Т.С. Комарова

Неизвестные и малоизвестные страницы из жизни декабриста В.Л. Давыдова и его семьи

[img2]aHR0cHM6Ly9zdW45LTY0LnVzZXJhcGkuY29tL2ltcGcvTTY5QURZOGd5TE5Tc0l5TWQxNVo4ejZQNU1tdnUwVExEc1NGRHcvRmZHZ3BoY1RCY2suanBnP3NpemU9MTUzNXgxMDE1JnF1YWxpdHk9OTUmc2lnbj1hYTIwYWI5ZmVjMThlZDFmYTliMDIzOWQ0MGM2MWVmNCZ0eXBlPWFsYnVt[/img2]

А. Максимов-Нестеров (автор копии). Вид дома в Красноярске, где жил на поселении декабрист В.Л. Давыдов с семьёй. 1987. Бумага, акварель. 20,7 х 30 см. Государственный исторический музей.

Декабрист Василий Львович Давыдов занял достойное место в отечественной истории. Единомышленник П.И. Пестеля, один из руководителей Южного общества, активный республиканец, он прожил поистине стоическую жизнь. Она вместила в себя Отечественную войну 1812 г., Петропавловскую крепость, каторгу, годы поселения и самое горькое - разлуку с детьми. Факт принятия в 1842 г. предложения правительства о родившихся в Сибири детях стал далеко не положительным аргументом в оценке сибирского периода жизни декабриста. По мнению соузников, Василий Львович нарушил декабристскую этику, сословную мораль, подробности же «мучительной жертвы», на которую пошла семья, знали только особо близкие друзья.

В 2004 г. серия «Полярная звезда» пополнилась томом, в который вошли сочинения и письма В.Л. Давыдова (сост. Т.С. Комарова). Во вступительной статье приводились лишь краткие сведения о судьбах «европейских» детей Давыдовых, больше же места отводилось «сибирским». Это объяснялось необходимостью соблюдать объем, соразмерность и логику изложения основных этапов жизни Василия Львовича. В настоящей статье автор попытается восполнить этот пробел, используя еще не публиковавшиеся материалы, которые  свидетельствуют о том, что декабрист вынужден был пойти против общественного мнения большинства своих товарищей по несчастью и принять унизительное предложение.

Отправляясь в ссылку в Сибирь, В.Л. Давыдов оставил в своем имении Каменка Чигиринского уезда Киевской губернии пятерых детей: дочерей Марию (не приходилась дочерью А.И. Давыдовой), Екатерину, Елизавету, сыновей Михаила и Петра. Находясь в Александровском винокуренном заводе близ Иркутска, декабрист узнал, что жена ждет ребенка. 3 августа 1826  г. родился сын Николай, которому не суждено было свидеться с отцом. После отъезда Александры Ивановны Давыдовой к мужу в Читу дочери Катя и Лиза какое-то время находились в имении на попечении брата декабриста, П.Л. Давыдова, затем в Полтавском девичьем институте на попечении графини Апраксиной, откуда вскоре были взяты на воспитание С.Г. Чернышевой-Кругликовой и ее мужем И.Г. Кругликовым.

Сделано это было по просьбе Александры Григорьевны Муравьевой, жены декабриста Н.М. Муравьева и родной сестры Софьи Григорьевны. Мальчики некоторое время жили с П.Л. Давыдовым в Москве. Судьба «европейских» детей Давыдовых (их усыновление, восстановление в дворянских и наследственных правах) претерпела долгую и мучительную историю. Василий Львович и Александра Ивановна скрепили свой брак церковными узами 3 мая 1825 г., не успев до трагических декабрьских событий провести процедуру узаконения детей, рожденных до брака (кроме Петра и Николая, родившихся в браке).

