Сюжет для Александра Дюма
Юрий Адрианов
Метель раскачивала жёлтые огни уличных фонарей, швыряла жёсткие пригоршни снега в лица редких пешеходов.
...В одной из комнат Зимнего дворца, куда почти не долетал глухой посвист декабрьского ветра, две женщины ещё не спали в этот поздний час. Они сидели в креслах, и одна из них вполголоса читала другой книгу.
«- Я очень утомлён, хочу отдохнуть, потому что предстоит тяжёлый день.
- Будьте осторожны...
В эту ночь заговорщики собрались у князя Оболенского. На собрании было решено выступать завтра в день...»
Внезапно ощутив чей-то пристальный взгляд, женщина, слушавшая подругу, вздрогнула, а её соседка стала торопливо прятать книгу за спину. Перед ними возвышалась фигура императора. Увлекшись чтением, подруги не заметили, когда он вошёл.
После недолгого молчания чрезвычайно довольный произведённым эффектом Николай медленно, выделяя каждое слово, произнёс:
- Императрица, княгиня... Вы, верно, думаете, что я не знаю, какую книгу вы сейчас читали? Знаю... Это конечно же последняя книга из тех, что я запретил. Это роман Александра Дюма «Учитель фехтования»...
...Роман, основанный на рассказах бывшего учителя фехтования в московских домах француза Гризье, Дюма написал в 1839 году, а на следующий год издал его в Брюсселе. Чуть позднее книга вышла в Париже.
Конечно же книгу популярнейшего французского романиста перечитал весь просвещённый Петербург. В романе содержались резкие оценки императора Александра и великого князя Константина Павловича, дававшие поводы для шёпота в светских салонах, но главное было в том, что в основе сюжета лежала драматическая история красавца-кавалергарда Алексея Анненкова и его возлюбленной Луизы Дюпюи, в которой свет без труда узнал Ивана Анненкова и модистку Полину Гёбль.
Воспоминания о восстании на Сенатской площади и о сосланных в Сибирь дворянах вновь стали постоянной темой разговоров. О декабристах писали многие европейские писатели, в том числе и такие выдающиеся, как Шамиссо, Мицкевич, Стендаль, де Виньи. Через три года после романа Дюма вышла книга Адольфа де Кюстина «Россия в 1839 году» («Николаевская Россия»).
В ней чёрным по белому было сказано, что петербургское правительство «...боялось людей Трубецкого» (Кстати сказать, в Сибири знали о новинках литературной Европы. Книги доходили до изгнанников. Так, Михаил Фонвизин писал из Тобольска в марте 1849 года Ивану Якушкину: «Ты, верно, читал Кюстина. Среди многих вздорных анекдотов, которые ему, вероятно, рассказывали на смех, он очень многое угадывал и представлял верно».)
Спустя двадцать лет после той сцены в Зимнем дворце, когда фрейлина Трубецкая читала императрице роман Дюма, в Нижнем Новгороде, в доме на Большой Печёрке, у вечернего окна так же сидели две женщины. Одна была молодая, лет тридцати, стройная, впечатляющей красоты, другая - в преддверии старости, но с живым светом в выразительных тёмных глазах... Стоял час предзакатной тихой благодати, какие случаются в начале осени, когда летнее тепло ещё не сошло, но уже ощущается в раннем повечерье, в быстром наступлении сумерек, недельный голос затяжных, знобящих дождей.
Крестьянские обозы, тянущиеся от Казанской заставы с рассвета до полудня, сейчас не тревожили пыль на мостовой... Дома Большой Печёрки, обращённые спиною к тишине садов, ловили стёклами окон остывающий взгляд уходящего за Волгу солнца. Пожилая женщина успокоенно слушала, как молодая её собеседница, присев возле столика, читала: «...Я помню себя очень рано, с полуторогодовалого возраста. Это, конечно, покажется невероятным каждому, но, право, я ничего не преувеличиваю. Мать моя всегда изумлялась моей памяти, когда я ей рассказывала какой-нибудь случай, поразивший меня в детстве, и всегда сознавалась в верности моего рассказа.
...Родилась я в Лотарингии, в замке Шампиньи, близ Нанси, в 1800 году, 9 июня».
...Окно было приоткрыто, и вечерний благовест долетал от Варварки, потом ему отозвалась Георгиевская церковь.
Записки, читаемые молодой дамою, были написаны по-французски. Их в течение многих дней Ольге Ивановне Ивановой в нижегородском доме, ставшем доброй гаванью для семьи Анненковых после бурных скитаний по жизни, диктовала её мать - Прасковья Егоровна Анненкова, урождённая Жанетта Поль, романтический прототип героини Дюма. (Псевдоним Полина Гёбль, Жанетта взяла себе после переезда из Франции в Россию.)
