудить в слушателях питаемую им ненависть и злобу, в чем ему ревностно содействует Березовский протопоп Вергунов, а иногда и исправник Лебедев, желающие блеснуть ученостью и показать сведения свои в политике и государственном правлении…»

Сначала купили небольшой домик у мещанина Минаева, а в 1833 году решили обосновываться в Ялуторовске и приобрели у коллежского советника Шеншина «за 1300 рублей ассигнациями» дом более «поместительный». Круг декабристов - Якушкин, Пущин, Оболенский - складывался постепенно, по мере выхода декабристов на поселение, и с прибытием каждого из них снова и снова оживала душа Александры Васильевны: было хоть с кем перемолвиться словечком.

«Это была живая, умная, весьма начитанная женщина, как видно много потрудившаяся над своим самообразованием, - пишет Августа Созонович, - и женщина самостоятельного характера, иногда довольно резкая в обращении и речах… Манерами и уменьем просто и со вкусом одеваться она долго считалась образцом в Ялуторовском женском обществе: молодые девушки пользовались ее особенным расположением и добрыми советами.

Многие находили, что меня воспитывали мальчиком, поэтому Александра Васильевна не упускала случая замечать мне, что с успехами в науках не следует терять прелесть женственности.

С лучшими женскими достоинствами она соединяла слабость, свойственную многим хорошеньким женщинам, производившим в свое время впечатление на мужчин: Александра Васильевна, попав на свой пунктик, теряла самообладание, сбивалась с толку и часто ставила себя в смешное положение, не мирясь с действительностью, что красота и молодость исчезают с годами, хотя, сравнительно с другими женщинами, она пользовалась счастливою старостью, сохраняя физическую и умственную бодрость и свежесть».

В год переезда Ентальцевых в Ялуторовск Александре Васильевне исполнилось сорок лет.

В конце 1831 года в Березов выехал чиновник особых поручений главного управления Западной Сибири, некто Палашковский. Ему было дано предписание: «Удостовериться со всею возможною подробностию о поведении в Березове Фохта, Черкасова и Ентальцева, об образе их мыслей и о действительности разговоров их, заключавших в себе дух мятежничества, а также и удостовериться о противозаконных действиях чиновников, на которых указывает Горский».

Беспардонный князь обвинял декабристов и хорошо относящихся к ним Березовских чиновников, а также протопопа Вергунова в торговле с иногородцами, что было категорически запрещено ссыльным, ибо правительство и мысли не допускало, что декабристы могут в Сибири разбогатеть, а, стало быть, те, кто помогает им в таком деле, нарушает указания Петербурга.

Дознания, проведенные Палашковским в Березове и полковником Кельчевским в Ялуторовске, не подтвердили обвинений. Кельчевский доносил: «Ни с кем дружных связей не имеет и никуда не выходит, ведя жизнь замкнутую, в домашнем же быту ведет себя неприлично: жена его, разделяющая его участь, привезла с собою в Сибирь для прислуги человека и девку, и Ентальцев, влюбившись в сию девку и ревнуя к ней оного человека, жестоко поступает с обоими».

Ентальцев отвечал: «Из вопросов, сделанных мне корпуса жандармов капитаном Алексеевым, я мог убедиться о мщении и ненависти ко мне статского советника Горского. Отвечать на сии вопросы я не мог иначе, как это выдумки и клеветы; в сих словах хотя и заключалась моя невинность и оправдание, но благодетельному и справедливому начальству неизвестны причины, почему обносил меня Горский, через что я, может быть, должен безвинно лишиться доброго внимания начальства.

Причины, почему Горский имеет на меня негодование, преследует мщением, - единственно те, что, проживая в Березове, он обхождением и поступками своими навлек на себя всех почти жителей негодование, и я тоже счел необходимым уклониться от него, полагая тем избегнуть могущих встретиться неприятностей».

Улик не было. Даже генерал-губернатор Западной Сибири И.А. Вельяминов считал «прелюбодеяние с крепостной девкою» недоказанным, однако девка Палагея была выслана из Ялуторовска, а надзор над Ентальцевым усилился.

Все это произошло до того, как в Ялуторовске поселились Якушкин, Пущин, Оболенский и Муравьев-Апостол, сильные, волевые натуры которых, недюжинные способности и знания несколько охладили кляузный пыл местных чиновников, а создание школ для мальчиков и для девочек, где дети обучались по ланкастерской системе, привлечение к преподаванию протоиерея Знаменского, пользующегося славой бескорыстнейшего человека, изменили отношение горожан к декабристам.

Немало способствовал этой перемене и Ентальцев своими успехами в медицине. Тогда в Ялуторовске не было аптеки. За лекарствами посылали в Тюмень, а единственный окружной врач хотя и жил в городе, но большую часть года находился в разъездах. А Ентальцев «обзавелся всевозможными лечебниками, постоянно рылся в медицинских книга, - пишет Августа Созонович, - лечил простыми, безвредными средствами, сам приготовлял лекарства, никому не отказывал в помощи, и, при известном навыке, из него выработался весьма полезный лекарь-самоучка».