Сразу же после ареста декабриста его братья П.Л. и А.Л. Давыдовы и Н.Н. Раевский (к этому времени член Государственного совета) начали хлопоты по узаконению детей. Ходатаи надеялись на положение Государственного совета от 13 июня 1801 г., в котором речь шла о том, что «детей, рожденных прежде супружества от матери, впоследствии браком соединенной, без всякого сомнения, можно вводить во все права фамилии и наследства, законным детям принадлежащие, почитая меру сию не только справедливой, но и весьма побудительной к заключению законных супружеств и к прикрытию соблазна, какой от сожитий, браком не утвержденных, произойти может». Другое, более позднее, постановление оставляло мало надежд: 15 марта 1810 г. Государственный совет конфирмовал положение, из которого следовало, что «когда отец при жизни не просил усыновления, то просьба матери и родственников ко введению детей в права отца не довлеет»1.

Министр юстиции Д.И. Лобанов-Ростовский, рассмотрев документы, собранные братьями декабриста, высказал свое заключение: «Василий Давыдов об узаконении прижитых им до брака с женою своею детей до осуждения своего не просил, в настоящем же положении он должен быть признаваем не иначе как политически мертвым; почему просьба о том родственников, за силою вышеприведенного мнения Государственного совета, удовлетворена быть не может, а тем паче нельзя предоставить детям Давыдова тех прав, которых сам отец их, через осуждение свое, уже лишился». 17 июня 1827 г. Лобанов-Ростовский подал доклад императору. Ходатайство об узаконении закончилось положительным результатом к февралю 1828 г., после повторного прошения Н.Н. Раевского.

22 января в письме министру юстиции А.А. Долгорукову (на этой должности с 18 октября 1827 г.) Николай Николаевич писал: «Государь, по просьбе моей и братьев моих, соизволил согласиться утвердить законными прежде брака рожденных детей родного брата моего, бывшего полковника Василия Давыдова. По его повелению вручил я просительную мою записку бывшему министру юстиции князю Лобанову-Ростовскому, который вследствие сего истребовал все нужные документы как о браке моего брата, о происхождении жены его и выписку из метрики о рождении и крещении детей; потом, на вторичную мою просьбу, Дм. Ив. известил меня, что дело сие представит Е. И. В. на утверждение; но еще не сошло, как государь из уст на сие изволил объявить свое согласие на сию мою просьбу. Следственно, остается мне только просить Вашего сиятельства дать окончательный ход сему делу».

В ответном письме в феврале А.А. Долгорукий сообщал Раевскому, что «государь император высочайше повелеть соизволил: дело сие считать конченым»2. В 1830 г. родственники декабриста начали ходатайствовать о внесении четверых старших детей в дворянскую родословную книгу (о Петре и Николае дело рассматривалось особо).

В сентябре того же года П.Л. Давыдов, опекун детей, написал брату письмо, в котором сообщал о неудачных хлопотах. В ответном, полном отчаяния письме Александра Ивановна писала: «Со слезами на коленях умоляю вас – спасите невинных несчастнейших сирот… Не могу, не в силах ничего писать более – мы убиты». Александре Ивановне, как не лишенной имущественных прав, в 1831 г. была выделена доля имущества мужа, равная 1/7 недвижимого и 1/4 движимого имущества. Что касается детей Михаила, Екатерины и Елизаветы, то их судьбу министр финансов предоставил решать матери3.

В 1835 г. опекуном детей В.Л. Давыдова был назначен его племянник Лев Андреевич Бороздин (сын С.Л. Бороздиной, урожд. Давыдовой). 29 октября и 23 ноября 1836 г. он подал в Киевское дворянское депутатское собрание прошения о внесении Петра и Николая Давыдовых в дворянскую родословную книгу и узаконении их наследственных прав. К прошениям прилагались формулярный список Василия Львовича, приказ об увольнении его от службы, свидетельство о браке, метрические свидетельства сыновей, а также свидетельство о лишении отца всех прав. Петр и Николай Давыдовы готовились в это время к поступлению в 1-й Московский кадетский корпус, в который требовались документы, доказывающие их дворянское происхождение.

3 декабря 1836 г. Киевское собрание вынесло определение: дворянство сыновей Давыдова следует признать правильным, внести Петра и Николая в родословную книгу дворянства и выдать обоим «выпись» с определения4. На следующий год, 3 апреля, мальчики были определены в корпус. Вероятно, Л.А. Бороздин сразу же сообщил Давыдовым в Сибирь добрую весть, в которой они особенно нуждались в это время: семья находилась в самом плачевном материальном положении.