Почти сорок лет прожив в России, тридцать из которых прошли в глухой Сибири, она так и не сумела овладеть русским языком настолько, чтобы свободно излагать на бумаге свои мысли. Супруг же её, предводитель дворянства Нижегородского уезда Иван Александрович Анненков, весь обращённый к общественным делам, в отличие от многих своих сотоварищей-декабристов так и не удосужился взяться за перо и бумагу, дабы изложить повесть своей жизни. Впрочем, и сама Прасковья Егоровна, если бы не настойчивые просьбы издателя «Русской старины» Михаила Ивановича Семевского, молодого, энергичного человека, гостившего у них как-то, навряд ли собралась бы совершить это дело. Благом было то, что дочь Ольга взялась записывать за нею её рассказ.
...Волжский ветер, умиротворяющий и вкрадчивый, заносил в комнату усталый запах поздних яблок. Подходило время зажигать лампу.
Анненкова слушала записи рассеянно, потому что одно воспоминание неизменно вызывало рой других, далёких и почему-то необычайно ясных теперь, в пору осени её жизни.
Она была дочерью наполеоновского офицера, убитого в Испании партизанами. Девочкой видела и самого Наполеона, подавала ему прошение о пенсии. Она помнила, как накануне похода в Россию к ним приехал брат её матери. За ужином он сказал, словно предвидя свою судьбу: «Бог знает, вернусь ли я. Мы идём сражаться с первыми в мире солдатами; русские не отступают». Печальное предчувствие не обмануло его: он пал в Бородинском сражении. Потом наступил 1813-й год.
Поздней осенью, после битвы у стен Лейпцига, через город потянулись усталые, беспорядочные толпы солдат. Они отходили, больше не веря в счастливую звезду Наполеона. Люди в забрызганных грязью мундирах стучались в дома горожан, просили пить и чего-нибудь из еды. В самом начале нового, 1814 года, зимним утром в город вступили бородатые всадники с пиками. Их звали казаками. Вскоре это слово стало необычайно популярным...
После крушения Наполеона под Ватерлоо и реставрации королевской власти дела в семье пошли совсем плохо. «Мы с сестрою принялись работать, но при всех наших желаниях не могли зарабатывать достаточно, чтобы существовать так, как уже привыкли. Особенно мать, прежде очень избалованная, не могла без страдания отказаться от своих привычек. Притом же было ещё два малолетних брата... Работая постоянно, мы мало имели времени учиться и основательно образовать себя...»
...Старые часы, до того неслышные, вдруг громко напомнили о себе в сумеречной комнате восьмью гулкими ударами. И женщины, спохватившись, вспомнили о вечернем чае...
Страницы «Записок» жены декабриста Ивана Анненкова поражают живостью памяти, присущей автору, доверительной открытостью чувства, смелостью характеристик и отнюдь не старческим оптимизмом. Оттого вовсе не случайно в первом томе новейшего библиографического словаря «Русские писатели» есть её имя.
«Рассказы Прасковьи Егоровны Анненковой» увидели свет в «Русской старине» в 1888 году. Они выходили в 1915-м отдельным изданием, а затем дважды - уже в советское время: в 1929 году в Москве и в 1977 году в Красноярске.
Веха за вехою Прасковья Егоровна повествует о своей судьбе: о сватовстве к ней молодого человека, о работе по контракту в Париже («Контракт был на три года. Там кормили дурно, я ужасно плакала...»). Наконец юная француженка решается поискать счастья и удачи в холодной России.
Во время сборов в дорогу произошёл знаменательный случай: судьба столкнула её в краткой встрече с одним из знаменитейших людей Европы, и «Записки» живо запечатлели этот день: «Когда я хлопотала о паспорте, я познакомилась с писателем Шатобрианом, который был министром иностранных дел. Он пожелал меня видеть, потому что решимость двадцатитрёхлетней молоденькой женщины ехать в Россию заинтересовала его.
Он сказал, что удивляется моей храбрости ехать в такую далёкую и холодную страну. Я отвечала, что сам он не боялся путешествий, и он, улыбаясь, взял меня за руку, говоря: «Я вам желаю много, много мужества, моё дитя». Как теперь, я вижу перед собой его седую голову и проницательный взгляд. Слова Шатобриана не могли не сделать на меня впечатления, но ничто не могло поколебать меня в моём желании ехать в Россию...»
Другим главным героем «Записок» стал поручик Кавалергардского полка Иван Анненков. Смертоносная картечь императорских пушек на Сенатской площади прозвучала для этих двух людей неожиданно, но, несмотря на тяжкие испытания, она стала соединяющим началом в их жизни, разрушив сословные традиции и открыв свободный путь для проявления человеческих чувств.