«Андрей Васильевич, - вспоминает далее Созонович, - и характером больше соответствовал обязанностям врача, нежели воина: всегда ровный, со всеми одинаково приветливый, он не только был добр, но был и смирнейший человек в мире. Между тем, приспособленный и привыкнувший к военной службе, он не переставал толковать о своей конной батарее…»

Впрочем, молчаливый и ровный, несколько угрюмый, Ентальцев иногда взрывался, выговаривал местным чиновникам за несправедливые на него наветы. И наветы умножились.

В начале 1834 года в Петербург через канцелярию генерал-губернатора поступил новый донос. На сей раз автором его выступил ялуторовский городничий Смирнов. Он рассудил, что излишняя бдительность никогда не осудится императором, а рвение по службе может быть оценено по достоинству. Смирнов сообразил также, что в отличие от других известных ему государственных преступников у Ентальцева нет близ Николая I верных людей или родственников, так что донос вряд ли отрикошетит в его, городничего, сторону.

«Ентальцев с некоторого времени завел тесную связь с заседателем ялуторовского окружного суда Маевым, каждый день по нескольку раз бывает у него. По обязанности своей я старался всеми средствами узнать о причинах такой короткой связи, но ничего открыть не мог и только получил сведения, что Ентальцев, по разным предметам относительно службы и общежития, преподает Маеву советы…»

И далее:

«…государственные преступники Тизенгаузен и Ентальцев имеют довольно близкие связи с живущими в городе и в разных селениях крестьянами и посельщиками; поселяют в них своими советами и внушениями дух ябедничества, недоверчивости и неуважения к местным начальникам.

Я старался всеми средствами удостовериться в справедливости таковых слухов, однако ж к подтверждению оных никаких ясных доказательств приобрести не мог…»

Стало быть: доказательств от меня не требуйте, хотя я и убежден в преступности Ентальцева, а ежели поступят на меня либо на ялуторовских чиновников, мною управляемых, какие-либо жалобы, - это следствие «внушения духа ябедничества» со стороны все тех же государственных преступников.

И все же хоть какой-то факт был нужен, чтоб уж не совсем пустопорожней получилась бумага: «…однако, известно, что жена поселенца Чаплыгина приходила к Тизенгаузену просить у него совета по делу, тогда как положение этого преступника не должно было позволять ему вмешиваться в посторонние до него дела. Относительно Ентальцева я мог узнать, что чаще к нему приходит крестьянин Трушников, который, как известно, тоже по слухам, оказывал неоднократно ослушания не только противу земского начальства, а также утруждал несправедливыми просьбами господина министра финансов и правительствующий сенат по своим делам. Из всего я должен заключить, что дошедшие до меня слухи насчет Тизенгаузена и Ентальцева не совсем ложны».

Сибирское начальство беспрекословно поверило Смирнову, он был упомянут в числе всеподданнейших чиновников, заслуживающих должностного повышения, а в аттестации государственных преступников было предложено внести материал об их неблаговидном, не внушающим доверия поведении.

Однако Петербург потребовал разбирательства.

Генерал-лейтенант Н.С. Сулима, который к этому времени был генералом-губернатором Западной Сибири находится в отъезде, и волею судеб донос попал в руки томского губернатора Евграфа Петровича Ковалевского, вызвал у него сомнения, и для ведения следствия был отправлен в Ялуторовск советник тобольского губернского суда Яшин.

Каждый очередной допрос приводил Ентальцева буквально в бешенство. Беседуя со следователем, он сдерживался, но, вернувшись домой, не мог найти себе места, кричал, плакал, или сидел, угрюмо уставившись в одну точку, или принимался писать дерзкие бумаги в Петербург. Александра Васильевна утешала его, ласковым словом, забавною мыслью старалась отвлечь и развлечь. Ей удавалось растормошить его, если он впадал в меланхолию, удержать от опасных поступков в минуты ярости. Она еще не знала, что это – болезнь, что это начало нового круга ее испытаний.

Ко всему их материальное благополучие расстроилось: родственники не смогли оказывать им помощь в должной мере, бывший сослуживец, который помесячно высылал Андрею Васильевичу свой долг - полная сумма составляла более шести тысяч рублей, - беспричинно перестал платить.

Показано под присягой: «Андрей Васильев сын Ентальцев, 50 лет, грамоте читать и писать на разных диалектах умею, исповедуюсь и святых тайн приобщаюсь, женат, детей не имею, в г. Ялуторовске живу собственным домом, государственный преступник. Крестьянин Трушников у меня бывает потому, что покупаю у него хлеб и дрова; внушений и советов ни ему и никому другому и не для чего не давал - свою невинность поручаю защите и покровительству правительства.

Если у меня дома бывают посторонние, то для подания им помощи лечением из благотворения и для снабжения их лекарством, получаемым мною через тобольского губернатора от своих родственников, почитаю сие более человеколюбием, нежели преступным действием, в рассуждении же своего поведения и образа мыслей ссылаюсь на ялуторовских жителей».