6 июня 1838 г. А.И. Давыдова писала Наталье Дмитриевне Фонвизиной из Петровского Завода в Красноярск: «Детушки наши в России, по милости Божией продолжают все утешать нас своим поведением и чувствами к нам, но много у нас беспокойства и опасений насчет будущности их! Одна надежда на милость Божию подкрепляет нас в этом горе…».

Несколькими днями позже Александра Ивановна отправила письмо М.А. и Н.Д. Фонвизиным уже в Тобольск, в котором опять тревожилась о положении семьи: «Итак, дело приближается к развязке. Что с нами будет, Бог знает! А покамест наши семейные обстоятельства и финансовые дела очень плохи. Пишу, пишу, толкую о своем положении и нуждах, и все мало проку…»5. Прошло более четырех лет. 29 октября 1841 г. Киевская центральная ревизионная комиссия, учрежденная для рассмотрения действий дворянских собраний Киевской, Волынской и Подольской губерний и «пресечения злоупотреблений», вернулась к рассмотрению дела о внесении Петра и Николая в дворянскую книгу. Помимо вышеперечисленных документов, представленных еще в 1836 г., было затребовано и определение Киевского депутат дворянского собрания.

Комиссия нашла вынесенное им определение незаконным, так как при занесении в родословную книгу были «найдены беспорядки и упущения» (одно из них - выдача выписок о занесении Петра и Николая в родословную книгу в ней не была отмечена), и предложила передать дело на рассмотрение во Временное присутствие герольдии.

Герольдия собирала сведения о дворянских родословных, проверяла права дворянских фамилий на титулы и их занесение в родословные книги, а также ревизовала все определения дворянских депутатских собраний. В ноябре того же года товарищ председателя герольдии статский советник Филиппов рассмотрел дело и вынес свое резюме: определение Киевского дворянского собрания от 3 декабря 1836 г. о занесении Петра Давыдова в родословную книгу утвердить. Что касается сына Николая, рожденного после лишения отца всех прав, то товарищ председателя «встретил к разрешению следующие вопросы: следует ли Николая признать законным сыном полковника Давыдова, лишенного прав состояния и сосланного на каторгу». Рождение Николая последовало через 24 дня после лишения отца всех прав.

На основании же закона об имуществе лица, лишенного прав состояния, «его состояние переходит к его законным наследникам, так же как и после смерти естественной, и дети, рожденные в законном браке, признаются законными и пользуются всеми правами». К тому же мать, А.И. Давыдова, не лишена прав наследования и даже после осуждения мужа «носит звание по прежним чинам его», и дети, рожденные в браке, считаются законными, поэтому «настоящий случай о законности рождения Николая Давыдова может быть разрешен узаконением» в дворянстве. Но дальше возникло очередное препятствие: «положительного закона о детях, рожденных после лишения отцов их прав состояния», нет, и под какую статью закона подвести дело  Николая, - неизвестно6.

Дело в том, что В.Л. Давыдов являлся не простым «государственным преступником». Затем дело перешло на рассмотрение к председателю Временного присутствия герольдии действительному статскому советнику князю С.Н. Урусову, который нашел, что определение Киевского депутатского собрания «недостаточно». Метрики Петра и Николая не соответствовали правилам заполнения и должны были быть «облечены в законную форму и не возбуждать сомнения».

Здесь нужно указать, что дети дворян вносились в родословные книги лишь тогда, когда представленные метрические свидетельства законности их рождения утверждались духовной консисторией. Вероятно, это правило в метриках сыновей декабриста соблюдено не было. Окончательный вердикт Урусова был таков: не приступать к преждевременному заключению, а «обратить все производство в Киевское дворянское собрание для надлежащего дополнения». 3 апреля 1844 г. присутствие герольдии вынесло заключение: в связи с возникшими разногласиями между ней и Киевским дворянским собранием дело доложить в общее собрание Правительствующего Сената7.

Наконец, 26 ноября 1845 г. мнение Государственного совета по вопросу о дворянстве Н. Давыдова было утверждено царем. Николай, как и брат Петр, был внесен в третью часть родословной дворянской книги Киевской губернии. Основанием для такого решения послужило то, что министр юстиции В.Н. Панин нашел в своде законов пункт: если ребенок зачат до осуждения отца, то он не лишается наследственных прав.