* * *
Иван Александрович Анненков родился 5 марта 1802 года в Москве. Его отец, Александр Никанорович Анненков, был отставным капитаном лейб-гвардии Преображенского полка, советником нижегородской гражданской палаты. Он скончался, когда сыну был всего один год. Мать будущего декабриста была дочерью известного деятеля Сибири, иркутского генерал-губернатора Ивана Варфоломеевича Якобий, богатейшего человека.
Сначала мальчик рос и воспитывался при домашних учителях. Ими были швейцарец Дюбуа и француз Берже. С пятнадцати до семнадцати лет посещал лекции в Московском университете. Не завершив его, вступил на военную службу в кавалергарды. Это случилось в августе 1819 года. К началу 1823 года Иван Анненков - поручик этого привилегированного полка.
В 1824 году он вступает в Северное общество. В нём состояло так же несколько его однополчан. Здесь вместе с Петром Свистуновым он становится членом отделения Южного общества в Петербурге, точнее, его отделения при Северном обществе. «Южане» отличались более радикальными взглядами. Павел Пестель, не совсем доверяя умеренности «северян», учредил ячейку «республиканцев» в северной столице. Возникли споры, которые к моменту восстания несколько приутихли.
Полина Гёбль познакомилась с Иваном Анненковым летом 1825 года, всего за несколько месяцев до декабрьских событий. Француженка в ту пору служила при модном доме Дюманси в Москве. В своих воспоминаниях Прасковья Егоровна Анненкова, говоря о первых неделях знакомства, свидетельствует, что «Иван Александрович не переставал меня преследовать и настоятельно требовал обещания выйти за него замуж, но я желала, чтоб он предварительно выхлопотал на женитьбу согласия своей матери, что было весьма нелегко сделать, так как мать его была известна как женщина в высшей степени надменная, гордая и совершенно бессердечная.
Вся Москва знала Анну Ивановну Анненкову, окружённую постоянно необыкновенною, сказочною пышностью... Французы мне рассказывали про неё. И те, которые принимали во мне участие, были уверены, что эта недоступная, спесивая женщина восстанет против брака своего сына с бедною девушкою».
Для «Якобихи» (так величали между собою москвичи Анну Ивановну) был ещё один повод блюсти сына Ивана: за год до этого на дуэли был убит единственный родной брат Григорий. Иван Александрович, таким образом, являлся наследником огромных имений. В те месяцы Анненков и сам находился в тяжком душевном состоянии: на поединке он убил товарища...
Летом молодые люди встретились на ярмарке в Пензе. Иван Александрович прибыл туда «ремонтером» - заниматься покупкой лошадей для полка. Полина приехала вместе с магазином Дюманси, с которым ещё во Франции заключила контракт. В Симбирской, Пензенской и Нижегородской губерниях у Анненковых были имения, и молодые, под видом объезда их, совершили краткое путешествие. Юную француженку в селе Пятине на Суре поразил не старинный дом, а то, что в нём в одной из комнат была свалена грудой серебряная посуда и когда её взвесили, то в ней оказалось 60 пудов серебра.
Чувства молодого офицера были, несомненно, искренними и глубокими. В одной из своих деревень он договорился со священником и нашёл уже свидетелей, чтобы обвенчаться с Полиною. Но она, боясь гнева матери Ивана Александровича, отказалась от обряда. В Москву они вернулись в ноябре 1825 года. До восстания оставалось около месяца.
В «Записках» есть глава, как бы написанная под диктовку мужа или почти дословно передающая хорошо известный в семье изустный рассказ.
«14 декабря я не был в рядах возмутившихся. Ещё 12-го числа в собрании у князя Оболенского я высказал, что не отвечаю за Кавалергардский полк (к слову, восемнадцать кавалергардов было привлечено к следствию! - Ю.А.), где тогда служил, потому что знал очень хорошо, что солдаты не расположены к вспышке, которая готовилась, да и сам я видел в поднятии войск большую ошибку и не рассчитывал на удачу предприятия. 14-го числа я вышел на площадь с Кавалергардским полком, занимая своё место как офицер 5-го эскадрона».
По исторической иронии, Иван Анненков прикрывал со своим взводом те пушки, которые расстреляли восставших. Многие члены тайного общества приняли участие в этом странном противостоянии... Чаши весов, на которых лежали честь и долг, связанные присягою, мучительно колебались. Ветер мятежа раскачивал их...
Ночью 19 декабря Иван Анненков был арестован в полковых казармах и свезён в Зимний дворец, где увидел своих сотоварищей по полку - корнетов Александра Михайловича Муравьёва и Дмитрия Арцыбашева. Приняв присягу новому императору, в час выступления находясь среди правительственных войск, Анненков, быть может, надеялся, что судьба не будет к нему слишком суровой. Он не был в обществе ни теоретиком-законодателем, ни членом руководства, и, таким образом, мог рассчитывать, как ему казалось, на определённое снисхождение.