Ялуторовцы оказались на его стороне: под присягою были опрошены пятьдесят человек! Трое из них - друзья Смирнова - пытались поддержать городничего, но Яшин их словам значения не придал.

Городничий Смирнов получил строгий выговор.

За Ентальцевым усилился надзор.

«В 1838 г. (в 1837 году. - М.С.), - вспоминает Созонович, - по случаю проезда великого князя Александра Николаевича через Тобольск, Тюмень и Ялуторовск, по распоряжению генерал-губернатора, было приказано не допускать до него государственных преступников; поэтому местное начальство известило декабристов, чтобы они сидели дома во время пребывания наследника, что они и выполнили в точности.

Это предупреждение вывело их из затруднительного положения, потому что являться на глаза наследника или избегать встречи с ним могло быть одинаково перетолковано в дурном смысле.

Через шесть недель после проезда великого князя через Ялуторовск желающим выслужиться вздумалось донести на Ентальцева, будто бы он хотел убить наследника из пушки. Поводом к обвинению послужило подозрение, что Андрей Васильевич перед приездом великого князя будто бы недаром заказал деревянные шары для украшения своего забора и одновременно купил старые екатерининские лафеты Ширванского полка, выступившего из Сибири в 1805 году».

Со всех сторон дома Ентальцевых выставили военный караул, перерыли сарай и дом в их отсутствие, а когда они вернулись, Ентальцев, разозленный происшедшим заставил произвести самый дотошный обыск «на кровлях, в огороде, ледовне, погребе, шкафах, шкатулках, бочках, сундуках, подпольях, столах, коробках, комодах, банках, и, по указанию губернского секретаря Портнягина о том, что у завозни есть скрытое подполье, срываемы были солдатами и самим Портнягиным доски, но ничего не найдено. Лафеты взяты до особого распоряжения в полицию на хранение».

Портнягин был привлечен к ответственности за ложный донос.

Надзор за Ентальцевым усилился.

В марте 1840 года властям стало известно, что декабрист Фохт, поселенный в Кургане, намеревается проехать через Ялуторовск. Дом Ентальцева несколько ночей был оцеплен казаками, дабы встреча не состоялась.

В 1840 году Александре Васильевне исполнилось пятьдесят.

А через год, распродав все до последней мелочи, повезла Александра Васильевна, выпросив разрешение начальства, мужа своего в Тобольск: медленно тлевшее нервное заболевание прорвалось тяжелым буйством, затем перешло в тихое помешательство. Друзья советовали ей попытаться спасти мужа от недуга в тобольской больнице, хотя и сомневались в возможностях провинциальной медицины.

«Полупьяный факультет, - писал Иван Иванович Пущин, - не в состоянии излечить Андрея Васильевича, но в случае с ним какого-нибудь припадка все-таки найдется в Тобольске врач не совсем пьяный, который может отвратить пагубные следствия для больного; там есть также аптека и на всякий случай необходимые лекарства. В Ялуторовске иногда нет даже и пьяного врача и ничего похожего на аптеку».

«Пагубные следствия» уже нельзя было «отвратить» при уровне тогдашней сибирской медицины, болезнь Ентальцева была признана неизлечимой, и Александра Васильевна вернулась в Ялуторовск - здесь хоть была ее декабристская семья.

Их приютил на первых порах Тизенгаузен, а затем Ентальцева наняла небольшое уютное помещение во флигеле купца Сесенина, которому перед этим продала свой дом. «Она устроила мужа, - вспоминает все та же Августа Созонович, - в лучшей комнате, на солнечной стороне, в которой наблюдались безукоризненная свежесть воздуха и теплота, и держала при нем неотлучно находившуюся старушку-сиделку, с любовью ухаживающую за ним, как за беспомощным младенцем, с самого начала его болезни и до последнего дня его жизни…

Александра Васильевна безропотно покорялась тяжелому испытанию, до конца свято исполняя свой долг, - Андрей Васильевич скончался в Ялуторовске 27 января 1845 г.»

Дом опустел. И уже ничего не привязывало ее к Сибири. Ничего, кроме тайного надзора полиции да императорского указа: даже после смерти государственного преступника жена его не может вернуться в Россию. Ее отпустили из Сибири лишь смерть Николая I и общая амнистия 1856 года.

Александре Васильевне исполнилось в том году шестьдесят шесть лет.

Она умерла в Москве через два года после амнистии.

Единственный портрет свой - миниатюру на слоновой кости - Александра Васильевна подарила дочери от первого брака, которая не очень, впрочем, дорожила этой реликвией: мать была всегда далеко, а шулерские подвиги отца девочке были неизвестны, поэтому, и повзрослев, она не питала к матери ни любви, ни уважения и вряд ли считала подвигом ее сибирскую эпопею.

Кто знает, где хранится сейчас заветная миниатюра: Шурочка Лисовская, запечатленная в те счастливые дни, когда еще рано поседевшие волосы не надо было прятать под парик и на щеки, свежие свежестью юности, накладывать румяна?

Кто знает, где он, этот драгоценный портрет?

М. Сергеев