31 декабря 1845 г. был опубликован и соответствующий указ Сената за № 8035 на этот счет. Так закончилось двадцатилетнее мытарство для сыновей Давыдовых: двое из пятерых детей, оставленных в Европейской России, были узаконены в дворянстве и признаны в наследственных правах8. Самый старший сын декабриста, Михаил Давыдов, в родословную книгу внесен не был, так как под указ не подходил. Василий Львович писал о нем в своих письмах как о «самом несчастном» из всех детей. В Сибири в семье декабриста родилось семеро детей: четверо сыновей - Василий, Иван, Лев, Алексей и три дочери - Александра, Софья, Вера. Растущее семейство требовало и значительных расходов.

Между тем на протяжении многих лет, проведенных на каторге и на поселении в Красноярске, Давыдовы испытывали материальную нужду, практически живя в долг. 23 декабря 1841 г. енисейский гражданский губернатор В.И. Копылов поставил в известность генерал-губернатора Восточной Сибири В.Я. Руперта о том, что родственники красноярского ссыльного направили просьбу шефу корпуса жандармов А.Х. Бенкендорфу о выдаче В. Давыдову денег по причине «претерпеваемой Давыдовым нужды в содержании себя и неимении средств к уплате долгов его разным лицам…». Родственники просили сделать распоряжение об уплате долгов из отправленных ими семье шести тысяч рублей. Бенкендорф дал разрешение на выдачу двух тысяч ассигнациями, что и было исполнено енисейским губернатором9.

Материальное положение удалось поправить только к 1850 г. Помимо материальной неустроенности декабриста беспокоило образование детей. В небольшом провинциальном городе гимназий не было.  Родители вынуждены были нанимать для домашнего обучения учителей из единственного в Красноярске уездного училища, что  требовало дополнительных расходов и не давало знаний, соответствующих дворянским нормам. Давыдовы понимали, что не в силах обеспечить будущность «сибирским» детям и вернуть им права гражданства. В начале 1841 г., по случаю предстоящего бракосочетания цесаревича Александра Николаевича, правительство рассмотрело вопрос о детях, родившихся в Сибири у «государственных преступников».

23 декабря того же года генерал-губернатор В.Я. Руперт получил предписание следующего содержания: «по высочайшей воле» разрешалось детей мужского пола по достижении возраста определять в кадетские корпуса, «утверждая по выпуске в дворянских правах», как и детей женского пола. При этом было поставлено крайне болезненное условие: носить фамилии отцов они не могли и должны были именоваться «по отчеству их»10.

Декабрист Н.В. Басаргин в своих воспоминаниях писал: «Предложение странное и столь же затруднительное, как и обидное для родителей и детей, когда они войдут в лета. С одной стороны, родителям больно было лишить своих детей всех выгод воспитания и прав преимущественных сословий; а с другой - также прискорбно совершенно отказаться от них, сознать себя недостойными передать им свою фамилию; лишить их, так сказать, законности рождения и подвергнуть обидным упрекам - иметь родителей, не носящих с ними одной фамилии11.

17 апреля 1842 г. Василий Львович дал письменный ответ с согласием  в отношении трех сыновей и дочери Саши, чтобы хоть таким способом восстановить детей в дворянских правах, дать образование и надежду на будущность. Декабрист так объяснил свой поступок старшим сыновьям и дочерям: «…наш случай совершенно исключительный во всех отношениях… наша семья в совершенно особом положении».

30 августа 1842 г. в Красноярск пришло разрешение о помещении 12-летнего Василия в 1-й Московский кадетский корпус, семилетнего Ивана и четырехлетнего Льва в малолетнее отделение того же корпуса. Вопрос об отправке Саши в один из девичьих институтов разрешился отрицательно. На отправку двоих младших сыновей родители решиться не смогли.

24 октября Александра Ивановна отправила письмо А.Х. Бенкендорфу с просьбой оставить при ней младших детей до 11-летнего возраста по причине их слабого здоровья. Текст письма (в переводе с французского) публикуется впервые.