Но молодой царь, едва оправившись от страха, пережитого 14 декабря, вступил в роль судьи, следователя и прокурора. Тридцать лет в этой триединой роли он будет управлять Российской империей, ни на миг не забывая ни Сенатской площади, ни тех, кто состоял в тайных обществах. Иногда даже не действия человека в день мятежа, а лишь горячее резкое слово, оброненное за годы до самого выступления, станут отныне причиной репрессий.
Охота за свободным словом началась уже в первые часы царствования Николая. Эпоха правления нового государя-императора началась с доносов. Донос станет самым поощряемым официальным письменным «жанром». Так будет впредь на десятилетия. Гласность и свобода слова, печати станут для просвещённой России, для её будущей интеллигенции далёкой, несбыточной мечтой.
В Зимнем дворце шли допросы. Иван Анненков вспоминал: «Через несколько времени одна из дверей залы растворилась, и в ней показался Николай Павлович со словами: «Подите сюда». Я снова был поражён странной бледностью его лица. Я первый вошёл в комнату, в которой был государь. Он тотчас же запер дверь в зал, увлёк меня в амбразуру окна и начал говорить.
- И вы забыли милости покойного государя! Вас давно надо было уничтожить, но брат по своей доброте щадил и прощал вас.
Этим император Николай Павлович намекал на мою бурную молодость и особенно на то, что я не был наказан по всей строгости законов покойным императором Александром Павловичем за дуэль с Ланским, где я имел несчастье убить своего противника и за это просидел только три месяца на гауптвахте. Государь говорил отрывисто, повелительно. Я не мог не заметить в нём страшного волнения и гнева, с трудом сдерживаемого. Он продолжал:
- Были вы в обществе? Как оно складывалось? Кто участвовал? Что хотели?
Как я ни старался отвечать уклончиво и осторожно, но не мог не выразить, что желали лучшего порядка в управлении, освобождения крестьян и пр.
Государь снова стал расспрашивать.
- Были вы 12 декабря у Оболенского? Говорите правду, правительству всё известно.
- Был.
- Что там говорили?
- Говорили о злоупотреблениях, о том, что надо пресечь зло.
- Что ещё?
- Больше ничего.
- Если вы знали, что есть такое общество, отчего вы не донесли?
- Как было доносить, тем более что многого я не знал, во многом не принимал участия, всё лето был в отсутствии, ездил за ремонтом? Наконец, тяжело, нечестно доносить на своих товарищей.
На эти слова государь страшно вспылил:
- Вы не имеете понятия о чести! - крикнул он так грозно, что я невольно вздрогнул. - Знаете ли вы, что заслуживаете?
- Смерти, государь.
- Вы думаете, что вас расстреляют, что вы будете интересны, нет - я вас в крепости сгною!»
На допросе у генерала Левашова, когда Анненкова попросили назвать членов общества, он, уже зная об аресте, назвал Пестеля, стараясь по возможности не впутывать других.
Император, собрав вместе трёх арестованных кавалергардов: Анненкова, Муравьёва и Арцыбашева, - не удержался, чтобы ещё раз не обрушиться на них со всей яростью своего возмущения:
- Вас всех давно надо было перевести в армию. Судьбами народов хотели править - взводом командовать не умеете.
Вскоре за Анненковым пришёл фельдъегерь. По дороге Иван Александрович всё смотрел на улицы, которыми проезжали. Когда они миновали Петропавловскую крепость и свернули на дорогу к Выборгу, он понял: «Значит, Выборгская крепость!»
Несколько недель Анненков пробыл в Выборге, в довольно мягких условиях. Затем его вновь доставили в Петербург. Комендант Петропавловской крепости вёл своеобразный реестр арестантов, собирая личные записки царя с указаниями как и кого содержать: «строжайше», «наистрожайше», «заковать»... В бумагах у главного тюремщика есть запись от 1 февраля, 7 часов пополудни.
Указание было следующим: «Посылаемого Анненкова посадить по усмотрению и содержать хорошо». После Выборга каземат Петропавловской крепости показался могилою. Несколько дней новый узник ничего не ел. Шли бесконечные допросы, и, как свидетельствует сам декабрист, нервы у него «были сильно расшатаны всем пережитым, крепость стояла перед глазами, как фантом». «Несмотря на всю твёрдость моего характера, я настолько был потрясён, что, наконец, почти машинально выговорил, что действительно слышал о цареубийстве».
Это признание стоило многого. Когда его привезли в Невскую куртину Петропавловской крепости, плац-майор Подушкин укоризненно говорил ему: «Что вы, батюшка мой, там наделали, зачем наговорили на себя?»
Впоследствии декабрист Николай Лорер напишет в своих мемуарах: «Следственная комиссия была пристрастна с начала до конца. Обвинение наше было противозаконно. Процесс и самые вопросы грубы, с угрозами, обманчивы и лживы. Я убеждён в том, что если бы у нас были адвокаты, то половина была бы оправдана и не была бы сослана на каторжную работу».