Господин граф. Когда Его Величеству, в Его беспредельной доброте, угодно было объявить нам, моему мужу и мне, средство облегчить судьбу детей наших, рожденных в Сибири, я приняла столь великое благодеяние с самой живейшею и беспредельною благодарностью, и пока мы оба будем живы, мы не перестанем молить Бога о процветании Его царствования и о счастии Его августейшей семьи.

Я ожидаю высочайших распоряжений Его Величества, чтобы отправить моего старшего сына, который лишь один из моих сыновей в состоянии в настоящее время воспользоваться великодушием Его августейшего государя, и я умоляю Его императорское величество о соизволении разрешить мне оставить двух младших при мне до их одиннадцатилетнего возраста не только потому, что я, из-за горестного положения и расстроенного здоровья, в которых нахожусь, не смогла бы перенести столь тягостную разлуку почти со всеми моими детьми, но и потому, что в их возрасте, и особливо при их здоровье, они не могут обходиться без тех забот, которые им оказать может лишь мать. Оба они действительно подвержены нервной болезни, приступы которой у них происходят особенно ночью и ввергают их в состояние слабости более или менее продолжительной.

Ей был подвержен и старший сын до его более чем десятилетнего возраста, а полностью он излечился лишь к настоящему времени. Простите меня, господин граф, что я позволяю докучать столь мелкими подробностями, и соблаговолите с беспредельной благодарностью повергнуть к высочайшему престолу смиренные просьбы матери, которая дрожит за здоровье и даже саму жизнь своих детей, если бы они были разлучены с нею в таком нежном возрасте. В распоряжениях, которые нам были сообщены господином губернатором, нет никакого упоминания о моей старшей дочери, которая, как я надеялась, благодаря милосердию Его Величества, могла бы быть помещена в институт Святой Екатерины12 или в монастырь в Петербурге13, где у нас есть родственники, чьи заботы и присмотр так необходимы юной девушке вдали от ее матери.

Если это невозможно, то я осмелюсь просить августейшей милости Его Величества позволить оставить ее со мною совершенно. Господин граф, не считая себя вправе обращаться прямо к Его Величеству императору, я беру на себя смелость покорно просить Вас возложить к высочайшим стопам Его эти мольбы матери. Преисполненная веры в великодушие и отцовские чувства моего государя, я рассчитываю также на Ваши известные всем доброту и обязательность, обращения к которым, как мне известно, не оставались тщетными. Соблаговолите принять уверения в глубочайшей признательности и уважении, с которыми имею честь быть, господин граф, всецело преданная Вам Александра Давыдова14.   

9 февраля 1843 г. А.Х. Бенкендорф поставил в известность В.Я. Руперта: «По просьбе жены государственного преступника Василия Давыдова [государь император] высочайше повелеть соизволил: младших ее сыновей оставить при матери до 11-летнего возраста»15. В Москве детей уже ждали братья и сестры, родственники.

Во второй половине 1842 г. Петр Давыдов написал родителям письмо: «Любезные родители! …Меня радует мысль, что мы увидим Васю и Сашу. На этой неделе у нас кончаются экзамены, и я могу вам, наверное, сказать, что перейду в следующий класс. Семнадцатого числа мы выезжаем (с братом Николаем) в лагеря, и потому, может быть, вы не так скоро получите следующее письмо. Впрочем, я постараюсь к вам всем написать из лагерей. Добрая графиня Бобринская обещала нас на время лагерей снабдить книгами, чтобы мы их там читали… Прощайте, любезные родители. Целую ваши ручки тысячу раз. П. Давыдов»16.

25 мая 1843 г. Вася Давыдов был отправлен в Москву и 11 июля доставлен в корпус. 6 или 7 июня 1846 г. родители проводили в Москву Ваню, в мае 1849 г. - Льва. Пережить мучительную разлуку с детьми В.Л. и А.И. Давыдовым помогала твердая уверенность в том, что они исполняют «свой великий долг, священный долг». А повседневная жизнь продолжала свой неспешный ход, отмеряя год за годом. Подрастали «сибирячки», из Европейской России шли письма от старших детей, наполненные заботой, уважением и любовью к родителям. В 1851 г. в Красноярск приехал сын Петр, искренне привязавшись к вновь обретенным родителям. Через год приехали Катя и Лиза, в 1853 г. прибыл в отпуск с Кавказа «сибирский» первенец Василий.

На склоне лет декабрист и его жена обрели относительное благополучие и семейное счастье от свидания с детьми, с которыми мало питали надежд когда-либо встретиться. В Красноярске Давыдовы сблизились с небольшим кругом лиц, которые могли поддержать «умственное движение», главными из которых были товарищи «по несчастью»: М.А. Фонвизин, П.С. Бобрищев-Пушкин, М.Ф. Митьков, М.М. Спиридов. Повседневная жизнь была заполнена воспитанием детей, чтением, редкими выходами к знакомым, общением с приехавшими впоследствии сыновьями и дочерьми.

5 июля 1845 г. скончалась дочь Мария, «ангел-хранитель» семьи. Василий Львович слег в горячке, от которой едва оправился. С этого времени болезнь, вероятно сердечная, все более прогрессировала, сказывались отсутствие квалифицированной медицинской помощи и многократно пережитые семейные драмы. Еще в марте 1835 г. Александра Ивановна из Петровского Завода писала Н.Д. Фонвизиной в Енисейск: «Муж начинает часто жаловаться ревматизмами и все более страдает спазмами, которые и при вас уже имел…»17.

В письмах В.Л. Давыдова к детям и в приписках к ним Александры Ивановны все чаще упоминались недомогания декабриста: «странный кашель», «странный удушливый кашель и необыкновенная слабость», кашель «такой сильный и такой стойкий, что приходишь в отчаянье», беспрестанная одышка, «правая рука плохо служит», а также болезнь ног. Мучила родителей и неустроенность детей; незадолго до смерти Василий Львович напишет: «Мрачна моя старость во всех отношениях; дни и ночи мои незавидны»18. Ниже приводятся шесть записок декабриста из десяти за период с 1852 по 1855 г., последних лет его жизни, из которых только в двух указаны месяц и год.

Последняя записка датирована 18 апреля 1855 г., за пять месяцев до смерти декабриста. Копии с них на французском языке были любезно предоставлены автору потомком декабристов В.Л. Давыдова и С.П. Трубецкого Валентином Николаевичем Витебским (скопировал в НИОР РГБ) и публикуются впервые. Переводы записок, как и письма Александры Ивановны к А.Х. Бенкендорфу, выполнены Зоей Романовной Лопатиной.

На листках, обрывках бумаги разного цвета, написанные разборчивым, иногда трудночитаемым почерком, они обращены к дочерям, чаще всего без указания, к кому именно. Некоторые состоят из четырех-пяти строчек, в которых отец спрашивает, как спали дети, нуждаются ли в чем-либо. Как правило, записки шутливые, в которых В.Л. Давыдов подсмеивается над своими слабостями. Из их содержания видно, что Василий Львович болен: вероятно, редко выходит из своей комнаты, часто мучает кашель, постоянно испытывает слабость, плохо спит. Члены семьи, если нездоровы, избегают общения с отцом, чтобы не усугубить его состояние.

№ 1

[1852-1855, возможно, записка связана с приездом дочерей Кати и Лизы к родителям в Красноярск]

Милые ангелы, как вы провели ночь? Хорошо ли себя чувствуете? Мы беспокоимся, не холодно ли у вас. Не спешите, <слово неразб.>, располагайтесь поудобнее, ни в чем не отступайте от ваших привычек, вы слышите! Не нужно ли вам чего?19

№ 2

[1854-1855]

Дайте обол ребенку, который служит бедному Велизарию20. Это говорит о том, что вы доставите удовольствие, одолжив мне 7 или 10 рублей серебром, мои дорогие детки и банкиры, до следующего четверга или пятницы, в подтверждение чего я расписываюсь под этой запиской, которая вам послужит векселем для предъявления в суд в случае неуплаты. При этом я целую каждую в обе щеки и в лоб. Веру рано разбудил кашель, и сейчас она спит на моей кровати21. 