Лорер мог не знать, что в первые часы Николай хотел без суда расстрелять участников мятежа, но рассудительный Сперанский отговорил его от такого опрометчивого шага. Этим молодой царь мог отпугнуть дворянство. Европа не сказала своего слова.
В июле 1826 года Анненков был осуждён по II разряду вместе с другими одиннадцатью заключёнными, которых определило николаевское судопроизводство. Сначала приговор гласил: 20 лет каторги, затем этот срок был сокращён до пятнадцати лет...
Сохранился портрет молодого Анненкова, созданный знаменитым Орестом Кипренским: красивое лицо с оттенком свободной беспечности, раскованная, чуть небрежная поза... Образ этого внешне праздного человека остался за рубежом декабря... В конце 1826 года Иван Анненков в оковах был отправлен в Сибирь.
28 января 1827-го он был доставлен в Читу, где собралась для отбытия наказания самая многочисленная группа декабристов. А «великодержавный фельдфебель», подписывая приговоры, продолжал повторять: «Я удивлю Европу милосердием...»
* * *
Иван Анненков был арестован, заключён в крепость, отправлен на каторгу... А в это время в Москве и в Петербурге разворачивалась параллельная линия драматичного сюжета романа русского офицера и молодой француженки.
Первые дни после восстания об Иване Александровиче ничего не было известно: убит? брошен в крепость? в какую?.. Через знакомых Полина Гёбль узнала о Выборге. Положение её было отчаянным: средств - никаких, судьба возлюбленного неизвестна, и главное - она ждала ребёнка. Обстоятельства толкали её на встречу с «Якобихой».
Быт знаменитой барыни описан в «Записках» Прасковьи Егоровны с яркостью и полнотой удивительной и достоин того, чтобы эти воспоминания привести полнее: в домашней жизни Анны Ивановны Якобий узнаются живые черты той Москвы, которую описал Грибоедов в своей комедии «Горе от ума». «Старуха была окружена приживалками и жила невозможной жизнью. Позднее, когда она меня потребовала к себе, я была поражена всем, что увидела.
Мне, как иностранке, казалось, что я попала в сказочный мир. Дом был громадный, в нём жило до 150 человек, составлявших свиту Анны Ивановны. Парадных комнат было без конца, но Анна Ивановна никогда почти не выходила из своих апартаментов. Более всего поражала комната, где она спала. Она никогда не ложилась в постель и употребляла ни постельного белья, ни одеяла. Она не выносила никакого движения около себя, не терпела шума, поэтому все лакеи ходили в чулках и башмаках и никто не смел громко говорить.
...В официантской сидело постоянно 12 официантов. На кухне было 14 поваров, и огонь никогда не переводился, потому что Анне Ивановне иногда приходила фантазия спросить что-нибудь закусить в неназначенный час, и это случалось чаще всего ночью.
...Анна Ивановна совершала свой туалет: также необыкновенным способом. Перед ней стояло 6 девушек, кроме той, которая её причёсывала. На всех 6 девушках были надеты разные принадлежности туалета Анны Ивановны; она ничего не надевала без того, чтобы не было согрето предварительно животной теплотой. Для этого выбирались красивые девушки от 16 до 20 лет, после 20 лет их назначали на другие должности. Даже место в карете, перед тем как выехать, согревалось тем же способом, и для этого в доме содержалась очень толстая немка, которая за полчаса до выезда садилась в карете на то место, которое потом должна была занять Анна Ивановна...»
Поразительное свидетельство о куражных причудах времён крепостного права! Но согласитесь, что не менее поразительно и то, что в этом мире немеренного богатства рождались люди с иными взглядами на крепостные порядки, умы энергичные, души жертвенные, странные для представления обывателей тех лет и, наверное, ещё более странные для «мещанского боголепия» наших дней, одержимого духом всеобщего меркантилизма и торгашества! Опять трудно уяснимый для «благополучных людей» феномен декабризма знатных дворян. Кто они были? Почему уходили от благ и роскоши? На карту ставилась судьба и благополучный путь процветающей жизни. Или это опять загадка России? души её? особенность взглядов?
У декабристов всё: быт и философия, место в обществе - оценивалось с высоких нравственных позиций. Мятущиеся души, заблуждавшиеся в поисках цели, в средствах её достижения! То бросало их в сомнительные сети масонства, которое уже спустя несколько десятилетий выродится в чёрную силу; то грезилась им древняя русская республика Великого Новгорода с его вече, удалью ушкуйников, щедростью торговых людей. Они оглядывались на европейский парламентаризм, воскрешали память о боярской думе допетровской Руси, которую мечтали сделать народной, истинной, творящей гласно и законно...
* * *
Полина Гёбль ищет встречи с матерью Ивана Александровича... «Когда я её узнала, она была окружена ореолом величия, к ней ездила вся Москва и, между прочим, бывал часто митрополит московский Филарет, который в 1827 году меня напутствовал, когда я уезжала в Сибирь. Эта бездушная женщина была непомерно строга со своим сыном, и он к ней являлся не иначе, как затянутый в мундир, и постигшее его несчастье нисколько не расшевелило её. Она не сделала ни шагу, для того чтобы облегчить его участь».
Нет никакого повода сомневаться в силе и искренности чувств, которые несла в своей душе Полина Гёбль к молодому офицеру. Каторга и поселение, уготованные Ивану Александровичу в Сибири, почти не оставляли надежд на будущее. Фамилия Гёбль (а в официальных документах - Поль), в отличие, скажем, от Трубецкой или Волконской, ровно ничего не значила. К тому же она не была обвенчана с Анненковым.
В апреле 1826 года, когда он находился в Петропавловской крепости, у Полины родилась дочь. Прежде чем решиться следовать за возлюбленным в дали дальние, надо было решить судьбу ребёнка. Молодая женщина в тех условиях, которые её окружали, проявляет удивительное упорство и неистощимую энергию. Уже после приговора она начинает деятельно искать возможность для побега Анненкова за границу.
«Якобиха» холодно встретила молодую француженку и наотрез отказалась от её иллюзорного плана дать подкупную в крепости, чтобы осуждённый сын смог бежать. «Он должен покориться судьбе» - сказала она.
Узнав о желании Полины ехать в Сибирь вслед за её сыном, мать Ивана Анненкова вдруг стала упрашивать её посчитаться с ней самой: «Зачем вы хотите ехать? Мой сын молод, здоров, легко перенесёт свою ссылку. К тому же он там долго не останется. Вы мне нужнее, чем сыну, иначе вы бросите меня совершенно одну!» И, показывая пальцем на толпу приживалок, манерно охая, уверяла: «Нет ни души среди этих лодырей, которая бы меня любила. Когда вы уедите, они меня отравят!»
Одним из самых ярких эпизодов в «Записках» несомненно является ночное путешествие Полины в начале декабря 1826 года через Неву, по которой шёл лёд, к воротам Петропавловской крепости. Анна Ивановна Якобий поддержала её деньгами, и «разговор кошельком» сделал своё дело.
В кромешную ледоходную тьму отчаянный перевозчик привёз её к Петропавловской; ассигнация «смилостивила» часового, а затем, и тюремного офицера, некоего Виктора Васильевича, разбуженного Полиной среди ночи. Сердце не обмануло женщину: оказывается, незадолго до этого Иван Анненков в состоянии отчаяния пытался повеситься на полотенце, но оно оборвалось...
Ей удалось добиться полуночной встречи с возлюбленным, но свидание длилось всего несколько мгновений: едва успели обменяться несколькими словами, и Полина передала кольцо. Настойчивая француженка упросила того же Виктора Васильевича проводить её. «У меня, - пишет она, - была на всякий случай квартира на Петербургской стороне, и, чтобы попасть в неё, мне приходилось выходить из крепости в те ворота, против которых были поставлены некогда, а именно в ночь на 13 июля 1826 года, пять виселиц, и всякий раз, как случалось проходить через это место,.. мне казалось, что пять несчастных повешенных идут передо мной. Несмотря на всю мою твёрдость, я никак не могла отделаться от этих призраков.
Виктор Васильевич проводил меня, и через несколько минут я была на квартире, которая была в двух шагах от крепости. Но едва я взошла к себе и присела к столу, приготовившись писать, чтобы передать Ивану Александровичу всё, что не успела сказать ему, как вдруг страшный шум поразил меня. Я услышала звон колокольчиков и свист ямщиков. Не будучи в состоянии отдать себе отчёта в том, что так поразило меня, я упала на диван в каком-то мучительном предчувствии. В это самое время вбежала ко мне жена Виктора Васильевича и старалась объяснить (она не говорила по-французски), что Ивана Александровича увезли... Это были первые из осуждённых второй категории декабристов, которых увозили в Сибирь».
Вместе с Анненковым были отправлены братья Никита и Александр Муравьёвы и Торсон.
* * *
Всех осуждённых было сто двадцать один человек. Двадцать два из них были женаты. Двадцать третьим, но не обвенчанным, становился Иван Анненков. Детей не было только у Трубецкого и Нарышкина. В Сибирь, к мужьям или наречённым, приехало одиннадцать декабристок. Все, у кого были дети, оставили их на руках у родственников.