№ 3

[1854-1855]

Не следует, сударыни, чтобы танцы, пение, шумливые и беспорядочные удовольствия Красноярска, этого Вавилона Восточной Сибири и всей Азии, повергли вас в забвение об истинном, положительном, умственном в жизни строгой и суровой. Вы понимаете?.. Что до меня, я не понимаю. Но вот в чем дело, мы послали просить священника отслужить молебен, приходите, помолимся вместе. Да мне хочется ужасно вас поцеловать22.

№ 4

[1854-1855]

Дорогой папа, как вы провели ночь, вы сильно кашляли? (Записка одной из дочерей, на ней же ответ отца.)

Я кашлял гораздо меньше, мои милые ангелы. До 1 часа утра ни разу, затем один или два раза. Но я не спал, потому как голова наполнена Васей (записка, возможно, написана после отъезда сына Василия из Красноярска, где он находился в отпуске) и мыслями, которые отнюдь не розовые. В 3 часа ночи я заснул, но сильный приступ кашля разбудил меня. Зато около 5 часов я снова заснул и спал как сурок, почти до 8 с половиной часа, и вот я свежий и бодрый, и настроение у меня не такое унылое. А когда я смогу вас обнять, оно станет еще более радужным23.

№ 5

[1854-1855]

Ура! Мои бесценные детки. Лиза! Судьба твоя и твоя слава обеспечены, ты скоро получишь диплом доктора и профессора физиологии, и т. д. и т. д. …Мой кашель отступил перед твоим талантом, и я спал. Вот вам, дружочки, и новость24.

№ 6

18 апреля 1855

Вот человек предполагает, а Бог располагает. Я полагал, что сегодня смогу вас обнять, мои бесценные ангелы, а мне еще нельзя выходить из комнаты. Все же спал я в эту ночь лучше, и втирания, которые маменька мне сделала вчера, пошли на пользу. Но я совсем потерял аппетит; вчера я попытался пообедать, но безуспешно, и не ужинал, сегодня я не обедал и не буду ужинать; мне хватило чашки бульона; зато я по два раза пью чай с хлебом!! Это заменяет обед, ужин и шкапчик.

Вот вам известия не из Крыма, это также новости не о преступлении25, но об одном бедном старике, которого вы любите, я не очень-то знаю, за что, маленькие глупышки. Лиза должна еще оставаться затворницей, завтра посмотрим. Потерпим, милые дочки. Если бы вы знали, сколь мне [все] надоело, но я подчиняюсь, это необходимо во многих отношениях. Дорогая Катя, если ты не избавишься, самое позднее, за три дня от твоего нарыва, я тебе его удалю зубами, которые у меня еще остались. Ты можешь быть уверена, что это не причинит тебе сильной боли. Обнимаю вас обеих, а Сонечку26 крепче, чем вас, потому как она более благоразумна, чем ее мать. Христос с вами27.

Менее чем за два месяца до кончины, 5 сентября 1855 г., декабрист напишет стихотворный экспромт по случаю дня рождения дочери Лизы: «А чтоб тебя, мой ангел милый, поздравить в этот благой день, я соберусь с последней силой, хоть, может быть, и стану в пень»28. Судя по запискам к детям, отец до последнего сохранял чувство юмора, который отмечали его друзья-соузники еще в каторжные годы.

Василий Львович скончался 25 октября 1855 г., не дожив до амнистии менее года. 27 октября он был погребен на Троицком кладбище в Красноярске. С.П. Трубецкой 23 ноября писал И.И. Пущину: «Бедный Вас. Льв. не дождался возврата в Каменку, а, говорят, сильно ему хотелось, и надеялся»29.

Судьбы «европейских» и «сибирских» детей Давыдовых сложились по-разному. Рано ушли из жизни старшая дочь Мария, «сибирский» первенец Василий, вероятно, пропал без вести на Кавказе сын Иван. Старшему сыну Михаилу и самому младшему Алексею пришлось служить на гражданской службе, несмотря на то, что лишенные наследства дочери и сыновья декабриста получат от братьев Петра и Николая определенную долю – по 20 тысяч рублей каждый. Во многом драматически сложился жизненный путь Льва, на долю которого выпадут потери многих близких. Елизавета и Александра останутся жить с матерью, остальные дочери выйдут замуж.