Судьбы других семей сложились по-разному. Так, Иван Якушкин твёрдо наказал жене остаться в России и посвятить себя воспитанию сыновей. Наталья Дмитриевна Шаховская стремилась к мужу, и лишь скорый трагический уход из жизни Фёдора Петровича Шаховского помешал им соединиться. Поистине горько сложилась судьба Иосифа Поджио и Владимира Лихарева. Они были женаты на сёстрах Бороздиных, дочерях сенатора. Поджио, благодаря «заботам» тестя, вместо 8 лет каторги отбыл эти годы в крепостной одиночке. Он был так «упрятан» в казематах Шлиссельбурга, что никто не знал, жив он, умер или пропал без вести. Отчаявшаяся жена его, Мария Андреевна, спустя несколько лет была отдана за князя Гагарина вторым браком.
Так же была поломана и жизнь Лихарева, который кончил свой земной путь после сибирской ссылки на Кавказе в 1840 году, сражаясь рядом с Михаилом Лермонтовым при Валерике, в битве, которую позднее поэт воспел в своих стихах. Некоторые из декабристов: Штейнгейль, Бриген, Тизенгаузен - увидали своих жён уже на исходе жизни, представ перед родными после тридцатилетней разлуки...
Полина Гёбль мужественно боролась за своё счастье. Она шла, казалось, наперекор судьбе и совершала во имя своей любви самые отчаянные поступки. Она специально ездила в Вязьму, где проходили манёвры под личным наблюдением Николая I, и сумела добиться разрешения последовать за суженым в Сибирь.
Г. Невелёв, автор книги «Истина сильнее царя», пишет: «Отъезд декабристок в Сибирь был важнейшим событием общественной жизни после 13 июля 1826 года. Дом Лавалей в Петербурге посетила М.Н. Волконская. По пути в Сибирь она, так же как и Е.И. Трубецкая, на день останавливались в Казани, в доме почт-директора князя М.И. Давыдова.
В начале декабря 1826 года невеста И.А. Анненкова, П. Гёбль, «ездила к графине Лаваль, чтобы повидать француза м-р Воше». От него она «достала маршрут» и получила письмо в Москву к Е.П. Потёмкиной, в котором К.А. Воше просил оказать помощь П. Гёбль и дать «все сведения, которые могут быть ей полезны». Впоследствии П. Гёбль вспоминала, что её «быстрой езде» в Иркутск «много способствовал бланк, выданный Давыдовым».
Полине Гёбль суждено было ехать через отчину Анненковых в Нижегородской губернии... Спустя годы, Нижний Новгород станет последним причалом её жизненных дорог...
* * *
Сибирь предстала перед молодой француженкой в студёном зимнем великолепии своих просторов. Это был суровый путь: морозы под сорок градусов, метели в Барабинской степи, неведомые люди, останавливающие в тайге одинокий возок, партии колодников, бредущие по заснеженным равнинам, приют у незнакомых людей и неусыпное волнение.
Уже после того, как учитель фехтования Гризье расскажет в Париже историю Анненковых Александру Дюма и будет написан роман, Прасковья Егоровна весело прокомментирует домыслы великого романиста: «Вопреки уверениям Александра Дюма, который в своём романе говорит, что целая стая волков сопровождала меня всю дорогу, я видела во всё время всего моего пути в Сибирь только одного волка, и тот удалился, поджавши хвост, когда ямщики начали кричать и хлопать кнутами».
Люди случайные, чужие сочувствовали её доле и доле тех, кто томился в остроге за Байкалом. Однажды на почтовой станции под Красноярском дорога столкнула её с енисейским губернатором Степановым, и он, к её удивлению, узнав о намерениях неожиданной путешественницы, попросил передать привет ссыльным: барону Штейнгейлю и братьям Николаю и Михаилу Бестужевым. Всюду на остановках она слышала рассказы о княгине Трубецкой и её подругах по испытаниям судьбы. Среди сибирских просторов уже рождалось благородное сказание о самоотверженных женщинах.
Сама Полина Гёбль впервые открывала в себе, во вьюжных пустынях, среди гор и степей, среди тайги душу сибирской России, душу удивительную, свободолюбивую и отзывчивую.
«Проезжая по Сибири, я была удивлена и поражена на каждом шагу тем радушием и гостеприимностью, которые встречала везде. Была поражена и тем богатством и обилием, с которым живёт народ и поныне (1861 год. - Ю.А.), но тогда ещё более было приволья всем. Особенно гостеприимство было развито в Сибири. Везде нас принимали, как будто мы проезжали через родственные страны, везде кормили людей отлично, и когда я спрашивала, сколько должна за них заплатить, ничего не хотели брать, говоря: «Только Богу на свечку пожалуйте». Такое бескорыстие изумляло меня, но оно приходило не от одного радушия, а также от избытка во всём. Сибирь - чрезвычайно богатая страна».
...На захолустной почтовой станции между Томском и Красноярском, когда Полина и сопровождавшие её люди Якобий - Степан и Андрей - сидели за самоваром, отогреваясь от холода, внезапно распахнулась дверь, и в клубах морозного пара вошёл молодой человек в сопровождении фельдъегеря. Это был Александр Корнилович, бывший штабс-капитан Генерального штаба, которого из Читы везли вновь в Петербург. Так посреди просторов Сибири она услышала первые вести о житии Ивана Анненкова и его друзей в Забайкалье.
Путь до Иркутска Полина преодолела всего за 18 дней! Но в Иркутске, как это было до неё и с жёнами декабристов, не спешили, не торопились отправлять её в дальнейшую дорогу. Надо было подписать инструкцию с отречением от всяких гражданских прав для себя и для будущих детей, согласиться с тонко продуманной и, по сути, изуверской бумагой, оскорбляющей все благородные порывы души.
Иркутский губернатор Цейдлер выдал документы для дальнейшего следования лишь 28 февраля. На другой день под вечер Полина выехала из города, с тем чтоб утром быть возле Байкала и переехать «священное море» засветло. На сей раз удача сопутствовала ей: на пути по льду озера не встретилось ни трещины, ни разводий, и до наступления сумерек она уже была на восточном берегу Байкала, в Посольске, где стоял монастырь.
В Верхнеудинске вновь задержались на несколько часов в приятном обществе Александра Николаевича Муравьёва и его семьи. Сосланный «без лишения чинов», один из первых декабристов, А.Н. Муравьёв в конце 1850-х годов станет губернатором в Нижнем Новгороде, и его жизнь надолго пересечётся с судьбой Анненковых...
Чита, куда стремилась на встречу с дорогим ей человеком Полина Гёбль, в ту пору была очень небольшим селением, состоявшим из двух десятков домов и тюремного острога. Подъезжая к цели своего долгого путешествия по заснеженной пустыне, она вновь и вновь вспоминала беспощадные слова инструкции об отречении:
«Жены этих преступников, следуя за своими мужьями и оставаясь с ними в брачном союзе, естественно должны разделить их участь и лишиться своих прежних прав, т. е. они будут считаться впредь жёнами ссыльно-каторжных, и дети их, рождённые в Сибири, будут причислены к числу государственных крестьян. Жёны, живущие в остроге или вне его, не могут посылать письма иначе, как вручая их открытыми коменданту. Всякое письменное сообщение другим путём воспрещается...»
* * *
...Анненков тяжело переносил условия ссылки, временами приходя в состояние такого душевного расстройства, что друзья серьёзно беспокоились за его здоровье. Мучило, неотступно и вязко, ощущение внутреннего одиночества. Но всё же читинский острог - не одиночка в Петропавловской крепости, что была так схожа с могилой-скудельницей. Здесь рядом было восемьдесят сотоварищей! Андрей Розен, так описывает Ивана Анненкова:
«...По природе своей был тих, молчалив, мало сообщителен и крайне сосредоточенного характера». Таким декабрист представлен и на акварели Николая Бестужева, написанной почти десять лет спустя, в 1836 году, уже в Петровском Заводе. В приметах «ссыльно-каторжного» говорится: «...Лицо белое, продолговатое, глаза голубые, близорук, нос длинный, широковат, волосы на голове и бровях тёмно-русые».
Порой узники спорили о минувших событиях, вспоминали день неудачного выступления. Почему полковник Булатов не захватил Петропавловскую крепость? Почему не взяли артиллерию? Почему Якубович не стрелял в императора? Почему восставшие не увели войска на Дворцовую площадь (у Зимнего дворца всё могло решиться иначе)? Почему? Почему? Почему...
Некоторые предлагали план побега по Амуру: среди ссыльных было немало опытных моряков, открывателей Антарктиды, участников кругосветных путешествий и экспедиций в Арктику. Охрана заключённых была числом невелика, да и солдаты могли перейти на их сторону. Среди каторжников Забайкалья было немало тех, кто участвовал в выступлении Семёновского полка, других осуждённых солдат.
К месту будет напомнить, что история нам сохранила лишь единицы имён рядовых участников 14 декабря. Из нижегородцев краеведы обычно называют две фамилии: Ивана Семёновича Фадеева, уроженца деревни Нижнее Кожухово (ныне Павловский район Нижегородской области), фейерверкера 8-й артиллерийской бригады, участника восстания «южан», да Николая Егоровича Поветкина, рядового лейб-гвардии Московского полка, который вышел на Сенатскую площадь. Он был заволжанином, родом из под Семёнова.
Что ж, среди бывших солдат и среди ссыльных можно было, конечно, найти надёжных людей, но риск был слишком велик, да и узы товарищества декабристы свято чтили. Мечты о будущей России не покидали этих людей. С годами некоторые из них, например, М.А. Фонвизин, подойдут к идеям утопического социализма. Разбирая ошибки и заблуждения, думая о грядущем, поддерживая друг друга в минуты слабости, они не давали оскудеть высокому духу братства.