Пожалуй, благополучнее всех окажутся судьбы Петра и Николая Давыдовых, двоих из двенадцати детей, получивших наследственные права на родовое имение. Главное место в жизни Василия Львовича в годы каторги и ссылки занимали дети. Благодаря несомненному педагогическому дару, отец сумел сделать так, что разлученные с семьей дети продолжали оставаться ее частью. Давыдов не только заложил в них уважение к родителям и преклонение перед ними, но и сдружил свое многочисленное потомство.

Вернувшуюся из ссылки мать дети, по завету декабриста, окружили обожанием, наполнив ее жизнь «тихим семейным счастьем». Много нравственных тягот довелось пережить декабристу и его жене на протяжении многих лет, когда устраивались судьбы  их детей, которыми они жили и дышали все годы ссылки. Об этом и свидетельствуют вышеприведенные документы.

Примечания:

1 Мурзанов Н.А. К биографии декабриста В.Л. Давыдова // Рус. старина. 1914. Т. 159. Кн. 9. С. 442.

2 Там же. С. 443.

3 Давыдов В.Л. Сочинения, письма / изд. подг. Т.С. Комаровой. Иркутск, 2004. С. 45; РГИА. Ф. 1343. Оп. 20. Д. 71. Л. 18 об.

4 РГИА. Л. 19; РГВИА. Ф. 725. Оп. 56. Д. 294. Л. 31.

5 НИОР РГБ. Фв. 1.83. Л. 18, 28. Речь в письме Фонвизиным идет о предстоящем выходе на поселение последней партии осужденных.

6 РГИА. Ф. 1343. Оп. 20. Д. 71. Л. 12-16.

7 Там же. Л. 15-16, 24-26.

8 Там же. Л. 59 об. - 60; Санкт-Петербургские ведомости. 1846. № 4. С. 16.

9 ГАИО. Ф. 24. Оп. 3. Д. 546. Л. 1-1 об. На поселении декабристы могли получать от родственников на содержание до 1000 рублей, которые выдавались мелкими суммами.

10 Давыдов В.Л. Сочинения, письма. С. 54-55; ГАИО. Ф. 24. Оп. 3. Д. 12. Л. 2.

11 Басаргин Н.В. Воспоминания, рассказы, статьи / изд. подг. И.В. Порохом. Иркутск, 1988. С. 191.

12 Екатерининский институт для благородных девиц открыт в Санкт-Петербурге в 1798 г.

13 В 1764 г. при Воскресенском Смольном монастыре был учрежден институт благородных девиц, позднее названный Смольным.

14 РГВИА. Ф. 1. Оп. 1. Д. 13607. Л. 56-57 об.

15 ГАИО. Ф. 24. Оп. 3. Д. 12. Л. 29.

16 НИОР РГБ. Ф. 88. 1.39. Л. 2. С.А. Бобринская (урожд. Самойлова), двоюродная сестра декабриста.

17 Там же. Фв. 1.83. Л. 28.

18 Комарова Т.С. О невозвратном, но былом. Красноярский альбом семьи декабриста В.Л. Давыдова. Иркутск, 2012.

19. 19 НИОР РГБ. Дав. 1.23. Л. 6.

20 Обол - серебряная, а затем медная монета в Древней Греции. Велизарий - полководец императора Восточной Римской империи VI в. н. э. Юстиниана I Великого; дважды попадал в опалу.

21 НИОР РГБ. Дав. 1.23. Л. 8.

22 Там же. Л. 10.

23 Там же. Л. 4-4 об.

24 Там же. Л. 7.

25 Игра слов: Крым по-французски - Crimée, преступление - crime; «новости не из Крыма» - Крымская (Восточная) война 1853-1856 гг.

26 Внучка декабриста, дочь Екатерины Васильевны Переслени (урожд. Давыдовой).

27 НИОР РГБ. Дав. 1.23. Л. 2-3.

28 Давыдов В.Л. Сочинения, письма. С. 408.

29 Там же. С. 62.